Конторские будни

Кейт Уотерхаус

Аннотация

   Между двумя книгами известного английского сатирика существует глубокая идейная связь. Билли-враль – молодой человек, мелкий клерк в похоронном бюро, живущий в мире собственных фантазий и грез. Клемент Грайс, герой романа «Конторские будни», – это как бы постаревший Билли: он уже много лет работает в разных фирмах и давно ни к чему не стремится. Автор рисует гротескно-символическую картину, высмеивающую современную бюрократию.




Кейт Уотерхаус
Конторские будни

Конторские будни Билли-враля
Г. Анджапаридзе

   Когда в 1959 году увидела свет повесть Кейта Уотер-хауса «Билли-враль», к молодому писателю сразу пришла известность. В главной роли в одноименном фильме снялся тогда молодой Том Кортни, один из самых выдающихся современных английских актеров. На сценах нескольких театров шла драматургическая версия повести.

   Английская критика поспешила причислить автора книги к «рабочим романистам», которые заявили о себе во второй половине 50-х годов. Основания для этого имелись, пожалуй, лишь чисто формальные: как и все «рабочие романисты», Уотерхаус родился на индустриальном Севере, а Билли некоторыми чертами напоминал героев первых книг этих писателей.

   – Да, так оно и было, – говорит автору этих строк Кейт Уотерхаус, с которым мы сидим в небольшом уютном ресторане старинного лондонского клуба «Парик и Перо», что на Стрэнде, рядом с Флит-стрит. Членами этого клуба традиционно состоят журналисты и судейские чиновники, поскольку неподалеку расположены не только редакции многих газет, но и Дом правосудия.

   – Можешь себе представить, что мое имя часто упоминалось в одном ряду с именем Джона Брейна…

   Время чаще всего обнаруживает условность критических «ярлыков» и классификаций. Автор известного в нашей стране романа «Путь наверх» Джон Брейн очень скоро превратился в поставщика чисто коммерческого чтива с откровенно выраженной охранительной тенденцией. А создатель «Билли-враля» продолжает писать правдивые и ироничные книги о британском «государстве всеобщего благоденствия».

   Кейт Уотерхаус родился в 1929 году в семье уличного торговца. В юности он работал подмастерьем у сапожника, в похоронной конторе, в гараже, прежде чем стал профессиональным журналистом, начав свою карьеру репортером в йоркширской газете. Для многих писателей газета оказывается своего рода стартовой площадкой – они покидают ее, как только перед ними открываются широкие горизонты писательства,

   Уотерхаус верен журналистике до сих пор. Будучи автором семи романов, он продолжает работать в газете – по понедельникам и четвергам публикует свою колонку в популярной «Дейли миррор». Он пишет короткие жанровые сценки, очерки, публицистические статьи по проблемам охраны окружающей среды. Он убежден в том, что повседневный труд журналиста очень помогает труду писательскому. Тридцать лет работы в журналистике отразились на стиле его книг – ритмичном, упругом, лаконичном, насыщенном информацией.

   Живой, общительный Уотерхаус всегда по-репортерски «нацелен» на собеседника, острый, оценивающий взгляд будто ищет черту одежды, манеры, деталь, которую можно обыграть. Наверняка с давних репортерских времен сохранилась у писателя привычка к быстрой ходьбе. Коренастый и плотный, он так стремительно мчался по людным улицам лондонского Вест-Энда, что я с трудом поспевал за ним…

   – Знаешь, сколько я себя помню, мне всегда хотелось сочинять. Уже с восьми лет я стал рассылать свои писания по редакциям. В первый раз меня напечатали в одиннадцать, второй в пятнадцать лет…

   Но, конечно, на хлеб этим заработать не удавалось. Отец разорился, с молотка пошли и дом, и мебель. Но чем бы юный Кейт ни зарабатывал себе на жизнь, желание и писать не пропадало. Он стал сочинять романы, действие которых происходило в обширных английских поместьях – ведь именно об этом были написаны все книги, взятые в местной библиотеке.

   Откровением стал для начинающего литератора сборник рассказов Дилана Томаса – оказалось, что можно писать и о реальной жизни, о той, которую ты сам знаешь.

   И вот в 1957 году выходит первый роман Уотерхауса «Есть счастливая земля…». Хотя тема его традиционна – детство, ее воплощение вполне самобытно. Роман написан от лица одиннадцатилетнего мальчишки из рабочего пригорода Лидса и на таком «мальчишеском» жаргоне, что нередко он непонятен взрослым англичанам. Герой-рассказчик – самый обычный парнишка: озорничает, не слушается тетки, тщетно пытается завоевать авторитет среди приятелей кулаками, страдает от отсутствия настоящей дружбы. От сверстников и сверстниц его отличает мечтательность и непреодолимая склонность к вранью, точнее к сочинительству, он пленник своей безудержной фантазии. Все эти качества унаследует Билли Сайрус – Билли-враль. И еще у юного героя первой книги Уотерхауса есть одно сходство с самим писателем – трепетное отношение к печатному слову: мальчик «издает» собственную газету – вырезая и наклеивая на чистый лист бумаги заметки из настоящих газет.

   50-е, 60-е и даже первая половина 70-х годов дали и в английской, и вообще в западной литературе целый ряд ярких и значительных произведений о молодежи. Но вот уже лет пять, как молодежная тема в английской прозе очевидно ушла на второй план. Спрашиваю писателя, чем это объясняется – ведь ясно, что проблемы, волновавшие молодых в прошлые десятилетия, не только не снялись, но такие, как безработица, еще больше обострились.

   – Проблемы и в самом деле остались. Но заметных книг о молодежи нет. Думаю, что такую книгу, как, например, «Абсолютные новички» Колина Маккинеса, сегодня и написать невозможно. Раньше подростки говорили на своем жаргоне, который писатель мог использовать. А сегодня панки (часть молодежи, унаследовавшая экстравагантные одежды и замашки хиппи, – Г.А.) объясняются жестами и восклицаниями, которые попросту нельзя воспроизвести на бумаге.

   Что это, чисто журналистская, объективистская оценка очередной «моды» западной молодежи? Нет. Писатель всерьез озабочен судьбой подрастающего поколения. Не скрывая тревоги, Уотерхаус говорил мне о том, что я уже слышал от многих английских знакомых: система образования в Англии в глубоком кризисе – речь, конечно, не идет о немногих привилегированных школах и университетах. В Англии самый большой из всех западноевропейских стран процент молодежи с неоконченным средним образованием. Сотни, тысячи молодых людей, не достигнув шестнадцати лет, пополняют ряды безработных, не в последнюю очередь и потому, что не имеют квалификации, необходимой для труда на современном производстве.

   Разговор с писателем высветил еще одну грань в неоднократно прочитанной повести «Билли-враль». Ведь одна из самых главных трудностей Билли, которую он, быть может, сам в должной мере не сознает, – это недостаток образования, общей культуры. Он мечтает о творческой, вдохновенной работе, богатой, интересной жизни, но все прошлые годы никак его к ней не подготовили. И во многом потому и начинается трагикомическое раздвоение, в котором существуем герой.

   Жизнь Билли Сайруса течет как бы в двух измерениях, в двух мирах – реальном, где он служит клерком в похоронном бюро в маленьком йоркширском городке Страхтоне, и вымышленном – в стране Амброзии, которую он сам изобрел и где он занимает руководящие посты, побеждает в войнах, пользуется всеобщей любовью.

   В реальном мире все наоборот. Недовольны родители – поздно приходит, грубит, ко всему равнодушен. Недоволен хозяин конторы – Билли не только нерадив, но и горазд на всякие каверзные выдумки. Недовольны подружки – еще бы, ведь он всем им обещает жениться.

   Что же, Билли – просто скверный, испорченный парнишка? Нет. Он своеобразный, романтичный враль, мечтатель, жаждущий воплощения своего заветного желания – писать юмористические сценки и скетчи для эстрады. Получив письмо, вежливое и ничего не значащее, от известного комика Бума, Билли окончательно теряет голову. Он настолько оторвался от земли, что готов поверить в свою счастливую звезду.

   Собственно, вся повесть о сборах и приготовлениях Билли к отъезду. Он лжет и выдумывает на каждом шагу, причем фантазии его столь неправдоподобны, что установить истину не составляет никакого труда. Его вранье приносит вред главным образом ему самому: восстанавливая против себя окружающих, Билли лишь умножает свое одиночество, от которого действительно страдает. Его бесконечные выдумки – попытка привлечь к себе внимание, защититься таким способом от одиночества, но попытка с негодными средствами, превращающаяся в иную, быть может, еще более драматичную форму одиночества и эскепизма. Билли не столько бежит в мир несбыточной мечты, несуществующей «счастливой страны» Амброзии, сколько скрывается за частоколом лжи, которая, хоть как будто и безобидна, больно ранит окружающих, в частности мать.

   В постоянной лжи Билли по поводу и без повода есть и еще одна сторона – своеобразный квазиромантический протест против унылого стандарта повседневности. Обычно романтический герой уверен в своей силе и правоте. А Билли фантазирует и сочиняет от неуверенности в себе. Он раздираем мучительными сомнениями во всем – прежде всего в своих способностях, в своем внутреннем праве заниматься творческим трудом. Билли не противопоставляет себя остальному человечеству. Напротив, он стремится преодолеть свое одиночество, выйти к людям, заинтересовать их, развеселить. Но терпит неудачу.

   В чем ее причина? Однозначный ответ дать трудно.

   Дело в том, что Билли, по существу, находится в конфликте со страхтонским обществом, которое дает нам представление о нравах английской провинции. Прежде всего, он воюет с родителями, людьми и честными, и трудовыми, но ограниченными. Ведь именно отец устроил сына в похоронную контору. Конечно, никакой труд не постыден, но не с темпераментом Билли заниматься похоронными делами. Что же до страхтонцев, то у них не может не вызвать неодобрения тот факт, что служащий похоронной конторы каждую субботу выступает в одном-из пабов с… комическим номером. Как-то несолидно…

   Надо сказать, что у Билли и кроме вранья недостатков хватает. Он, правда по мелочам, нечист на руку. Порой его можно обвинить в цинизме. Однако при всех своих пороках он не эгоцентричен: кроме собственной персоны, у него есть и другие интересы. Его волнуют проблемы его «малой родины» – Йоркшира, его будущее: «Черно-сатанинские скопища наших фабрик, – попыхивая трубкой, сказал бы я, – с этим, по традиции, еще можно смириться, это часть нашего исторического ландшафта. Но… когда на нашей земле вырастают, словно черные мухоморы, сатанинские электростанции, застилающие все вокруг черным дымом, потому что они работают на плохом каменном угле, сатанинские жилые кварталы из черного от пыли камня, сатанинские кафе… Да мне нужен прогресс, – гневно подтвердил бы я, – но не сатанинский, а йоркширский, без ломки наших традиций».

   Этот мысленный монолог героя отражает заботы самого писателя, истинного патриота своего Йоркшира. Билли много размышляет. Он хочет и, пожалуй, мог бы принести людям пользу. Если бы представилась возможность. Но такого шанса ему не выпадает.

   Случайность ли это?

   Ясно, что Билли Сайрусу не хватает знаний, усидчивости, умения работать. Но едва ли не самая важная причина краха всех его устремлений лежит в другом. Несмотря на то что «в Страхтоне было сколько угодно объектов для осмеяния» и Билли вместе с приятелем их регулярно осмеивает, герой Уотерхауса незримыми, но прочными узами связан со Страхтоном. Как и подавляющее большинство страхтонцев, он консервативен (речь, естественно, идет не о политическом консерватизме, а о скептическом отношении к любым переменам), осторожен, нерешителен, чтобы не сказать труслив. В нем как бы сосуществуют – и не слишком мирно – два человека: «внешний» – бунтующий, деятельный, язвительный, незаурядный, и «внутренний» – неуверенный в своих силах, пугливый, конформный, более всего страшащийся неизведанного ранее, словом, типичный страхтонскии обыватель.

   Важнейшая заслуга Уотерхауса в том, что он сумел точно показать сложную диалектику единства и борьбы бунтарского и антибунтарского начала в душе своего героя.

   С одной стороны, Билли справедливо полагает, что «основательные йоркширцы абсолютно одинаковы и взаимозаменяемы, как стандартные колеса серийного автомобиля», слышит, что «все знакомые разговаривают штампами», испытывает закономерное презрение к своему патрону Крабраку, обволакивающему слащаво-глубокомысленными речами клиентов погребальной конторы. С другой – он, отвергающий образ жизни родителей и соседей, сам планирует чинную и благопристойную семейную идиллию с Барбарой, занудной мещаночкой, которая к тому же ему вовсе не нравится.

   Да и представления Билли об успехе ничем не отличаются от общепринятых страхтонских: лимузин с шофером, деньги, меха, драгоценности для родных и т. д. Постоянно высмеивая Страхтон, он все же хочет самоутвердиться именно в нем, доказать своим землякам, что и он чего-то стоит, иными словами, вернуться домой богачом. Хотя, к чести Билли, богатство для него не самоцель, а наиболее убедительный показатель способностей человека, как это принято считать в «обществе потребления».

   Провинциальный паренек не привык полагаться на случай. Он – враль, но не авантюрист. Потому поездка в Лондон манит и страшит его одновременно. Влюбленная в него Лиз, девушка живая, эмоциональная и лишенная предрассудков, считает, что в Лондон уехать просто – «надо… сесть в поезд – и за четыре часа он довезет тебя до Лондона». Верно. Но Билли – плоть от плоти своей среды. У него никогда не было и нет лишних денег, а к приключениям, если они выходят за привычные рамки страхтонских выдумок, он относится с инстинктивной опаской. Для него «Лондон – удивительный город… В Лондоне очень легко заблудиться». И это не очередная шутка озорника-провинциала. Глубоко сидит в Билли извечная неуверенность в себе и недоверие к другим: «И тут снова, едва я подумал, что на самом деле окажусь в Лондоне, мне стало как-то не по себе».

   Он не в силах победить свою недоверчивость даже в отношении откровенной и бескорыстной Лиз. Она хочет, чтобы они немедленно поженились, а Билли никак не может решиться, несмотря на то, что только рядом с ней он ощущает счастье. Он не способен взять на себя ответственность за другого человека хотя бы потому, что до конца не верит ни одной живой душе, и Лиз в том числе.

   Только однажды, после разговора со стариком Граббери, ходячим воплощением йоркширского духа, проявившим к Билли дружелюбие и участие, он ощущает прилив каких-то доселе неведомых чувств: «Я глядел ему вслед, и до меня постепенно доходило, что мне в первый раз захотелось перед кем-то исповедаться и что ему я, может быть, смог бы все объяснить, все-все. Я едва удержался, чтобы не окликнуть его».

   Это признание героя многозначительно. Билли-враль привык, что все вокруг лгут. Он бы и рад поверить, открыть душу, но вдруг опять обман. Поэтому он и без настоящих друзей обходится – у него «только союзники по круговой обороне от всего мира».

   Но, не умея раскрываться, Билли в то же время готов прислушаться и присмотреться к другому; в нем есть склонность к беспристрастной самооценке. Во всяком случае, он не считает, что всегда прав. Он видит мир достаточно широко, критически отводя себе самому в этом мире совсем не центральное место. Серьезные, взрослые мысли приходят к Билли перед одним из выступлений в дабе: «Пробираясь между столиками, я пытался вспомнить, сколько же раз я здесь выступал, – заранее зная что мое выступление закончится очередным провалом. Толстые тетки поглядывали на меня с равнодушным сочувствием. Такие же взгляды я замечал и раньше, но мне почему-то никогда не приходило в голову, что я по сравнению с ними просто щенок, что они-то живут подлинной, полнокровной жизнью, о которой я не имею ни малейшего представления».

   Билли вдруг осознает, что жизнь этих усталых, непривлекательных женщин, глядящих на него «с равнодушным сочувствием» (как это точно сказано!), настоящая. Отсюда всего один шаг до того, чтобы задуматься, как эту настоящую и нелегкую жизнь улучшить. Но Билли этого шага не делает. Он судорожно ищет варианты своей собственной судьбы, но ищет на словах, по обыкновению жонглируя метафорами. Однако жизнь, увы, – не развернутая, овеществленная метафора. Жить по-настоящему – значит действовать. А Билли вечно размышляет и разговаривает. Ироничная Лиз верно заметила, что он «целиком замкнут на свои внутренние переживания».

   Билли и правда живет очень напряженной внутренней жизнью. Но он настолько снедаем противоречиями, настолько погружен в рефлексию, что тратит все силы на борьбу с… самим собой. По ходу разговора с Крабраком он чувствует, что в нем «вскипает разрушительная, обессиливающая злость».

   Писатель находит единственно верные эпитеты для характеристики состояния своего героя – в нем велико отрицающее, разрушительное начало, первой жертвой которого становится сам герой. Злость лишена созидательности. Она оглушает и изматывает Билли, который в конце концов понимает бесплодность всех своих фантазий. Скрываясь в них от повседневных забот реального мира, он в какой-то миг утратил чувство меры: «Пытаясь выкинуть из головы весь этот бедлам, я судорожно искал себя, себя самого – и не мог отыскать…»

   Тут вряд ли поможет и столь желанная поездка в Лондон. Мудро говорит Билли мать: «От себя ведь не уедешь… И все свои неурядицы человек возит с собой».

   Уотерхаус социально и психологически зорок и точен. Бунт героя против Страхтона и, если брать шире, против буржуазного образа жизни настолько незрел, непоследователен, несерьезен, что «позволить» Билли поездку в Лондон было бы квазиромантическим ходом, принесением в жертву жизненной правды.

   Писатель достигает значительного художественного эффекта. Вызвав к Билли естественную симпатию, он в то же время так мастерски выстроил структуру книги – взаимоотношения героя с второстепенными персонажами, его мысли и переживания, – что выявились не только достоинства, но и недостатки Билли. Мы видим героя как бы с двух точек зрения: его собственной и объективной, писательской. И это двойное видение, тонко и ненавязчиво поданная в повествовании авторская оценка поднимают заурядную жизненную историю большой литературы.

   Хоть Билли и не карьерист, стремящийся к богатству и положению в обществе любой ценой, но протест юного провинциала не имеет настоящей социальной основы и потому обречен.

   Дальнейшая судьба Билли продолжала занимать писателя – в 1975 году выходит роман «Билли-враль на Луне». Как и следовало ожидать, мечта героя не сбылась– он так и не стал литератором и не превратился в лондонца. Однако по сравнению со службой в похоронной конторе продвинулся он достаточно далеко. Теперь мистер Сайрус, как его величают, тридцати трех лет от роду, проживает в хорошей квартире в одном из городов-спутников столицы и служит в местном муниципалитете в отделе информации и рекламы, сочиняя не сатирические скетчи, а путеводитель по этому в высшей степени «прогрессивному» городу-спутнику. Одним словом, Билли, как он сам себе предрекал, стал чиновником. У него есть жена, машина, счет в банке – внешние атрибуты благопристойности и благополучия. Перед ним раскрываются реальные перспективы дальнейшей чиновнической карьеры. Но для этого нужно лгать по-крупному, быть если не соучастником, то безгласным свидетелем постоянных незаконных махинаций и афер, в которых погрязли его коллеги. Коррупция принимает такие размеры, что мэр города в конце концов оказывается под арестом.

   Но Билли Сайрус всего лишь мелкий, безобидный враль, а не казнокрад. И в тридцать с лишним лет он сохраняет своеобразную инфантильность, свойственную обычно центральному персонажу классического пикарескного или авантюрного романа, – при всех своих пороках и недостатках наш герой все же не в пример лучше подавляющего большинства окружающих.

   Как и в юности, Билли по-прежнему врет на каждом шагу – матери, жене, любовнице, приятелям и начальникам. Врет нелепо, по мелочам и почти всегда попадается,

   Во втором романе о Билли Сайрусе еще четче проступает замысел автора – рассказать о человеке, выбирающем особую форму эскепизма. Ведь именно нелепыми фантазиями и ложью Билли отгораживается от реальных тягот и забот. Но подобная двойная жизнь ему, человеку и тонкому, и неглупому, не приносит, да и не может принести удовлетворения. Поэтому-то он так и не «вписывается» в ту социальную роль, которую ему предлагает общество.

   Точно так же, как и Билли, не могут найти себя и место в обществе герои двух книг, предшествующих «Билли-вралю на Луне».

   Сирил Джабб, герой романа «Джабб» (1963), – тридцатишестилетний клерк, сборщик квартирной платы. Он, правда, не такой безудержный враль, как Билли, но неисправимый мечтатель и фантазер. Человек он незлой, и ему вовсе не хочется причинять окружающим неприятности, но при его профессии избежать этого не так-то просто, особенно потому, что в подведомственных ему домах живут люди в основном неимущие. Однако мотивы всех его добрых поступков люди истолковывают превратно. В этой истории, казалось бы, исключительно частной жизни есть немалый социально значимый подтекст – одинокий и никому не нужный Джабб готов примкнуть ко всем, кто его примет, даже вступить в расистскую организацию «Британия для британцев». Любопытно, что еще двадцать лет назад писатель счел нужным привлечь внимание к активизации подобных полуфашистских групп. В последнее время проблема расовых отношений на Британских островах крайне обострилась.

   Очень напоминает и Билли, и Сирила центральный персонаж романа «Лавка» (1968). Уильям – владелец крошечной антикварной лавки, где он по дешевке распродает предметы из дома покойной матери. В нем нет никакой коммерческой жилки – он не умеет купить, а потом перепродать дороже. Уильям тоже враль, но враль своеобразный, его ложь – прежде всего самообман: он воображает себя знатоком антиквариата, ценителем искусств и т. д. Уильям не может и помыслить о том, чтобы служить, быть чиновником, это противоречит его представлению о настоящей, полной жизни. Его непреодолимо манят клубы Вест-Энда, ресторанчики Сохо; где, как ему известно, шикарно развлекается артистическая богема, люди совсем иной породы, к которой он упрямо причисляет и себя.

   Краткая экскурсия в этот мир обходится Уильяму в буквальном смысле дорого – его обдирают как липку, он почти банкрот. Да и куда ему, простаку, тягаться, к примеру, с такими хищницами, как одна из его возлюбленных, журналистка из модного издания: она «открыла в себе талант делать мужчину действительно несчастным, что приносило ей глубокое удовлетворением Умение дать одной фразой язвительную, точно бьющую в цель характеристику позволяет отнести Уотерхауса к давней и плодотворной в английской прозе нравоописательной традиции.

   Бедняга Уильям, потерявший почти все свое небольшое состояние, не нашел в мире богемы той яркой праздничности и счастливых людей, которых искал. При ближайшем рассмотрении этого мира рекламный глянец, столь притягательный для обывателя, немедленно блекнет. И остается хорошо знакомая изнуряющая неуверенность в завтрашнем дне и чаще всего несбыточная надежда на счастливый случай, приносящий большой куш.

   Персонажей книг Уотерхауса 60-х годов объединяет некий парадокс – в силу жизненных обстоятельств, происхождения, образования им уготована судьба клерка, чиновника, но они, хотя и достаточно смутно, жаждут какой-то творческой деятельности, которая оказывается невозможна, чаще всего из-за отсутствия необходимых способностей. Даже при трезвой самооценке неудовлетворенность остается, не снимается дисгармония существования.

   Казалось бы, совсем иначе, гармонично и счастливо текут однообразные дни Клемента Грайса, главного героя книги «Конторские будни» (1978), который «был вполне удовлетворен ролью рядового клерка» и отказывался от предлагаемых ему повышений. Грайс законопослушен и всем доволен, его не страшит даже временная безработица. Получив направление в фирму «Альбион», он радостно окунается в родную атмосферу. Все так и мило, и знакомо – типовые автоматы, отпускающие в бумажные стаканчики кофе или чай, картотеки, проволочные подносы для бумаг; даже письменный стол ему кажется давним близким приятелем – ведь раньше Грайс подвизался в фирме, изготовляющей конторскую мебель, в частности именно такие письменные столы.

   На всех тринадцати этажах здания из стекла и бетона буквально кипит работа: стучат пишущие машинки; чиновники, склонив головы, корпят над бумагами; шуршат бесконечные потоки входящих и исходящих. Начинает вносить в эту работу свой скромный вклад и Грайс, углубившись в бумажки, которые явно никому не нужны. Но служба есть служба. Образцовый чиновник Грайс не привык задавать лишние вопросы…

   Однако натренированному уху Грайса в привычном шуме конторских будней «Альбиона» недостает одного звука – телефонных звонков. Тут в повествование входит элемент таинственности, придающий книге детективный оттенок. У романтичного бюрократа Грайса есть один порок – он любопытен. Он пытается выяснить, чем все-таки занимается «Альбион». Ему, как и некоторым его сослуживцам, кажется, что за интенсивной деятельностью здесь скрывается нечто важное – возможно, «Альбион» является прикрытием какого-то учреждения секретного характера…

   Но когда в конце концов открывается истина, роман «Конторские будни» оказывается куда значительнее, нежели традиционная, напоминающая по духу знаменитый «Закон Паркинсона» сатира на вездесущую бюрократию. В гротескной, преувеличенной форме писатель обнажил глубинный антигуманизм «общества благоденствия», лишающего сотни и тысячи людей самого главного – осмысленного, общественно полезного труда.

   Подлинного драматизма исполнен вопрос одного из персонажей: «Почему правительство дает нам работу, чтоб мы бездельничали, а не дело, чтоб мы работали?»

   Многие люди не хотят мириться с абсурдной тратой их способностей и энергии. Конечно, откровенно наивен выход из положения, предложенный в книге, – возрождение старинных маленьких типографий. Но общая идея Уотерхауса понятна и не может не вызвать сочувствия.

   Трепетное отношение к печатному слову писатель пронес через всю жизнь. Бесспорно, что печатное слово– хлеб мировой культуры, необходимая основа человеческого общения. Недаром в типографии, расположенной в старом, диккенсовском, всеми забытомуголке Лондона, царит совершенно иная атмосфера, нежели в «Альбионе». Здесь люди трудятся вместе, в коллективе, на общее благо. Там – сотни отчужденных одиночек выполняют никому не нужную, бессмысленную работу, тупо повинуясь циркулярам и предписаниям.

   Отпечатанное на типографском станке слово для Уотерхауса гораздо реальнее и нужнее красочных телевизионных миражей, которыми заполнены вечера сотен тысяч грайсов западного мира. Хоть Грайс и не может быть с полным основанием причислен к категории «вралей», он тоже живет в призрачной стране – в мире телевизионных грез. Недаром все люди, с которыми доводится ему встречаться в жизни, напоминают ему виденных на экране актеров и политиков, хотя он не всегда помнитих имена, а только роли или должности.

   Печатное слово, говорит Уотерхаус, обладает душой, но оно утрачивает ее и обезличивается при ксерокопировании. Писатель считает, что сегодня на подмогу бюрократии пришли могущественные союзники в лице множительных аппаратов. Теперь не составляет никакого труда размножить любую бюрократическую писанину в пятидесяти, скажем, экземплярах. Наличие же пятидесяти копий предполагает пятьдесят получателей, у которых в свою очередь должно быть пятьдесят секретарш, чтобы эти бумажки принимать, регистрировать, подавать начальству на стол и т. д. Одним словом, симуляция деятельности нарастает как снежная лавина.

   «Конторские будни» опровергают один достаточно распространенный на Западе миф о том, что безработица будто бы неизбежна и в общем не так уж и страшна, если государство достаточно богато, чтобы как-то содержать тех, кому работы не досталось. В романе неоднократно возникает мотив: оплаченное безделье изматывает намного больше любой работы. И в этом нельзя не увидеть прочной веры писателя в безграничные возможности человека, которому присуще стремление к полезной, творческой деятельности, потребность раскрыть все свои способности. Пафос защиты человеческого; достоинства от бездуховной механистичности «общества благоденствия» пронизывает всю книгу.

   В совершенно ином стилистическом ключе решен пока последний роман Уотерхауса «Мэгги Магинс, или Весна в Эрлскорте» (1981). Здесь главный персонаж – молодая женщина, являющая собой еще один тип изгоя «общества благоденствия». Если к Грайсу писатель относился откровенно иронично, то к Мэгги он, безусловно, испытывает сочувствие. Из маленького провинциального городка вырвалась Мэгги на просторы лондонских площадей и улиц, как стремятся к тому многие провинциалы. Но ничего она не добилась, не получила никакой специальности – ушла с секретарских курсов, работала в книжном магазине, кассиром, клерком, портье в гостинице и отовсюду уходила, нигде ей не нравилось. «Мне начинает казаться, что ты вообще не любишь работать», – замечает ей отец, трудолюбивый мелкий буржуа.

   Что же, Уотерхаус написал апологию тунеядства? Вовсе нет. Он поведал трагическую историю полного отчуждения человека от общества. Мэгги никто никогда не любил, никому она не была нужна, даже родителям. И для отца, и для нее самой в высшей степени мучительны их ежегодные встречи на несколько часов. Она с радостью бы от них отказалась, но это как-то неприлично: Так и идут дни Мэгги в праздных шатаниях по Лондону, посещениях пабов и иных злачных мест. Она любит выпить, но по причине бедности «не может позволить себе превратиться в алкоголичку». Мэгги не слишком разборчива в связях, но гордится тем, что, несмотря на тяжелое материальное положение никогда не занималась проституцией.

   Мэгги – ровесница тех, кто в конце 60-х – начале 70-х годов был среди бунтующей молодежи, но политика ее никогда не интересовала и не интересует. Она постепенно привыкла к одиночеству и даже отчасти упивается им, скрывая от немногих знакомых свой адрес Ей никто не нужен прежде всего потому, что она никому не нужна. Конфликт ее с обществом поистине огромен, хотя внешне почти не выражен.

   Сам образ жизни Мэгги – дерзкий вызов всевозможным «Альбионам», действительным и вымышленным. Она не приняла на себя ярмо бесплодных конторских будней. Мэгги честнее всех грайсов, джаббов и даже сайрусов – ее жизнь бессмысленна, так она и не считает нужным притворяться и делать хорошую мину при плохой игре. Именно этой честностью и самостоятельностью Мэгги Магинс интересна и привлекательна для Кейта Уотерхауса – писателя, настойчиво ищущего правду о человеке под густым слоем лжи, покрывающим конторские и иные будни сегодняшней Великобритании.

   Г. Анджапаридзе

Глава первая

   – Мистер Сидз, мистер граф Пейнтюх, мисс Всё Вкось, миссис Рашман, мисс Тирада (с очевидно мужским обликом), мистер Визгли, мистер Час Пенья, мистер Кипенье, мистер Хаким.

   Правильно улавливая примерно одно имя из трех, Клемент Грайс пожал руку тем своим новым сослуживцам, до которых смог дотянуться, и кивнул сидящим в отдаленье.

   Они отвечали ему кто как: «Рад познакомиться», «Добро пожаловать в наш бедлам» или просто: «Привет». На первый взгляд, здесь трудилась вполне приятная компания, но двое из них – граф Пейнтюх и мистер Визгли – слегка насторожили его: они запросто могли протянуть ему для пожатия руку, если бы потрудились встать и принагнуться над своими столами. Про графа Пейнтюха – или, может, Клейстера, Грайс не разобрал – ему уже говорил Копланд, когда называл своего заместителя; а Визгли, похоже, был заместителем графа.

   – Ну и конечно, Тельма, наша фея-кормилица. – Этими словами Копланд, похожий на актера Мервина Джонса, представил Грайсу пухлую девицу, явно вчерашнюю школьницу. Она в свою очередь походила на артистку, которая играла однокашницу Джуди Гарланд в старом фильме, недавно снова показанном по телевизору. Грайс коротко улыбнулся ей, а потом, опять поворачивая голову к Копланду, позволил себе мельком оглядеть других своих сослуживиц.

   Миссис Рашман было, наверно, под пятьдесят, то, есть лет на десять больше, чем ему самому. Но это еще ничего не значило. Он слышал, что такие вот немолодые, по-домашнему уютные женщины умеют развлекаться после работы очень даже непринужденно. Правда, та, что была помоложе – тридцати? тридцатипятилетняя? – казалась все же гораздо привлекательней, тем более что все у нее было отнюдь не вкось. И когда он вошел вслед за швейцаром в отдел, где ему отныне предстояло трудиться, она окинула его быстрым, явно оценивающим взглядом. Грайс обнаружил в ней сходство с дикторшей из программы телевизионных новостей. Вообще он почти все свое свободное время проводил перед телевизором, и любой человек напоминал ему какого-нибудь знаменитого артиста, хотя он далеко не всегда мог вспомнить его фамилию.

   – Куда же мне вас посадить? – продолжал между тем Копланд. – Я, кажется, уже говорил вам, что в отделе скоро начнется реорганизация, и поэтому нет смысла выписывать сейчас новый стол. Кто у нас в отпуске? – спросил он служащего, представленного Грайсу как Сидз. – Фарт ведь пока еще не вернулся?

   – По-моему, он выходит в следующий понедельник, – отозвался Сидз.

   – Давайте-ка глянем на священные скрижали, – сказал Копланд и, взяв Грайса под руку, подвел его к отдельской Доске объявлений.

   На восьмом этаже с его «открытой планировкой» коридоры между тремя отделами были только намечены металлическими, по пояс человеку перегородками, так что установка Доски объявлений, которую можно было бы читать, не садясь на корточки, оказывалась довольно сложной задачей. Задачу эту решила в свое время – методом проб и ошибок – бригада из Ремонтно-планировочного отдела. Сначала Доску объявлений подвесили на цепях к потолку – и вскоре обнаружили, что она беспорядочно раскачивается, норовя влепить каждому проходящему увесистую оплеуху. Легкую, но агрессивную доску заменили более тяжелой – и оплеухи стали опасно зубодробительными. Тогда, чтобы доска не качалась, цепи укрепили массивными неподвижными рейками – и под тяжестью этой конструкции угрожающе прогнулся потолок. В конце концов Доску объявлений снабдили ножками, по примеру вокзальных, на которых железнодорожники со сладострастно каллиграфическим прискорбием выводят мелом объявления об опоздавших и отмененных поездах. Этот метод, опробованный в отделе, где Грайсу предстояло служить, применялся теперь на всех этажах.

   Большую часть Доски объявлений занимал аккуратно расчерченный лист – график отпусков, – и Грайс отметил про себя, что надо позаботиться о собственном отпуске, пока все лучшие недели лета не распределены. Копланд принялся изучать график отпусков, а Грайсу удалось произвести дешифровку только что сообщенных ему фамилий. Под кличкой мисс Всё Вкось скрывалась, видимо, миссис Фос. (Замужняя, стало быть, женщина, что показалось ему хорошим предзнаменованием. Замужние женщины гораздо рассудительней одиноких. Одинокие, как он слышал, теряют со временем чувство реальности и непременно начинают канючить, чтобы их куда-нибудь вывозили на субботу и воскресенье.) Граф Пейнтюх превратился в Грант-Пейнтона, мужчину с девичьим именем мисс Тирада, естественно, заменил мистер Ардах, а мистер Визгли стал мистером Бизли. Но, вспомнив Час Пенья и Кипенье, Грайс на мгновенье призадумался. В списке значились два Пенни, Чарльз и Хью, причем отпуск у обоих приходился на одно и то же время: неделя в июне да две в сентябре. Грайс решил, что Пенни были братьями и что кличками Час Пенья и Кипенье Копланд наградил соответственно Чарльза и Хъю Пенни. Ну, а мистер Сидз, миссис Рашман и мистер Хаким сомнений не вызывали.

   – Так-так. Фарт. – Копланд указал на фамилию Ваарт: отпускник был, по всей вероятности, южноафри-канцем голландского происхождения. – Эту неделю вы посидите за столом Фарта, а потом, насколько я помню, в отпуск уйдет Хаким, и, стало быть, рабочее место вам на ближайшее время обеспечено.

   Подумав, что скромному, явно стремящемуся стушеваться мистеру Хакиму нелегко, наверно, ладить с Ваартом – дюжим красношеим буром в представлении Грайса, – он уселся за свободный стол. Столы были установлены в три ряда, и справа от Грайса сидел Бизли, а слева Сидз. Оба, и Сидз и Бизли, напомнили ему парламентария Джереми Торпа, но Сидз походил на него больше, чем Бизли.

   – Рон Сидз, – представился Грайсу левый сосед, – это я на тот случай, если вы не разобрали, как меня зовут во всей этой мешанине новых для вас имен. – Сидз приподнялся и снова пожал руку Грайсу. А Бизли, словно бы являя собой вечный двигатель служебного рвения, сосредоточенно, непрерывно и быстро перебирал карточки во вращающейся картотеке и не обращал на Грайса ни малейшего внимания. Мог бы хоть кивнуть, подумал тот. Зато Сидз всем своим видом выражал готовность дружить.

   – Какие помои вам больше по душе, – спросил он, – кофейные или чайные? – Услышав эту расхожую учрежденческую шутку, Грайс почувствовал себя как дома.

   – Обычно я пью кофейные, – ответил он, снова улыбнувшись тяжеловесной девице, которая вынимала из архивного шкафа чашки и выставляла их на проволочный конторский поднос для бумаг.

   – Вы только не подумайте, что я ругаю нашу Тельму, – сказал Сидз, – помойные напитки приготовляются у нас без приложения человеческих рук.

   – Адская машина? – полуутвердительно спросил Грайс.

   – Чудо двадцатого века, – ответил Сидз. – Нажимаешь кнопку с надписью «чай» – и получаешь теплую жижу, похожую на кофе.

   – А если нажимаешь кнопку с надписью «кофе», – подхватил Грайс, – то получаешь бурду рвотной температуры вроде чая. – Тельма тем временем плоскостопо топала, обходя сослуживцев со своим конторским подносом. Это, разумеется, был ежеутренний обряд: сначала она собирала монетки, чтобы накормить торговый автомат, и записывала, кто чего хочет – один стакан газированной фруктовой воды, один стакан чаю и три кофе, как заметил Грайс, когда она подошла к его столу, – а потом, выдоив из автомата все, что требуется, разносила заказанные напитки. Не очень-то рационально, подумал Грайс: два обхода вместо одного. В его прежней конторе их молоденькая фея-прислужница принимала заказы сразу на неделю, – но здесь, поскольку Тельме приходилось собирать десятипенсовики для торгового автомата, такая двухобходная система была, наверно, необходима.

   Чуть приподнявшись, Грайс нащупал в брючном кармане ребристую грань десятипенсовой монеты, но Сидз опередил его.

   – За новенького плачу я, – объявил он Тельме.

   Надо не забыть рассчитаться с ним во время вечернего перерыва, подумал Грайс. Когда у него появится собственный стол, этот обмен угощением сделается, возможно, традиционным – если они по-прежнему останутся соседями. Утром Сидз будет платить за Грайсов кофе, а вечером Грайс будет расплачиваться за его чай или, скажем, фруктовую воду. Грайс не возражал против такого порядка – при условии, что все напитки стоят одинаково, – эти взаимные маленькие одолжения служили, на его взгляд, прекрасной смазкой для плотно пригнанных шестеренок современного общества.

   Вскоре Тельма вернулась. Любителем фруктовой воды оказался Хаким – Тельма поставила на его стол пластиковый стаканчик. Но кофе и чай были налиты не в стаканчики, выдаваемые автоматом, а в обычные чашки. Его новые коллеги, видимо, считали, что пластиковые стаканчики с горячим кофе или чаем трудно держать в руках, а может, им не нравился запах разогретого пластика или – тоже вполне возможно – однажды в автомате этих стаканчиков на всех не хватило, и, оставшись без очередного полдника, они с тех пор уже не полагались на автомат, а принесли из дому или купили в ближайшем магазине собственные чашки. Значит, ему тоже предстояло завести себе постоянную чашку – и проще всего было, наверно, дать Тельме деньги, чтобы она купила ее во время перерыва на обед. А сейчас Тельма поставила перед ним сувенирную корнуэльскую чашечку – видимо, Ваартову.

   Грайс сделал пробный глоток и, заметив, что Сидз ждет от него какой-нибудь традиционной шутки, хотел было скорчить привычную гримасу отвращения, но в последнюю секунду передумал и, слегка покачивая головой, удивленно поднял брови, а губы неопределенно выпятил, как человек, заранее готовый согласиться с мнением собеседника.

   – А ведь, пожалуй, не так уж плохо. Я, признаться, ожидал худшего. Нет, я положительно ожидал худшего!

   – В самом деле? Ну так посмотрим, что вы скажете, когда отведаете нашего чая.

   – Как? А разве это не чай? – воскликнул Грайс. Он посчитал было тему исчерпанной, но, видя, что Сидз ждет от него продолжения, добавил: – Там, где я последнее время работал, это адское варево было куда ядовитей.

   – А где вы работали, если не секрет?

   – В «Комформе». Может, слышали? Конторское оборудование, архивные шкафы и всякое такое. Я гнул там спину три последних года.

   – Как же, как же, слышал. Это где-то в Хаммерсмите, верно?

   – Вроде бы там. Кажется, административно мы входили в этот район. А впрочем, не поручусь.

   – Ну да, такое длинное, то ли двух-, то ли трехэтажное здание у Чисвикской эстакады.

   – Нет-нет, я знаю, о чем вы думаете – это завод безалкогольных напитков. Только вот не помню, как он теперь называется.

   – «Берри»?

   – Правильно, «Берри». Помните его рекламу? «Я верю только в напитки Берри – бери фруктовые воды Берри!» Его, кажется, проглотил какой-то концерн – не то Уотни, не то Басс-Чаррингтон, – один из этих нынешних гигантов. Ну вот, а наше здание – очень, правда, похожее на «Берри» – гораздо дальше.

   – Дальше в сторону Ричмонда?

   – Совершенно верно. Только немного южнее…

   Они обсуждали местоположение «Комформа», пока Сидз не уразумел наконец с полнейшей точностью, в каком именно районе Лондона работал раньше его новый сослуживец. Копланд еще не дал Грайсу никакого задания, и он твердо надеялся на пару свободных дней – ведь надо же ему привыкнуть к новому месту, – а служебные занятия Сидза явно позволяли тому вволю поболтать. Перед ним виднелась пачка типографски отпечатанных бланков, проложенных листами копирки, – внутрифирменные заказы на какое-то конторское оборудование, как решил Грайс, – и он привычно заполнял в них карандашом некоторые графы, а верхний экземпляр многокопийной пачки бланков, припечатав его отдельским штампом, клал в папку. Остальные пять или шесть заполненных под копирку экземпляров находили себе пристанище на нескольких проволочных подносах, а папка с первыми экземплярами лежала в деревянном подносе для «исходящих». Если, как думал Грайс, это были бланки требований, то их, видимо, передавали к концу рабочего дня в другой отдел для дальнейшей обработки. Этот процесс был до тонкостей знаком ему по предыдущей службе, но здесь все бланки выглядели одинаково, то есть были, вероятно, внутрифирменными, а в «Комформе» ему приходилось иметь дело с самыми разными по форме документами, не говоря уж о массе разнообразнейших деловых писем из других компаний. Хотя «Комформ» рассылал постоянным клиентам стандартные бланки заказов на свою продукцию, те обычно не желали ими пользоваться, и Грайсу, прежде чем он мог заняться работой, которую выполнял сейчас Сидз, приходилось переносить все присланные заказы на стандартные фирменные бланки. Так что здесь обязанностей у него будет, видимо, гораздо меньше.

   – Скажите, если это, конечно, не секрет, что заставило вас перейти в «Коварный Альбион»? – спросил Сидз когда географическое местоположение «Комформа» быле окончательно определено. «Коварным Альбионом» он с мрачноватым юмором нарек фирму, в которой трудился. Другие служащие именовали ее кто лавочкой, кто бедламом, кто концлагерем, но Сидзово название было, на взгляд Грайса, самым оригинальным – оно, как он вскоре понял, удачно характеризовало сущность «Альбиона», или, официально, треста «Британский Альбион».

   – Ну, почему люди меняют работу, – отозвался Грайс, со вселенской утомленностью, как того требовала, по его мнению, тема, пожав плечами. – Семилетнее, или, в моем случае, трехлетнее, взаимосупружеское пресыщение – это во-первых. А во-вторых, мне до смерти надоела вечная давка в транспорте по дороге домой – ведь я живу аж в Форрест-Хилле. Утром, когда едешь на службу, еще ничего, но вечером!..

   – Да, конец не близкий, – сочувственно согласился Сидз.

   – Я бы сказал, просто далекий.

   – Пожалуй. Ведь почти что через весь Лондон.

   – Просто через весь Лондон, без всякого «почти». Если не считать Сити.

   – В общем, конечно, – явно стараясь уладить их мимолетное несогласие, сказал Сидз. – По расстоянию это получается все равно что добраться – и к тому же в часы «пик»! – от «Альбиона» до Сидкапа или Бромли.

   – Ну, может, и не так далеко, но все же здорово далеко. Как отсюда, скажем, до Кройдона. А сейчас, чтобы попасть в «Альбион», я подъезжаю на поезде к Лондонскому мосту и пересаживаюсь… ну, например, на автобус. Сегодня я ехал минут пять, не больше.

   – Это, знаете ли, вам чертовски повезло, – сказал Сидз. – Если, конечно, наш транспорт не начал вдруг работать раз в десять лучше, чем раньше.

   Сидз, как оказалось, тоже одно время пересаживался у Лондонского моста – когда жил возле Онор-Оук-Парка. Теперь-то, живя в Тонэм-Грине, он мог выбирать между автобусом и метро. Короче, пообсуждав с ним дорогу на работу и обратно, Грайс почувствовал себя так, будто он знал Сидза с детства.

   Вскоре к столу Сидза подошел Копланд, чтобы спросить его, куда он положил инфернальную фигу – так по крайней мере послышалось Грайсу. Копланд, по мнению Грайса, выглядел гораздо старше, чем он сам, но позже выяснилось, что между ними всего два года разницы. На Мервина Джонса он походил только лицом, а фигурой и обликом напоминал одутловатого Альфреда Хичкока. Видимо, он неправильно питался – и, значит, был, скорее всего, вдовцом. На лацканах и вороте его элегантного, но старомодного пиджака белела перхоть, штанины свисали у колен пузырями. А ведь ему, подумал Грайс, очень пошел бы твидовый пиджак и легкие серые брюки. Фирма не предписывала служащим даже самых общих стандартов одежды, да это было бы и нелепо в наше время, решил про себя Грайс. Грант-Пейнтон и Ардах носили спортивные, приглушенных цветов пиджаки, Хаким щеголял в желтовато-коричневом, чересчур ярком, пожалуй, для офиса костюме. Сидз, как и Грайс, предпочитал темную, купленную в магазинах Бэртона одежду, а у братьев Пенни сшитые по последней моде однобортные пиджаки с блестящими пуговицами были темно-синие. Между прочим, Грайс, всегда считавший себя человеком наблюдательным, только сейчас приметил, что братья-то, по всей вероятности, близнецы.

   Добросовестный Бизли трудился в одной рубахе, а его пиджак висел на спинке стула. Миссис Рашман одевалась, видимо, в недорогих магазинах стандартной одежды, и, отвернувшись от нее, Грайс мгновенно забыл, какое на ней сегодня платье – цветастое, полосатое или однотонное. Миссис Фос – он опять с удовольствием отметил, что ничего у нее не вкось, – наверняка появлялась иногда на службе в брюках, но сегодня она предпочла надеть прямую темно-зеленую юбку с зеленовато-желтой блузкой. И ножки ничего, подумал Грайс, хотя не очень-то верил, что их отношения позволят ему когда-нибудь по-настоящему оценить ее ножки. Он чуть поднял взгляд, и она одарила его легкой улыбкой, сразу же напомнив ему Диану Риг.

   Инвентарная книга – а вовсе не инфернальная фига, как послышалось Грайсу, – была найдена в одном из проволочных подносов для бумаг, но Копланд задержался возле Сидзова стола, чтобы обсудить с ним самочувствие заболевшего Феела (хотя Грайс понимал, конечно, что его фамилия произносится как-то иначе). Копланд еще не дал ему никакой работы, но бездельничать на глазах у начальства ему все же было немного неловко. Его временное рабочее место казалось голым, словно пустыня, – если не считать стоящего на столе телефонного аппарата, – потому что Ваарт, уходя в отпуск, запер, конечно, все свои конторские причиндалы в ящики стола.

   Стол у него был самый обычный – матово-серый металлический каркас, блестящая столешница из черногопластика, справа – глубокий запирающийся ящик дляхранения папок, слева – три неглубоких, тоже запирающихся ящика, а по бокам и спереди – тонкие металлические щиты, чтобы мужчины не теряли драгоценного рабочего времени, пялясь на ножки своих сослуживиц. Именно такие столы – каталожный номер Б4А/00621 – поставлял заказчикам «Комформ», где Грайс, как он выразился в разговоре с Сидзом, гнул спину три последних года. Ему захотелось проверить, не обманывает ли его чутье. Он слегка отодвинулся от стола вместе со стулом и, выгнув шею, посмотрел сбоку на торец столешницы. Все правильно: там виднелся почти стертый, но все же заметный золотой фирменный знак – столы изготовлял «Комформ».

   – Вот ведь интересно, – сказал он своему соседу справа. Когда-нибудь ему все равно надо было поближе с ним познакомиться – так почему бы не сейчас?

   Бизли, вставив между карточками свою шариковую ручку, поднял голову – не то чтобы раздраженно, однако, в отличие от Сидза, вовсе не с таким видом, будто у, него есть масса времени на болтовню.

   – Интересно получается с этими нашими столами, – заторопился Грайс. – Я только что сказал мистеру Сидзу, что три года вкалывал за грехи свои в «Комформе»…

   – В «Комформе»? – вопросительно повторил Бизли. У него был начальственно рыкающий голос. Грайс решил, что он привык – или по крайней мере любил – отдавать приказания.

   – А все здешние столы изготовлены именно там. Да и стулья, наверно, тоже.

   – Стало быть, вы должны чувствовать себя здесь как дома.

   – Х-х-хах! – таким образом Грайс изображал смех. – Похоже, что никуда мне теперь от «Комформа» не спрятаться, верно? – Ему было приятно, что они перекинулись шутливыми замечаниями. Это сломало лед отчужденности. Значит, Бизли только с виду был таким букой. Может быть, он просто дичился чужаков – так случается с анахоретами. Приободренный, Грайс поспешил продолжить разговор, пока Бизли снова не углубился в свою работу.

   – Странно, что я не знал о контактах «Альбиона» с «Комформом», Я, пожалуй, мог бы поклясться, что у них и нет никаких контактов. Ведь все эти три года я работал как раз в мебельно-сбытовом отделе.

   – Так может, все это было еще до вас?

   – Возможно. Тем более что этот, например, стол новым никак не назовешь.

   Тут Грайс осекся, потому что понял, что хватил, видимо, через край. Вряд ли стоило ругать мебель фирмы в первый же день работы. Он хотел было добавить, что их столы вполне могут прослужить еще несколько лет, но Бизли, как-то странно глянув на него, опять углубился в свое занятие. Копланд все еще толковал с мистером Сидзом и наверняка слышал Грайсовы слова о столе Ваарта. Грайсу опять сделалось неловко.

   Он встал, чтобы посмотреть в окно, нет ли поблизости ресторана или кафе – возможно, утром, обследуя наспех окрестности «Альбиона», он пропустил какую-нибудь маленькую кафушку, а отсюда, сверху, виднее. Но на пути к окну, ему пришлось пройти мимо Хакима, и тот подумал, что он хочет найти уборную.

   – Правильно, географию своей фирмы надо знать, – сказал Хаким. В его речи не слышалось акцента, и Грайс решил, что он давно приехал в Англию, а может, здесь и родился. – По центральному проходу через Оперативно-хозяйственный отдел и направо – там увидите дверь.

   – Спасибо. Большое спасибо! – Грайс удивленно обнаружил, что он не только два раза повторил свое чрезмерно благодарное «спасибо», но даже как-то кособоко поклонился – и все это для того, чтобы показать свое абсолютно лояльное отношение к «цветным». Хаким встал и слегка приподнял правую руку. Подумав, что Хаким хочет снова обменяться с ним рукопожатием, он поднял свою – как раз в то мгновение, когда рука Хакима опустилась. Тот белозубо улыбнулся Грайсу и снова поднял руку – но Грайс уже сделал вид, что поправляет ремешок часов. Повторив эти странноватые телодвижения еще раза два, они наконец ударились рука об руку – именно ударились – костяшками пальцев.

   – Х-х-хе! – неожиданно для Грайса фыркнул Хаким.

   – Х-х-хах!

   Грайс отступил назад и усиленно закивал головой, словно бы показывая, что они очень содержательно поговорили и что он с удовольствием продолжит разговор.

   – Может, вас проводить? – осведомился Хаким.

   – Да нет, что вы, спасибо, я найду, – заверил его Грайс. – По проходу через Оперативно-хозяйственный и направо, так?

   – Вот-вот, и там увидите дверь.

   – Большое вам спасибо.

   Оперативно-хозяйственный был самым большим отделом на восьмом этаже, а Отдел канцпринадлежностей – самым маленьким: письменные столы в три ряда по одну сторону от центрального прохода и несколько архивных шкафов да выгороженная клетушка Копланда – по другую. А запасы канцпринадлежностей хранились, как сказали Грайсу, на Складе снабжения – страшном СС, по выражению Сидза, – в подвале № 2. И получалось, что если Склад снабжения считать частью Отдела канцпринадлежностей – как считали, впрочем, далеко не все, – то он оказывался не самым маленьким на этаже, а самым большим.

   Оперхозяйственный отдел был распланирован точь-в-точь как Отдел канцпринадлежностей: ряды столов (их, тут, правда, было вдвое больше) по одну сторону от прохода и архивные шкафы – по другую; а рядом со шкафами стояла фотокопировальная машина, потому что оперхозяйственники, отвечающие за сохранность здания, часто подготавливали документацию к перестройкам вроде той, что предстояла Отделу канцпринадлежностей, и постоянно размножали всякие поэтажные планы со схемами новой планировки. Фотокопировальную машину обслуживали две девушки – белая, подстриженная «под африканку», и негритянка с короткими, искусственно распрямленными на европейский манер волосами. Белая девушка собирала в стопку намеченные к размножению схемы и передавала их черной, а та неторопливо выкладывала их на множительный верстак машины. Эту работу легко могла бы делать каждая из девушек в одиночку – и Грайс отметил про себя, что порядки здесь очень напоминают его прежнюю службу.

   За Оперативно-хозяйственным отделом по обе стороны центрального прохода располагался Отдел внутренней почты, или попросту Нутряшка, как предпочитали говорить служащие. Распланированный наподобие двух других отделов восьмого этажа, он тоже был административно-управленческим: координировал время доставки почты в разные отделы и переадресовывал деловые бумаги назначенным на новые должности служащим. А сортировали и разносили внутрифирменную переписку работники Почтового склада, который размещался в подвале № 1.

   На границе Оперхозяйственного и Почтового отделов Грайс по инструкции Хакима свернул вправо и сразу же увидел нужную дверь. Альбионская уборная с традиционно кафельными стенами и зеркалами, возле которых виднелись розетки для электробритвы, предоставляла посетителям выбор между бумажным полотенцем и калорифером для сушки рук, то есть была оборудована по повышенному разряду. В одной из кабинок без дверей стоял человек, похожий на экс-президента Никсона, и они обменялись туалетными, так сказать, репликами:

   – Вот что бывает, когда пьешь на завтрак апельсиновый сок.

   – Х-х-хах!

   – Уф-ф-ф! Теперь вроде немного полегчало.

   Грайсу нечего было делать в уборной, но он стоял у писсуара, пока экс-президент не ушел. Когда дверь за ним захлопнулась, Грайс сполоснул над раковиной руки, вытер их бумажным полотенцем, потому что на сушильной машине была кнопка вместо гигиеничной ножной педали, и неспешно отправился обратно в свой отдел.

   Он шел по проходу, привычно регистрируя знакомые звуки – чуть слышный шум кондиционеров, пулеметный стрекот тех пищущих машинок, за которыми сидели профессиональные машинистки, и разрозненные, хотя тоже довольно частые, выстрелы тех, на которых печатали служащие, приглушенный гул внеслужебных разговоров и громкие реплики служебных: «Аманда, свет души моей, у тебя не освободилась Книга балансов годовых?» Служащие, пересекающие центральный проход на пути к архивным шкафам и обратно, считали своим долгом напевать вышедшие из моды песенки. Верней, не все служащие, а только мужчины – женщины пересекали коридор молча; но они задвигали ящики архивных шкафов с чрезмерной или даже, пожалуй, неистовой энергичностью и тем вплетали свою дань в общую какофонию рабочего дня – так поступали все сослуживицы Грайса на всех его прежних службах. (Между прочим, здесь он уже увидел парочку очень симпатичных сослуживиц – так что ему будет на кого переключиться, если у него не выгорит с миссис Фос.)

   И все же Грайс чувствовал, что одного какого-то звука ему явно не хватает. Те, что он слышал, казались давними, привычными друзьями, он мог определить происхождение каждого из них – и, однако, они не сливались в успокоительный, обычно не замечаемый звуковой фон, который помнился ему по предыдущим службам. Да-да, он мог определить происхождение любого конторского звука – и поэтому заметил, что одного не хватает.

   Когда Грайс подошел к своему отделу, миссис Рашман разговаривала по телефону. Это был частный разговор: миссис Рашман предупреждала своего собеседника, что ей надо купить пачечку подсоленного крекера, и, значит, она немного опоздает на их свидание в винном баре.

   Раз она во всеуслышанье назначала мужчине свидание в баре – а судя по ее тону, она разговаривала именно с мужчиной, – то Грайсу здесь рассчитывать было не на что. И он подумал, что хорошо бы узнать, не встречается ли с кем-нибудь в барах миссис Фос.

   Миссис Рашман звонила кому-то сама, потому что Грайс, подходя к отделу, слышал, как она сказала: «Привет, это я», – а телефонного звонка не слышал. Вообще-то могло, конечно, так случиться, что ей позвонила секретарша ее знакомого, пока Грайс был в уборной, а потом она долго ждала, когда ее собеседник начнет разговор, – но, подумав, Грайс решительно отверг такую возможность.

   И тут он сообразил. На столе у каждого служащего стоял телефонный аппарат, причем столов на восьмом этаже было никак не меньше шестидесяти, а может, и все восемьдесят. Стало быть, шестьдесят или даже восемьдесят телефонов – и за те полтора примерно часа, что он пробыл в «Альбионе», он не услышал ни одного телефонного звонка!

Глава вторая

   Грайс не сказал Сидзу всей правды, когда тот спросил его, почему он ушел с прежней службы. Морока с транспортом, о которой он упомянул, в самом деле осточертела ему хуже горькой редьки, а относительная близость «Альбиона» к Лондонскому мосту действительно ускорила его решение стать альбионцем. Однако, спрашивая Грайса, почему он перешел в «Коварный Альбион», Сидз подразумевал другой, более важный вопрос – почему он ушел из «Комформа»; а случилось это потому, что он стал «излишней рабочей силой» и был уволен по сокращению штатов.

   Грайс прекрасно знал, что в этом не было ничего позорного, и среди прежних коллег весело подшучивал над своим сокращением. «Стало быть, в сорок один год меня вышвырнули из жизни», – говорил он с шутовской горечью и трагически ударял себя кулаком по лбу, чтобы никто не принял его фразу всерьез. А потом немного спокойней добавлял – с видом человека, довольного предстоящим отдыхом: «Они, признаться, здорово помогли мне с этим своим сокращением. Я давно уже собирался намылиться отсюда, и мне, видимо, не хватало только внешнего толчка».

   – И вот ему дали этот толчок – под зад, – пошутил тогда кто-то из его коллег.

   – Х-х-хах! – обычным своим смешком откликнулся Грайс

   Три Грайсовых товарища по несчастью – жертвы автоматизации управленческого труда – отнеслись к своему увольнению так же философски, как он. «Взглянем на это дело трезво, – рассуждали они. – Мы отхватили неплохой куш в виде компенсации за увольнение. Сколько нам пришлось бы вкалывать, чтобы положить в банк такие денежки – да еще и с выплаченным налогом?» Они говорили, что им незачем спешно поступать на другую работу, что они теперь как следует оглядятся, может, и вообще сменят к чертовой матери профессию. Один из них, Парслоу, считал, что, продав дом и сняв квартиру с помещением для магазина, он сможет заработать себе на жизнь, торгуя поделочной древесиной под вывеской «Сделай сам» или, скажем, «Умелые руки».

   Грайсу не дано было знать, ощущают ли они, как и он, сосущий холод под ложечкой. Он, впрочем, заметил, что второй из трех его собратьев по увольнению воспылал вдруг пламенной страстью к скачкам и начал покупать ранний выпуск вечерней газеты, где печатались не только программы скачек, но и объявления о работе. «Не давайте мне поставить все мое выходное пособие на Редрама! – умолял он коллег. – Христом богом заклинаю вас, не давайте!» Третий сокращенный принялся каждый вечер звонить своим знакомым из других фирм, чтобы пригласить их после работы в бар «на бокальчик вина». Ну а Парслоу, узнав о своем сокращении, стал яростно названивать торговцам лесоматериалами, приценяясь к мелким партиям товарной древесины. Сам Грайс беспрестанно размышлял про все растущее количество безработных и вспоминал статьи из «Дейли мейл», в которых рассказывалось о служащих его возраста, «навеки распростившихся со своими конторскими столами». Он заметил, что ему очень часто приходится бегать в уборную.

   Нет, умереть с голоду он, конечно не боялся. Приплюсовав к своим сбережениям выходное пособие, он подсчитал, что сможет жить, не меняя своих привычек, двадцать месяцев – или, немного сократившись в расходах, два года; ну, а если учесть инфляцию, то месяцев семнадцать-восемнадцать. Да и Пегги, его жена, тоже кое-что получала, работая неполный день в конторе букмекера кассиршей (он, правда, не рассказывал об этом всем и каждому), а за их домик в Форест-Хилле, доставшийся ему по наследству после смерти матери, надо было платить только налог: банковскую ссуду на строительство домика его родители выплатили полностью. В рассрочку он за последнее время ничего дорогого, счастью, не покупал, и машины у него не было, так что ему не приходилось думать о расходах на ее содержание – хотя если б она у него была, то в случае чего продав ее, он смог бы протянуть без работы на несколько месяцев дольше. Но так или иначе, а машины у него не было, да и за восемнадцать-то месяцев какая-нибудь работа ему наверняка подвернется.

   А вот потерять – даже всего на несколько недель – ежедневный конторский приют ему было до смерти страшно. Много лет назад, сразу же после медового месяца, он сообразил, что с девяти утра до шести вечера его домом родным может быть только контора. Дневное затворничество в конторе доставляло ему истинное удовольствие – старые заключенные называют подобное чувство «тюремным кайфом».

   Он работал в конторах с шестнадцати лет: поначалу Холборнская страховая компания, где он трудился два года; потом армейская служба и работа в Архивном управлении Военно-воздушных сил («Из конторы в контору», – писал он бывшим коллегам, адресуя свои открытки «Всем в Отделе мелких ассигнований»); потом конторская должность в государственной фирме «Причалы и внутренние водные пути», где он познакомился с Пегги; потом четыре или даже, кажется, пять разных мелких контор; и наконец – «Комформ», который он сменил теперь на «Альбион». Грайс еще в молодости понял, что ему, «конторскому трудяге», как он представлялся новым знакомым, следует поступить на работу в какой-нибудь муниципалитет, где служащим гарантирована государственная страховка и возрастающая по мере углубления инфляции пенсия. Ему было ясно, что свяжи он свою судьбу с Плановым отделом Льюишемского городского совета – а такая возможность у него когда-то была, – и он тянул бы там лямку до самой пенсии. Но ему неудержимо хотелось перейти на новое место примерно каждые три года – недаром он считал, что в его характере есть что-то от цыгана.

   Он менял работу, даже когда его ожидало повышение: ему вовсе не хотелось кончать свой служебный путь начальником отдела, потому что он был вполне удовлетворен ролью рядового клерка. Его привлекала служебная повседневность – не сама работа (довольно однообразная, но, как говорится, не пыльная), а вся уютно устоявшаяся конторская атмосфера. Привыкнув к своим обязанностям, изучив ритуальные конторские шутки и местные обычаи, он с удовольствием окунался в неспешную конторскую обыденность. И если ему нравились ежегодные отпуска, то исключительно из-за возможности вволю поболтать с такими же, как он, служащими где-нибудь на теплом островке вроде Тенерифа. Отщелкивая фотоснимки на расстоянии в две тысячи миль от родного дома, он с радостью предвкушал свои послеотпускные объяснения. «А это немецкий ресторанчик, где, как я вам писал, готовят двадцать два вида бифштексов, что означает, разумеется, двадцать два способа приготовления все того же бифштекса. Эта вот смутная фигура – мой большой палец на объективе фотоаппарата или, возможно, наш официант Отто. Он, знаете ли, оказался презанятным человеком!..»

   Поступи Грайс в свое время на работу в Льюишемский городской совет, он, конечно, знал бы там сейчас все ходы и выходы. Вернувшись шестнадцатого августа из отпуска, он сидел бы за плетеным столиком, попивая кофе и показывая коллегам свои отпускные фотографии… Но в его положении «избыточной рабочей силы» ему пришлось позвонить в Бюро путешествий, чтобы забрать внесенный за будущее путешествие аванс.

   «Уважаемый сэр, – выстукивал он на машинке, пока их отдельская машинистка обедала, – я хотел бы занять должность старшего клерка по капиталовложениям, которая объявлена вакантной в сегодняшнем выпуске «Дейли мейл». Мне сорок один год, и я имею следующий опыт…» Но, хотя он разослал не меньше двух дюжин таких писем, ответа ему ни разу не пришло. Его стала мучить медвежья болезнь. Газеты изо дня в день приглашали на работу людей, знакомых с вичислительной техникой – он-то знал ее не лучше, чем китайскую грамоту, – или иносказательно (из-за Билля о равноправии женщин) объявляли, что таким-то и таким-то фирмам требуются хорошенькие девушки для представительства и работы на побегушках. Короче, в течение недели Грайсу так и не удалось найти себе места, хотя он внимательно читал те страницы газет, где вакансии располагаются по рубрикам, с перечислением всех незанятых рабочих мест для служащих его категории. А ведь раньше, меняя работу, он выбирал, куда перейти, по крайней мере из сотни возможных вариантов,

   «Уважаемый сэр,

   Я работал во вверенной Вашему попечению фирме с марта 1968 по август 1971 года и уволился в связи с переходом на работу поблизости от моего дома, а затем поступил на должность старшего клерка в Мебельно-сбытовой отдел компании «Комформ». Я получил сведения об открывшейся у вас в Договорном отделе вакансии, связавшись по телефону с мистером Коттингли…»

   Грайс ни разу не был на бирже труда и думал о ней с тем боязливым презрением, которое охватывало каждого добропорядочного клерка викторианской эпохи, когда речь заходила о работном доме. Он, конечно, слышал, что биржу труда заменили теперь комиссии по трудоустройству и что людям не приходится стоять там в длинной очереди, уныло змеящейся по блекло-зеленым коридорам, но все же чувствовал себя униженным и удрученным, думая, что ему придется туда пойти. Он не очень хорошо знал, какие там порядки, и опасался, что оттуда его могут послать на фабрику – даже если он не захочет стать рабочим.

   Но оказалось, как с облегчением обнаружил Грайс, что это учреждение еще раз чудесно изменилось и теперь, под названием комитет труда, напоминает демонстрационный зал солидной фирмы. Да и размещался комитет труда не в каких-нибудь трущобных переулках, а на одной из вполне респектабельных торговых улиц. Грайсу не пришлось отвечать на вопросы сурового чиновника, отгородившегося от безработных массивным барьером или, еще того оскорбительней, глядящего на них из перекрытого железной решеткой окошка, – симпатичная девушка, похожая на стюардессу, подвела его к Доске объявлений в виде нескольких фанерных щитов, подвижно закрепленных на одной общей оси, и приветливо предложила ознакомиться с имеющимися в наличии вакантными должностями. Их тут было очень много, вакантных должностей, аккуратно выписанных на белые картонные карточки, но и посетителей – потенциальных конкурентов – тоже было очень много. Поэтому Грайс не стал выбирать и раздумывать: запомнив номер первой же попавшейся ему на глаза вакансии – Тресту «Британский Альбион» требуются старшие клерки, знакомые с расчетно-кредитной и/или учетно-архивной документацией, – он быстро подошел к регистрационному столу, где другая девушка, напоминающая стюардессу, нажала несколько кнопок на какой-то электронной машине, а потом дала ему анкету и сказала, что он должен явиться в «Альбион» для собеседования к одиннадцати тридцати утра в следующую пятницу.

   Здание «Альбиона» высилось на Грейвчерч-стрит – одной из основных магистралей, связывающих Сити с западными районами Лондона. Грайс явился туда за час до срока и присел на низкую каменную ограду, протянувшуюся вдоль широкого газона, разбитого на месте недавно снесенного дома, который принадлежал какой-нибудь старой торговой фирме. Благодаря широкому газону перед фасадом здания даже нижние этажи «Альбиона» не были затенены соседними домами. Грайс подумал, что летом на газоне наверняка загорают во время обеденного перерыва альбионские машинисточки, а значит, было бы неплохо захватывать с собой из дома бутерброды и съедать их в обед, сидя на свежем воздухе, чего он раньше никогда не делал, потому что вокруг фирм, в которых ему доводилось работать, плотно стояли дома и присесть там было попросту негде. Вот уже и первое преимущество новой работы, подумал он.

   Архитекторы, на взгляд Грайса, не слишком разумно использовали пространство, отведенное для здания фирмы: тринадцатиэтажное, но как бы сплюснутое, если смотреть с торца, оно было отделено от газона бетонной площадкой, а границей между площадкой и газоном служил декоративный заборчик из цепей. На площадке можно было устроить автостоянку, однако из-за пристройки к третьему и четвертому этажам, которую поддерживали колонны, опиравшиеся на площадку, этого не сделали. Грайса не заботили судьбы автомобилистов – его просто раздражала неразумная планировка. А в пристройке, по всей видимости, размещались кабинеты начальства, и, стало быть, для собеседования его должны были отвести именно туда.

   Грайс глянул на свои часы. До назначенного срока оставалось пятьдесят минут. Можно было выпить где-нибудь поблизости кружку пива или чашку чая – и лучше, конечно, чая, чтобы от него не припахивало во время собеседования спиртным. Но, побродив минут пятнадцать по окрестным улицам, он не обнаружил ни одного бара – вот и первое неудобство новой работы, подумалось ему. Странствуя вокруг «Альбиона», он увидел только магазинчик поздравительных открыток да диетическую столовую в предназначенных на снос домах – и больше ничего.

   Ему были знакомы эти улицы по его первой службе – он служил тогда рассыльным в Холборнской страховой компании, – но с тех пор здешние места неузнаваемо изменились. Раньше тут чуть ли не на каждом углу работали маленькие забегаловки – пабы, закусочные, бары, – но дома, в которых они когда-то ютились, были снесены, а на их месте построили здания для солидных современных компаний с внушительными фасадами. Похоже, что здесь совсем не осталось прежних торговых фирм с их викторианскими витринами и лабиринтом извилистых переулков на задах, где густо теснились мелкие фабрички, мастерские, крытые пакгаузы и приземистые склады. Грайс решил, что ни мелочных лавок, ни разгрузочных площадок, мощенных булыжником, ни тяжеловесных фургонов, ни огромных тюков, съезжающих по гулким стальным балкам к воротам складов, он здесь уже не увидит – все это, наверно, кануло в прошлое вместе с булыжными мостовыми. Теперь для получения партии какого-нибудь товара надо было просто послать письменный заказ на центральный склад – в Эссексе, например, – и дело с концом. Это называлось централизованным снабжением. Он, впрочем, не возражал против такого порядка, потому что именно деловая писанина давала ему работу.

   Он отправился дальше. Вскоре недавно построенные дома сменились викторианскими, а вместо крупных современных компаний ему то и дело стали встречаться посреднические агентства по связи секретарей-машинисток с работодателями, фотокопировальные мастерские, мелкие банки и страховые компании, заменившие медные дощечки на своих дверях отпечатанными в типографиях табличками, упрятанными под стекло; а потом показались и пакгаузы, запомнившиеся Грайсу с юности. Они, правда, были теперь разделены на множество клетушек-складиков для мелких партий товара вроде детских игрушек или принадлежностей для дамских туалетных столиков, которые обычно продаются в рыночных киосках, – но все же это были старинные здания пакгаузов, А над одним из них он увидел вывеску «Рюмочная» – и на него нахлынули ностальгические воспоминания.

   Ему припомнилась фирма «Причалы и водные пути», припомнился запах кофе и пряностей из Таможенного склада… Хорошее было время! Отнюдь не перегруженный служебными обязанностями, он бродил после обеда по зданию фирмы, болтая то тут, то там со своими сослуживцами. Один из них всегда просил помочь ему в разгадывании кроссворда, другой готовился к сдаче экзаменов на «права», и он проверял его знания по справочнику «Дорожные правила». Тут всегда находились поводы для веселых шуток. А Пегги работала в машинописном бюро, и он обязательно заглядывал к ней во время пятнадцатиминутного перерыва на вечерний чай. Грайсу было тогда чуть за двадцать, и жизнь, как он думал, сулила ему в будущем массу удивительных возможностей…

   Боясь опоздать, он вернулся к низкой ограде перед зданием «Альбиона». Кроме «Рюмочной» и диетической столовой, где ему вряд ли захотелось бы регулярно обедать, если б его взяли здесь на работу, он не нашел в округе ничего подходящего. Значит, надо будет сразу же узнать, есть ли в «Альбионе» своя столовая. Вообще-то, в такой крупной фирме должна быть, решил он.

   Грайс оказался у вращающихся дверей альбионского подъезда за четыре минуты до назначенного ему срока – в одиннадцать двадцать шесть. Первый этаж «Альбиона» походил на парадные холлы всех других фирм, в которых Грайс работал, но здесь почему-то не было выставки фирменной продукции, вроде макетов каких-нибудь механизмов на вращающихся подставках или хотя бы столика с информационно-рекламными брошюрами; вместо всего этого Грайс увидел только экзотический бассейнчик, окруженный искусственными скалами, несколько пальм в больших керамических кадках да барьер, за которым восседали три человека в униформе швейцаров – их, по всей вероятности, рекомендовал на эту работу Комитет бывших военнослужащих. Оглядевшись, Грайс решил, что «Альбион» – весьма респектабельная фирма.

   Он подошел к ближайшему из троих швейцаров – у того не было одной руки – и, назвав свою фамилию, сказал, что явился на собеседование.

   – Грайс, – повторил швейцар. Потом, обратившись к соседу, спросил: – Есть он у тебя в списке, Дуглас?

   Швейцар Дуглас, тоже однорукий, ответил далеко не сразу. Он пристально разглядывал входные двери, а может быть, считал бледно-голубые плитки на стене. Неохотно оторвавшись от этого занятия, он взял со стола какую-то белую карточку, посмотрел на нее сквозь толстенные стекла очков и, скривив рот, словно курильщик, выдувающий в сторону дым сигареты, объявил, что заведующий Отделом служащих действительно назначил Грайсу встречу.

   – Он займется с вами, – сказал первый швейцар и уткнулся в газету.

   Грайс продвинулся вдоль барьера ко второму швейцару. Тот по-прежнему рассматривал белую карточку, держа ее на расстоянии вытянутой руки, и у него был такой вид, будто ему очень не хочется верить в ее существование, несмотря даже на то, что он уже опрометчиво признал право Грайса быть в некоем списке. Грайс терпеливо ждал; через некоторое время второй швейцар сфокусировал на его лице линзы своих очков с видом глубочайшего, как показалось Грайсу, отвращения.

   – А бэ пять два?

   – Простите?

   – Я спрашиваю, где ваш дубликат карты Б-52. Он является для вас пропуском.

   – Простите, но я что-то не совсем понимаю…

   Швейцар положил белую карточку на барьер и сначала уткнул бледно-костлявый палец в ее номер, а потом провел желтым ногтем по ее нижней кромке.

   – Тут вот линия отрыва, видите? – сказал он. – Комитет труда посылает эту карту нам, а оторванную, как пропуск, вручает вам. Вы ведь направлены к нам комитетом труда?

   – Да-да, совершенно верно, комитетом труда. Я был там в прошлую среду.

   – Так-так, в среду, – повторил швейцар. – В среду. – Он глянул на стенной календарь, словно бы сомневаясь, что такой день недели существует. – Вы, видно, и правда были в комитете труда, иначе мы не получили бы вашу карту Б-52. Но у вас должен быть дубликат. Из комитета труда.

   – Простите, но они мне его, к сожалению, не дали, – сказал Грайс, опасливо подумав, что ошибка симпатичной псевдостюардессы может стоить ему работы. Даже если он преодолеет это неожиданно возникшее препятствие, ему все равно не успеть на встречу вовремя – цифровые часы позади швейцаров уже показывали 11:32, – а опоздание вряд ли понравится заведующему Отделом служащих.

   – Стало быть, следует считать, что у вас нет карты Б-52. – Метроном, отмеряющий в голове швейцара паузы между словами, работал на редкость медленно.

   – Да нет, я даже не знал…

   – Дубликат вот этой. Нам ее присылают из комитета труда, а у вас должен быть дубликат.

   – Да вот, к сожалению, нету.

   Швейцар снова скорчил гримасу курильщика и, будто фигурка в часах, у которых кончается завод, начал поворачиваться к своему коллеге, до сих пор не принимавшему участия в разговоре. Он, как с удивлением обнаружил Грайс, тоже был однорукий. Вперив, подобно второму швейцару, взгляд в противоположную стену, он беззвучно шевелил губами – подсчитывая, вероятно, общее количество плиток по обеим сторонам дверей.

   – Послушай, Барни. У этого господина нет пропуска на вход.

   Третий швейцар выслушал сообщение второго, не отрывая взгляда от стены и продолжая шевелить губами. Но зато когда он заговорил, губы у него шевелиться перестали.

   – А он что – на собеседование?

   – Вот-вот. К мистеру Лукасу. В полдвенадцатого?

   – Тогда у него должен быть дубликат карты Б-52.

   – Так я ж тебе и толкую, что нету. Они прислали нам, как положено, карту Б-52, а дубликата ему не дали.

   Третий швейцар медленно повернул голову, чтобы посмотреть на Грайса. Потом, словно усталый полицейский в конце ночного дежурства, неспешно протянул руку, взял белую картонную карточку и внимательно оглядел ее с обеих сторон. Часы отщелкнули тридцать третью минуту двенадцатого.

   В одиннадцать тридцать четыре третий швейцар задумчиво произнес:

   – Что-то непонятно. Непонятно, да и все тут.

   – Вот и мне непонятно, – сказал второй швейцар. – Почему, интересно, они прислали нам карту Б-52, а дубликат ему не выписали?

   – Они, стало быть, оформили на него карту Б-52, – проговорил первый швейцар, – а дубликат оформить забыли.

   – Послушайте, – сказал Грайс, решив, что и ему пора внести свою лепту в разговор, – я, собственно, не совсем понимаю…

   – Дубликат остался у них. В комитете труда, – разъяснил ему первый швейцар.

   – А ты что об этом думаешь, Барни? – спросил второй швейцар.

   Третий швейцар глубокомысленно помолчал, потом изучающе, будто хотел определить Грайсов характер, посмотрел на него и неопределенно хмыкнул. Грайс решил, что он умывает, так сказать, руки. Но второй швейцар понял его иначе.

   – Барни проводит вас, – объявил он.

   Третий швейцар повел Грайса наверх – но не в пристройку, где, по его предположению, размещались кабинеты начальства, а на четвертый этаж. Почти все этажи в «Альбионе», как предстояло выяснить Грайсу, были распланированы совершенно одинаково: низкие перегородки вместо внутренних стен и три отдела на каждом. Отдел служащих занимал такое же пространство, как и расположенный четырьмя этажами выше Отдел канцпринадлежностей. Табличка перед входом туманно извещала, что два другие отдела именуются Спецслужбами А и Б.

   Миновав следом за швейцаром Спецслужбу А, где у клерков уже начался, по всей видимости, перерыв на чай, потому что они пили кофе, Грайс вошел в приемную с низкими креслами и столиком под стеклом, на котором лежала груда журналов. Приемная была заслонена от посторонних взглядов листвой стоящих почти вплотную друг к другу пальм в керамических кадках, и Грайс решил, что собеседование состоится именно здесь.

   Он сел, взял со столика один из журналов и полистал его глянцевые страницы. Журнал был специальный, об особенностях управленческого труда, поэтому Грайс ничего в нем не понял и положил его обратно. Во всех других журналах говорилось о том же, так что и они оказались малопонятными. Тогда, выпрямившись, Грайс поправил галстук и пригладил волосы – хотя в этом не было никакой нужды.

   Пальмовые листья заслоняли от Грайса письменные столы Отдела служащих, но несколько клерков пили кофе стоя, и Грайс видел их головы. Швейцар подошел к человеку, очень похожему на депутата парламента от оппозиции, выступающего в телепередачах по вопросам сельского хозяйства, фамилию которого Грайс никак не мог запомнить.

   – Он явился без дубликата, – услышал Грайс, хотя швейцар попытался приглушить свой фельдфебельский бас. – Мы зарегистрировали его на входе… надо зарегистрировать на выходе… Не сочтите за труд сообщить нам, когда он будет уходить… – Грайса немного удивила столь строгая пропускная система: ведь он все-таки пришел не в Министерство обороны.

   Парламентарий от оппозиции глянул на Грайса, и, поскольку их взгляды встретились, они поневоле кивнули друг другу. Именно это взаимное приветствие, а не бдительный доклад швейцара, который потом сразу же вернулся в холл, послужило началом собеседования. Депутат от оппозиции занырнул на огороженную пальмами приемную и представился Грайсу как мистер Лукас, начальник Отдела служащих.

   – Надеюсь, вы нашли нас без труда? – осведомился мистер Лукас. Эта реплика – разменная монета самой обычной беседы – мигом успокоила разволновавшегося было Грайса.

   – Без всякого труда, – ответил он. – То есть я говорю про Грейвчерч-стрит. Здание «Альбиона» мне пришлось-таки немного поискать.

   – Да-да, эти современные дома все на одно лицо, верно? Мне иногда кажется, что наши нынешние архитекторы слишком редко сражались в домино, когда были мальчишками.

   – Новое применение теории игр? – весело спросил Грайс. – Х-х-хах!

   – Ф-ф-фа! – откликнулся на смех Грайса своим собственным выражением веселья Лукас. А потом, как бы подавая знак, что неофициальная часть беседы закончена, открыл картонную папку с тощей стопкой документов, причем верхний листок оказался дубликатом карты Б-52, отсутствие которого доставило троим швейцарам столько беспокойства.

   – И как он сюда попал, мы, конечно, никогда не узнаем, – со вздохом заметил Лукас, отсоединив и бережно кладя в пепельницу блестящую скрепку для бумаг. Потом он вынул из папки дубликат (под ним лежала длинная анкета, заполненная Грайсом в комитете труда), передал его Грайсу и сказал: – Если вы отдадите его на обратном пути швейцарам, они, я думаю, будут очень рады.

   – Наверняка, – согласился Грайс. – Они ведь чуть мозги себе не свихнули, размышляя, куда он мог деться.

   – Да-да, порядок есть порядок, и у нас, как вы уже могли заметить, строго его придерживаются. А вам, кстати, не претит скрупулезное соблюдение писаных, так сказать, законов?

   Грайс грустно, но энергично покачал головой, чтобы показать, как трудно ему усвоить весь до чрезвычайности сложный комплекс альбионских законов, и продемонстрировать свою полнейшую готовность слепо им подчиняться.

   – Я, знаете ли, давно уже не мыслю себе жизни без твердо установленных учрежденческих законов, – добавил он.

   – Тогда давайте посмотрим, что вы нам о себе сообщили. Так-так, родился тогда-то, учился там-то, женат и счастлив, прежние работы такие-то, а последние три года – «Комформ».

   – Совершенно верно, «Комформ».

   Для пересылки анкеты в «Альбион» ее сложили вчетверо, и сейчас, развернутая Лукасом, она немного топорщилась, так что Грайсу удалось глянуть и на другие лежащие в папке документы. Под альбионским бланком с детальным описанием предложенной Грайсу вакансии лежало убористо напечатанное письмо из «Комформа» – стало быть, здесь наводили справки о новых служащих. Остальных документов Грайс разглядеть не смог, однако он был уверен, что узнал бледно-коричневый фирменный бланк Центрального ссудно-строительного банка, где он работал десять лет назад. Порядок порядком, но такая дотошность показалась ему диковатой.

   – Превосходные характеристики, – сказал Лукас, заметив, что Грайс пытается рассмотреть лежащие в папке бумаги. – «Комформ», насколько я понимаю, был для вас немного необычной фирмой?

   Грайс не нашелся с ответом. На его взгляд, все конторы, в которых он служил, мало чем отличались друг от друга.

   – Я говорю, что вы, если не считать вашей работы в «Комформе», всегда трудились в непроизводственных, так сказать, фирмах – в банках, архивах, страховых компаниях. Даже на военной службе вы были клерком Архивного управления ВВС. Я думаю, вы едва ли часто видели самолеты.

   – Да просто ни разу не видел. Разве что в небе, когда у меня появлялась охота глянуть вверх.

   – Вот я и говорю, что, кроме как в «Комформе», вы, наверно, никогда не видели производства. И значит, это была не совсем обычная для вас фирма.

   – Ах вот вы о чем. Да ведь производства-то я и там, признаться, не видел. Фабрики-то у них на западе. Так что я видел нашу мебель только в демонстрационных залах. А как ее делают, я и понятия не имею.

   Получилось, что Грайс отрицательно ответил Лукасу. Однако тому его ответ явно понравился.

   – Значит, вы готовы быть только промежуточным звеном во всеобщей экономической цепи? Готовы смириться с тем, что не увидите конечного продукта своего труда?

   Грайс понял, что это основной – хотя очень какой-то странный – вопрос приемного собеседования. И в ответ следовало сказать что-нибудь вроде «Господи, да конечно же нет!». Однако он решил ответить немного попространней.

   – Господи, да конечно же нет! – воскликнул он. – Я всегда считал, что ежедневная работа, какой бы она ни была, и есть конечный продукт моего труда. Я старался добросовестно выполнять свои обязанности, чтобы другие работники могли подхватить и продолжить начатое дело.

   Лукаса вполне удовлетворил такой ответ. Видимо, Грайс был прав, не добавив, что от человека, мол, нельзя ожидать большего.

   – Прекрасно, – сказал Лукас. – Именно такого отношения к трудовой деятельности и требует та должность, на которую вы претендуете. Вам предстоит работать во внутрифирменном отделе – он снабжает канцелярскими принадлежностями все другие службы «Альбиона», – и человеку с иными, чем у вас, взглядами может показаться, что он как бы отстранен от живого дела. Надеюсь, вы-то не затоскуете вдали от суетного, как говорится, производства?

   – Господи, да конечно же нет, – повторил Грайс. Должность сама плыла ему в руки. Больше того – было похоже, что она уже у него в кармане.

   – Работа, насколько я могу судить, покажется вам вполне знакомой. Вы будете иметь дело с оформлением заказов-требований на канцпринадлежности, причем вся документация у нас внутренняя, так что вам не придется обрабатывать денежные расчеты.

   – И, стало быть, никакой возни с налогами?

   – Совершенно верно.

   – Золотая жизнь! Х-х-хах!

   – Вы думаете? Ф-ф-фа!

   – Так стало быть, закупок извне Отдел канцпринадлежностей не производит? – спросил Грайс. Он задал этот вопрос, чтобы ввернуть коммерческий термин в ответ на Лукасовы «внутрифирменные заказы-требования»: разговор у них пошел профессиональный, и Грайс решил его поддержать, хотя вовсе не интересовался подробностями своей будущей работы. Но, поддерживая профессиональный разговор, он как бы оказывался с Лукасом на равных.

   И его очень удивила реакция начальника Отдела служащих – удивили не слова, а то, как они были сказаны.

   – Закупки извне были бы отнюдь не вашей заботой, – отрезал Лукас, словно бы советуя Грайсу не умничать, не лезть вперед, а знать свой шесток рядового клерка. И он сказал были бы вместо будут. Значит, должность-то может еще и уплыть из его рук? Вообще, как начал понимать Грайс, вопросы Лукаса были составлены куда хитрей, чем он думал. Вернее, не хитрей, а профессиональней. Возможно, Лукас прослушал в каком-нибудь университете спецкурс по психологии служащих.

   Дальше, правда, все пошло как по маслу. Лукас вынул из папки бумажку, похожую на внутрифирменный бланк-заказ, и прочитал Грайсу «Административно-коммерческие правила прохождения службы в тресте «Британский Альбион» – первоначальная зарплата, размеры ежегодной прибавки к ней, длительность отпуска, схема начисления пенсии и всякое такое прочее. От Грайса тут требовалось только рассудительно кивать головой да иногда бормотать, что все это выглядит вполне приемлемо.

   – Ваша должность является должностью третьей категории, это на один порядок ниже субуправленческих должностей, входящих во вторую категорию. Вы уверены, что со временем вам не захочется получить повышение?

   Это был второй основной вопрос собеседования, наверняка таящий в себе тщательно зашифрованные опасности.

   – У меня, знаете ли, нет служебного тщеславия, – твердо выговорил Грайс.

   – Вот и хорошо, – похвалил его Лукас. – Мы сознательно набираем работников, годных только для одной должностной категории. Это избавляет нас от ненужных и напряженных разговоров, когда управленческие вакансии заполняются со стороны.

   – Мудрая политика, – сказал Грайс, тут же сообразив, что лучше бы ему промолчать. Во-первых, он никогда раньше не сталкивался с такой политикой и поэтому просто не мог судить о ней, а во-вторых – и это было главное, – он высказался явно не по чину служащего третьей категории. Однако у Лукаса его слова возражений не вызвали.

   – Ваша должность будет постоянной, – сказал он, милостиво возвращая Грайса к уверенности, что новая работа у него как бы уже в кармане. – Но вам придется выполнить еще одно наше условие. «Комформ», насколько я понимаю, намерен и в нашем светлом будущем избавляться от избыточной рабочей силы?

   – Похоже на то.

   – Ну так вот. В «Альбионе», знаете ли, не поощряют рассказов о возможных вакансиях. Когда они появляются – если кто-нибудь из работников уходит, к примеру, на пенсию, – мы предпочитаем набирать служащих без лишнего шума и по собственной инициативе.

   Грайсу, конечно, было приятно, что альбионское начальство выбрало его «по собственной инициативе», но у Лукаса, на его взгляд, концы с концами явно не сходились. Открытое объявление в комитете труда как-то не вязалось со словами Лукаса о нелюбви «Альбиона» к лишнему шуму при найме служащих. Без шума и по собственной инициативе они могли бы подобрать сотрудника, обратившись в одно из частных посреднических бюро на Нью-Бонд-стрит или где там все эти бюро сейчас размещаются. Хотя, может быть, Лукас, прослушавший университетский спецкурс по психологии служащих, сам решал, кто из претендентов наилучшим образом подходит «Альбиону». При этой мысли Грайс почувствовал, что стремительно растет в собственных глазах.

   Он дал Лукасу необходимые заверения, и тот, записав что-то на последнем листе анкеты, с удовольствием выпрямился. Собеседование, по всей видимости, было рассчитано у него до секунды, потому что, едва он посмотрел на свои часы, из-за пальм вынырнул Копланд и представился Грайсу как его непосредственный начальник. Но хотя Копланд был начальником отдела, он, понял Грайс, не имел права голоса, когда решалось, кто будет работать под его начальством, потому что Лукас напоследок сказал:

   – Итак, можно считать, что вакантная должность в вашем отделе замещена… если, конечно, у нашего нового друга нет никаких дополнительных вопросов.

   Дополнительных вопросов у Грайса не нашлось. И только зарегистрировавшись должным образом на выходе, проскользнув через вращающуюся дверь и сообразив, что ему хочется есть, он вспомнил про свой вопрос об альбионской столовой. Вообще-то у него должны вроде были возникнуть и еще кое-какие вопросы, но они почему-то не пришли ему в голову, даже когда он уже оказался на улице.

Глава третья

   Альбионскую столовую, как узнал вскоре Грайс, только для уничижения можно было назвать столовой. В пристройке на опорах, куда Грайс, по незнанию, мысленно вынес кабинеты начальства, архитекторы устроили ресторан, не только названный по-ресторанному – «Лакомщик», – но и точь-в-точь похожий на те рестораны, в которых фирмы, где работал раньше Грайс, заказывали отдельные кабинеты, чтобы их служащие могли сообща полакомиться рождественским обедом.

   Пристройка для «Лакомщика» была сооружена, видимо, позже, чем основное здание, и стоила она по первоначальной смете около ста двадцати тысяч фунтов, а фактически обошлась чуть ли не четверть миллиона из-за небольшого просчета с входом: когда строительство завершили, выяснилось, что проникнуть внутрь можно только по пожарной лестнице. Пристройка вкруговую опоясывала здание, и ресторан, по замыслу архитекторов, должен был вращаться, чтобы его весь день освещало солнце, но при первой же пробе механизм через полкруга намертво заело, и теперь «Лакомщик» оставался в тени до шестнадцати часов по Гринвичскому времени.

   – Если вы предпочитаете холодные блюда вроде салата, ростбифа или пирога с ветчиной, то «Салатница», как у нас называется буфет, предоставит вам очень неплохой выбор, – объяснял Грайсу Сидз, пока они поднимались на эскалаторе из нержавеющей стали со второго этажа к дверям «Лакомщика». Чтобы добраться до второго этажа, им надо было или спуститься в лифте с восьмого этажа на третий, а потом пешком сойти на второй (как они в этот раз и сделали), или же доехать в лифте до первого этажа, а потом подняться по обычной лестнице на второй. Этими кружными путями пользовались в «Альбионе» с тех пор, как лифт перестал останавливаться на втором этаже, чтобы не разбазаривалась электроэнергия во время какого-то давно забытого топливного кризиса. Пристройка «Лакомщика» размещалась на уровне третьего и четвертого этажей, но попасть в нее с четвертого этажа было невозможно из-за вентиляционной шахты над кухней, а с третьего – из-за вращающего (вернее НЕ вращающего) ресторан механизма, который занимал помещение, равное по площади небольшому заводу. Архитекторам удалось преодолеть эти преграды с помощью блестящего инженерно-конструкторского решения: пожарную лестницу перенесли, а на ее месте воздвигли у внешней стены крытый эскалатор, подвозящий служащих к ресторанному запасному выходу, который стал теперь входом. Это был единственный на всю Европу спиральный эскалатор, и, по словам Сидза, именно он увеличил стоимость пристройки вдвое.

   – Только ни в коем случае не берите дежурное блюдо, – продолжал Сидз, – особенно «телятину-фантази». Фантазия у нашего шеф-повара куда богаче его кулинарных способностей.

   Грайс был искренне благодарен Сидзу за приглашение на обед – или, точнее, за готовность показать ему обеденные, так сказать, ходы и выходы. Приглашение в буквальном смысле очень осложнило бы им жизнь. Назавтра Грайсу пришлось бы приглашать Сидза, а потом, превратившись в дурную традицию, это могло обернуться большим неудобством для обоих. Одно дело покупать друг другу чай или кофе и совсем другое – сковать себя навечно обеденной цепью: это наверняка запутало бы их отношения, которые могут оставаться у сослуживцев легкими только при взаимной независимости.

   «Лакомщик» был полон, хотя обеденные часы в «Альбионе» были разбиты на три смены. Всматриваясь в арктическую мглу, затопившую ресторан из-за неработающего поворотного механизма, Грайс разглядел нескольких своих новых знакомых по отделу, но не увидел среди них миссис Фос и, конечно, миссис Рашман, договорившуюся за час до этого о встрече в баре с каким-то своим приятелем. Не было тут и Копланда, потому что начальство обедало на тринадцатом этаже в ресторане «Кокпит».

   Середину обеденного зала занимала буфетная стойка, или «Салатница», про которую говорил Сидз. А за сомнительной «телятиной-фантази» и другими горячими блюдами стояла очередь к раздаточному прилавку вроде тех, что встречаются в кафе и барах самообслуживания.

   – Пристраивайтесь, – указав на толпу у «Салатницы», предложил Грайсу Сидз, – а я пока попытаюсь захватить столик. – Грайс протиснулся к стойке, возле которой толпились главным образом женщины, мечтавшие, как он решил, похудеть. Положив себе на тарелку немного картофельного салата и несколько разрезанных наподобие тюльпана редисок, он увидел миссис Фос, вплывающую в обеденный зал на последнем витке эскалатора.

   Она, по мнению Грайса, наверняка предпочитала холодные блюда, и он решил посоветоваться с ней, что ему выбрать – пирог или ростбиф. А уж потом, если на земле есть справедливость, она совершенно естественно сядет вместе с ним за отвоеванный Сидзом столик.

   Ан нет, ее, оказывается, не привлекали салаты: вопреки надеждам Грайса она отправилась к прилавку горячих блюд. Что ж, у нее, вероятно, была привычка съедать днем полновесный обед, а по вечерам ограничиваться легкой закуской. Стало быть, не обремененная заботами о покупке продуктов для домашнего обеда, она вполне могла выпить бокальчик-другой вина по дороге домой.

   Тут, правда, им понадобилась бы крайняя осторожность. Достаточно миссис Рашман углядеть их в одном из окрестных баров, и слухи мигом расползутся по всему «Альбиону».

   Обдумывая свой следующий шаг, Грайс добавил к салату и редискам несколько тонко нарезанных ломтиков помидора, а потом подошел к прилавку горячих блюд, взял поднос, поставил на него тарелку и начал медленно продвигать его по металлическим направляющим у прилавка, пока он не уперся в ягодицу миссис Фос, заставив ее оглянуться.

   Улыбку миссис Фос вполне можно было счесть поощрительной, а слова тем более:

   – Нас как следует не представили друг другу. Памела Фос, или, для большинства знакомых, Пам.

   – Клемент Грайс. А сокращенно, к сожалению, Клем, что делает меня тезкой бывшего премьер-министра. – Сказав это, Грайс мимолетно подумал, не напомнил ли он ей, по странной случайности, покойного Хью Гэйтскелла.

   Выяснив, что он вполне успешно осваивается на новом месте, и согласно решив, что в первые дни обычаи любой фирмы кажутся немного странными, они подошли к концу прилавка, и Пам Фос выбрала себе картофельную запеканку с мясом, а потом, взглянув на его тарелку, удивленно спросила:

   – Вам, стало быть, не нравится ростбиф?

   – Да нет, вообще-то нравится. Но меня, знаете ли, неудержимо приманил сюда аромат горячей запеканки.

   – Две, пожалуйста, – тотчас же сказала Пам Фос одной из раздатчиц. Их тут было пять, все цветные, да у «Салатницы» две, причем там-то им делать было решительно нечего, потому что холодные блюда, подготовленные заранее, стояли на прилавке. Кроме того, по крайней мере три женщины протирали столики (пообедав, служащие сами сдавали грязную посуду в окно мойки) и одна возила по ресторану тележку с кофе – для тех, кто любил завершать им обед. Словом, от нехватки рабочей силы «Лакомщик» явно не страдал.

   – Я только не совсем понимаю, – возвращаясь к салатному вопросу, сказала Пам, – как вам будут отмечать ваши разносолы. Здесь принято кормиться только холодными или только горячими блюдами. Потом контролерша отрывает у вас нужный талон, а на выходе вы расплачиваетесь.

   – Ах ты господи! Это какой же талон?

   – А вам разве не дали такую вот книжицу? Ну да, обычное у нас дело.

   Миссис Фос – Пам – показала Грайсу книжечку, похожую на сброшюрованную пачку продовольственных карточек военного времени. Каждая карточка была разделена перфорацией на маленькие квадратики-талоны с надписями «Основное блюдо», «Дежурное блюдо», «Холодные блюда», «Сыр/крекер» и так далее. А некоторые талоны – еще одно напоминание о продовольственных карточках – были помечены словами «Отовариванию не подлежит». Теперь Грайс понял, что женщина, которую он принял за кассира, была всего лишь контролершей, поставленной у конца прилавка, чтобы отрывать соответствующие набранной еде талоны. По-видимому, и «Салатницу» обслуживала такая же контролерша, а женщина при тележке отрывала талоны с надписью «Кофе/напитки». Пообедав, служащий предъявлял свою книжечку кассирше, сидящей в будочке у выхода на эскалатор, та подсчитывала стоимость оторванных талонов и принимала оплату. Потом все оторванные талоны рассортировывали и сравнивали с выручкой ресторана – эта система показалась Грайсу до идиотства громоздкой.

   Ну, а он нарушил сразу два альбионских обычая – явился в ресторан без продовольственных талонов и взял разрозненные, а значит, не поддающиеся учету обеды. И он решил, что будет не худо вверить свою дальнейшую судьбу Памеле Фос. Во-первых, она поможет ему выпутаться из затруднительного положения, а во-вторых, ее помощь наверняка немного их сблизит. Они потом часто будут вспоминать это происшествие за бокальчиком вина в каком-нибудь баре. «Ты чего улыбаешься?» – спросит он. – «Да я вспомнила твой разнесчастный вид, когда оказалось, что у тебя нет талонов».

   Пам даже не успела объяснить контролерше, в чем дело: после первых же слов та объявила, что это, мол, не ее компетенция, и нажала кнопку звонка для вызова дежурного администратора. Стоя возле контролерши с пластиковым, под красное дерево, подносом в руках, Грайс видел, что Сидз захватил пустой столик, сел на стул и держит за спинки два других, дожидаясь, когда Пам и Грайс освободят его, чтобы он тоже сходил за едой. Сидзу уже явно надоело сторожить столик, но Грайс был не в силах ему помочь. Он дожидался администратора, чтобы предъявить тому вещественные доказательства своего невольного прегрешения – салат и быстро остывающую запеканку. Да ему и не хотелось уходить от Памелы, потому что, объяснившись с администратором, она могла сесть потом, чего доброго, за столик Бизли, Грант-Пейнтона и K°.

   Администратор, тоже женщина, но, в отличие от рядовых служительниц «Лакомщика», без лилового форменного халата, выслушав Пам, внимательно оглядела Грайса и объявила, что в виде исключения картофельный салат можно приравнять к овощам, за которые не взимается особая плата, но что мясную запеканку придется оплатить Памовым талоном «Основное блюдо».

   Это как нельзя лучше устраивало Грайса. Ему, значит, предстояло в ближайшем будущем пригласить Пам на обед, и он был бы только рад, если б такой обмен приглашениями стал традиционным: Памела-то ведь не сослуживец-мужчина, не Сидз. Он возблагодарил небеса за то, что «Лакомщик» был полон и Сидзу, караулившему столик, не пришлось расплачиваться своим талоном за Грайсов обед.

   – Обычное дело, – повторила Пам, когда они наконец сели – Грайс по левую руку от Сидза, а Пам по правую. – Мало того, что ему не выдали ДДТ и не сказали, где их получить, – он про них и слыхом не слыхивал.

   Стало быть, ДДТ, дополнительные дотационные талоны, как объяснила Пам. Надо запомнить. Вообще, он уже узнал тут столько нового, что ему невольно вспомнился его первый день в школе.

   – Самое обычное, – согласился с Пам Сидз, добавив к своим словам неопределенное восклицание «Ф-ф-ф-фхо!», которое можно было принять и за знак неодобрения, и за присущий ему смех, вроде Грайсова «Х-х-хах!» или лукасовского «Ф-ф-фа!». Со временем, обменявшись с ним парой дежурных шуток, Грайс выяснит, что именно выражал он своим «Ф-ф-фхо!».

   Грайс немного удивился, что Сидз, отправляясь к «Салатнице» за едой, не бросил на ходу что-нибудь вроде: «А ну-ка, покажем нашим борзым кролика!» Удивился и слегка растерялся: ведь если б Сидз, уходя, произнес эту фразу, он сказал бы Пам «Или пирог с ветчиной, раз уж кролика нет», а потом, поговорив с ней для начала об альбионской кухне, переключился бы и на другие темы.

   Но Грайс напрасно беспокоился. ДДТ и отсутствие в фирме должной информации предоставили Пам широчайшие возможности для взволнованной беседы. Грайс узнал, что существует специальный справочник, в котором расписаны для удобства новичков все характерные особенности «Альбиона», и что Лукас должен был дать его Грайсу, но прежний справочник уже устарел, а новый, исправленный и дополненный, еще не напечатан. А раз так, то заместитель Копланда Грант-Пейнтон, отвечающий, в частности, за здоровье служащих, был обязан рассказать Грайсу хотя бы о самом необходимом – где, к примеру, расположен медпункт и куда надо обратиться, чтобы получить дополнительные дотационные талоны.

   Они назывались дополнительными, потому что их ввели как дополнение к обычным обеденным талонам, годным для оплаты в любом (недорогом, конечно) кафе или ресторане, и поначалу служащие могли свободно выбирать, где они будут обедать – в городском кафе, по обычным талонам, или в «Лакомщике», по дополнительным. Но потом этот свободный выбор был упразднен, потому что «Лакомщик», ежемесячно получающий большую дотацию, терял чересчур много клиентов. Раньше талоны выдавались под расписку в Санитарно-бытовом отделе, куда служащих вызывали по алфавитному списку в определенные дни месяца, но теперь, как слышала Пам, эту обузу взял на себя Отдел питания, расположенный, по ее сведениям, то ли на одиннадцатом, то ли на тринадцатом этаже. Она, впрочем, должна была вскоре выяснить это совершенно точно, потому что талонов у нее осталось всего на четыре дня. И если Грайс до этого не узнает, где их выдают, она ему скажет.

   Грайса очень порадовало обещание Пам. Разговор о ДДТ приятственно и без неловких пауз журчал, пока не вернулся Сидз. Он принес тарелку, основательно нагруженную вареным языком и холодной курятиной.

   – Надобно помнить, – перехватывая у Пам эстафету беседы о ДДТ, сказал он, – что талон «Основное блюдо» равен по цене чуть ли не всему набору талонов «Салатницы».

   – Кстати о талонах, – вставила Пам. – У вас есть под рукой двадцать четыре пенса?

   – Двадцать четыре пенса? Всего-то? – удивился Грайс.

   – Если вам захочется кофе. «Основное блюдо» стоит здесь только двадцать пенсов. Ведь талоны-то у нас дотационные.

   – Моя дотация на пять пенсов больше, – похвалился Сидз. – Вся эта груда стоит пятнадцать пенсов, а она куда сытней, чем ваша запеканка.

   Радость Грайса, услышавшего о такой дешевизне обеда – жуткая дешевка, мысленно воскликнул он, – слегка приувяла от явного, хотя в общем-то вполне понятного желания Пам рассчитаться сразу же. Стало быть, ему не придется приглашать ее на обед. Он положил нож и вилку, выгреб из кармана мелочь и, несмотря на ее уверения, что это, мол, вовсе не к спеху, педантично отсчитал ей двадцать пенсов. И тут ему в голову пришла прекрасная мысль:

   – А как насчет талона, который вы отдали за меня? У вас теперь не возникнет осложнений с очередным обедом?

   – Будем считать, что вы мне его задолжали, – сказала Пам. Значит, не все еще было потеряно. Однажды он сможет объявить ей: «Долг платежом красен, дражайшая миссис Фос», и они отправятся на пару в «Лакомщик». Если, правда, свои талоны можно передавать другому без разрешения дежурного администратора, а он не был в этом уверен.

   – Только не забудьте, – предупредил его Сидз, – что вам надо получить талон и за сегодняшний день, задним числом, а то, когда вы отдадите его Пам, у вас не хватит талонов на весь подотчетный срок и придется вам в один из дней поститься.

   – А это верный путь к безумству, – продекламировал Грайс.

   Его, словно мальчишку, увлекла эта болтовня о ДДТ. Она напомнила ему годы военной службы с постоянными разговорами про талоны на пропущенную еду, выдаваемые солдатам, когда их назначали в караул.

   А Сидз и Пам перешли тем временем к обсуждению дел служебных – но так, чтобы их беседа была понятна новичку. Сидз подтвердил слова Пам о временном изъятии – для исправлений и дополнений – брошюрки про особенности «Альбиона», но вдвоем, припоминая по очереди подробности, они почти дословно пересказали Грайсу ее содержание. Он узнал о Книге опозданий, хранящейся у одноруких швейцаров, о правилах получения зарплаты в первый четверг каждого месяца, о графике отпусков, о шести свободных днях с сохранением содержания, ежегодно предоставляемых администрацией служащим (но обязательно вразбивку, а не подряд), и о многом другом. Эти шесть льготных дней – правило, с которым Грайс не сталкивался ни на одной из прежних служб, – особенно заинтересовали его. Он сразу же представил себе, как они с Пам удирают на денек в Брайтон – поездом девять с чем-нибудь туда и шестнадцать с чем-нибудь обратно. А его неведомые жене похождения, естественно, не будут ее и удручать.

   – А как в «Альбионе» насчет общественных развлечений? – спросил Грайс у Сидза, безуспешно приманивающего кофейную тележку. Пам с Грайсом решили обойтись без пудинга, хотя он стоял на прилавке горячих блюд, а Сидз, как приверженец «Салатницы», где пудинга не было, хотел завершить обед чашечкой кофе и поэтому приманивал к их столику служительницу кофейной тележки. Грайс, надеявшийся перемолвиться с Пам еще парой слов наедине, сказал, что если б он так не наелся, то обязательно взял бы на десерт ревень со сливками, но Сидз, пробормотав машинально «Взять иль не взять, вот в чем вопрос», не сдвинулся с места. Пам не присоединила свой голос к намеку Грайса, хотя могла бы, наверно, подвигнуть Сидза на поход за ревенем, сказавши ему что-нибудь вроде «Дерзайте, мой друг, ревень – это прекрасно». Да, жаль, ведь у них так хорошо все началось.

   – Смотря что вы называете общественным развлечением, – откликнулся с некоторым запозданием на вопрос Грайса Сидз. – Ф-ф-фхо! – (Значит, это был смех.) – Главное общественное развлечение в «Альбионе» вы увидите, если глянете на соседний столик.

   Грайс повернул голову и украдкой оглядел сидящую за соседним столиком парочку. Мужчина и женщина средних лет, не притронувшись к еде, обсуждали что-то очень для них важное. Женщина казалась несчастной, а мужчина измученным, и Грайс подумал, что они угрюмо тянут начавшийся очень давно роман. Вот чем может обернуться невинный бокал вина, если потеряна осторожность.

   – Любовный сон, – негромко сказала Пам.

   – Это Каргил, давний страдалец из Отдела зарплаты, – вполголоса пояснил Сидз. – А женщина, как вы, наверно, поняли, отнюдь не миссис Каргил… хотя очень, я думаю, хочет ею стать.

   – Но не может преодолеть препятствие в виде подлинной миссис Каргил? – ухмыльчиво спросил Грайс. Ему было приятно, что его сразу же начали знакомить с интимной жизнью «Альбиона».

   – Очень солидное, насколько мне известно, препятствие, – ответил Сидз. – Но мы можем указать вам и на счастливую, ни от кого не таящуюся любовь, – добавил он.

   – Не будьте сплетником, – умиляясь собственной порядочности, сказала Пам.

   – Я говорю про нашу вдовушку миссис Рашман и одного складского джентльмена. У них уже, по-моему, даже назначен день свадьбы.

   – Двадцать пятое, – подтвердила Пам. И добавила для Грайса: – Вы, вероятно, запомнили миссис Рашман, ее представил вам сегодня утром Копланд. Она выходит замуж за своего верного поклонника со Склада снабжения. Воистину, наш «Альбион» превращается постепенно в брачное бюро.

   – То же самое происходило и на моей последней службе – сказал Грайс. Стало быть, роман, взращенный в барах, расцвел свадебным цветком – счастливый контраст с бесплодными страданиями за соседним столиком. – У нас было четыре… нет, даже пять свадеб в прошлом году. И все между коллегами, или по крайней мере между бывшими коллегами.

   – И кто-нибудь всякий раз обходил отдел с кружкой для пожертвований, – уверенно предположил Сидз.

   – Это уж как водится, – сказал Грайс, подумав, что и ему, пожалуй, могут предложить раскошелиться в пользу миссис Рашман. Хотя, впрочем, вряд ли они решатся на такое нахальство. – А если не намечалось свадьбы, – продолжал он, – то кто-нибудь дослуживался до пенсии или собирался сменить работу, – Тут Грайс вспомнил, что, когда он уходил из «Комформа», ему, в первый раз за всю его трудовую жизнь, сослуживцы ничего не подарили. Да и кто станет думать о подарках при массовом изгнании?

   – Ну, здесь-то вам не будут надоедать кружками для пожертвований, – обнадежил Грайса Сидз. – С «Альбионом» люди расстаются только ногами вперед.

   – Миссис Рашман уходит из «Альбиона» в жизнь, а не на кладбище, – как бы неожиданно для самой себя сказала Пам, и Грайсу почудилось, что она сразу же пожалела о сказанном.

   – Исключения только подтверждают правило, – спокойно парировал Сидз. При этом он как-то странно глянул на Пам. Если б тема не казалась такой безобидной, Грайс решил бы, что взгляд Сидза был предостерегающим и что Пам его предостережение приняла. Возможно, у любовной истории миссис Рашман была какая-то тайная подоплека.

   Да-да, наверняка – потому что Сидз круто и довольно неуклюже сменил предмет разговора:

   – Но вы спрашивали про общественные развлечения. У нас есть несколько клубов. Шахматный, например.

   Грайс признался, что он разбирается в шахматах, как свинья в апельсинах, и его собеседники сказали, что они тоже. Все трое наперебой заговорили о своей неспособности постичь шахматные законы и о забавных разгромах, нанесенных им юными племянниками и племянницами, когда они пробовали играть с ними в эту загадочную игру.

   – Что еще мы можем вам предложить? – раздумчиво сказал Сидз, явно удовлетворенный сменой темы. – Скуош. Теннис. Плавание. Вообще, почти любой спорт: у нас заключен договор со Спортивным центром в Актоне, и наши сотрудники бесплатно допускаются на его стадионы. Так мне по крайней мере говорили. Я-то, признаться, не спортсмен, и вся моя физкультура ограничивается утренней прогулкой до ближайшей станции метро.

   – Моя тоже, – сказал Грайс. Ему все больше нравился его первый альбионский обед. Они приманили в конце концов кофейную тележку, и за кофе общая беседа стала столь оживленной, что Грайсу даже не удавалось вставить, как хорошо он здесь себя чувствует.

   – Ну, и у нас есть своя труппа, – с оттенком какой-то странной неуверенности в голосе сказала Пам. А Сидз, почти грубо оборвав ее, только резче оттенил эту странную неуверенность.

   – Набор в труппу закончен! – вскинулся он, и Грайс опять заметил его предостерегающий, или даже злобно предостерегающий, взгляд. Однако на этот раз Пам не захотела повиноваться предостережению.

   – Мне, солнышко, как ответственному секретарю Приемной комиссии, это известно не хуже, чем вам, – процедила она. – Но если мы не будем узнавать, кто хотел бы вступить в нашу труппу, то, когда нам понадобятся новые актеры, мы их просто не найдем.

   Ага, стало быть, у нее есть коготки, это стоит запомнить.

   – Если вы говорите про любительский театр… – начал Грайс, надеясь притушить разгорающуюся перебранку и попутно отметив про себя, что это, по-видимому, очередная вспышка давно тлеющей ссоры, не улаженной вовремя главой их труппы.

   Но Сидз прервал его, и не просто прервал, а словно бы даже и не заметил, что он попытался вмешаться в разговор. Дурацкое положение, мимолетно подумал Грайс.

   – Вы знаете устав не хуже меня, Памела, – сказал Сидз одновременно с Грайсом, заставив его умолкнуть. – К переговорам с потенциальными кандидатами…

   – Не учите меня уставу, Рон, я участвовала в его разработке…

   – …приступают после согласования кандидатур с Организационным бюро. После согласования, а не до!

   Грайс, как и Сидз, умел говорить, не обращая внимания на помехи.

   – Если вы толкуете о любительском театре и мне будет позволено ввернуть словечко… – Он решил, что теперь будет уместно прибегнуть к шутливому тону – и снова остался в дураках, потому что Пам и Сидз не обратили на его слова ни малейшего внимания.

   – Подчинение уставу нельзя доводить до абсурда, Рон. Если я не имею права даже спросить кого-нибудь…

   – Да спрашивайте вы ради бога! Спрашивайте ради бога! Спрашивайте! Но мне просто хотелось напомнить вам…

   – …что прием в труппу окончен. Я прекрасно это знаю, Рон. Но у меня создалось впечатление, что он мог бы стать подходящим кандидатом.

   – О, чрезвычайно подходящим. Чрезвычайно. При прочих равных условиях.

   Грайс уже всерьез подумал обидеться на столь беззастенчивое обсуждение при нем его персоны. Но с другой стороны, он услышал о себе лестный отзыв: ведь Пам назвала его подходящим кандидатом в их труппу, и, по мнению Сидза, это было действительно так – при прочих равных условиях, то есть, по-видимому, при условии, что прием в труппу будет возобновлен. На первый взгляд, они ссорились из-за пустяков – хотя им-то их устав пустяком явно не казался. Теперь Грайс был даже рад, что они так и не дали ему закончить фразу: он собирался сказать, что не интересуется любительским театром, а раз Пам считала его подходящим кандидатом, ему незачем было заранее отрезать себе путь в их труппу.

   Грайс прикидывал, как бы поестественней сказать, что он, дескать, не прочь испытать свои актерские способности, и тут Пам легонько – даже, как ему показалось, почти нежно – дотронулась до его рукава.

   – Послушайте, Рон, он же сочтет нас жуткими грубиянами! – покаянно сказала она.

   – О, не обращайте на меня внимания, – галантно откликнулся Грайс, прощая ей заодно и третье лицо в ее косвенной попытке извиниться. – Я только хотел сказать…

   – Когда речь заходит об альбионской труппе, страсти мигом накаляются, – снова перебив его, заметил Сидз. Грайсу оставалось надеяться, что он все-таки не хотел его оскорбить. – Как вы уже, наверно, поняли, – продолжал между тем Сидз, – дело в том, что, когда человек принят, его не выгонишь, и нам поневоле приходится быть осторожными. А лично против вас мы, разумеется, ничего не имеем.

   – Да я понимаю. Мне только хотелось сказать, что любительский театр не очень-то меня, признаться, интересует. – На самом деле он вовсе не хотел теперь в этом признаваться – его заставила оскорбленная гордость. Ну ничего, он когда-нибудь спросит у Пам, почему она считает его подходящим кандидатом, и даст ей себя убедить.

   – Стало быть, тут и говорить было не о чем, – со сварливыми нотками в голосе сказал Сидз, посмотрев на Пам.

   Пришлось с этим согласиться. Они принялись молча пить кофе. Грайс незаметно глянул на свои часы – было без десяти два, и, если считать, что дорога в отдел займет минуты три, им предстояло избыть еще семь минут. Ни Сидз, ни Пам, как понимал Грайс, вовсе не были увлеченными работягами и вряд ли возвращались после обеда за свои столы хоть на секунду раньше времени.

   Надо было спасать так приятно начавшийся обед, и Грайс дружелюбно спросил:

   – А можно узнать, если это, конечно, не секрет, какую пьесу запланировала ваша труппа на нынешний год?

   – Пока не решено. Может быть, труппа примет мое предложение, и тогда мы поставим «Он пришел» Пристли… но я в этом не уверена, – без всякого энтузиазма ответила Пам. Общего разговора опять не получилось.

   Тогда Грайс похвалил альбионский ресторан, его дешевизну, чистоту, широкий выбор блюд и неплохой кофе – особенно по сравнению с бурдой из кофейного автомата. Эти похвалы были выслушаны благосклонно, но молча. А Грайс, заговорив о «Лакомщике», вспомнил два вопроса, которые он так и не задал начальнику Отдела служащих во время собеседования. На первый из них, об альбионской столовой, он уже получил, так сказать, наглядный ответ. Оставался второй, и он задал его своим собеседникам:

   – А чем конкретно мы занимаемся?

   Опять этот странный взгляд – но сейчас Сидз посмотрел не на Пам, а на него самого.

   – Разве Копланд не объяснил вам исключительно важной роли Отдела канцпринадлежностей? А впрочем, зная Копланда, можно и не спрашивать – разумеется, нет.

   Сидз принялся с жаром объяснять Грайсу функции их отдела, но все это он уже слышал от Копланда. Когда объяснения завершились, до конца обеда оставалось две минуты. Вставая, Грайс задал Сидзу свой резервный вопрос:

   – Да-да, это все мне понятно. Но я-то хотел узнать, чем занимается наша фирма.

   – Вот уж действительно, – проговорила Пам, и Грайс опять заметил направленный на нее взгляд Сидза. Теперь сомневаться не приходилось: этот взгляд мог значить только одно – «Заткнись!». Грайсу же Сидз небрежно сказал – причем эта небрежность далась ему с некоторым трудом:

   – Легче было бы перечислить, чем наша фирма НЕ занимается. Когда выйдет альбионский справочник – если только этот великий день настанет, – вы сможете прочитать список дочерних компаний «Коварного Альбиона». Они, правда, не очень крупные, но их зато очень, очень много.

   Собеседники подошли к кассе у эскалатора, и, пока Пам обсуждала с кассиршей необычное применение ДДТ, Сидз спросил Грайса:

   – Надеюсь, я ответил на ваш вопрос?

   Грайс уверил его, что да, мол, конечно, ответил. Ему, в общем-то, было наплевать, чем занимается – или НЕ занимается – «Альбион». А вот понять, почему эта пара – и особенно Сидз – ведет себя странно, он действительно хотел бы.

Глава четвертая

   Грайс всегда с удовольствием обживался в незнакомой ему фирме. И меняя работу, он всякий раз радостно предвкушал свои первые дни на новом месте.

   Тельма купила ему чашку в магазинчике Оксфордского фонда помощи голодающим. Он узнал, что, кроме права выбирать между машинкой для сушки рук и бумажным полотенцем в уборной, он еще имеет право и на индивидуальное полотенце, которое выдавали служащим раз в неделю и каждую среду заменяли чистым. Стало быть, получив собственный стол, он мог взять под расписку и личное полотенце.

   Ему уже были известны кое-какие характерные привычки сослуживцев. Грант-Пейнтон имел обыкновение ковырять в носу мизинцем. Ардах часто отбрасывал со лба прядь волос и благодаря своим черным усикам становился похожим па Гитлера. Сидз постоянно позвякивал мелочью в кармане пиджака. А Бизли, миссис Рашман и Пам пили кофе с сахарином.

   Всю работу отдела, как вскоре не без удивления узнал Грайс, могли выполнять четыре, а если приналечь, то и два человека. У них она ложилась – и отнюдь не тяжким бременем – на плечи Бизли, Сидза и Грант-Пейнтона, а Копланд осуществлял, так сказать, общее руководство. Прочим клеркам работы хватало от силы на час в день, и остальное время они занимались собственными делами.

   Кое-кто писал письма, кое-кто разгадывал кроссворды. После обеда Пам, Ардах и братья Пенни ежедневно играли в слова по газете «Ивнинг стандард», и проигравший покупал на следующий день очередной номер газеты. По вторникам, закончив игру в слова, братья Пенни собирали со служащих своего этажа деньги на футбольный тотализатор, и, как считал Грайс, один из них даже в этом занятии был «избыточной рабочей силой». Они, между прочим, сказали Грайсу, что сейчас, в середине футбольного сезона, было бы несправедливо по отношению к другим игрокам принимать его в Общество любителей тотализатора, но что позже они обязательно возобновят этот разговор. Грайс отнесся к их словам с полным пониманием.

   В четверг трудолюбивый Бизли изловчился всучить Грайсу недорогой лотерейный билет. Это, по-видимому, тоже был еженедельный ритуал – бизлийский бизнес, как сказал, отсчитывая свои пять пенсов, Сидз, или лотерея, доходы с которой, по словам самого Бизли, шли на строительство физкультурного зала для Детского клуба, взятого им под свою опеку, Грайсу, впрочем, показали нескольких служащих, получивших в свое время небольшие выигрыши, так что уплаченные за билет деньги можно было не считать просто выброшенными на ветер.

   В пятницу всеобщее оживление вызвал мистер Хаким, притащивший на работу две большие пластиковые сумки с леденцами, мятными карамелями и шоколадными конфетами в ярких коробках. Несколько минут Отдел канцпринадлежностей походил на уличный базар – служащие во главе с Копландом толпились у хакимовского стола, получая свои заранее заказанные сладости. Брат Хакима вел, как сказали Грайсу, оптовую торговлю кондитерскими товарами, и поэтому Хаким мог продавать своим сослуживцам мелкие партии конфет по сниженным – оптовым – ценам. Заказы (и плату вперед, чтобы потом не было недоразумений) Хаким принимал по средам.

   Так проживали служащие Отдела канцпринадлежностей трудовую неделю. Понедельник у них был, насколько мог судить Грайс, не только тяжелым, но и совершенно пустым днем. По вторникам братья Пенни собирали деньги на футбольный тотализатор, и в свое время – например, к началу австралийского сезона – Грайсу должны были разрешить, если он этого, конечно, захочет, вступить в альбионское Общество любителей футбольного тотализатора. По средам приходила женщина из Санитарно-бытового отдела, чтобы заменить грязные полотенца на чистые. По четвергам участники бизлийского бизнеса сдавали деньги и с волнением ждали возможного выигрыша минувшей недели. А по пятницам из-за торговли Хакима отдел превращался в кондитерский базар. И тут Грайсу предстояло серьезно подумать, как ему себя вести. Хотя они оба с женой были сладкоежками – да-да, кое в чем они все же сходились, – но двухфунтовый куль конфет оказался бы неприятнейшей обузой, если б он договорился с Пам провести вечерок в кафе. А меньше, чем по два фунта конфет Хаким не продавал – потому, вероятно, что это не приносило никакого дохода ему самому.

   Помимо календарных радостей, случались и незапланированные развлечения, вроде потехи при игре в слова: у Ардаха, мягко говоря, было плоховато с правописанием, и ему ничего не стоило составить слово приход из букв предложенного газетой слова превосходный. Ну, и над ним постоянно дружески подшучивали. А когда кончалась игра в слова, Пам, бывало, читала – для тех, кто этим интересуется, – напечатанные в «Ивнинг стандард» гороскопы: Стрелец (мистер Хаким), Лев (братья Пенни), Рак (миссис Рашман), Водолей (сама Пам) и так далее. (Грайс немного обиделся на Пам за то, что она даже не спросила его, под каким знаком зодиака он родился – хотя в гороскопы, разумеется, не верил.) Вообще газетами интересовались все канцпринадлежники. Юная Тельма, например, каждый день с увлечением рассматривала страничку комиксов в «Дейли экспресс» и потом застенчиво притопывала то к одному столу, то к другому, чтобы показать особенно приглянувшиеся ей комиксы своим сослуживцам.

   Грайс машинально заметил и запомнил, когда его коллеги уходят поутру в уборную и на сколько времени они там уединяются. Рекордсменом, как он сначала решил, был Грант-Пейнтон, исчезавший каждое утро с кипой газет под мышкой примерно без десяти одиннадцать и возвращающийся в отдел не раньше, чем через полчаса. Так думал Грайс до четверга, когда около одиннадцати малая нужда выгнала из отдела его самого и, шагая по центральному проходу мимо Оперативно-хозяйственного отдела, он увидел Грант-Пейнтона у фотокопировальной машины – тот размножал схематический план оранжереи, для строительства которой требовалось получить разрешение от районного архитектора. Они с увлечением поговорили об оранжереях и парниках, хотя Грайс мало что в этом смыслил. Грант-Пейнтон, несмотря на свой чванливый вид, оказался очень милым человеком.

   А маленький закуток, где стояла фотокопировальная машина, был у служащих восьмого этажа своеобразным клубом – так в старых американских фильмах клерки какой-нибудь патриархальной компании собираются возле титана с холодной кипяченой водой, – и еще одним частым гостем этого закутка был трудяга Бизли, размножающий обыкновенно какие-то внеслужебные документы – возможно, протоколы заседаний, которые проводил Попечительский совет Детского клуба. Бизли с мрачной доброжелательностью посоветовал Грайсу запастись углем ввиду назревающей забастовки шахтеров, и хотя Грайс оборудовал у себя (на деньги, выплаченные ему страховой компанией после смерти матери) центральное отопление с подогревом воды от газовой колонки, он был благодарен Бизли за совет. Как ему и показалось с самого начала, Бизли был нелюдимом из-за своей застенчивости.

   В первую же неделю Грайсу удалось перемолвиться несколькими словами с каждым служащим Отдела канц-принадлежностей – даже с юной Тельмой, оказавшейся, кстати сказать, неимоверной болтушкой. Сыграв однажды роль третьей ведьмы в школьной постановке «Макбета», она страстно полюбила театр и теперь с нетерпением дожидалась, когда альбионская труппа снова объявит набор артистов.

   Миссис Рашман интересовали исключительно гастрономические темы, и почти все ее разговоры сводились к жалобам па отсутствие в продаже сухого печенья или на дороговизну консервированной солонины по сравнению с другими мясными консервами того же веса. Приближающаяся свадьба считалась ее сугубо личным делом, и о ней в отделе не разговаривали. Да она и занимала Грайса только в связи с его опасениями, что ему придется раскошелиться на прощально-свадебный подарок. Он даже не пытался представить себе предсвадебную пору миссис Рашман – встречи с ухажером в парках, поцелуи на лавочках и всякое такое прочее. Раз уж не у него с ней началась любовь после встречи в баре, она интересовала его только как сослуживица.

   Взять хотя бы ее гастрономические походы. Грайс удивлялся количеству купленных ею во время перерыва на обед продуктов, но его нисколько не интересовало, что она с ними делает, придя домой. Ее красная холщовая сумка была для него реальной, только пока она стояла на стуле у ее письменного стола, а едва миссис Рашман выскальзывала за альбионскую дверь, она автоматически исчезала из Грайсовой жизни вместе со своей сумкой. Миссис Рашман покупала еду и для кошки – стало быть, у нее была кошка; однако, поскольку она никогда о ней на службе не рассказывала, кошки словно бы и не было. Кошка могла обрести для Грайса реальность только в рассказах миссис Рашман – да и то как дополнительный штрих к образу самой миссис Рашман, не больше.

   То же самое было и с физкультурным залом Детского клуба, о котором радел Бизли, и с хакимовским братом – оптовым торговцем кондитерскими товарами. Они были только характерными особенностями Грайсовых сослуживцев и дематериализовались вместе с ними, когда те заканчивали свой трудовой день. Все его сослуживцы теряли реальность за дверями службы… да он и сам, пожалуй, тоже.

   Он верил в свою неслужебную жизнь, лишь пока сам был не на службе, – так реальность сна ощущается только во сне. Он давно уже заметил, что стоит ему повесить на вешалку плащ и утвердиться за своим служебным столом, как внешний мир, вместе с его собственной внеслужебной жизнью, перестает существовать. И «Альбион» вовсе не был исключением: сидя за Ваартовым столом (потому что своего у него пока не было), он мог представить себе Ваарта, хотя никогда не видел его, гораздо отчетливей, чем билетного кассира на станции Лондонский мост или торговца газетами из киоска возле его дома, или даже собственную жену. Ему удавалось припомнить, как она выглядит, лишь когда он вызывал в воображении знаменитую теннисистку Билли Джин Кинг, на которую она немного походила, если была под нее причесана. Так что, судя по всему, Грайса вполне устраивала его новая служба.

   Он вспомнил на работе о своей жене всего один раз за первую неделю – да и то в связи со служебным происшествием. Выйдя из Отдела служащих после приемного собеседования, он так радовался вновь обретенной работе, что забыл отдать обнаружившийся в его документах дубликат карты Б-52 одноруким швейцарам. Выяснил он это воскресным вечером, накануне своего первого рабочего дня, когда опорожнял карманы, чтобы жена почистила и выгладила ему костюм. Укладываясь спать, он попросил ее во что бы то ни стало напомнить ему утром про дубликат, но она, разумеется, не напомнила, и он забыл положить его в карман. Решив, что дело важное – каким оно, конечно же, и было, – жена попыталась позвонить ему на службу. Но оказалось, что альбионского телефона нет ни в городской телефонной книге, ни в телефонном справочном бюро.

   Жена сказала ему об этом в понедельник вечером, а он соответственно обратился к Копланду во вторник утром – потому что, когда он попытался отдать дубликат одноруким швейцарам, те, неспешно посовещавшись, отказались взять его на том основании, что пропажа, дескать, уже зафиксирована у них в Книге происшествий.

   Копланд был на своем рабочем месте: сидя за письменным столом, он сосредоточенно разглаживал фантик от ириски. Копланд покупал у Хакима конфеты не для дома, как остальные клиенты, а для поддержания сил на работе. Он хранил жестяную банку «Подарочного ассорти» в личном ящике одного из архивных шкафов и часто лазал туда за очередной конфетой. Возможно, не только кривые зубы, но и привычка сосать конфету превращала иногда его речь в невнятное бормотание.

   У клетушки Копланда не было двери, а стучать по металлическому барьерчику Грайсу показалось глупо. Он просто стал так, чтобы Копланд мог его заметить, а когда тот поднял на него взгляд и сердечно сказал «Заадите», вошел в клетушку. К его немалому облегчению, Копланд совершенно спокойно выслушал рассказ о мытарствах с этой проклятой бумажонкой, а главное, без всяких возражений согласился ее взять и небрежно бросил на свой канцелярский поднос для документов, приготовленных к сдаче в архив.

   Копланду, видимо, хотелось поболтать. Он не мог предложить Грайсу сесть, потому что ему, по чину начальника отдела, стул для посетителей не полагался, но он сделал рукой неопределенно радушный жест, соответствующий, как догадался Грайс, армейской команде «Стоять вольно».

   – Ток и паая сясь, – объяснил Грайсу Копланд, когда тот рассказал ему, в виде анекдота, как его жена не смогла разыскать альбионского телефона.

   А потом, словно бы для того, чтобы Грайс не попросил более подробного разъяснения, Копланд быстро встал, подошел к архивному шкафу, выдвинул свой индивидуальный ящик и, проглотив конфету, которая была у него во рту, вынул из жестяной банки с Виндзорским замком еще одну. Все это он делал, нисколько не таясь и явно не понимая, что следовало бы угостить и посетителя; но когда ему понадобилось развернуть конфету и сунуть ее в рот, он стыдливо отвернулся от Грайса и ссутулил плечи – как человек, совершающий некое интимное, так сказать, омовение.

   Завершив этот слегка непристойный, на взгляд Грайса, обряд, Копланд вернулся к столу с зажатой в руке оберткой от конфеты и незаметным движением положил ее на уже разглаженную – с очевидной надеждой, что второй обертки Грайс не разглядит. Сев за стол, Копланд принялся разглаживать обе цветастые бумажки, как он разглаживал до прихода Грайса одну, и ему, судя по его старательности, было очень важно, чтобы, разглаженные, они оказались одинакового размера. Не прекращая своего занятия, он рассеянно спросил у Грайса, пообвык ли тот на новом месте.

   Кое-кто из канцпринадлежников уже задавал Грайсу этот вопрос, и он ответил Копланду так же, как отвечал им – что «Альбион», мол, напоминает ему океанский лайнер. Грайс никогда не бывал на океанском лайнере, но, по его мнению, эта фраза говорила одновременно и об его почтении к фирме, и о запутанной планировке «Альбиона», Копланд признал, что некоторые альбионские закоулки – Сад сожжения, например, – он и сам ни разу не видел. Грайс решил, что его начальник имел в виду Склад снабжения. Пообещав загрузить вскоре Грайса работой – тот сказал, что с нетерпением этого ждет, – Копланд внезапно вернулся к телефонной теме:

   – Да-да, ток и паая сясь, – повторил он.

   Даже если Копланд, как предполагал Грайс, говорил «только прямая связь», то и тогда это не объясняло загадки. Грайс подумал, что, будь его жена немного инициативней, она просто позвонила бы по номеру прямой связи, который указывался в дубликате – хотя это мог, правда, быть прямой телефон самого Лукаса и, значит, она так или иначе не дозвонилась бы до Грайса. Но он все равно не понимал, почему солидная коммерческая фирма не помещает в городском справочнике своего телефонного номера и почему телефоны, стоящие на столах у всех служащих, с утра до вечера мертво молчат.

   Грайс не собирался обсуждать свои телефонные недоумения с начальником отдела, наверняка и без того загруженным делами по горло, но Копланд, сложив конфетные обертки в форме восьмиугольника и приглаживая ногтем большого пальца линии сгибов, принялся объяснять:

   – Паая сясь паааит избаица от лииных занков… – Грайс уже научился его понимать и уверенно расшифровал кривозубо-конфетный код:

   – Прямая связь помогает избавиться от лишних звонков, как установили наши бизнес-консультанты. Каждый отдел имеет свою собственную прямую телефонную связь. Так что, если ваша жена, в случае крайней нужды, захочет вам позвонить, она сможет вызвать вас к этому телефону.

   Копланд вяло указал на свой телефонный аппарат. Он лишь слегка выделил голосом слова «в сучьи тайны уды» – в случае крайней нужды, как расшифровал Грайс, – но ему и без дальнейших объяснений начальника стало понятно, что в «Альбионе» отнюдь не поощряются звонки служащим из города. Мудрая политика, Она избавит его от звонков жены (особенно если не давать ей номер прямого телефона) с дурацкими вопросами, почему он опять задерживается на работе.

   – Разумеется, – добавил Копланд, – вы-то можете позвонить в город. Наберите «девятку» и разговаривайте себе на здоровье, если вам, конечно, не нужен австралийский, к примеру, город. Но звонки служащим у нас не поощряются. – Когда Копланд закончил («уас не пааяюца», сказал он), Грайс, чтобы показать свою понятливость, спросил:

   – Кроме звонков из других отделов нашей же фирмы, надо полагать?

   – Не пааяюца, – твердо ответил Копланд. Из его дальнейшей бормотни Грайс понял, что в «Альбионе» приняты исключительно документальные сношения между отделами: – Даумент атас, даумент ам. Фе засирано, фе паятно. – «Документ от нас, документ нам, – расшифровал Грайс, – все зафиксировано, все понятно». Он уже так наловчился слушать начальника, что воспринимал его мычание как самые обычные человеческие слова.

   «Альбион» все больше напоминал ему какой-нибудь муниципальный совет. Видимо, разница между частными фирмами, муниципальными учреждениями и государственными организациями постепенно стиралась. Как правильно сказал Копланд, порядки теперь везде устанавливались бизнес-консультантами. Грайс нисколько не удивился бы, узнав, что у них в фирме похозяйничала команда американских бизнес-умников…

   Заметив, что Копланд с ироничным благодушием ждет от него новых вопросов, он спросил:

   – Но ведь, наверно, крупные фирмы редко не обнародуют номера своих телефонов?

   – Сплошь и рядом! – ответил Копланд. (Он сказал «Вошь из ада», но Грайс уже просто перестал замечать его речевые перлы.) – И в этом есть глубокий смысл. С пользой для фирмы нам звонят, как правило, только постоянные клиенты, давно уже знающие телефоны тех начальников, которые им нужны. А незапланированные звонки – от мелких торговцев, недовольных заказчиков и прочей надоедливой шушеры – мы начисто исключаем из своей деловой жизни. И таким образом экономим массу рабочего времени.

   Да-да, здесь наверняка орудовали американские бизнес-умники, способные перевернуть вверх дном самую консервативную фирму.

   Благодушный тон беседы позволил Грайсу фамильярно опереться на стол начальника. Но теперь он резко выпрямился и замер по стойке «смирно». Однако не ушел, надеясь, что Копланд еще вернется, быть может, к теме обвыкания на новом месте и объяснит ему хотя бы, где и как получают альбионские служащие жалованье. И он был здорово озадачен, когда Копланд сказал:

   – Я отец или нававарос?

   Маскируя глуповатой улыбкой свою растерянность, Грайс выбрался из клетушки начальника и только через несколько минут, уже за своим (а точней, Ваартовым) письменным столом, понял, что Копланд спросил его: «Я ответил на ваш вопрос?» – повторив вчерашнюю фразу Сидза.

Глава пятая

   Что же до служебных занятий, то Копланд определил их Грайсу в тот же день – наверно, зря он напомнил о себе начальнику, явившись к нему со своими досужими расспросами. Так или не так, но он почувствовал себя несправедливо ущемленным: по его представлениям, первая неделя на новом месте предназначалась для знакомства с обычаями фирмы.

   А кроме того, он надеялся, что ему передадут работу миссис Рашман; ведь его взяли в Отдел канцпринадлежностей всего за несколько дней до ее увольнения. Миссис Рашман, как он видел собственными глазами, только надевала черные кольцевые резиночки на пачки документов перед их отправкой в подвал № 3, где размещался Архивный сектор. Такая легкая работенка очень его привлекала, – и хотелось бы ему знать, кто теперь урвет эту синекуру. Возможно, юная Тельма – если ее решили повысить в должности.

   Ну а он получил довольно хлопотную, хотя по-своему и престижную работу. Под руководством братьев Пенни ему предстояло изучить процесс так называемого «изъятия». В «Альбионе» постоянно упрощалась форма документов, и он, освоившись, должен был следить, чтобы все начальники отделов сдавали вышедшие из употребления бланки – бланки еженедельных отчетов по листкам временной нетрудоспособности, например, – и получали новые. Верней, забота о замене устаревших бланков новыми оставалась на плечах братьев Пенни, а в его руки переходило собственно изъятие, и значит, прежняя работа, словно простейшая инфузория, делилась на две. Вполне вероятно, что намеченная перестройка отдела была связана именно с этой реорганизацией, а саму реорганизацию предложили, по всей видимости, американские бизнес-умники.

   – Это поможет нам… – начал Хью Пенни.

   – … ликвидировать отставание в сфере изъятия, – закончил Чарльз.

   Они всегда, как уже заметил Гране, говорили строго по очереди, четко членя свои мысли напополам.

   А вот чего он не заметил – пока братья не обсели его с двух сторон, – так это зловонного запаха у них изо рта.

   Они во всем походили друг на друга, но дышали, как и говорили, по очереди: пока один вдыхал, другой выдыхал. С непривычной для себя грубостью Грайс мысленно назвал их рты Чернодырами, и, хотя сначала он собирался растянуть свое стажерство на несколько дней, сейчас, равномерно обдуваемый с обеих сторон сероводородными муссонами, он понял, что выживет, лишь если изучит процесс изъятия за несколько минут. И на его взгляд, Сидз, оттесненный к краю своего стола севшим слева от Грайса Хью, поступал просто бесчеловечно, удлиняя время обучения шутками вроде: «Две головы хорошо, а три лучше».

   – Так-так, понимаю. Стало быть, мы посылаем розовый бланк…

   – … всем начальникам отделов… – продолжал за Грайса Хью Пенни: давняя привычка брала свое.

   – …если они не вернули нам своевременно белый бланк… – включился Чарльз.

   – … что они, как правило, делают неукоснительно, – закончил их общую мысль Хью,

   Картина прояснялась. Получив белый бланк, начальник отдела должен был указать в нем, сколько у него осталось документов устаревшего образца, и отослать обратно. Розовый бланк был напоминанием о получении белого, и в нем красными чернилами подчеркивалось, что оба бланка – и белый, и розовый – Следует НЕМЕДЛЕННО возвратить в Отдел канцпринадлежностей. Однако начальники отделов, соображал Грайс, глядя на тощую пачечку возвращенных бланков, как правило, НЕ отсылали (вопреки утверждению Хью Пенни) белые бланки в Отдел канцпринадлежностей – скорее всего, просто потому, что братья Пении ленились посылать их. (Тут Грайс твердо решил, что он-то, для упрощения себе, жизни, обязательно будет посылать.)

   – А если начальники отделов не возвращают и розовый бланк? – спросил Грайс. Хотя зловонные завихрения вокруг него неумолимо уплотнялись, он намеревался изучить процесс изъятия во всех подробностях: ему чудилось, что существует еще немало бланков самой разной окраски и важности, про которые братья Пенни пока умалчивали.

   – Тогда… – начал Чарльз Пенни.

   – … возникает необходимость личных контактов… – шутовски помрачнев, продолжил Хью.

   – … и вам приходится самому ходить по отделам, – заключил Чарльз.

   С внезапной радостью Грайс представил себе, как он расхаживает после обеденного перерыва по «Альбиону», останавливаясь то тут, то там поболтать и заводя повсюду новых знакомых.

   Но почти сразу же мрачная тучка затемнила это светлое видение.

   – Так ведь, по словам Великого Вождя, – сказал он, кивнув головой в сторону клетушки Копланда, – личные контакты у нас не поощряются. «Даумент атас, даумент ам» – вот чему учит нас Великий Вождь, если только я правильно его цитирую.

   Братья Пенни одновременно пригнулись к нему, поочередно окутав его волнами ядовитых газов изо рта.

   – Уважаемый Коплаид просто не знает наших трудностей, – вполголоса промурлыкал Чарльз.

   – Ему неведомы нравы наших друзей с одиннадцатого этажа… – добавил Хью.

   – …которые до сих пор пишут отчеты об отпусках па отмененных год назад бланках… – продолжал Чарльз.

   – … причем заменившие их бланки тоже давно заменены, а сейчас мы заменяем и нынешние, – заключил Хью.

   – Документы предпрошедшего прошлого, так? – весело воскликнул Грайс. – Х-х-хах! – Значит, слоняйся, сколько душе угодно, по «Альбиону», начиная с одиннадцатого этажа, подумал он. Его новые обязанности нравились ему все больше и больше. – Стало быть, обработав присланные отчеты, я рассылаю требование сдать имеющиеся в наличии бланки устаревшего образца, – уточнил он.

   – Вообще говоря, так…

   – … и все же не совсем так, – с явной неохотой и не полностью признали его правоту братья Пенни. Им было обидно, что Грайс постиг их мудреную бухгалтерию за каких-то двадцать минут. А вот не будете обдувать меня сероводородом, злорадно подумал он.

   – Вы посылаете два требования, второе после сверки бланков с Комплексным Контрольным Листом… – начал Чарльз.

   – Да-да, я, конечно, хотел сказать два требования, – чуть раздраженно перебил его Грайс. Обоим братцам давно следовало сходить к врачу.

   Хью Пенни, не обратив внимания на слова Грайса, автоматически перехватил у Чарльза эстафету разговора:

   – По требованию. А мы получаем львиную долю устаревших бланков, которые отсылаются на. Склад снабжения, где из них делают блокноты для черновых заметок – ведь обратная-то сторона у бланков чистая…

   – … Но бланки особо важных документов…

   – … вроде денежных квитанций или отчетов о несчастных случаях…

   – … которые могут быть употреблены недобросовестными личностями во зло…

   – … короче, все бланки, помеченные на Комплексном Контрольном Листе звездочкой…

   – … пересылаются нам в ответ на требование Б…

   Они пошли по второму кругу.

   – Я понимаю…

   – … и немедленно уничтожаются.

   – Да-да, благодарю вас. Я уже понял. И наконец я сообщаю вам…

   – Письменно…

   – …на голубом бланке…

   – … что документы устаревшего образца…

   – … собраны.

   – И все это до той поры, – с улыбкой откинувшись на спинку стула, подытожил Грайс, – пока не устареют сами голубые бланки. Х-х-хах! – Эта его шутка, как ему казалось, достаточно ясно говорила, что обучение завершено и что братья могут катиться к своим столам.

   Однако братьям Пенни так не казалось. Грайс начал опасаться, что они намерены обучать его по крайней мере до конца рабочего дня и на меньшее ни в коем случае не согласятся. Посмеявшись его шутке двойным смешком – «Кххха! – Ахххк!», – они принялись в третий раз жевать мякину изъятия с самого начала; белые бланки, розовые бланки, Комплексный Контрольный Лист, требования А и Б…

   Чтобы избавиться от этой жвачки, Грайс решил задать братьям один хитренький, но в общем-то не имеющий прямого отношения к его работе вопрос.

   – А когда мне пришлют – ну хотя бы, к примеру, наши друзья с одиннадцатого этажа – вышедшие из употребления… ну, опять же скажем к примеру, бланки отчетов об отпусках… они, наверно, должны затребовать новые бланки?

   – Безусловно, – ответил Чарльз,

   – У нас, – добавил Хью.

   – Новые бланки не высылаются им автоматически?

   – Отнюдь, – сказал Чарльз.

   – Они высылаются им в ответ на их требование, – пояснил Хью.

   – Так я и думал. – Грайс раздумчиво почесал в затылке. – А требование они должны написать на коричневом бланке, верно?

   Братья Пенни, как-то странно подергиваясь и стараясь не смотреть друг другу в глаза, словно им трудно было сдержать веселое хихиканье, энергично закивали.

   – Но ведь коричневые-то бланки, насколько я понял, мы требуем прислать нам как устаревшие? – Грайс заметил это, машинально разглядывая лежащий перед ним Комплексный Контрольный Лист. А пошутил про голубые – что они, дескать, могут устареть, – просто не желая заговаривать еще об одних бланках, коричневых.

   – В общем, да. Коричневые бланки теперь заменены…

   – Верней, упрощены.

   – Ты считаешь, упрощены? – игриво спросил брата Чарльз, с ухмылкой глянув на него за спиной Грайса. – Я бы все же сказал, заменены.

   – Давай тогда скажем заменены и упрощены, – так же игриво отозвался Хью, Грайсу вдруг показалось, что они репетируют абсурдистский диалог.

   – Понима-а-аю, – со смешком протянул он, показывая, что и ему тоже весело, хотя в его-то понимании все это было вовсе не смешно. – Стало быть, они не могут получить новый бланк, пока не затребуют его…

   – … написав требование… – подхватил Чарльз.

   – … на нем же, – заключил Хью.

   – Уловка 22, – добавили они в один голос, радостно выпучив глаза и дохнув на Грайса с обеих сторон двойной дозой удушливого смрада. Странно все-таки, что Сидз не окрестил их братьями Чернодырами, подумал он.


   Грайс не удосужился спросить у братьев Пенни, кто конкретно саботирует на одиннадцатом этаже своевременный возврат розовых бланков Отделу канцпринадлежностей, и теперь, избавившись от своих смрадноротых наставников (потому что начался перерыв на вечерний чай, и они, как любители бисквитов, присоединились к Хакиму с миссис Рашман), решил разобраться вовсем сам. Туманно изъяснив Сидзу, что надо, мол, ковать железо, пока горячо, а не откладывать его в долгий ящик, он выпил наскоро чашку чая и внимательно просмотрел пять или шесть копий не возвращенных в свое время розовых бланков.

   Однако это ничего ему не дало. На бланках начальники отделов были сокращенно закодированы по правилам внутриальбионской почты – верней, простите Нутряшки, мысленно извинился он. Копланд, например, именовался К-Восьмым, то есть начальником Канцпринадлежностей с восьмого этажа, как догадался Грайс. Стало быть, начальник соседнего Оперативно-хозяйственного отдела назывался, по всей вероятности, О-Восьмым.

   Короче, он знал только, что ему нужен П-Одиннадца-тый. Выйдя из лифта и оглядываясь в поисках таблички, которой тут не было, он вспомнил, что Пам вроде бы упоминала одиннадцатый этаж, когда рассказывала про Отдел питания, взявший на себя выдачу ДДТ. Вскоре ему предстояло выяснить – хотя в это трудно было поверить, – что Отдел питания занимает и одиннадцатый, и двенадцатый, и тринадцатый этажи.

   Одиннадцатый этаж отличался от четвертого и восьмого, уже хорошо знакомых Грайсу, лишь тем, что его не разделяли на три отсека низкие перегородки. Значит, здесь размещался всего один отдел. А благодаря отсутствию перегородок столов тут было гораздо больше, чем в трех отделах на восьмом или четвертом этаже – около сотни, как прикинул Грайс, – все металло-пластико-вые, четырехъящичные, с передней, закрывающей ноги панелью: производство «Комформа», каталожный номер Б4А/00621, в этом у Грайса не было сомнений. (Какому-то комформскому торговому агенту удалось провернуть очень крупную сделку, и странно, что Грайс ничего о ней не слышал.) За каждым столом сидел клерк-мужчина – им, безусловно, следовало посочувствовать: ни одной женщины в отделе не было, – а на черных пластиковых столешницах виднелись вороха ДДТ: их непрерывно анализировали, нумеровали, штемпелевали, вносили в гроссбухи и картотеки, накалывали на рожки скоросшивателей и вообще обрабатывали всеми известными Грайсу способами. А за ближайшим к двери столом сидел служащий, до изумления напоминающий Джека Леммона, и Грайс тотчас же припомнил фильм «Обиталище», где высмеивался именно такой, как здесь, заунывно-каторжный конторский труд.

   Клетушки вроде Копландовой Грайс тут не обнаружил, но стол Джека Леммона стоял перпендикулярно к остальным, и хотя Леммон выполнял ту же, что и другие клерки, работу, его можно было принять за начальника.

   Когда Грайс подошел к нему, он, не подымая головы» голосом человека, повторяющего одну фразу в сотый раз, устало сказал:

   – На тринадцатом этаже,

   – Простите?

   – ДДТ выдают на тринадцатом этаже. Люк, – Это простое слово прозвучало у него с каким-то странным акцентом: «льюк». – Возле «Кокпита».

   – Понятно. Но мне-то нужен начальник отдела.

   – Какого отдела?

   – Этого.

   Джек Леммон внимательно оглядел Грайса, но тона не изменил.

   – Я понимаю, что этого. Только откуда вы знаете, что вам нужен именно этот отдел?

   Заработался, вот в чем дело, подумал Грайс. Да и все они тут явно заработались. Ни один из них не поднял голову при его появлении, не отложил ручку или, скажем, отдельский штамп. А ведь они должны бы обрадоваться развлечению.

   – Вообще-то я ищу П-Одиннадцатого.

   Грайс вынул из кармана и развернул перед Леммоном розовый бланк. Но тот не взял его, а прочитал в Грайсовых руках, будто Грайс был живым пюпитром.

   – Вам нужен П-Тринадцатый. Тринадцатый этаж. Люк. – Оп опять сказал «льюк». – Возле «Кокпита».

   Спасибо на пустом слове, подумал Грайс, поворачиваясь к Леммону спиной. Он вышел за дверь, но решил не ждать лифта, а подняться по лестнице. Просто чтоб размять ноги. Добравшись до двенадцатого этажа – таблички не было и там, – он заглянул из любопытства в полуотворенную дверь.

   Если судить по пулеметному шлепанью штампов и беспрерывному стрекоту арифмометров, двенадцатый этаж был таким же галерно-каторжным, как одиннадцатый. Грайс нерешительно подошел поближе к двери. Сплошь мужской состав служащих; ни одна голова ни на секунду не поднялась от бумаг, Грайс остановился у двери и оглядел двенадцатый этаж из конца в конец. Никаких перегородок; те же ряды столов, что и на одиннадцатом этаже, – четырехъящичные, с передней панелью, изготовитель «Комформ», каталожный номер Б4А/00621; и те же вороха ДДТ на черных столешницах. У Грайса зарябило в глазах; если б не живой ориентир – Джек Леммон, которого здесь не было, – он подумал бы, что его каким-то образом опять занесло па одиннадцатый этаж.

   В общем, Грайс не знал, что и подумать. Даже без математического образования не составляло труда подсчитать, что шестая часть служащих – два этажа из тринадцати – занимается в «Коварном Альбионе» обработкой каких-то несчастных дотационных талонов. Он слышал о фирмах, уделяющих большое внимание здоровью и благосостоянию служащих – по уверениям бизнес-умников, это оборачивалось повышенной производительностью труда, – но шестая часть!..

   Возможно, правда, конторская дружина одиннадцатого и двенадцатого этажей не всегда гнулась над обработкой одних только ДДТ. Да еще с такой каторжной интенсивностью. Вот-вот, сама эта каторжная интенсивность свидетельствовала о каком-то аврале. Пам ведь говорила, что обычные дотационные талоны заменяют сейчас внутриальбионскими. И сегодня, наверно, в Отделе питания как раз кончают эту спешную работу, а завтра большинство служащих вернется к своим обычным должностным занятиям.

   Удовлетворенный этой догадкой, Грайс поднялся на тринадцатый этаж и здесь увидел наконец табличку: «Отдел питания (Административный сектор)». Отдел питания разрастался, по-видимому, сверху вниз, подумал Грайс. Он вспомнил, что на одной из его предыдущих служб Рекламный отдел, состоявший поначалу всего из двух человек – специалиста по рекламе да мальчишки-рассыльного, – постепенно преобразился в огромное учреждение со своим машинописным бюро, для которого пришлось возвести специальную пристройку. Такими уж свойствами обладают некоторые отделы.

   Стало быть, по крайней мере одна загадка была разгадана. Начальник Отдела питания – П-Одиннадцатый – сидел на тринадцатом этаже, и если б его своевременно переименовали в П-Тринадцатого, Грайс не потратил бы столько времени на свои служебные, так сказать, подвиги.

   Отдел питания (Административный сектор) занимал примерно две трети тринадцатого этажа, а одна треть, отгороженная стеной с обоями «под кирпичики» и массивными дверями под красное дерево, была отведена для ресторана «Кокпит», где питались альбионские администраторы. В раскрытую дверь «Кокпита» Гране увидел нескольких женщин – скорей всего, официанток, – праздно сидящих за столиками с белыми скатертями. Они мирно беседовали, покуривая сигареты, и Грайс, пожалуй, не решился бы обвинить их в лентяйстве: обед кончился часа два назад, и делать им сейчас было решительно нечего. Правда (не при них будь подумано, мелькнуло у него в голове), для такой работы можно нанимать женщин на неполный рабочий день, как и поступала администрация других фирм, в которых он раньше служил, но до этого ему уж не было дела.

   «Кокпит» размещался слева, если стоять спиной к входной двери. А справа, за металлическим, по пояс человеку барьером стояли ряды столов Отдела питания или, может быть, его Административного сектора, который был, по всей вероятности, центральным нервным узлом всего отдела, расположенного на двух с половиной этажах. И тут, как с облегчением увидел Грайс, клерки не перелопачивали в поте лица пресловутые ДДТ. Но гнулись они над своими столами весьма прилежно – видимо, их начальник был сторонником железной дисциплины в своей империи.

   А сидел он, как решил Грайс, у стены «Кокпита» в будочке из древесностружечных плит с круглым оконцем – «льюком», по выражению Джека Леммона. Будочка эта напоминала билетную кассу «времянку» на каком-нибудь железнодорожном полустанке – причем закрытую билетную кассу, потому что люк был задвинут изнутри древесностружечной плитой. Чувствуя себя немного неловко под взглядами служащих Административного сектора – хотя на самом-то деле никто из них даже не глянул в его сторону, – он подошел к будочке и постучал костяшками пальцев по закрывающей люк плите.

   Все дальнейшее Грайс назвал бы пантомимой, если б стал кому-нибудь об этом рассказывать. Один из служащих отгороженного барьерчиком Административного сектора проворно встал, вошел в «Кокпит» и на секунду исчез; а потом плита, закрывающая люк будочки, отъехала вверх, клерк, исчезнувший в «Кокпите» рявкнул «С одиннадцати до часу!», и, громко грохнув, плита опустилась.

   Однако не потерявший хладнокровия Грайс перехватил служащего, когда тот вышел из дверей «Кокпита».

   – Извините ради бога, мне очень жаль, конечно, отрывать вас от работы, но я не по поводу ДДТ. – Чтобы подкрепить свою доблестную атаку, Грайс. вытащил из кармана копию розового бланка и коротко объяснил служащему, чего он хочет. Тот сделал глубокий вдох, потом выдохнул воздух сквозь плотно стиснутые зубы, выхватил у Грайса бланк и с видом человека, доведенного до последней крайности, опять скрылся в «Кокпите». Через несколько секунд он появился снова, однако уже без бланка – стало быть, дело сдвинулось с мертвой точки, подумал Грайс.

   – Вам придется подождать, – буркнул служащий. После этого он подошел к своему столу, сел на стул и углубился в какие-то документы, уже не обращая на Грайса ни малейшего внимания.

   А тот стал прохаживаться до дверей «Кокпита» и обратно. Его башмаки слегка поскрипывали, и, хотя никто из служащих ни разу не оторвался от своих занятий, он все же ощущал шестым чувством, что мешает им сосредоточиться. Тогда, остановившись, он начал покачиваться вверх-вниз на носках. Башмаки продолжали поскрипывать, и он, чтоб никому уж больше не мешать, замер у входной двери.

   Ждать ему пришлось довольно долго. Официантки явно собирались домой; надев дешевенькие пальтишки, они укладывали в хозяйственные сумки дотационные – от щедрот альбионской кухни – пакетики со съестными припасами вроде лярда, сахара и тому подобной снеди. Грайс глянул на часы и обнаружил, что уже без десяти пять. Значит, если вчерашний вечер был в его отделе обычным, канцпринадлежники убирают сейчас документы, захлопывают ящики столов и облегченно потягиваются на стульях, считая рабочий день оконченным. Однако здесь, в Административном секторе Отдела питания, – да наверняка и на двух других этажах – служащие по-прежнему трудились не разгибаясь.

   Минутная стрелка часов над входной дверью неумолимо приближалась к двенадцати, и Грайс не знал, как быть. Если он решит уйти, то ему, во-первых, придется бросить на произвол судьбы один из тех бланков, которые, по словам братьев Пенни, не разрешалось выносить из Отдела канцпринадлежностей, а во-вторых, надо будет подойти, скрипя башмаками, так что все опять обратят на него внимание, к служащему, унесшему бланк, и сказать, что он, мол, придет за ним завтра утром. А оставшись, он задержится на работе сверх положенного времени – но с какой это, интересно, стати ему перерабатывать?!

   Грайс еще не решил, как поступить, когда люк с грохотом открылся и к его ногам упал смятый в комок розовый бланк. А выглянувшее из люка лицо – толстое и темно-красное от злости – показалось ему еще темнее по контрасту с ослепительно белым колпаком шеф-повара, который венчал его, словно серебряная корона.

   – Скажите своему Копланду, что у нас тут есть дела поважней, чем его треклятая канцелярщина! И пока начальник здесь я, а не он, ему распоряжаться у нас не дадут – пусть подавится своими бумажонками, как… как… как обезьяна гнилыми орехами!

   После этих слов плита, закрывающая люк, опустилась столь стремительно, что с некоторых столов сдуло на пол какие-то документы. Даже не поднимая головы, Грайс чувствовал, что теперь-то его разглядывают все служащие Административного сектора. Стало быть, они не роботы, мимолетно подумал он.

   Несмотря на изумление и озабоченность – придется спросить братьев Пенни, надо ли заменить испорченный бланк новым, а старый уничтожить, соображал он, подбирая с полу истерзанный листок, – ему пришлась по душе гневная прямота начальника Отдела питания, если только человек в колпаке шеф-повара действительно был начальником отдела. Этот-то явно не сваливал работу, за которую ему платили жалованье, на других, не отгораживался от дела бумажными баррикадами. Его заботам поручили Отдел питания, и он заботливо следил, чтобы отдел работал без перебоев, а если бы понадобилось стать к плите после рабочего дня за письменным столом, он наверняка засучил бы рукава и стал к плите. Да он, может, как раз сейчас и готовил у плиты суп для завтрашнего обеда, подумал Грайс. А на него еще навалили заботу о замене дотационных талонов и устаревших канцелярских бланков.

   Вообще Грайс ощущал глубочайшее уважение к работникам этого отдела, хотя и ликовал в душе, что сам он здесь не работает. Ему припомнилась его армейская служба и учебный лагерь на севере Йоркшира, где, кроме новобранцев-писарей, проходивших курс обучения, жили летчики-истребители. Для летчиков это был транзитный лагерь, и они, предоставленные самим себе перед отправкой куда-нибудь в Европу или на Дальний Восток, не скрывали снисходительного презрения к «штабным крысам», как они называли писарей, которых ежеутренне гоняли строем в учебные казармы, чтоб усадить там за письменные столы. Летчики, люди настоящего ратного дела, были, конечно, правы. Грайс не завидовал им, но они вызывали у него восхищение – так же, как по-настоящему деловые работники Отдела питания.


   Когда Грайс вернулся в Отдел канцпринадлежностей, все его коллеги уже ушли. Да и не удивительно: ведь было две минуты шестого. Он довольно долго добирался до восьмого этажа, потому что сначала ему пришлось минут пять дожидаться лифта, а потом толпа служащих с десятого и девятого этажей приперла его к задней стенке кабины, и он поневоле спустился в холл.

   Добравшись наконец до своего отдела, он обнаружил там поистине удручающую картину. Никто из его сослуживцев не потрудился убрать документы, наваленные братьями Пенни на стол Ваарта, и теперь он должен был сам их куда-то спрятать. Но куда? Все архивные шкафы– и ящики Ваартова стола, за который его усадили временно, – оказались, разумеется, запертыми. Он-то надеялся, что братья Пенни сообразят убрать всю эту канцелярскую писанину – хотя бы на одну только ночь – в ящики своих столов, несмотря даже на то, что формально они уже передали ему документы по изъятию. Он-то, стало быть, надеялся, но, видимо, надежды его были чересчур смелыми.

   Да еще эта копия розового бланка, столь яростно отвергнутая начальником Отдела питания. Грайс попытался ее немного разгладить, но, заполненная под копирку, она стала теперь абсолютно неудобочитаемой. И все же ее надо было куда-то пристроить. Ну мог ли он уйти – мог ли он даже подумать уйти, оставив на столе важнейшую документацию?

   Вот и проявляй после этого инициативу!..

   Но тут он вспомнил, что ему же ничего не стоит открыть любой из отдельских архивных шкафов. Ведь они, под маркой «огнеупорный шкаф для хранения архивной и/или текущей документации», были изготовлены на фабриках «Комформа». Эти шкафы – «биметаллические, четырехъящичные, с выдвижными направляющими, утопленными ручками и стандартным запором» – открывались просто-напросто шариковой ручкой: следовало только вставить ее вместо ключа в замочную скважину и резко, но легонько нажать. Никакого жульничества тут не было: биметаллические, четырехъящичные и так далее шкафы, каталожный номер Б4Б/04885, назывались всего лишь огнеупорными. А взломоупорными, если так можно выразиться, их никто не объявлял.

   Однако братья Пенни про этот фирменный секрет не знали. Они просто навалили на Грайса заботу об отдельских документах, и дело с концом. Да только не слишком ли многого ожидали они от человека, прослужившего здесь без году неделю?

   Грайс легко открыл ближайший архивный шкаф и запихал туда всю документацию – пропади она пропадом, чтоб он еще и рассортировывал ее по папкам. Нет уж, этим он займется утром, когда, глядя па его поджатые губы и слыша грохот, с которым он задвигает ящики; братья Пенни смогут ясно понять, кем он их считает.

   А сейчас ему было очень жалко себя. Опустевший и обнаженно высвеченный электрическими лампами восьмой этаж, покорно ожидающий орду уборщиков, которые вскоре должны были спуститься сюда, напомнил Грайсу по-ночному пустынную Северную кольцевую дорогу. Он так хотел попрощаться перед уходом с Пам! Да он, если уж на то пошло, хотел попрощаться со всеми своими сослуживцами… Одинокий и грустный, он чувствовал себя наказанным мальчишкой, тоскливо сидящим дома, когда все его сверстники весело играют на улице.

   Жалея себя, он, как и обычно в таком настроении, почувствовал, что его одолевает голод. Вместо обеда ему пришлось жевать всухомятку тощие бутерброды, а с тех пор он и вообще ничего не ел. Выпил глоток чая перед неудавшимся походом наверх, и все. Даже сухим печеньицем не закусил. А он очень любил полакомиться печеньем во время перерыва на вечерний чай. Когда миссис Рашман уволится, надо будет примкнуть к Хакиму и братьям Пенни – приверженцам печенья за вечерним чаем. Хотя непонятно, кто теперь станет его покупать: пока что это делала именно миссис Рашман – во время своих гастрономических экспедиций. Может быть, мистер Хаким, торгующий по пятницам кондитерскими товарами? А что, если это сладкое бремя захотят взять на себя братья Пенни? Грайс не знал, способны ли они вдохнуть зловоние в герметически закупоренную жестяную банку с печеньем ассорти «Хантли и Палмер», но, поразмыслив, решил, что чем черт не шутит и лучше не рисковать. Никто не мешает ему основать собственную кондитерскую компанию – с Пам и Сидзом в числе учредителей, – надо только стать тут «старичком», как говорили, помнится, у них на военной службе про обученных солдат.

   Предаваясь этим приятным мыслям – все еще наедине с шуршащей тишиной газосветных ламп, – Грайс вдруг ощутил, что ему до смерти хочется пососать конфетину из запасов Копланда.

   Теперь в «Альбионе» не слышалось даже приглушенного гула работающих лифтов. Тишина была полной. Грайс не знал, когда придут ночные уборщики, но они, конечно, возвестят о своем приходе громким топотом, шумом пылесосов и скрипом тележек, на которых перевозят корзины для мусора. Так что он, с божьей помощью, будет предупрежден заранее.

   Его собственные башмаки пронзительно скрипели, когда он, почему-то на цыпочках, шел к архивному шкафу, где Копланд хранил свои конфеты. Нет, он вовсе не чувствовал себя преступником – скорее наоборот, героем, если уж говорить откровенно. Да и кто, интересно, решится требовать, чтобы человек работал сверхурочно на голодный желудок?

   И все-таки сердце у него билось учащенно, а руки немного дрожали, когда он вытаскивал из кармана шариковую ручку и вставлял ее в замочную скважину архивного шкафа. «Запросто», – пробормотал он, услышав послушный щелчок замка. Стало быть, на худой конец ему ничего не стоит сделаться взломщиком сейфов.

   Он осторожно приподнял верхний ящик, чтоб не раздалось скрежета металла о металл…

   … И проклятая жестянка с Виндзорским замком яростно забрякала: решив, что ящик туго ходит по направляющим, Грайс резко дернул его, и банка упала. Мало этого – от сильного рывка, опрокинувшего банку, с нее соскочила крышка, и несколько конфет разлетелось в разные стороны. Если это бряканье кто-нибудь услышал – а здание «Альбиона» наверняка охраняют по ночам, – то ему труба.

   Почти оглохнув от бешеных ударов сердца, Грайс испуганно застыл: спина сгорблена, пальцы сжимают боковые стенки ящика, локти нелепо подняты вверх и разведены в стороны – ни дать ни взять живая статуя осквернителя могильных склепов, застигнутого на месте преступления. Он досчитал до десяти. Тишина.

   Нет, надобно действовать поспокойней. Надобно, во-первых, выбрать конфету – верней, две, да не забыть потом спрятать в карман обертку той, которую он съест прямо сейчас, чтобы по дороге домой обязательно ее выбросить. Ну, а во-вторых, надобно как следует обыскать ящик, чтобы положить все высыпавшиеся конфеты обратно в жестянку.

   Грайс развернул выбранную конфету, надеясь, что это паточная карамель, а обнаружив, к своему разочарованию, сливочную помадку, лихорадочно прикинул, сможет ли он завернуть ее так, чтобы Копланд не заметил следов набега, но сразу же отказался от такого сумасшедшего риска и сунул конфету в рот, а обертку от нее в карман. Потом выбрал конфету про запас и принялся устранять следы грабежа.

   На это должно было уйти – если, конечно, ему ничто не помешает – всего несколько секунд. Рядом с конфетной жестянкой в ящике лежала пара автомобильных перчаток (кожаные ладони и сетчато-матерчатый верх), дешевое издание книги «Аэропорт», полупустой пакет с пластиковыми соломками – возможно, летом Копланд, как и Хаким, пил во время перерывов на чай газированную фруктовую воду – да две какие-то брошюрки (одна в черной, другая в белой обложке), похожие на фирменные справочники. Среди этих немногочисленных вещей найти несколько конфет было проще простого.

   Собрав конфеты, Грайс на мгновение задумался, потом взял про запас еще одну, а остальные ссыпал в жестянку и закрыл ее крышкой. К этому времени он уже расправился с помадкой и развернул ту конфетину, которую держал в руке. Она оказалась, ему на радость, ириской. Он сунул конфету в рот и принялся со смаком ее посасывать, а бумажку аккуратно положил в карман.

   И тут на него накатила очень разумная мысль, что неплохо бы заодно исследовать и другие ящики этого шкафа. Вдруг там обнаружатся личные дела служащих? Он открыл средний ящик, но в нем, кроме пары подтяжек да заварного чайника с отбитым носиком, ничего не нашлось. Ну а нижний ящик был доверху забит жестянками из-под конфет – их скопилось тут больше дюжины. Да, грустная картина откроется сослуживцам, если Копланда собьет завтра автобус и они начнут разбирать его служебное имущество.

   Грайс опять заглянул в верхний ящик. Надо пристроить банку на прежнее место, подумал он, и подсунул под один ее край автомобильные перчатки: ему казалось, что она стояла именно так. И тут он снова обратил внимание на справочники. Посасывая ириску, он вынул белообложечный. Справочник был здорово потрепанный и наверняка устаревший – видимо, про такой рассказывали ему Пам и Сидз. Грайс полистал его: почти все, что в нем говорилось, он уже знал – кроме названий дочерних фирм «Альбиона» на последней странице. В общей сложности около двадцати фирм: «Братья Бинны», Регби; «Коббз и K°», Харроу; «Фоллоуфилд», Слау… И так далее и тому подобное – все эти названия ни о чем Грайсу не говорили.

   Второй справочник, в черной обложке и с плотными отрывными листами, был, по всей вероятности, внутри-альбионской телефонной книгой: на краях листов Грайс увидел буквы алфавита. Эти телефонные справочники выпускала, наверно, какая-нибудь крупная полиграфическая фирма – точь-в-точь такими же Грайс пользовался на всех своих предыдущих службах. Только потому, что он еще не дососал ириску и не подготовился к прощанию с однорукими швейцарами (если они все еще дежурили внизу), Грайс взял справочник и стал небрежно его перелистывать. Ну да, вот они, пресловутые «прямые фоны», про которые столь многословно распространялся Копланд.

   Грайс нашел «паую сясь» Копланда и Лукаса, «Лакомщика» и «Кокпита», начальников Нутряшки, Опер-хозяйственного отдела и Главной проходной. Других отделов он пока еще здесь не знал и начал бессистемно листать справочник.

   Потом, слегка нахмурившись, вернулся к началу Аварийный отдел – и принялся читать внимательней!

   Он уже дошел до буквы «Е» и подумывал залезть конфетную кладовую Копланда еще раз, когда вдруг услышал такой неожиданный и странный звук, что у него зашевелились волосы на макушке.

   Оказавшись на покинутом корабле и услышав человеческий голос, Грайс, вероятно, удивился бы не больше, 11 чем сейчас. Вокруг никого не было. А за те два дня, что он проработал в «Альбионе», здесь ни разу не звонил телефон, даже когда все служащие были на месте. По Копланду, телефонные разговоры в «Альбионе» «не поощрялись», и Грайс уже настолько привык именно к альбионской мешанине будничных звуков, что отсутствие телефонных звонков стало казаться ему обычным делом. Так что раздавшийся звонок сразу же выбил его из привычной колеи. В безлюдной тишине восьмого зтажа он прозвучал как оглушительная сирена пожарной тревоги.

   Повинуясь инстинкту самосохранения, Грайс мгновенно решил удирать. Машинально – однако аккуратно захлопнув архивный шкаф, он проглотил обсосок ириски, показавшийся ему раскаленной железкой, и двинулся к двери. Телефон продолжал звонить.

   Ему еще надо было надеть плащ.

   Не умея определять по звуку направление, он не знал, какой из шестидесяти или, может, восьмидесяти телефонов их зтажа устраивает ему эту пугающую провокацию. Ясно только, что не Копландов, на таком близком расстоянии ошибиться было трудно. Стараясь рассуждать логически, он решил, что кто-то пытается связаться с начальником Оперхозяйственного отдела? ведь Копланд вроде, бы говорил, что постоянные клиенты звонят иногда начальникам отделов.

   Но, пробираясь к своему плащу, он понял, что ошибся: звонил телефон Сидза.

   Это открытие одновременно и успокоило его, и удивило. Звонили, стало быть, в их отдел. А точней, лично Сидзу – видимо, кто-то посчитал, что рабочий день кончается у них не в пять, а в пять тридцать или даже в шесть. Грайс был тут на законном основании: ему пришлось убирать документы, от которых открестились хитроумные братья Пенни. Значит, он должен ответить. Ему, несчастному козлу отпущения, просто не оставалось ничего другого.

   Да, но телефоны рядовых служащих не должны звонить! Во-первых, это, мягко говоря, не поощряется, А во-вторых, таинственный абонент и вообще-то не мог сюда прозвониться, потому что таблички на телефонных аппаратах, где обыкновенно пишут номер телефона, были у всех служащих девственно чистые, так что они и сами не знали, как им позвонить.

   Стало быть, ошибка?

   Грайс неуверенно поднял трубку, но традиционного «Алло» не сказал. Сначала он услышал только дыхание человека на другом конце провода и вспомнил о жене – ее одно время одолевали похабными телефонными звонками, и хулиганы наверняка вели себя именно так: сначала просто молча дышали в трубку. Однако через несколько секунд странно знакомый голос четко, словно диктуя телефонограмму, проговорил:

   – ОКОЛО ГОДА ОН СОСТОЯЛ ЧЛЕНОМ ЛИБЕРАЛЬНОГО КЛУБА В ФОРЕСТ-ХИЛЛЕ – НО ТОЛЬКО ДЛЯ ОБЩЕНИЯ С ЛЮДЬМИ. ПОЛИТИКОЙ НЕ ИНТЕРЕСУЕТСЯ.

   Грайс был настолько ошарашен, услышав об этом эпизоде из своей собственной биографии – да-да, именно из своей собственной: случайных совпадений такого рода не бывает, – что отреагировал, как он потом понял, самым идиотским способом из всех возможных.

   – Ч-ч-чего? – заикаясь проблеял он, выдав себя с головой.

   Начальник Отдела служащих – потому что звонил, безусловно, он – молча повесил трубку.

   Грайс торопливо схватил свой плащ и что есть духу помчался к лифту.

Глава шестая

   – Ну а вы женаты?

   – Да уж не без этого.

   Они сидели в «Рюмочной». Грайс, приканчивая второй бокал соавэ (надо было заказать сразу бутылку, и делу конец), радостно думал о той стремительности, с которой они приблизились к их первому тайному свиданию. Именно тайному, Грайс нисколько в этом не сомневался, потому что не он, а Пам выбрала тот почти скрытый от посторонних взглядов уголок под лестницей, где они устроились.

   Трудно было поверить, но факт: в первую же пятницу, всего через четыре… ну, или через четыре с половиной дня после их первого обеда в «Лакомщике» – тогда с ними обедал еще и Сидз – они сидели в укромном подвальчике за столиком в форме винного бочонка, так что их руки почти соприкасались на маленькой круглой столешнице, и непринужденно болтали. Если прибавить к этому, что муж Пам, Питер, инспектор по надзору за зданиями, охраняемыми государством, часто работал вечерами – или, верней, объяснял вечерней работой свои поздние возвращения домой, – положение складывалось просто идеальное.

   А ведь поначалу все шло из рук вон плохо. Его надежда пообедать вдвоем с Пам, чтобы, дескать, расплатиться с ней за одолженный ему ДДТ, вдребезги разбилась о бдительность их общего друга Сидза.

   Вообще Грайс не знал, что и подумать про Сидза – с тех пор, как он подслушал во вторник вечером «телефонограмму» Лукаса. Сидз по-прежнему казался весьма общительным, и однажды они чуть ли не полдня с жаром обсуждали, куда сворачивает после Хаммерсмита семьдесят третий автобус. И однако он больше не делал попыток углубить столь приятно начавшееся знакомство: не приглашал Грайса вместе пообедать, не рассказывал про обычаи «Альбиона», чтобы новичку было легче привыкать к новой работе, не обещал раздобыть устаревший альбионский справочник. Грайс, пожалуй, сказал бы, что в его повадках сквозила какая-то странная уклончивость.

   Возможно, правда, Лукас передал Сидзу, что Грайс пытался подслушать его личный телефонный разговор. Он много думал об этом. Ему даже хотелось отозвать Сидза в сторонку и рассказать, как все получилось: почему он оказался вечером возле телефона, зачем снял трубку и что услышал. Но это могло поставить их обоих в неловкое положение. Сидзу, похоже, были доверены какие-то служебные тайны, и он, ясное дело, не мог их разглашать. Он скорей всего сказал бы Грайсу: «Смотрите, старина, любопытные уши могут и прищемить».

   Впрочем, «телефонограмма» Лукаса вовсе его не ущемляла. Наоборот, начальник Отдела служащих как бы выдал ему справку о хорошем социальном здоровье. «Политикой не интересуется», – объявил он. И уж во всяком случае, левым экстремистом его, слава богу, назвать было никак нельзя.

   И все же этот телефонный звонок постоянно беспокоил Грайса. Он придумал ему множество объяснений, но ни одного по-настоящему убедительного. Верней всего, Лукас набрал номер Сидза случайно: он хотел позвонить какому-нибудь высшему администратору – начальнику Отдела безопасности, например (Грайс видел его телефон в справочнике), который просто по долгу службы обязан интересоваться политическим лицом новичка. На некоторых прежних Грайсовых работах тоже, бывало, днем с огнем искали затаившихся «красных». Известно же все-таки, что промышленный саботаж – не бабкины сказки.

   А может быть, звонок Лукаса не имел отношения к работе. Может быть, они сами были левые экстремисты, Лукас и Сидз, или, наоборот, правые – члены Национального фронта, например, если говорить определенней. Может быть, Лукас, пользуясь возможностью знакомиться с личными делами служащих, искал потенциальных единомышленников. Если так, то у Грайса он быстренько получит от ворот поворот.

   Ну а если стать на более реальную почву, то Лукас, пожалуй, проверял какое-нибудь Сидзово предположение – не по службе, так сказать, а по дружбе. Возможно, Сидзу пришло в голову, что Грайс – политический экстремист: возможно, он видел по телевизору какой-нибудь митинг и Грайс напомнил ему кого-то в толпе, вот он и дал знать об этом Лукасу – вполне возможно.

   Короче, тут нетрудно было найти хоть сотню объяснений, но все они выглядели странновато. Так же, меж ду прочим, странновато, как объяснения, которые давал себе Грайс насчет некоторых особенностей внутриальбионского телефонного справочника. И ему обязательно надо будет улучить минуту в ближайшие дни, чтобы как; следует все это обмозговать.

   А жизнь тем временем шла своим чередом. И что бы там ни было, а обедать Грайсу приходилось каждый день, и он не понимал, почему, собственно, ему надо питаться целиком за свой счет, раз существовали дотационные талоны, которые выдавались всем служащим «Альбиона». Не получив во вторник приглашение от Сидза на обед и убедившись, что Пам забыла о своем обещании узнать для него, где и кто выдает служащим ДДТ, он был вынужден болтаться в обеденный перерыв по улицам, пока не наткнулся на магазинчик, торгующий бутербродами в целлофановой упаковке. Ну а голод, как известно, не тетка, и вечером ему пришлось немного подграбить Копланда. Скудный обед всухомятку показался бы Грайсу еще и отвратительно скучным, если б не мистер Хаким, тоже решивший перекусить прямо в отделе принесенной из дому снедью. С пятницы у мистера Хакима начинался очередной двухнедельный отпуск, который ему. хотелось провести в Альгарве, и большую часть обеденного времени он тратил на предотъездные дела: получал в банке деньги, вел последние переговоры с туристскими агентами и всякое такое прочее. Они поговорили об Альгарве, где Грайс никогда не бывал, а потом о Тенерифе, куда, как он считал, мистеру Хакиму обязательно надо будет съездить в один из очередных отпусков. Когда Хаким ушел, чтоб узнать, не удастся ли ему купить сандалии у своего родственника, торгующего модными товарами, дешевле, чем в Португалии, Грайс до конца обеденного перерыва уныло рылся в карманах, избавляясь от старых автобусных билетов.

   В среду, однако, он отправился на тринадцатый этаж и благодаря приобретенным во вторник знаниям о работе Административного сектора получил под расписку комплект ДДТ. Вернувшись на свой этаж, он хотел было пригласить Пам пообедать, но Сидз его опередил. А в «Лакомщике» ему пришлось сесть за один столик с братьями Пенни, и пока те смачно дышали на его салат, он смотрел, как Пам и Сидз тараторят неподалеку, будто поссорившиеся попугайчики. Если б ему не были известны их давние разногласия по поводу альбионской труппы, он поклялся бы, что они, вроде несчастной пары из Отдела зарплаты, выясняют опостылевшие им обоим любовные отношения.

   Так тянулось до сегодняшнего вечера. Пам и Сидз упархивали в «Лакомщик», даже не глянув на него, а он становился жертвой братьев Пенни. Сегодня утром, во время перерыва на чай, он робко подошел к Пам и сказал, что готов расплатиться за пожертвованный ему в беде талон, но она равнодушно ответила: «Как-нибудь в другой раз», а весь ее вид, казалось, говорил: «Да забудьте вы об этой чепухе».

   И Грайс уже поставил бы на Пам крест, если бы в лифте их отношения не развивались совсем по-другому.

   Лифты, как давно уже заметил Грайс, были по-своему весьма интимными приютами. Попадая туда, человек сразу же раскрепощался – вроде как перед зеркалом в ванной. Бизли, например, выпячивал нижнюю губу и вдувал изо всех сил воздух в ноздри, а Грант-Пейнтон мерно пощелкивал языком, словно бы изображая часы. За стенами лифта ни тот, ни другой ничего подобного себе не позволяли. Сидз, входя в лифт, сейчас же начинал напевать слова песенки «Обожаю бродяжить» – и это при том, что в иных местах он никакого интереса к музыке не проявлял. Среди других сослуживцев Грайс отметил Копланда: на каждой остановке он тяжело вздыхал и закатывал глаза, как бы приглашая спутников присоединиться к его нетерпеливой мечте поскорее добраться до нужного ему этажа; а миссис Рашман, возможно из сочувствия к Копланду, всякий раз чуть приседала, сгибая колени, и негромко просила: «Ну скорей же, лифт!»

   У Грайса не было выработанной манеры лифтового поведения, потому что в «Комформе» он работал на первом этаже, да и само здание «Комформа» было довольно низким. Но он очень быстро обрел эту манеру. Подымаясь утром на восьмой этаж и спускаясь вечером вниз, он приучился становиться на носки и прижиматься к виниловой стенке лифта, сводя одновременно лопатки, так что они почти касались друг дружки. Сослуживцы молча одобрили это проявление его индивидуальности, и он почувствовал себя среди них своим – вроде как вступил в свободное братство масонов, по его собственному определению.

   И вот, какой бы отчужденной – или, скажем, просто равнодушной – ни была Пам на нейтральной территории восьмого этажа, она неизменно становилась оживленно-приветливой, затворившись в лифте. Грайсу пока ни разу не удалось подняться с ней наверх утром – она была поздней пташкой, что неизменно вызывало насмешливую песенку миссис Рашман «Ранняя птаха к нам прилетела», когда она прибегала в десять минут десятого, – но тем крепче ухватился он за возможность спускаться с ней вниз по вечерам. Появляясь на службе позже всех, Пам, надо отдать ей должное, позже всех и уходила. Грайс обыкновенно слонялся по фойе, пока она не начинала собираться домой – это было видно ему сквозь стеклянные двери, – и тогда, вызвав лифт, он нажимал кнопку «Стоп», чтобы двери не захлопнулись. Пам подбегала к лифту и бочком-бочком, как делают почти все люди, подбегающие к лифту за секунду до его отправления, проскальзывала в кабину. На пути вниз, пока Грайс терся спиной о стенку лифта, она, отдышавшись и заглядывая в сумочку, начинала бормотать: «Так-так, что же я забыла?», а Грайс шутливо гадал: «Ключи? Кошелек? Сезонный билет? Набор казенных ручек?» – и между ними устанавливалась интимная лифтовая связь.

   Так они путешествовали по вечерам сквозь этажи четыре раза за первую неделю – неплохое начало. И только во вторник он не успел явиться на это свидание, потому что задержался в Административном секторе; хотелось бы ему знать, огорчилась ли Пам, не обнаружив постоянного спутника, галантно открывавшего перед ней двери лифта.

   Но они свое наверстали. В четверг, то есть вчера – будь благословен этот день! – она так долго убирала свой стол, что почти все служащие успели уйти, оставив им лифт на двоих, и Грайсу удалось немного расширить границы их общего интимного мира, сказав: «По-моему, наши лифты оборудованы встроенными печками». – «У нас их называют кондиционерами, – отозвалась Пам. – Они накачивают в лифты горячий воздух летом и холодный зимой». Тогда, смахивая со лба воображаемые капли пота, Грайс разыграл перед ней пантомиму «Смерть от жары», а она подыграла ему, выпятив нижнюю губу и обдувая себе снизу вверх лицо – жантильное подобие бизлийского лифтового номера: – и одновременно обмахиваясь, как веером, свернутой в трубку «Ивнинг стандард». Очень интимная сценка. Здорово это у них получилось.

   Грайс, впрочем, не собирался торопить события и был готов смириться с любым, пусть даже самым медленным, ростом их дружбы, зародившейся в «Лакомщике». Нет-нет, он вовсе не хотел спешить. Ведь сейчас давала начальные побеги его первая любовная связь на стороне – да и вообще практически его первая любовная связь, если не считать романа с Пегги в «Причалах и внутренних водных путях», – так что он готов был ждать ее плодов сколь угодно долго.

   Поэтому Пам здорово его огорошила, когда сегодня, попрощавшись у дверей «Альбиона» с несколькими сослуживцами, дерзко спросила, в какую он идет сторону.

   – Посиси? Ах, в каую соону? Да обыа на восток, хаа мау и на запад – мы ведь тут как раз между двумя автобусными остановками. – Он был так потрясен, что сначала даже заговорил почему-то вроде Копланда, когда у того во рту конфета. Ему сделалось вдруг очень жарко, и оставалось только надеяться, что он не покраснел.

   – Мне-то на запад, – сказала Пам с такой откровенной улыбкой, что она вполне заменила прямое приглашение.

   Они пошли – прогулочным шагом, добавил бы Грайс – по Грейвчерч-стрит; Пам явно никуда не спешила, ну а он, разумеется, тем более, и разговор у них сначала шел в основном о скверной телятине и запеканке, эти блюда они ели – правда, за разными столами в «Лакомщике». Тут бы Пам вполне могла извиниться, что не приняла его приглашение на обед, но она этого не сделала. Может быть, ей просто было очень уж стыдно.

   Автобус Пам останавливался в двухстах примерно ярдах от «Альбиона», а Грайсов, как она считала, – напротивоположной стороне улицы: Грайс не сказал ей, чтоего автобус тут вообще не останавливается и что емупредстоит вернуться назад, к остановке тринадцатого, который идет в сторону Лондонского моста. Дело того стоило.

   Но вот уже и конец их совместного пути. Пам пристроилась в хвосте довольно длинной очереди, а Грайс остановился рядом.

   – «По требованию», – вслух прочитал он надпись на металлической табличке. – «Номера маршрутов: тридцать восьмой и сто семьдесят первый». Вам какой – тридцать восьмой или сто семьдесят первый?

   – Оба. Любой.

   – Так вы, стало быть, живете где-то возле Ислингтона?

   – Да, в той стороне. Я еду до Эйнджела, и потом мне три минуты ходу. Верней, Эйнджел я назвала для ориентира. Мне-то нужна следующая остановка.

   – Выходит, вам до дому – рукой подать? Дорога пенсов на семь?

   – На девятнадцать, – отозвалась Пам. – Это когда они здесь останавливаются, – немного раздраженно добавила она, увидев, как два тридцать восьмых автобуса, оба битком набитые, проехали мимо.

   Грайс мысленно прикинул, сколько ему придется ждать. Все это было очень мило, но они застряли тут в разгар «пикового» часа, а впереди Пам стояло не меньше двадцати человек. Тут ведь до самой ночи запросто проторчишь, кольнула его досадливая мысль.

   Он уже хотел спросить ее, не приходило ли ей в голову прогуляться остановку-другую на восток, чтобы сесть в автобус, пока он еще не набит, когда она вдруг начала перед ним обнажаться – он по крайней мере именно так воспринял ее выделанно беззаботную речь.

   – Я вот смотрю на вас, и мне вспоминается миссис Рашман, – сказала Пам, – потому что раньше здесь останавливался ее семьдесят третий автобус, так что мы ходили сюда вдвоем. И я всегда точно знала, что она скажет, – еще до того, как она открывала рот: «Знаете что, пойдемте-ка выпьем».

   Хотя Пам старалась говорить небрежно, Грайс почувствовал в ее голосе дрожь волнения, очень похожего, как он решил, на его собственное. Тщетно пытаясь казаться спокойным, он хрипловато сказал:

   – По-моему, где-то поблизости должен быть винный бар.

   – Правильно, за углом. «Рюмочная», Вы там бывали?

   – Да нет, просто однажды проходил мимо и заметил.

   – Заведеньице так себе. Но там хоть можно сесть;

   И вот они сидели тут, и Грайс прихлебывал из бокала соавэ, а Пам неприкрыто интересовалась его лич-. ной жизнью – расспрашивала, женат ли он и всякое такое. Грайс чувствовал, что у него слегка кружится голова.

   Пока, видимо, не стоило прямо объявлять, что жена не понимает его, но намекнуть было можно.

   – Да уж не без этого. С незапамятных, как говорится, времен. Ну, и у каждого из нас появились, конечно, свои собственные интересы. Хотя в общем, – тут он простодушно вздохнул, – мы живем довольно мирно.

   Ему казалось, что он взял верный тон.

   – А ваша жена работает?

   – Неполный рабочий день. В маленькой компании неподалеку от нашего дома. Она просто заходит на работу во второй половине дня и регистрирует дневную выручку. Чтоб не томиться целыми днями дома. – Ему очень не хотелось, чтобы Пам узнала, где работает его жена. Лукас-то, наверно, дознался: он, похоже, досконально изучил Грайсову жизнь. А дознавшись, мог сообщить Сидзу. («Да, его жена тоже была членом Либерального клуба. Но политикой, как и он, не интересуется. А кстати, знаете, где она работает? Так вот, строго между нами, она работает у букмекера».) Ну, а Сидз, весьма склонный посплетничать, был, судя по всему, в приятельских отношениях с Пам…

   Не первый уже раз Грайсу захотелось узнать, какие все же отношения связывают Сидза и Пам. Ладно, там будет видно. Если их первое тайное свидание окажется не последним, Сидз наверняка останется с носом.

   – А иногда, и даже довольно часто, она работает вечерами, – как бы ныряя в омут, добавил он. – Так что мы, бывает, несколько дней подряд видимся только по утрам. Ну и, как я уже сказал, у каждого из нас появились свои собственные интересы.

   – В самом деле? И какие же?

   – Ну, она уделяет много времени местной… – он чуть было не сказал «местной любительской труппе», но успел сообразить, что если интересы у них с женой разные, а он не прочь стать артистом альбионского любительского театра, то надо придумать что-то другое, – … феминистской организации, – чуть запнувшись, закончил он.

   – Да нет, я спросила о ваших интересах.

   – А-а. Я, значит, не с того конца, как говорится, начал. Какие, стало быть, интересы у меня? Ну, я, конечно, люблю посидеть за чаркой, как мы с вами сейчас. Не хотите ли, кстати, еще чарочку этой сладкой водицы?

   – Что ж, вообще-то она сравнительно ничего.

   – Очень даже ничего. Так хотите?

   – Пожалуй. Только вместе с вами.

   Грайс подошел к стойке и заказал еще два бокала соавэ, В следующий раз он обязательно возьмет сразу бутылку. Ведь порциями-то получается гораздо дороже.

   – Что еще? – снова заговорил он о своих интересах, когда они обсудили, что бармен здорово недоливает бокалы. – Я, разумеется, много времени провожу у нашего гроба живых картин, если так можно выразиться. Вы вчера смотрели «О господи, опять Селвин Жаббс!»?

   Пам покачала головой,

   – А мне понравилось! – чуть вызывающе, словно она его осуждала, воскликнул он. – Там есть прямо-таки великолепные повороты сюжета, кто бы их ни придумывал.

   Пам по-прежнему, только теперь немного медленнее, покачивала головой, выражая легкую насмешку или, пожалуй, полное равнодушие – но уж во всяком случае нисколько не осуждая свою, так сказать, необразованность. Если он будет продолжать в том же духе, она просто перестанет его слушать.

   – Вообще-то я, конечно, слишком часто сижу у телевизора, – признал он, – поддался, знаете ли, дурной привычке. Надо бы почаще выходить…

   – А куда вы обычно выходите?

   – Да в том-то все и дело! Куда, собственно, можно выйти? Мне обязательно надо чем-нибудь заняться. Вы вот упоминали… альбионскую труппу, правильно я понял?

   – Я думала, вам это неинтересно.

   – Что вы, наоборот. Или, лучше сказать, небезынтересно. Я с удовольствием к вам зашел бы – на первый раз просто посмотреть. А там – кто знает? – может из меня получится первоклассный Гамлет!

   Пам улыбнулась, но молча. Она не поддержала и другую его шутку, – что ему, мол, с его данными лучше всего, наверно, играть в массовых сценах и по возможности спиной к зрителям.

   Она просто сменила предмет разговора.

   – А что вы думаете о «Коварном Альбионе» после вашей первой трудовой недели?

   Эге, у нее явно прорезались Сидзовы интонации. Грайсу не раз рассказывали про женщин-мартышек, рабски подражающих своим любовникам. Его сердце сжала когтистая лапа ревности, хотя до сих пор ему было неведомо это чувство. Староват я для ревности, мысленно усмехнулся он. А стало быть, утопим-ка ее в вине.

   – Что ж тут можно сказать? – осторожно откликнулся он, хлебнув из бокала. – Фирма как фирма.

   – И вас не тяготит ваша работа?

   – Ну, по-моему, в «Коварном Альбионе» никто особенно не перетруждается.

   – А пустая бумажная волокита вас не удручает?

   – В каком смысле «не удручает»?

   – В прямом, конечно.

   И тут Грайс опять отметил, что Пам иногда очень въедливо допрашивает своих собеседников. Первый раз это пришло ему в голову, когда она спорила за обедом с Сидзом, но тогда он как-то не обратил на это внимания. Его, надо сказать, не слишком интересовала личность Пам. Он просто считал, что ему в жизни кой-чего не хватает, и решил сдобрить ее пикантной интрижкой. Новая служба, про особенности которой Пегги будет знать только с его слов, предоставила ему вроде бы такую возможность, а Пам была самым подходящим кандидатом на роль любовницы. Нравится ли она ему как человек, он успеет решить потом.

   – Боюсь, что я вас все же не совсем понимаю.

   Пам тяжко вздохнула, словно бы подавленная его примитивностью. Очень, к сожалению, характерные для нее штучки-дрючки.

   – Не знаю даже, как бы это сказать попроще. Вы у нас обретаетесь уже неделю. И никто здесь, по вашим наблюдениям, особенно не утруждается – мягко говоря. Причем так у нас всегда.

   – Вот и прекрасно, – отозвался Грайс. Он, конечно, мог бы рассказать ей, чтоб она не считала его дурачком, и о других своих наблюдениях – например, про странности внутриальбионского телефонного справочника, – но тогда ему пришлось бы признаться, что он отпирал копландский шкаф, а это было ни к чему.

   – Значит, вас не удручает пустопорожняя бумажная волокита?

   – Разумеется, нет. Наше дело конторское – платили бы жалованье.

   – А некоторых, знаете ли, удручает. Вы никогда не прислушивались к воркотне миссис Рашман?

   – Вот уж кто отнюдь не перегружен работой – мягко говоря, – саркастически заметил Грайс, на мгновение забыв, что Паи с миссис Рашман – приятельницы. Во всяком случае, они вечно шушукались по углам.

   – Правильно. Это-то ее и удручает. Именно поэтому, насколько я понимаю, она и уволится отсюда, как только выйдет замуж. Ей кажется, что она не заслуживает своего жалованья.

   – А кто в наши дни заслуживает?..

   – Или вот мистер Хаким. Его с самого начала возмутили здешние порядки. И он до сих пор мучается, что ему приходится бездельничать на работе.

   – Он должен радоваться, что нашел какую-никакую работу!.. Да и каждый из нас должен радоваться, разве нет? – Грайс добавил последнюю фразу, чтобы не показаться расистом. Пам все больше левела в его глазах.

   – Вообще говоря, конечно. Но вы должны признать, что мы тратим впустую уйму рабочего времени. А время, как говорится, деньги. И кто-то обязательно должен за него платить.

   Или, пожалуй, правела.

   – Господа налогоплательщики, кто же еще, – пожав плечами, сказал Грайс. Кое-какие странности «Альбиона» его немного заинтересовали, но разговоры о высоких материях, вроде затеянного сейчас Пам, ему всегда казались пустыми. Он попытался придумать тему, лучше подходящую к третьему бокалу соавэ в уютном винном баре.

   Но зря он ломал себе голову, потому что Пам неожиданно сама сменила тему:

   – Скажите, Клемент, у вас есть какие-нибудь политические убеждения?

   Странный вопрос… Впрочем, вовсе не странный, если она сама занималась политикой или, к примеру, помогала Сидзу, который в свою очередь помогал Лукасу выяснять политическую ориентацию служащих. Докопался же Лукас, причем неизвестно каким образом, до его Либерального клуба. Но если она была звеном в этой цепочке, то должна была знать и ответ на свой вопрос.

   – Я ровно год состоял членом форестхиллского Либерального клуба, – осмотрительно сказал он, припомнив эпизод из одного старого фильма, где герой отвечает на вопросы Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. – И вступил в него, чтобы общаться с людьми. А политических убеждений у меня просто нет.

   Какой бы ни была причина ее дознания, он ответил ей чистосердечно. Грайс издавна поддерживал на выборах ту политическую партию, которая снизила его подоходный налог или обещала сделать это, когда придет к власти. Закончив свой краткий отчет, он спросил Пам:

   – А у вас?

   – Да тоже фактически нет, – ответила она. – Я из тех, кто голосует по случайному капризу. – Ну, в этом-то разрешите вам не поверить, подумал Грайс. – Однако последнее время мне стало казаться, что политические взгляды – основа всех основ.

   – Каких таких основ? – туповато спросил Грайс. Он вдруг совсем перестал ее понимать. Выпив три больших бокала – то есть практически полбутылки – соавэ, он чувствовал себя не то чтобы пьяным, но все-таки немного «подшофе». Да и на нее вино должно было, разумеется, подействовать.

   – Ну, возьмем, к примеру, проблему занятости. Можно, по-вашему… как бы это получше сказать? Ага, вот – можно, по-вашему, полную занятость назвать главной целью общества? Или нужно считать – в идеальном, конечно, мире, – что если такую-то, к примеру, работу люди делают втроем, а с ней вполне справятся двое, то одного, стало быть, можно вышвырнуть на улицу?

   – Что-то я вас не понимаю, – пробормотал Грайс, на которого слова «в идеальном мире» произвели устрашающее впечатление. Метафизики он боялся пуще безработицы.

   – Нет уж, подождите, не перебивайте, дайте мне сказать, – многословно потребовала Пам. Она уже допила свой бокал, и он подумал, что, если они выпьют еще, ему придется выносить ее из «Рюмочной». – Допустим, вы директор и распорядитор нашего «Альбиона»…

   Она хотела сказать «директор-распорядитель». Здорово же ее развезло.

   – …которым я, слава богу, никогда не буду, – вставил он.

   – Слава или не слава, а смеяться надо мной по… по-ревнимите. Я, конечно, выпила три бокала соавэ, но это очень важный вопрос. Вот, значит, вы главный босс «Британского Альбиона», и вот вы решили нагрянуть в Отдел канцпринадлежностей, а там, значит, некая миссис Фос решает кроссворд из «Ивнинг стандард», миссис Рашман вяжет жениху свитер, Ранджаб Хаким торгует конфетами, Клемент Грайс, взгромоздив ноги на стол…

   – Вряд ли мне удалось бы увидеть самого себя!..

   – Вы прекрасно знаете, про что я толкую, не перебивайте, пожалуйста. Вы, значит, сразу видите – в отделе слишком много служащих, и вам ясно: этого, этого, этого и этого надо уволить… Или, по-вашему, нужно сказать – ладно, много места они не занимают, жалованье получают небольшое, а если их и отсюда выгонят, то где они, спрашивается, найдут работу?..

   Ее вопрос неприятно задел его. Ведь совсем недавно он сам был вышвырнут на улицу, когда служащих оказалось «слишком много». Нет, за бокалом вина ему такие разговоры вести явно не хотелось.

   Он вдруг заметил, что она выглядит не очень-то привлекательно. Кожа у нее на лице была чересчур смуглая – или, пожалуй, желтоватая, – ив свете неярких электрических ламп на фоне беленых стен подвальчика она казалась какой-то неумытой. Под носом у нее темнели чуть пробивающиеся усики, и они были не единственной мужской чертой: спорила она, да и просто говорила тоже по-мужски – самоуверенно и свысока.

   – Я, Пам, не способен вышвыривать людей на улицу, – сказал, он, – можете считать это ответом. Меня ведь самого совсем недавно вышвырнули. И мне, знаете ли, было не до шуток.

   – Так вы, значит, оставили бы нас всех на работе, хотя делать нам здесь решительно нечего?

   – Да. Оставил бы. При прочих равных условиях. – Грайс не смог бы объяснить, что означает его последняя фраза, но Пам не спросила. Она, слава богу, отрезвела – может быть, от чрезмерного возбуждения. Но при этом, как с огорчением заметил Грайс, потеряла к нему всякий интерес. Отставив бокал и взяв сумочку и перчатки, она равнодушно сказала:

   – Ну вот и хорошо.

   Их первая – а похоже, что и последняя – встреча подошла к концу. И Грайс подумал, что зря назвал ее тайным свиданием. Видимо, его просто экзаменовали. И он вовсе не был уверен, что успешно выдержал экзамен.

   Молча открыв сумочку – Грайса больше не тянуло шутливо осведомиться о наборе казенных ручек, и он тоже смолчал, – Пам вынула из нее какую-то потрепанную брошюрку вроде политического манифеста или ученого трактата. Уж не собирается ли она завербовать его в Фабианское общество?

   – Возьмите-ка, – сказала она. – Только не забудьте отдать, когда прочитаете, а то их осталось у нас очень мало.

   Пам, стало быть, все же принесла ему пресловутый альбионский справочник. Если б это был жест дружелюбия – или, еще лучше, особого внимания, – Грайс, конечно, почувствовал бы теплую благодарность. Но Пам вела себя как суровый воспитатель.

   – Спасибо, вы очень любезны. – Грайс надеялся, что в его голосе слышится оттенок холодного безразличия. – Но я уже ознакомился с ним – благодаря Копланду.

   А вот этого говорить не следовало. Теперь придется как-то заметать следы.

   – Он лежал на его архивном шкафу.

   Пам, неизвестно почему – если только она не подозревала, что он лазал в шкаф за конфетами, – устремила на него один из тех странных взглядов, которыми она обменивалась с Сидзом в «Лакомщике», когда они препирались об альбионской труппе.

   – И много вы узнали?

   – Да не очень. Вот, к примеру, там есть длинный-предлинный перечень наших дочерних компаний, но ни словом не упомянуто, чем они – или сам «Коварный Альбион» – занимаются.

   – Вы правы, – сказала Пам с тем же таинственным видом, который она напустила на себя тогда в «Лакомщике», бросив свое «Вот уж действительно» в ответ на Грайсов вопрос, чем занимается их фирма.

   В «Лакомщике» ее заставил умолкнуть взгляд Сидза, но сейчас она замолчала без его помощи и, вставши, пошла к выходу, предоставив Грайсу решать самому, идти за ней или нет.

   Однако, подымаясь по лестнице к входной двери, она на секунду остановилась – якобы чтоб надеть перчатки – и, окинув его задумчивым взглядом, интригующе сказала:

   – Знаете, это может прозвучать глупо – да и выпили мы больше, чем нужно, – но я никак не могу сообразить, наблюдательный вы человек или нет. Вроде бы да, но иной раз вы не замечаете самых очевидных вещей.

   – Я вообще-то стараюсь глядеть в оба, – немного обиженно пошутил Грайс, всем своим видом, однако, показывая, что ждет продолжения.

   – Тогда, если вы заметите что-нибудь странное, обязательно мне скажите, ладно? – попросила Пам. – Только мне одной.

   В каком смысле – что-нибудь странное?

   Грайс хотел задать этот вопрос, но не успел: она так быстро взбежала по лестнице, что он догнал ее только на улице.

   Им обоим сразу стало холодно. Пам, несмотря на свои частые, как она ему сказала, выпивки с миссис Рашман – когда их автобусы еще останавливались в одном месте, – чувствовала себя после трех рюмок вина на голодный желудок не лучше, чем Грайс.

   – Меня тошнит, – слегка пошатываясь, пролепетала она. – Мне надо в туалет.

   – Неплохая идея, – бодрясь, пробормотал Грайс. Догоняя Пам, он, к счастью, заметил туалеты на площадке между двумя маршами лестницы.

   Когда он вышел – его довольно долго рвало, – дверь в дамский туалет была открыта. На улице он Пам не увидел, но ему показалось, что в отдалении слышится стук женских каблучков. Он неуверенно двинулся к остановке и, завернув за угол, увидел отъезжающий автобус. Пам даже не помахала ему на прощание – если только в полупустом автобусе с запотевшими стеклами стояла именно она.

Глава седьмая

   Да, неудачный выдался у него вечерок.

   В понедельник, как раз перед выносом мебели из отдела и за несколько дней до ее исчезновения, на работу после отпуска вышел Ваарт, и Грайс перебрался за стол Хакима, который уже загорал, наверно, в Альгарве.

   Грайс ошибся: он заранее решил, что Ваарт похож на южноафриканского правителя – не Форстера, а того, другого, – но выяснилось, что нет. Он напоминал Мики Руни. И хотя, возможно, его отец в самом деле был южноафриканцем голландского происхождения, сам он выглядел как типичный лондонец. По выговору он походил на рабочего, а по характеру оказался критиканом.

   Грайс давно уже обнаружил, что в любом отделе есть свой критикан. Иногда их бывало даже несколько, но один обязательно подымался над общим уровнем и порой превращался в отдельскую достопримечательность. Критикан, как ему и положено, критически относился ко всем обычаям фирмы, а на каждое проявление бюрократизма неизменно отзывался риторическим: «Видели вы что-нибудь подобное?», или «Ну не великолепно ли?», или – у Ваарта – «Ничего себе!» Критикан, впрочем, был обычно человеком незлобивым и даже полезным – если не перегибал, конечно, палку, – служа предохранительным, так сказать, клапаном, когда в конторском сообществе накапливалось чересчур много недовольства.

   Ваарт, представленный Грайсу Сидзом, излучал грубоватую доброжелательность и даже помог ему перенести на Хакимов стол конторские принадлежности – «причиндалы», на его не слишком изысканном языке. Он вовсе не спешил поскорее запрячься и, держа, как рабочий, сигарету в согнутых пальцах, так что ее не было видно из-под ладони, принялся слоняться по отделу с явным намерением убить на это все утро.

   Грайс уже знал, что, когда Ваарт приступит к работе, он должен будет следить за пополнением запасов канц-принадлежностей на Складе снабжения, связываясь при необходимости с Отделом централизованных закупок, расположенным на шестом этаже. Заказы в этот отдел шли, разумеется, за подписью Копланда – и такая ответственная работа была поручена, не в обиду Ваарту будь сказано, полуграмотному человеку. Ваарт, с трудом выговаривавший собственную фамилию, никак не походил на обычного клерка.

   – Ну и как вам Копланд? Тот еще сосун-зануда, а?

   – Да ведь это его обязанность, – пожав плечами, сказал Грайс, не желая явно осуждать начальника и в то же время опасаясь испортить отношения с записным, как он понял, врагом Копланда.

   – Конфеты сосать его обязанность! А дал он вам хоть одну? Из своего липучего ассорти? Чтоб мне кем хошь быть, не дал! Чего? У-ху-ху-ху-ху!

   Смех Ваарта, как и все его реплики, звучал саркастически. Хорошо, что у Грайса был короткий, ни к чему не обязывающий смешок: своим неопределенным «Х-х-хах!» он словно бы и Ваарта поддержал, и Копланда не осудил.

   Ему не без труда удалось отвлечь Ваарта от обсуждения их сослуживцев. Покончив с Копландом, тот, не понижая голоса, перешел к недостаткам Бизли, Сидза и братьев Пенни, которых успел-таки обозвать смердилами. Только спросив его про надвигающуюся реорганизацию, Грайс изловчился остановить Ваартов поток хоть и добродушных, но все же компрометирующих их обоих насмешек.

   – Завтра и начнется, это уж как пить дать.

   – Завтра? А в чем она будет заключаться?

   – Так ведь кто ж его знает, у-ху-ху-ху-ху! Ну, правда, столы-то унесут, это не сомневайтесь. И зря вы расклались тут со всей этой дребеденью, что торговка на базаре, у-ху-ху-ху-ху! Как они начнут столы-то выносить – половины недосчитаетесь!

   «Этой дребеденью» Ваарт назвал Грайсово хозяйство из белых и розовых бланков, Требований А и Б, Комплексного Контрольного Листа и прочих документов изъятия, которые Грайс разложил аккуратными стопками на столе Хакима. Он тут же начал собирать их в одну стопу. Ему хотелось отправить начальнику Отдела питания повторный розовый бланк с прикрепленным к нему напоминанием о необходимости отослать его, вместе с белым, обратно. Стало быть, ему понадобилась бы машина, скрепляющая листки документов, – всем этим он собирался заняться завтра утром. Ну а теперь он мог со спокойной совестью отложить это все на послеорганизационное время.

   – Зато уж после всей этой заварухи с реорганизацией я сразу получу собственный стол.

   – Как бы не так! Вы его хоть выписали, стол-то?

   – А разве надо?

   – Так ведь как же не надо? Сам-то он к вам не притопает, верно? Стало'ть, надо накатать внутреннее требование. Накатаете – ну, тогда можно и ждать. Хорошо, ежели неделю. А то месяц. Отдел оборудования, шестой этаж, рядом с Закупками. Там у них шайка – почище нашей, напрочь ничего не делают.

   – Значит, надо затребовать стол в Отделе оборудования на шестом? Вот спасибо. А как его надо затребовать

   – Так ведь кто ж его знает! У-ху-ху-ху-ху!

   У Ваарта была привычка мюзикхоллских комиков отступать от собеседника на несколько шагов, когда он собирался сказать что-нибудь важное. И вот, чтобы произнести свое «Так ведь кто ж его знает», он допятился аж до своего стола, и Грайс решил, что их разговор окончен. Однако он ошибся. Искоса поглядывая на сослуживцев – дескать, сейчас я сообщу вам кое-что по секрету, – Ваарт снова вернулся к столу Грайса.

   – Ну, а насчет столов-то – вы, стало'ть, уже спрашивали?

   – Спрашивал, как получить стол? – с надеждой переспросил Грайс. У Ваарта был такой вид, будто он умеет обходить бумажную волокиту при получении конторского оборудования и собирается научить этому Грайса.

   – Да не ваш получить! – прорычал Ваарт с яростно исказившимся лицом. (Вскоре Грайсу предстояло узнать, что так он выражает легкое нетерпение.) – А насчет всех наших столов. Я слышал, вы вроде бы спрашивали у Бульдога, откуда «Альбион» получает столы.

   Говоря «у Бульдога», Ваарт кивком указал на Сидза. Значит, Сидз, как это ни странно, запомнил их мимолетный разговор про альбионскую мебель, закупленную, по мнению Грайса, в «Комформе». Больше того – он рассказал об этом Ваарту, едва тот успел вернуться из отпуска.

   – Вообще-то я упомянул однажды, не помню уж по какому случаю, что вся альбионская мебель изготовлена на фабриках «Комформа». Я ведь там работал.

   – И вы, стало'ть, сказали, мол, вы не помните, чтоб «Альбион» их у вас покупал, так? Дескать, не было такого контракта, да и весь тут сказ?

   – Ну, меня это, признаться, немного удивило. – Грайс не добавил, что удивился гораздо сильнее Ваартовой свистопляске вокруг его слов. Ему даже подумалось, уж не подослал ли кто-нибудь Ваарта, чтобы усыпить его подозрения. Но ведь не было у него никаких подозрений!

   – Во-во. И небось этот, как его, «Конфор», он работает-то по заказам правительства?

   – Совершенно верно. «Комформ» выполнял очень крупные правительственные заказы.

   – Ну и кто ему заказывал? Министерство этого, как его – строительства жилья? Или, может, которое насчет здоровья? Или этого… ну, которое чтобы молодых в школах да колледжах учить? Какое министерство-то?

   – Да нет, это, видите ли, делается немного по-другому. Существует центральное государственное учреждение– Бюро правительственных закупок, – снабжающее оборудованием все министерства. А раньше этим занималось, кажется, Министерство общественных работ.

   – Да не о том речь. А вы скажите-ка – чего эти ваши министерства делают? Чего такого особенного?

   Грайс не понимал, куда Ваарт гнет. Его изменчивое, как у Мики Руни, лицо передернулось неистово страдальческой гримасой.

   – Да вы не тушуйтесь. Вы пораскиньте мозгами-то. Чего они такого делают, зачем покупают этих всяких конторских мебелей раза в два больше, чем нужно? Вы вот чего обмозгуйте.

   – А-а. Это верно, Бюро правительственных закупок действительно закупает огромное количество конторского оборудования.

   – То-то вот и оно! То-то и оно! А куда они потом девают свои лишние мебеля?

   – Я думаю, продают.

   – Так еще бы не продавать! Ясное дело, продают! На этих, как его – на государственных акционах. Что ни день, то в газете объявляют – государственный, мол, акцион, – ну прямо каждый божий день! Тут тебе и противогазы, и печатные машинки, и считальные машинки, и незнамо чего еще.

   – И еще, вероятно, мебель. Так вы, стало быть, думаете, что «Альбион» покупает конторское оборудование на государственных аукционах?

   – Во-во, друг, на них.

   Но это звучало абсурдом. Зачем, спрашивается, солидной коммерческой фирме вроде «Альбиона» обставлять свои респектабельные конторы подержанной мебелью? Ведь, купив новое оборудование, «Альбион» всегда мог сэкономить массу средств за счет амортизационной скидки с налога!

   Грайс решил спросить об этом Ваарта.

   – А потому как все они тут дерьмисты-бездельники, – ответил тот.

   Весьма довольный своим остроумием, он снова отступил от Грайса на несколько шагов, предоставив ему целую минуту для осмысления полученной информации. А вернувшись, он спросил у Грайса нормальным человеческим языком, словно ему удалось пройти за одну минуту полный курс риторики:

   – Я ответил на ваш вопрос?

   Видимо, это была дежурная отдельская фраза.


   Правильны ли Ваартовы сведения – а может, и просто догадки – насчет закупок «Альбионом» конторского оборудования, Грайс пока не знал, но реорганизационная работа началась, как и предсказал Ваарт, на следующее же утро. Когда Грайс вышел из лифта, в отделе уже хозяйничали рабочие, а фойе было завалено столами, стульями и архивными шкафами. Дело, разумеется, делалось кое-как. Рабочие вручную выносили мебель и уже успели загромоздить подступы к пожарной лестнице, а чтобы окончательно отрезать отдел от лифта, не хватало, казалось, еще только одного стола или стула. Общую беспорядочную суету успешно дополняла юная Тельма, хлопотливо разыскивая среди сваленных в кучу архивных шкафов тот, где у нее хранились чашки и поднос.

   Грайс пробрался по извилистой тропе между грудами мебели к двустворчатой стеклянной двери (одна створка у нее уже была разбита) и вошел в отдел. Если не считать телефонов, сваленных кучей у стены, как на аукционе конторского оборудования, но все еще подключенных к розеткам, здесь было голо, словно в танцевальном зале. Весело-оживленные служащие стояли кто где, засунув руки в карманы или прислонившись к низкому барьерчику – пока их не попросили отойти два человека в синих халатах: они деловито измеряли что-то стальной рулеткой и записывали результаты своих измерений на листе бумаги с подложенной под нее фанеркой.

   Присоединившись к Сидзу и Бизли, которые стояли чуть поодаль от всех, Грайс узнал, что реорганизация началась из-за перегородок: их собирались передвинуть и поэтому вынесли мебель. Клетушку Копланда было задумано выгородить у внешней стены, чтобы она освещалась собственным окном, а перенесенные на ее место шкафы планировщики решили обгородить совсем новым барьерчиком – его как раз протаскивали в дверь двое рабочих в комбинезонах. Грайс не понимал, зачем понадобилось убирать прежний барьерчик, огораживавший клетушку раньше, но его деловито снимали. А главная перепланировка заключалась в переносе барьерчика, отделявшего Отдел канцпринадлежностей от Оперативно-хозяйственного: его решено было передвинуть на шесть дюймов, немного увеличив таким образом территорию, занимаемую канцпринадлежниками. Сидз и Бизли сказали Грайсу, что, судя по прежнему опыту, рабочим Ремонтно-планировочного отдела, которые воплощали в жизнь проекты оперхозяйственников, потребуется на реорганизацию три дня.

   Грайс предположил, что реорганизация вообще никому не нужна.

   – Нужна или не нужна, – проворчал Бизли, – а это у нас ежегодное мероприятие. Иначе им совсем нечего было бы делать. Они и так почти весь год режутся с утра до вечера в карты.

   Грайс нисколько не удивился. Британские рабочие, на его взгляд, всегда так работали.

   Считая, что нужно поговорить со всеми, словно на вечеринке у друзей, Грайс двинулся дальше. Ему очень хотелось узнать, как поведет себя Пам после их тайной попойки, но она играла с братьями Денни в слова – идиотское все же занятие! – и он подошел к миссис Рашман, одиноко стоявшей посреди отдела со своей пустой хозяйственной сумкой. Она сказала, что нынешний отдельский катаклизм начался в основном из-за него.

   – У них ведь есть санитарно-бытовые нормы, или не знаю уж, как оно точно называется, по которым на каждого служащего должно приходиться столько-то кубических футов воздуха. Должно, видите ли, приходиться!

   Грайс, конечно, слышал о санитарно-бытовых нормах, но никогда не видел, чтобы им следовали с такой тщательностью. Он сказал миссис Рашман, что устраивать весь этот шурум-бурум из-за воображаемого увеличения пространства просто глупо.

   – Планировка-то у нас на этаже открытая!

   – Чхих! – скрипуче-презрительно хохотнула миссис Рашман. – Это, мой дорогой, вы скажите не мне, а начальнику Санитарно-бытового отдела. Я-то с вами согласна. Но им же просто больше нечего делать. Нет уж, эта реорганизация у них запланирована и утверждена, а значит, должна выполняться. Должна, понимаете? Санбытовики решили, что ее надо сделать, оперхозяйственники, чтобы чем-нибудь заняться, все распланировали, а ремонтники принялись выполнять. Это именно так у них и называется – выполнять. Вы только посмотрите! Черепахи и то, пожалуй, ползали бы проворней!

   Теперь Грайс понял, о чем толковала Пам, говоря, что миссис Рашман «удручают» альбионские порядки. Но она могла бы удручаться и потише – двое техников с рулеткой наверняка ее слышали.

   – Стало быть, мое появление потребовало дополнительного воздуха. Но ведь у оперхозяйственников-то воздуха теперь будет меньше.

   – А это уж их забота: по мне, раз они хотят задыхаться – пусть задыхаются. Но у них наверняка кто-нибудь уходит на пенсию, так что они могут отдать нам немного пространства. А уж как они будут выкручиваться, когда возьмут человека вместо уволенного, этого я не знаю.

   – Скорей всего, опять передвинут перегородку в нашу сторону.

   – Именно! Вы вот шутите, а они, увидите, так и сделают. И мистер Копланд никак не сможет им помешать. Потому что я-то уволюсь, и в нашем отделе снова на одного человека будет меньше.

   – Стало быть, все начнется сначала. Но ведь раз я поступил сюда за несколько дней до вашего ухода, было бы разумно ничего не менять.

   – Это вы так думаете. А по их разумению, у нас в отделе появился еще один служащий. Мы с вами, так сказать, перехлестнулись. Перехлестнулись, да и все тут. Чхих!

   – Ну, если рассуждать формально, то, конечно, перехлестнулись.

   – Формально или не формально, это им все равно. Для них важно, что мы перехлестнулись. Вот если бы вас взяли на работу после моего увольнения, тогда другое дело. Но вы появились раньше. Поэтому они решили устроить реорганизацию. – Миссис Рашман вздохнула и покачала головой, как бы удивляясь глупости аль-бионских администраторов. – Они хуже всяких роботов! Как только вас прислали в отдел, санбытовики накатали рапорт – дескать, новому служащему требуется столько-то кубических футов воздуха. Вон они, видите, меряют – по ихним формулам на каждый стол нужны свои кубические футы.

   – Так ведь стола-то у меня пока нет.

   – Надейтесь, дорогой, будет у вас стол. Вы уже написали требование?

   – Да я только вчера узнал, что мне надо бы его написать.

   – Обязательно надо. Просто обязательно! Я бы на вашем месте занялась этим как можно скорей. В Отделе оборудования сидят такие бездельники, что не приведи бог. Ваше требование может проваляться у них целую вечность.

   – Мне уж мистер Ваарт сказал.

   Удивительное дело – почти каждый разговор здесь упирался рано или поздно в столы. А впрочем, ничего удивительного, если учесть, что большую часть своей конторской жизни служащий проводит за столом.

   Тем временем Ваарт, крикнув Пам, Сидзу и Бизли что-то ободряющее, хотя они вроде бы вовсе в этом не нуждались, зашагал к Грайсу с миссис Рашман. И тут Грайс припомнил вопрос, который он не успел задать Ваарту в понедельник,

   – А не проще ли будет, если я займу ваш стол, когда вы уволитесь? – спросил он миссис Рашман.

   На лице Ваарта появилось выражение дурашливой ошарашенности, и Грайс понял, что он услышал его вопрос,

   – Ишь, какой шустрый! У-ху-ху-ху-ху!

   – Я ему уже объяснила, что мы, к сожалению, перехлестнулись, – холодновато сказала Ваарту миссис Рашман, слегка раздраженная его вмешательством в ее объяснения.

   – Во-во, перехлестнулись! Перехлестнулись, ясное дело! Как вы тогда с Ферьером.

   – Правильно, как я с Норманом Ферьером. Он работал тут, когда вас еще не было, – сказала она Грайсу. – Ему пришлось уволиться по болезни. А меня взяли на работу за две недели до его ухода …

   – Сердечная машинка не сдюжила, – вставил Ваарт.

   Фамилия Ферьер показалась Грайсу смутно знакомой. Ну да – он слышал ее в первое утро на новой работе, когда Сидз обсуждал с Копландом здоровье некоего Феела. Они еще тогда говорили, что ему уже лучше.

   – … Так думаете, мне разрешили сесть за его стол? – продолжала между тем миссис Рашман. – Да ничего подобного! Стол отправили в подвал, а меня заставили маяться с их дурацкими требованиями.

   – И маялась она, стало'ть, чуть ли что не три месяца.

   – А когда эта трехмесячная маята кончилась, я получила тот самый стол, который они отправили три месяца назад в подвал – чтоб мне сию секунду провалиться, если не тот. Чхих!

   – Х-х-хах!

   – У-ху-ху-ху-ху!.. Мы толкуем про Ферьера, – заметив Грант-Пейнтона, повернулся к нему Ваарт. Грант-Пейнтон слонялся по отделу, как только что вошедший гость, которого забыли познакомить с другими участниками вечеринки. Да-да, все это здорово напоминало вечеринку! – Про канитель с его столом.

   – А-а, верно-верно, Ферьер. Кто-нибудь знает, как он сейчас? – По мнению Грайса, в голосе Грант-Пейнтона прозвучали немного странные нотки.

   А миссис Рашман и Ваарт повели себя совсем уж странно: они многозначительно переглянулись, напомнив ему Сидза и Пам во время их бурного спора насчет альбионской труппы. Эта игра в переглядки, как он ее определил для себя, интересовала его все больше и больше. Но какое, спрашивается, отношение имел ко всему этому Ферьер?

   – Я получила от него открытку на рождество, но про свое здоровье он ничего не написал, – сказала миссис Рашман, и Грайс мог бы поклясться, что в ее ответе прозвучала скрытая настороженность. Да и вообще-то – почему, собственно, этот Ферьер шлет миссис Рашман рождественские открытки, если они всего лишь «перехлестнулись» тут на две недели?

   – Он живет в каком-то восточном районе, верно? – спросил Грант-Пейнтон.

   – Во-во, в восточном, – сразу же вклинился Ваарт, как бы для того, чтобы кто-нибудь не уточнил, где именно живет Ферьер. Ваарт вдруг показался Грайсу еще более настороженным, чем миссис Рашман. – И со здоровьем у него теперь полный порядок. Его ведь просто, наш бедлам чуть в могилу не загнал. В нашем бедламе и с бычьим-то сердцем дуба дашь, а уж с человечьим вмиг загнешься, даже моргнуть не поспеешь!

   Грант-Пейнтону, который любил поговорить обстоятельно, явно хотелось продолжить разговор об их бывшем сослуживце.

   – Жаль, что ему пришлось уволиться, – сказал он. – Его ведь, пожалуй, можно назвать самым старым нашим служащим. Сколько лет он здесь трудился? Года четыре? Или даже больше?

   – А давайте-ка, стало'ть, прикинем. Он, стало'ть, полтора года как ушел и, стало'ть, болтался тут полных четыре года. Нас ведь аккурат в одну неделю сюда наладили – меня из Нью-Кросса, из типографии Бактона, а его из Хаммерсмита, из этой, как его – из «Пилгрим пресс». Это когда «Альбион» сожрал наши типографии.

   Грайс припомнил список дочерних компаний «Коварного Альбиона» – ни «Бактон», ни «Пилгрим пресс» там не значились. Он сказал об этом Ваарту, добавив, что не понимает, в чем тут дело.

   – Так они обе две приказали долго жить, – откликнулся тот. – У-ху-ху-ху-ху!

   – Рационализация производства, – туманно пояснил Грант-Пейнтон. – Они были нерационально маленькие.

   – Вот меня сюда и загнали, – продолжал Ваарт. – Нас человек пятнадцать сюда загнали. Перво-наперво старину Дугласа – он теперь здесь швейцаром. Да еще пару парней – в Архивный сектор, в подвал. Да еще тройку – на шестой этаж, в Ремонтно-планировочный. Да еще…

   Тут Грайс решился перебить Ваарта, обратившись к Грант-Пейнтону. Миссис Рашман отошла от них, чтобы поговорить о чем-то с Пам, и Грант-Пейнтон тоже примерился куда-то улизнуть, а Грайсу вовсе не хотелось оставаться один на один с чересчур словоохотливым и саркастичным Ваартом – нет уж, спасибо!

   – Вы вот сказали «самый старый служащий», а мистер Ферьер проработал здесь, оказывается, всего четыре года. Так значит, «Альбион»-то – недавно учрежденная фирма?

   – Вовсе нет! Ничего подобного! Ни в коем случае! Совсем наоборот! – энергично отверг Грант-Пейнтон предположение Грайса. – У «Альбиона» просто названия несколько раз менялись, а существует он с незапамятных, как говорится, времен. – Грант-Пейнтон облизал губы, собираясь начать обстоятельный рассказ. Многозначительно подмигнув Грайсу, Ваарт поспешно отошел к братьям Пенни, и было слышно, как он объясняет им, что Грант-Пейнтон, мол, опять пустился в свои дурацкие воспоминания. Ваарт плевал не только на элементарную вежливость, но и на самую обычную осторожность: ведь Грант-Пейнтон все же числился у них заместителем начальника отдела.

   – Поначалу «Альбион» был просто типографией – печатал рекламные проспекты для маленьких компаний, талоны для камер хранения, надписи на бумажных пакетах и всякое такое. А учредили его в самом начале века, если не раньше. Потом он стал расширяться, начал покупать небольшие фирмы и наконец занялся недвижимостью. Вот вкратце как возник трест «Британский Альбион».

   – Стало быть, у него длинная родословная?

   – О, чрезвычайно длинная. Но в крупную коммерческую фирму он превратился для всех неожиданно и сравнительно недавно. Если не считать таких ветеранов, как Ферьер или Джек… Джеком Грант-Пейнтон назвал, по-видимому, Ваарта, и Грайс немного удивился их приятельской близости, – …почти все служащие. «Альбиона» были набраны после постройки нашего нынешнего здания, то есть три с половиной года назад.

   – Стало быть, Джек начинал свою работу в другом здании? – спросил Грайс, надеясь, что Ваарт не обидится на него за фамильярность.

   – Совершенно верно. Он начинал еще в старом типографском здании «Альбиона». Да это было вовсе и не; здание, а насквозь пропыленный викторианский курятник с ветхими пристройками, у Лондонского моста. Его, разумеется, снесли. Да «Альбион» давно уже отошел от печатных дел.

   Что ж, по крайней мере Грайс теперь знал, с чего начиналась фирма, в которой он зарабатывает себе на жизнь. Бывшая типография, превратившаяся в коммерческий трест с уймой дочерних компаний. Если эти компании сохранили достаточную самостоятельность, то тогда, пожалуй, становятся понятными странные особенности внутриальбионского телефонного справочника.

   Возможно, Грант-Пейнтон как раз и хотел объяснить ему происхождение этих особенностей. Грайс думал, что он закончит свои объяснения традиционным «Я ответил на ваш вопрос?», но ошибся: Грант-Пейнтон стал подробно рассказывать ему обо всех, даже самых незначительных этапах альбионской истории, и он очень обрадовался, когда Тельма оборвала этот нудный рассказ, явившись в отдел с подносом, на котором стояли чашки.

   Служащие сгрудились вокруг Тельмы. Она в этот день не собирала десятипенсовики для торгового автомата, и все принялись приставать к ней с шутливыми расспросами, предоставил ли им «Альбион» кофе бесплатно – за неудобства, вызванные реорганизацией, – или Тельма сама угощает их: может, она ограбила банк, а может, у нее день рождения. Настроение у всех было взбудораженно-приподнятое и даже немного истерическое. Пока одни передавали коллегам чашки, другие торопливо рылись в карманах, ища на ощупь десятипенсовые монетки; слышались голоса, предлагающие Ваарту купить кофе сразу на всех – за то, что он, счастливец, только вчера вернулся из отпуска, – и убеждающие Тельму смотреть в оба, потому что он, чего доброго, попытается всучить ей иностранные монеты. Ни Тельма, ни Ваарт не обижались. Сослуживцы наперебой осыпали друг друга добродушными насмешками, и даже Копланд, словно бы позабыв о своей начальственной должности, перебросился какой-то веселой шуткой с Ардахом, человеком довольно мрачным; а Копландов дребезжащий смешок – заразительное «Кхи-кхи-кхи!» – вызвал в ответ целую бурю смеха. «Кххха! Ахххк! Чхих! Ф-ф-хе! Х-х-хе! У-ху-ху-ху-ху!» – слышалось со всех сторон. Так беспечно веселятся люди разве что в рождество.


   Следующий день тоже мог бы стать радостным и приятно памятным для Грайса, не попади он в очень трудное, на его взгляд, положение. Никаких видимых изменений в раздолбанном, по выражению Ваарта, отделе за ночь, естественно, не произошло, и канцпринадлежники, разбившись на группы, начали утро с обсуждения увиденных накануне вечером телевизионных передач. После вчерашнего немного истерического веселья новый день прошел бы, наверно, гораздо спокойней, если б не торжественное событие, затмившее даже волнения, связанные с реорганизацией. Сослуживцы провожали миссис Рашман. Официально-то она должна была проработать до пятницы, но у нее оказались неиспользованными два льготных дня из тех шести, которые предоставлялись ежегодно всем служащим «Альбиона», и Копланд, понимая, что работать в отделе все равно нельзя, разрешил ей уйти домой с середины дня. Стало быть, приспело время прощальной церемонии – вот почему Грайс попал в затруднительное положение.

   Ему, как и всем остальным, предложили написать что-нибудь на гигантской поздравительной открытке, купленной Пам в ближайшем к «Альбиону» магазинчике. На открытке был изображен подвыпивший слон, выливающий себе в рот огромный бокал шампанского, – не очень-то удачный выбор, если учесть солидные габариты миссис Рашман и ее всем известное пристрастие к рюмочке. На открытке было напечатано «Не забывай нам писать!», и большинство служащих развивали именно эту тему: «Если будет время!», «После медовых утех!» – и прочее в том же духе разными почерками добавляли они. Грайс, не успевший близко познакомиться с миссис Рашман, коротко приписал: «Желаю счастья, К. Г.». И вот, открытку-то он подписал, а денег на подарок и прощальную церемонию не вносил: Бизли, собиравший деньги под прикрытием своей лотереи, к нему не обратился. Не обратился – и правильно, по мнению Грайса, сделал; однако теперь Грайс никак не мог решить, можно ему принять участие в прощальном празднестве или нет. На деньги, оставшиеся после приобретения подаркам» набора столовых ножей с ручками из тикового дерева был куплен фруктовый торт, и теперь, если Тельме удастся его отыскать, сослуживцы съедят по кусочку во время перерыва на чай, когда Копланд произнесет прощальную речь. Так имел ли Грайс право есть торт, за который не платил? А главное, имел ли он право скромно стоять среди других сослуживцев, слушая, как Копланд говорит «примите от всех нас этот маленький дар»? Грайсу всегда нравилась кутерьма служебных проводов, но сейчас он решил, что ему все же лучше уйти. Когда Тельма стала громко нашептывать Пам про картонные тарелочки, он сделал вид, что отправился в уборную, и, выскользнув за барьерчик центрального прохода, круто свернул к загроможденному отдельской мебелью фойе. Ни о какой работе не могло быть, конечно, и речи, а на проводах его отсутствие вряд ли кто-нибудь заметит.

   Чтобы убить время, Грайс решил обследовать «Альбион» сверху донизу. Он задумал эту экспедицию, когда в прошлый вторник наткнулся на телефонный справочник, но вчерашний рассказ Грант-Пейнтона притушил его любопытство. Однако делать ему все равно было нечего, так почему бы не посмотреть?

   Он уже знал обстановку на трех верхних этажах и не захотел беспокоить служащих Отдела питания, тем более что его вовсе не прельщала встреча с неприятно резким типом, напоминавшим по облику Джека Леммона.

   Грайс поднялся на десятый этаж.

   Замышляя свой поход, он предполагал просто читать таблички над стеклянными дверями и заглядывать, не подходя к дверям слишком близко, в рабочие залы. На десятом этаже ему удалось разглядеть не очень-то много. Здесь, если верить табличке, располагался Управленческий сектор Ремонтно-планировочного отдела, и, стало быть, отсюда получала инструкции вызванная из подвалов бригада, работающая, а верней, НЕ работающая сейчас в Отделе канцпринадлежностей. Кроме того, на десятом этаже размещались таинственные Службы В и Г, как-то связанные, по-видимому, со службами А и Б, размещенными на четвертом. Типичный случай неудачной планировки: по мнению Грайса, Управленческий сектор Ремонтно-планировочного отдела следовало поменять местами со Службой Б или Отдел служащих перенести с четвертого на десятый этаж, а службы В и Г на четвертый… ничего при этом не добившись, потому что одна из Служб в конечном итоге все равно оказалась бы оторванной от трех других. Да и черт с ними – вопросы планировки его, к счастью, не касались. Ну а клерки из Служб В и Г работали явно с прохладцей – так же, впрочем, как и планировщики, один из которых писал сейчас плакат, приглашающий жителей какого-то лондонского района на собрание с ужином. В общем, служащие десятого этажа вели вполне спокойную жизнь.

   Грайс вышел на лестницу и, чувствуя, что в голове у него зреет какая-то смутная догадка, спустился на девятый этаж. Здесь тоже было три отдела. Там, где этажом ниже размещался Отдел канцпринадлежностей, виднелась большая комната с настоящими стенами и зарешеченными окошками – Отдел зарплаты, или Великий Поднебесный Банк, по выражению Сидза, где служащие получали жалованье. Надо запомнить, отметил про себя Грайс. С «Банком» граничил Санитарно-бытовой отдел, в котором работали главным образом женщины – видимо, исследования бизнес-умников или психологов показали, что у женского персонала возникает гораздо больше бытовых и житейских проблем, чем у мужчин, а значит, Санбытовой отдел должен быть укомплектован служащими-женщинами. Здесь перед каждым столом стоял стул, сидя на котором удрученные поварихи и судомойки жаловались, по всей вероятности, на своих никчемных мужей, пропивающих в городских барах львиную долю их жалованья. Ближайшая к двери служащая призывно улыбнулась Грайсу, надеясь, что его привела сюда нужда излить соскучившейся без работы санбытовичке какое-нибудь житейское горе. Подумав, что было бы очень печально походить на человека, нуждающегося в совете насчет, скажем, алиментов, он тоже улыбнулся ей, глянул еще раз на табличку – кроме Отдела зарплаты и Санбытового, здесь располагалось Центральное машинописное бюро – и пошел к лестнице.

   Пропустив свой этаж, где Копланд, наверняка уже о конфетой во рту, мямлил что-нибудь вроде: «… А глав «ное, Мисисаша, не завывайте попежних калек», – он спустился на седьмой этаж.

   У него все еще не было никакого определенного плана – он просто убивал время, – однако зреющая в его голове догадка не давала ему покоя. И вот, когда он до шел до четвертого этажа, где «окопался», как говорили служащие, Лукас, его любопытство, притушенное на время объяснениями Грант-Пейнтона, разгорелось снова. Как в первый день, прислушиваясь к будничной звуковой какофонии новой конторы, он сначала не мог уловить, чего, собственно, ему не хватает – а не хватало ему, как он понял позже, телефонных звонков, – так и сейчас, вспоминая внутриальбионский телефонный справочник, он никак не мог сообразить, что же его там смутило. В справочнике чего-то не было – а чего именно, он пока догадаться не сумел.

   Четвертый этаж ему не помог; возможно, его осенит на третьем. Грайс спустился по лестнице и в фойе третьего этажа нос к носу столкнулся с одноруким швейцаром. Он не понял, с каким из трех – они все были для него на одно лицо, – но зато сразу же понял, что тот загораживает ему дорогу, причем загораживает, по всей видимости, намеренно.

   – Вам нужна какая-нибудь помощь, сэр?

   Грайсу вдруг вспомнилась армейская служба: хотя он закончил ее, как и начал, солдатом, сейчас ему почудилось, что его, совсем юного младшего лейтенанта, остановил на подступах к запретной зоне пожилой старший сержант.

   – Да нет, все в порядке, спасибо.

   – Это вам кажется, что все в порядке, сэр. А нам это пока неизвестно. Вы что-нибудь ищете?

   – Я-то? Как вам сказать… Я, видите ли, здесь еще новичок… Да вы же, наверно, помните всю эту канитель с дубликатом карты Б-52!..

   Но тот явно ничего подобного не помнил, и Грайс по «думал, что он, видимо, из другой смены – может быть, они тут все до единого однорукие. Почему, собственно, ой вообразил, что в холле всегда дежурит одна и та же тройка швейцаров? У них ведь бывает и обеденный перерыв, и отпуск, они могут и заболеть, и получить льготный свободный день – да мало ли что еще! Их тут наверняка целая дюжина, и дежурят они посменно. Им небось и комната для отдыха отведена – душная, насквозь прокуренная «дежурка» где-нибудь в подвале.

   – Ну вот я и решил сориентироваться на служебной, так сказать, местности, – объяснил он. Однако швейцар едва ли понял его армейское выражение. – Изучить географию своей фирмы, – поправился он.

   – Это вы насчет туалетов, сэр? Так они у нас есть на каждом этаже.

   – Понятно. Но мне-то, по правде говоря… – Грайс принялся путано объяснять, что одной служащей из их отдела устроили проводы, и он, мол, раз его не попросили внести деньги, решил обследовать здание фирмы, – весь этот лепет даже ему самому показался невразумительным. Однако швейцар выслушал его с каменным лицом и, когда он кончил, не сразу продолжил дознание, как бы давая ему время что-нибудь исправить или изменить в своих показаниях.

   – У вас есть пропуск, сэр? – помолчав, спросил он.

   – Пропуск? Вы имеете в виду дубликат карты Б-52? Я, видите ли, попытался отдать его в Главной проходной…

   – Мне не нужны никакие дубликаты, сэр. Я толкую про межэтажный пропуск. Вы можете предъявить пропуск, сэр?

   Демонстрируя свою искреннюю чистосердечность, Грайс похлопал себя по карманам и признал, что пропуска у него нет.

   – Вот видите, сэр, – сказал швейцар. – А чтобы ходить на этот этаж, вам надлежит получить пропуск. – Потом, немного поразмыслив, он сформулировал более общее положение: – Да чтоб ходить на какой угодно этаж, надо получить пропуск, сэр. А подписать его должен начальник вашего отдела. Так сказано в противопожарных правилах, сэр.

   Грайс не понял, при чем тут противопожарные правила, но расспрашивать не стал. Однако швейцар любил, по-видимому, растолковывать все до конца.

   – Если бы вы внимательно прочитали наш справочник, сэр, вам все стало бы ясно. При пожаре каждый служащий должен быть своевременно эвакуирован из фирменного здания. По именному алфавитному списку, из всех отделов. А значит, во всякое время должно быть известно, где находится каждый служащий.

   Нет уж, брат, ты загни-ка мне что-нибудь похитрей, а детские сказочки не рассказывай, подумал Грайс, но, разумеется, промолчал. Швейцар, чуть прищурившись, внимательно оглядел его с головы до ног.

   – Вы на каком этаже служите, сэр?

   – Я-то? На восьмом. В Отделе канцпринадлежностей. Моя фамилия Грайс.

   У швейцара зашевелились губы, словно он повторял для памяти фамилию нарушителя внутрифирменных порядков. Можно было ясно представить себе, как он спрашивает своих коллег, значится ли некий Грайс в списках Отдела канцелярских принадлежностей.

   – Я очень советую вам незамедлительно вернуться на свой этаж, мистер Грайс, – проговорил швейцар.

   Бормоча слова извинения и благодарности, Грайс двинулся к лифту, который стоял, по счастью, на третьем этаже. В последний момент, когда двери лифта плавно захлопывались, Грайсу показалось, что швейцар, сфокусировав на нем линзы своих очков, фотографирует его – ему даже послышался характерный щелчок фотоаппарата.

   Вернувшись, он обнаружил, что прощальная церемония вовсе не кончилась. Здесь, видимо, любили провожать сослуживцев с чувством, с толком, с расстановкой. Он постеснялся сделать вид, что снова идет в уборную – сколько можно? – а пережидать проводы, сидя на груде мебели в фойе, не хотел из-за швейцаров, которые опять могли потребовать у него пропуск. Ему не оставалось ничего другого, как войти на цыпочках в отдел – проклятые башмаки отчаянно скрипели – и остановиться за спинами сослуживцев, сгрудившихся вокруг миссис Рашман.

   Хорошо хоть, что они уже вручили ей подарок – раскрасневшаяся, до слез растроганная, она сжимала в руках набор ножей, гигантскую поздравительную открытку и неизвестно откуда взявшийся букетик полуувядшик гвоздик, – значит, Копланд уже произнес прощальную речь и она на нее ответила. Судя по грязным картонным тарелочкам в руках у всех канцпринадлежников, фруктовый торт был тоже, слава богу, съеден, и, когда Грайс вошел, братья Пенни читали длинный стишок собственного сочинения. Они произносили строки стиха строго по очереди, а остальные служащие весело хохотали и выкрикивали время от времени скабрезные шуточки.


Мы все осиротеем
И огорчимся страшно,
Когда от нас уволится
Родная миссис Рашман!


Но раз уж вы уходите,
Нас огорчив невольно,
Не забывайте сумку
В «Коварном Альбионе»!

   Всем известная сумка миссис Рашман вызвала бурю аплодисментов. Грайс очень пожалел, что, застеснявшись, ушел с празднества. Ему, пожалуй, никогда еще не было так весело.


Ходите с ней на рынок,
Чтоб муж не голодал,
Чтоб он в медовый месяц
Был нежен и удал!

   То наклоняясь вперед от неудержимого смеха, то резко выгибаясь назад, миссис Рашман пронзительно выхи-хикивала свои «Чхих! Чхих! Чхих!», но неожиданно их заглушил телефонный звонок – второй телефонный звонок за время Грайсовой работы в «Коварном Альбионе».

   Он с интересом наблюдал, как отреагировали на это его коллеги. Можно было ожидать, что они начнут весело подбадривать Пенни: «Это сэр Джон Бетджеман хочет узнать имена своих соперников!» – или досадливо выкрикивать: «Какого черта! Скажите, что мы все ушли домой!», однако они молчали, причем каждый по-своему.

   Сидз молчал с видом коварного заговорщика; Пам явно нервничала; братья Пенни умолкли, словно нашкодившие школьники; Бизли, Копланд и Грант-Пейнтон старательно показывали, что звонок не имеет к ним ни малейшего отношения. Ваарт принялся тихонько насвистывать – дескать, я знать ничего не знаю и никому не мешаю. Ардах неподвижно застыл – застыл как параноик, сказал бы Грайс, хотя они еще были очень мало знакомы. Сейчас Ардах особенно походил на Гитлера. Ну а миссис Рашман – та выглядела просто несчастной.

   Первым шевельнулся Сидз, и Грайс нисколько этому не удивился: если б его привлекали денежные пари, он? поставил бы десять против одного, что так и будет. Сидз подошел к стене, возле которой лежала куча телефонов, и начал поднимать телефонные трубки, но звонки слышались по-прежнему. Все молчали. Наконец Сидз нашел нужный телефон – не свой ли собственный? – и звонки прекратились.

   – Да? Да-да, совершенно верно… Хорошо… Да-да, положитесь на меня… Извините, господа, – опустив трубку, сказал он. Служащие, вопросительно смотревшие на Сидза – да и те, которые, вроде Пам, демонстративно глядели в пол, – как по команде повернули головы к братьям Пенни, и они продолжали чтение своего стишка. Но весело никому уже не было – праздничная радость проводов умерла.


Мы будем вспоминать вас,
Отчаянно скучая
Без вас и без печенья
Для кофе и для чая!

   Положив трубку, Сидз не стал протискиваться на свое прежнее место, а подошел к Пам и, когда братья Пенни умолкли, под шум аплодисментов и принужденных смешков что-то прошептал ей на ухо. Все это видели, но сделали вид, что не видят. Пам едва заметно кивнула..

   Проводы завершились – по крайней мере их официальная часть. Кое-кто протиснулся поближе к миссис Рашман, чтобы лично пожелать ей счастья и восхититься красотой столовых ножей; а некоторые сгрудились вокруг братьев Пенни, чтобы похвалить их замечательное сочинение. Пам как бы случайно оказалась возле Грайса и шепнула ему:

   – Загляните сегодня вечером в «Рюмочную»

Глава восьмая

   Грайс был раздосадован, но не очень-то удивился, когда увидел рядом с Пам Сидза – они сидели в «их уголке», как он несколько поспешно стал называть столик под лестницей. Провалиться ему на месте, если у этой пары не какие-то особые отношения.

   Одно хорошо – Сидз уже успел заказать бутылку красного портвейна. Хотя Грайс вообще-то предпочитал белое вино, ему было приятно думать, что сегодня он выпьет на дармовщинку: вряд ли им понадобится вторая бутылка, если они не просидят здесь весь вечер. Правда, в следующий раз платить за выпивку придется ему – да ведь будет ли он, этот следующий раз.

   Его заранее придуманную шутливую реплику – что если, мол, не удается присесть на работе, то тем приятней посидеть за столиком в баре – оборвала Пам, которой не терпелось, видимо, поговорить о каком-то волнующем ее деле. У Сидза тоже был деловой вид – деловой и сдержанно раздраженный.

   – Вы обещали сразу же сказать мне, как только заметите что-нибудь странное, – без всякого вступления начала Пам, хотя Грайс ничего ей не обещал. – Что вы обнаружили?

   Скрывать Грайсу было нечего, но его издавна отпугивали прямые расспросы, казавшиеся ему посягательством на его свободу.

   – Мне, знаете ли, не совсем понятно, что вы подразумеваете под словом…

   – Отвечайте-ка на вопрос, – бесцеремонно перебил его Сидз, состроив оскорбительно скучающую мину. Положительно, эти двое вели себя как бойцы Французского Сопротивления во время допроса пойманного парашютиста. Тем более что Пам и внешне походила на француженку в своем белом, туго подпоясанном плаще и темном берете. А глянув на ее черные чулки или, пожалуй, колготки, Грайс почувствовал, что у него пересыхает во рту – очень уж она была аппетитная. Если б Сидз не расхолаживал его своим кисло-скучающим видом, он бы, наверно, здорово завелся.

   – Вы рыскали сегодня по «Альбиону», – сказала Пам. – Вот я и спрашиваю, не удалось ли вам обнаружить чего-нибудь интересного?

   Смотря что вы называете интересным, вертелось у Грайса на языке, но он вовсе не хотел, чтобы Сидз опять его перебил. Вообще этот Сидз был каким-то двуликим Янусом: один лик искрится мягким добродушием, а другой – резкой враждебностью.

   Грайс промолчал и с трудом подавил желание облизать пересохшие губы.

   – Мы знаем, что вы рыскали по «Альбиону», – сказала Пам. – Сидзу звонил дежурный швейцар, который задержал вас на третьем этаже:.

   – Я думаю, что пока нам нет нужды вдаваться в эти подробности, – бросив на Пам предостерегающий взгляд, вскинулся было Сидз.

   – Бросьте, Рон, он же не дурак, – огрызнулась Пам, а потом так же резко обратилась к Грайсу, хотя он вроде бы этого вовсе не заслужил: – Вас видели на девятом этаже, а потом вы что-то вынюхивали на седьмом.

   – У вашей разведки везде, как я посмотрю, есть глаза и уши.

   – Правильно. Есть. И хорошо еще, что вы попались на глаза нашей разведке, а не ихней.

   – Ихней? А кто они такие?

   – Растолкуйте ему, Рон, – сказала Пам.

   – А надо ли торопить события? – с сомнением покачав головой, возразил Сидз.

   – Он знает, Рон.

   – Знает ли?

   Пам зажмурилась и тяжко вздохнула, чтобы показать, как трудно ей справиться с негодованием. Потом поставила бокал на стол и шутливо подняла руки вверх – сдаюсь, мол.

   – Ладно, начнем сначала, – сказали она Сидзу. А потом, всем своим видом показывая, что ей надоело задавать один и тот же вопрос (хотя задала она его до этого всего один раз), монотонно спросила Грайса: – Вы-полдня-рыскали-по-«Альбиону»-зачем?

   Да, боевое у нее сегодня настроение, подумал Грайс, и едва ли она в таком настроении согласится слушать, как он застеснялся оставаться на проводах миссис Рашман и поэтому решил обследовать сверху донизу «Альбион». Хотя нет, обследовать «Альбион» ему захотелось еще до проводов, и сейчас, чтобы история звучала. правдоподобно, надо им, пожалуй, рассказать все.

   – Помните, я говорил… – Он чуть не брякнул «когда мы сидели здесь в прошлый раз», но сумел удержаться: это скомпрометировало бы и его, и Пам, если Сидз ничего об их встрече не знает. – Помните, я говорил… что полистал внутриальбионскую телефонную книгу?..

   – Про телефонную книгу вы ничего мне не говорили, – .возразила Пам. – Вы говорили только про служебный справочник.

   – И сказали, что нашли его на Копландовом архивном шкафу, – вставил Сидз. Пам, видимо, подробно передала ему весь их тогдашний разговор. А интересно, добавила ли она, что они сидели за этим вот самым столиком и, напившись, чуть было не начали пожимать друг другу ручки?

   Ну, все же не начали. И он, признаться, попал сейчас в довольно дурацкое положение.

   – Да? Значит, я просто забыл. Они там лежали вместе – и телефонная книга, и справочник.

   – Так-таки и лежали? – спросил Сидз, но обратился он почему-то к Пам.

   – Вы уверены? – переспросила Грайса Пам. – Копланд вроде бы не бросает телефонную книгу где попало. Это ведь все же загрифованный документ.

   Грайс мысленно проклял тот вечер, когда он залез в архивный шкаф Копланда. Ну ничего, вернется из отпуска Хаким, и он закажет себе собственную банку конфет, а про чужие и думать забудет. Вспомнив, что нападение – лучший вид обороны, он напористо спросил:

   – В каком смысле «загрифованный»?

   – Секретный. Доступный только начальникам отделов.

   – А почему он секретный?

   – Потому что, прочитав его, человек сразу все поймет.

   Пока Грайс размышлял, стоит ли спросить, что именно все, Сидз поспешил вмешаться:

   – Я думаю, что мы без всякой надобности спешим обогнать самих себя, – сказал он Пам. – Нам надо сначала узнать – узнать от него, – что именно он искал.

   – Вы хотите узнать, что я искал, когда наткнулся на телефонную книгу? – обеспокоенно спросил Грайс. Возможно, им уже известно про конфеты, и они просто хотят, чтобы он сам вырыл себе могилу.

   – Когда прочитали телефонную книгу, – брюзгливо уточнил Сидз.

   – Ну, нельзя сказать, что я ее прочитал, но полистал, знаете ли, довольно внимательно. И меня сразу же, помнится, удивило, что у нас нет Рекламного отдела.

   – А почему это вас удивило? – вкрадчиво спросил Сидз.

   – Так ведь без Рекламного отдела ни одна фирма теперь не обходится! – воскликнул Грайс. – Даже в «Причалах и внутренних водных путях» у нас и то был специалист по рекламе.

   – «Альбион» ничего не рекламирует, – сказала Пам. – Больше того, он даже не поместил своих данных в Деловом справочнике.

   – И не дал своего телефона Лондонскому справочному бюро, – добавил Грайс. – Копланд говорит…

   – Да-да, мы прекрасно знаем объяснения Копланда. У каждого начальника отдела есть свой прямой телефон, и так далее и тому подобное. А еще мы знаем, что, когда кто-нибудь звонит начальнику отдела, ни одна живая душа в «Альбионе» не может услышать, откуда ему звонят и зачем. Вот если б у нас был свой телефонный коммутатор, телефонистки, конечно, смогли бы…

   – Вы хотите сказать, что в «Альбионе» нет коммутатора? – ошарашенно спросил Грайс. Да ведь правильно– он же его не видел! Но сам он этого не сообразил бы, даже обыскав здание «Альбиона» от чердака до нодвалов.

   Сидз, присвоивший себе роль председателя на этом трибунале, нетерпеливо постукивал пальцами по своему бокалу.

   – Давайте-ка все же вернемся к телефонной книге, – сказал он. – Вы не нашли там Рекламного отдела, но в этом, как мы с вами выяснили, нет ничего зловещего. Что еще вы обнаружили?

   – Никаких служб сбыта там тоже нет: ни складов готовой продукции, ни Отдела по изучению рынка, ни…

   – Все правильно, «Альбион» ничем и не торгует, – сухо сказала Пам.

   Сидз зацокал языком, словно раздраженная старуха.

   – Вы лезете раньше черта в пекло, Пам! Пусть он нам рассказывает!

   – Да мне, собственно, и рассказывать нечего, – откровенно признался Граце.

   – А мы тем не менее хотим послушать! Так вы, значит, полистали телефонную книгу, не нашли там Отдела сбыта или чего-нибудь в этом роде и решили поискать его по этажам, верно?

   – Не совсем. Сначала я действительно удивился. Но потом господин Грант-Пейнтон многое мне разъяснил. Он превосходно знает историю «Коварного…».

   – И что же он вам сказал?

   – Он сказал, что «Альбион» занимается теперь недвижимостью.

   – Вот расхлебай! – воскликнула Пам. Она, впрочем, выразилась гораздо резче, и Грайс, немного шокированный, посмотрел на Сидза, а тот опять попытался одернуть ее предостерегающим взглядом. Но она, видимо, не собиралась продолжать, и Грайс понял, что может закончить свою мысль.

   – Я не очень-то хорошо знаю, как торгуют недвижимостью, но, уж во всяком случае, не по образцам…

   – Никакой недвижимостью «Альбион» не торгует, – снова перебила его Пам, оборвав коммерческие рассуждения, которыми он хотел блеснуть перед своими собеседниками, – это установлено совершенно точно. – Иными словами, знай свой шесток и рассказывай-ка лучше про то, что видел.

   – Ладно, чем бы «Альбион» ни занимался, но у такого крупного треста должна быть своя электронно-вычислительная машина, и я решил, что она в подвале, но дошел только до третьего этажа.

   – Нет у нас в подвале вычислительной машины, – сказала Пам. – У нас ее вообще нет. И знаете, почему?

   Сидзовы предостерегающие взгляды сверкали, словно красные прожекторы, направленные на Пам. Но она, как бы не замечая их, продолжала:

   – Да потому, что, если б у нас была ЭВМ, обслуживающему ее персоналу моментально все стало бы ясно.

   Далось же ей это все. Грайс и сам с удовольствием узнал бы, чем занимается «Альбион», но ее одержимость казалась ему совершенно непонятной. Ну, положим, не торгует «Альбион» недвижимостью – так значит, участвует в каких-то крупных финансовых операциях, только и всего.

   – А вы-то что об этом думаете? – не слишком галантно спросил он Пам.

   Она промолчала, и на его вопрос ответил Сидз – верней, ушел от ответа.

   – А вы?

   – Да мне-то откуда знать? Я думал, вы меня просветите.

   – Простите, Клемент, но мы хотим послушать ваш рассказ. Вам, стало быть, удалось выяснить, что в «Альбионе» нет Рекламного отдела, нет Службы сбыта, нет; вычислительной машины и коммутатора, – а вы работаете здесь всего неделю! У нас тут есть, знаете ли, служащие, которые за несколько лет не сумели собрать и половины ваших сведений. Так что еще вы обнаружили?

   Снизошел, сукин сын, до похвалы, подумал Грайс. И, к тому же сделал вид, что мне самому удалось разведать про ЭВМ и коммутатор, хотя я только что узнал об этом от них.

   Грайс на мгновение задумался. Нет, больше ему рассказывать не о чем – разве что про телефонный звонок Лукаса; но про звонок ему распространяться сейчас не хотелось… тем более что звонил-то Лукас именно Сидзу.

   – Больше вроде бы ничего.

   Сидз и Пам обменялись быстрыми взглядами, но на этот, раз они друг друга не предостерегали. На этот раа в их взглядах читалось: «Вот ведь дурень!»

   – Я же предупреждал вас, что ничего он не понял, – бросил Сидз.

   – Поразительно, – пробормотала Пам. – Сказать ему?

   – Да уж заканчивайте, коли начали, – проворчал Сидз. Он откинулся на спинку стула и стал отрешенно покачивать свой бокал с вином, как человек, выпустивший из рук бразды правления. Если сам не хочешь выпить, мог бы налить другим, подумал Грайс, заглядывая в сврй пустой бокал. У них еще оставалось полбутылки вина.

   Пам со сдержанным изумлением посмотрела на Грайса и спросила:

   – Неужели вы не заметили, что все отделы в «Альбионе» – внутренние?

   Слава богу, что Сидз не налил им вина: он неминумо выронил бы бокал, если б подносил его к губам, когда Пам задала ему свой вопрос. Ну конечно же! Как он мог не обратить на это внимания!

   – К примеру, Почтовый отдел, – с насмешливым недоумением продолжала Пам, – он ведь занинается только внутренней перепиской. А Расчетный? Исключительно расчеты жалованья. А Закупочный? Ничего, кроме приобретения мебели и письменных принадлежностей!..

   Все правильно, и ему не нужно было вдалбливать это в голову.

   – Разумеется, заметил, – сказал он, почти убедив себя, что говорит правду.

   – Да и не мог не заметить, раз ему удалось, по его словам, найти телефонную книгу, – поддержал его Сидз, все еще сидящий на стуле с видом бесстрастного свидетеля. Ему явно хотелось уверить Грайса, что он, в отличие от Пам, вовсе не считает его простофилей. – Зачем, спрашивается, у нас держат телефонную книгу под замком? Только чтобы люди ничего не заметили.

   Сидз слегка выделил голосом слова «под замком», и похоже, что с намеком на Грайсов грабеж.

   – А зачем тогда они и вообще-то ее завели? – угрюмо спросил Грайс.

   – Просто по необходимости, – ответила Пам. Начальники отделов, а их у нас около тридцати или даже сорока, не могут запомнить столько телефонных номеров.

   – Но ведь, если верить Копланду, телефонные разговоры в «Альбионе» не поощряются, – сказал Грайс.

   – Это относится только к рядовым служащим, – возразил Сидз, – потому что иначе им пришлось бы выдать список внутренних телефонов. А начальники отделов постоянно перезваниваются. Копланд, например, то и дело треплется с Лукасом, и для этого ему вовсе не надо всякий раз таскаться на четвертый этаж.

   Так же как Лукасу вовсе не надо таскаться на восьмой этаж, чтобы поговорить с тобой, дружок; – сказал бы Грайс, если б захотел перейти в наступление. И, услышав ответ Сидза, тут же пожалел, что промолчал.

   – Ну а кроме всего прочего, – нарочито небрежным тоном проговорил Сидз, – альбионские администраторы даже не подозревают, что кто-нибудь может взломать архивный шкаф, чтобы вытащить самый обычный на первый взгляд телефонный справочник.

   Так же как я не подозревал, что тебя и Лукаса могут заинтересовать мои политические взгляды, до которых администраторам «Альбиона» нет вроде никакого дела, – сказал бы Грайс, если б не упустил время; а сейчас он уже был так растерян, что едва ли сумел бы составить внятную фразу. Стараясь быть предельно кратким, он, по возможности жестко, сказал:

   – Я не взламывал шкаф, если вы метите в меня, он был открыт.

   – А это уже новая версия. По вашему предыдущему рассказу, вы нашли внутриальбионский справочник и телефонную книгу на архивном шкафу.

   Ну и гнусная же у него ухмылка, подумал Грайс, именно гнусная, иначе не скажешь. Понимая, что надо выкручиваться, он судорожно искал в уме какие-то оправдания. Но ему на помощь неожиданно пришла Пам. Ей надоели их препирательства, и она, чтобы с ними покончить, задала вопрос, который, по существу, спас Грайса:

   – Да какое все это имеет значение?

   – Некоторое имеет, моя дорогая, особенно если в будущем нам понадобится взломщик, – самодовольно отозвался Сидз. – Его таланты могут сослужить нам неплохую службу.

   Пам, к досаде Грайса, очень этим заинтересовалась.

   – Вы действительно взломали Копландов архивный шкаф? – спросила она.

   Грайс, пожалуй, никогда еще не попадал в такое паскудное положение. Если он признается, они могут толкнуть его на какой-нибудь чертовски опасный шаг. А впрочем, даже если он попробует запираться, они все равно сумеют вытянуть из него правду. И чем дольше он будет упорствовать, тем позорней будет выглядеть подоплека этого «взлома» – желание украсть конфетину…

   – Я в общем-то могу открыть его архивный шкаф. Каждому, кто работал в «Комформе», известен один трюк…

   – А зачем бы вам его открывать?

   – Может, чтобы полакомиться конфетами? – предположил Сидз, и эта мысль очень его развеселила.

   Теперь, когда роковые слова были сказаны, Грайс не знал, радоваться ему или стыдиться. Однако, секунду поколебавшись, он выбрал радость – раз уж третьего, как говорится, было не дано.

   – Все может быть, – осторожно сказал он. – Я, видите ли, хотел спрятать служебные документы. Ну и поскольку мне не трудно открыть любой отдельский шкаф…

   – Да ведь сейчас это самое важное! – перебила его Пам, не дав ему рассказать в шутливой форме, почему он выбрал шкаф Копланда. – Значит, если нам понадобятся какие-нибудь документы, мы можем на вас рассчитывать?

   Грайсу вспомнился мрачный Уотергейтский скандал, и он с беспокойством проговорил:

   – Рассчитывать на меня в деле взлома и проникновения – или как там трактуются эти действия в законах? Трудное задание.

   – Но вы сможете его выполнить?

   – Очень трудное задание. А зачем вам это нужно?

   Послышался один из тяжких вздохов Пам, содержащий, по примерным подсчетам Грайса, девяносто процентов негодования и десять – презрения.

   – Неужели вы начисто лишены любопытства? Я ведь вам говорила, что «Альбион» ничем не торгует, ничего не производит и все отделы у него внутренние. По крайней мере так нам кажется. Неужели вы не хотите понять, в чем тут дело?

   Грайсу сейчас очень пригодились бы очки или трубка: неспешно протирая стекла замшей или старательно разминая табак, он подчеркнул бы здравый смысл своих слов. Ему вовсе не хотелось, чтобы Пам приняла его здравомыслие за бескрылую приземленность.

   – Ну, скорей всего, именно кажется. Совершенно очевидно, что административно-управленческие штаты «Альбиона» жутко раздуты, но кто-то все же должен заниматься, так сказать, делом. Чем, к примеру, заняты таинственные Службы А, Б и так далее?

   – Вы очень правильно назвали их таинственными, – удрученно сказала Пам.

   – Стало быть, вам неизвестно, чем они занимаются?

   – Никому не известно. И в том числе работникам этих Служб. Они обрабатывают какие-то цифровые данные, сравнивают цифры последующего года с цифрами предыдущего, вычисляют проценты расхождения и прочее в том же духе. Короче, выполняют работу ЭВМ, которой у нас нет. Причем этот статистический отдел разбит, как вы правильно заметили, на четыре так называемые Спецслужбы – А, Б, В и Г, так что полной картины даже сами работники этих Служб не знают.

   – Зато для меня она начинает понемногу проясняться, – неуверенно пошутил Грайс. – У них там царствует деловитое безделье. Но то же самое творится и во всех других отделах… исключая, правда, Отдел питания с его Административным сектором.

   – А вы неплохо осмотрели «Коварный Альбион».

   – Верней, окинул его беспристрастным, так сказать, взглядом. И, насколько я понял, служащие одиннадцатого и двенадцатого этажей в поте лица своего обрабатывают ДДТ.

   – Говорят, – не объяснив, кто говорит, обронила Пам, – они вас выгнали?

   – С треском! – вспомнив поведение шеф-повара и Джека Леммона, воскликнул Грайс. Пам понимающе кивнула и после паузы горько сказала:

   – А вы еще спрашиваете, почему нам хочется залезть в их архивы. – Потом, как бы не выдержав борьбы, она бросила на Сидза красноречивый взгляд. Этот взгляд ясно говорил: «А теперь, если хотите, можете сами разбивать себе голову об стенку его упрямства». Грайс отметил про себя, что, если б взгляды могли убивать, он и Сидз давно бы уже были на том свете.

   Сидз внял ее немому призыву. До этого – с тех пор, как он косвенно обвинил Грайса в краже конфет, – у него был вид стороннего наблюдателя, а сейчас он выпрямился, деловито поставил на столик свой бокал, пристроил рядом с ним два других и принялся разливать оставшееся вино, с наигранным вниманием подбавляя несколько капель то в один бокал, то в другой, чтобы везде получилось поровну. За столиком воцарилось напряженное молчание, и Грайс подумал, что Сидз хочет посильнее разжечь его. любопытство.

   – Салют, – сказал наконец Сидз, поднимая бокал, и Грайс невольно проникся важностью минуты, хотя сразу же понял Сидзову игру.

   – В этом здании, – начал Сидз, подразумевая, очевидно, «Коварный Альбион», а не «Рюмочную», – противоборствуют две группировки: Мы и Они.

   Засим последовала драматическая пауза – напыщенно драматическая, сказал бы Грайс. Он вдруг заметил, что Сидз совсем не похож на Джереми Торпа. Теперь он напомнил Грайсу того актера – его фамилия выскочила, конечно, у Грайса из головы, – который долгие годы играл роль назойливо любопытного соседа в многосерийной телекомедии про некоего господина, женившегося на подруге собственной дочери, а потом вдруг сыграл, совершенно сбив телезрителей с панталыку, главного героя в исторической трагедии «Мартин Лютер», Короче, занялся не своим, так сказать, делом…

   Сидзу не удалось эффектно завершить драматическую паузу – ее почти сразу же заполнила Пам, чтобыуточнить его первые слова:

   – Фактически даже не две, а три: Мы, Они и Остальные.

   – Кто из нас будет рассказывать, – раздраженно спросил Сидз, – я или вы? – Саркастически усмехнувшись, Пам умолкла, и Сидз продолжил: – Они – это в основном начальники отделов, иначе говоря, посвященные. А мы – это горстка рядовых служащих, которые хотят узнать правду.

   – Ну, а остальные, – вклинилась Пам, – это большинство альбионцев, не замечающих или, верней, не желающих замечать ничего странного, пока им в протянутые ладошки ежемесячно вкладывают их жалованье.

   Грайс, если б ему предоставили выбор, без колебаний стал бы одним из Остальных. Но его насильственно присоединили к ищущим правду.

   – А скажите, – спросил он, воспользовавшись разъяренным молчанием Сидза, – в какую группу вы зачислите нашего общего друга Лукаса?

   Обращаясь к Пам, он глянул украдкой на Сидза, чтобы увидеть его реакцию – и увидел непроницаемо-каменное лицо, что тоже говорило о многом. Известно ведь, что молчаливая собака куда опасней пустолайки.

   – Лукас, разумеется, один из Них, причем он занимает очень высокое положение в этой группировке. А почему вы спрашиваете?

   – Да он задавал мне довольно странные вопросы, когда я пришел к нему на собеседование. Ему, по-моему, важно было определить тип моей личности, а не Степень профессиональной подготовленности.

   – Правильно. Он хотел убедиться, что вы человек пассивный.

   – В самом деле? А тогда как же вы-то прошли это собеседование? – Грайс, хоть убей его, не понимал, зачем он отпускает ей комплименты – даром, что они были, как он надеялся, весьма язвительными, – если она-то беззастенчиво говорит ему пакости. Однако ее благодарная полуулыбка отозвалась у него в сердце бурной радостью.

   Ну ладно, он, положим, пассивный. А Сидз? Если Лукас принадлежит к Ним, а Сидз к Нам – Грайс волей-неволей стал считать себя одним из Нас, – впрочем, принадлежит ли?..

   Сидз, казалось, прочитал – и, между прочим, не первый уже раз – мысли Грайса. Сейчас, правда, этому удивляться не приходилось, потому что он, вполне вероятно, прослышал об инциденте с Лукасовым телефонным звонком.

   – Лукаса следует, пожалуй, назвать агентом-провокатором, – сказал Сидз, – хотя мне вовсе не хочется драматизировать обстановку. Узнав, что вы из Наших, он, я думаю, сделает попытку втереться к вам в доверие и, может быть, даже расскажет что-нибудь интересное про «Альбион». Он уже так делал. Но будьте настороже. Все, что он услышит от вас, обязательно станет известно.

   При желании можно было считать, что Грайс получил ответ. Так и будем пока считать, решил он. Но теперь у него появился еще один вопрос.

   – Вы вот сказали, «обязательно станет известно». А кому?

   – Если б мы это знали, – отозвался Сидз и демонстративно нажал на кнопку своих электронно-цифровых часов, – то не сидели бы сейчас тут, понимая, что наш ужин перестаивается в духовке. Мой по крайней мере определенно перестоялся.

   С этими словами Сидз встал, осушил свой бокал и посмотрел на Пам, предлагая ей взглядом сделать то же самое.

   – Я немного задержусь, – откликнулась она. Грайс не понял, значило ли это, что ей хочется поговорить с ним наедине или она просто предлагает Сидзу выйти из «Рюмочной» порознь. Так или иначе, но он все равно обрадовался: пусть она даже опять начнет насмехаться над ним, зато от Сидза-то они избавятся. Он закажет еще вина и наплетет потом жене, что не мог дождаться поезда, – живем-то мы в конце концов один раз!

   Сидз тем временем задал ему какой-то вопрос. Кажется, он спросил: «Так с нами вы или нет? Решайтесь и держите язык за зубами». Надо было что-то ответить.

   – Будьте уверены, – решительно и как можно активней сказал Грайс. Видимо, он попал в точку, потому что Сидз удовлетворенно кивнул.

   – Мы свяжемся с вами. – «Драматизировать обстановку» ему, стало быть, не хотелось, но от его последней реплики здорово разило мелодрамой. А впрочем, бог с ним: реплика-то была именно последней, и после нее он сразу ушел.

   Грайс и Пам посидели сначала молча: он – скованно-смущенный, она – успокоенно-довольная. А потом Пам открыла новую эпоху в их отношениях, назвав его уменьшительно-ласковым именем:

   – Бедный Клем!

   Это было так неожиданно, что Грайс невольно обернулся, решив, что она увидела за его спиной какого-то своего знакомого. Никого не обнаружив, он несмело улыбнулся – этого Пам от него и ждала.

   – Замучили мы вас?

   – Что вы, нисколько! Все это чертовски интересно и удивительно. Мне даже трудно сразу как следует осмыслить ваш рассказ про альбионские группировки.

   Пам, улыбнувшись то ли снисходительной, то ли нежной, то ли даже призывно-чувственной улыбкой, подняла правую руку и мягко прижала указательный палец к его губам. Это было совершенно незнакомое ему ощущение. А палец ее, хотя она только что держала холодный бокал, был восхитительно теплым.

   – По-моему, мы и так слишком долго толковали сегодня о служебных делах. Я-то надеялась просто еще разок посидеть здесь с вами наедине, но Рон настоял чтобы мы обязательно сегодня поговорили все втроем.

   Эти слова никак не объясняли ее придирок и насмешек в начале вечера; не говоря уж о пренебрежительных гримасах и сварливой раздражительности, но Грайс мысленно отмахнулся от своего недоумения. Он улыбнулся ей в ответ – немного криво; потому что она все еще держала палец на его губах, – и решил сидеть не шевелясь, в надежде, что, когда она опустит руку, их пальцы соприкоснутся на маленькой круглой столешнице.

   Так и случилось – будто они задумали это вместе.

Глава девятая

   Грайсу было известно, что он склонен расстраиваться по пустякам, как сказала ему однажды молоденькая сослуживица на одной из его прежних работ. А вспомнил он об этом, когда исчезли шариковые ручки. Он как дурак расписался в получении месячного запаса ручек – три дюжины на отдел, – потому что Копланд куда-то отлучился. А к вечеру они бесследно исчезли. И теперь, если об этой пропаже узнают и начнут расследование, спросят в первую очередь с него.

   Да, расстраивался он легко, но расстроить его могли только служебные дела. Если бы жена сказала ему поутру: «Все, с меня хватит, я ухожу», – а явившись на работу, он узнал бы, что начальник хочет сделать ему «втык», он тотчас же забыл бы про свои семейные неурядицы. Печально, как говорится, но факт.

   Пока что он для себя еще не решил, можно ли считать его отношения с Пам служебными. А почему бы, собственно, нет? Ведь какой-нибудь шутник вполне мог бы сказать, что у них назревает служебная связь. И он теперь стремился к этой связи, как мотылек, летящий на огонь свечки. После бара они обнимались и целовались… а говоря точнее, просто целовались: она взяла его под руку и поцеловала в щеку, когда они прощались на остановке, решив, что ему незачем ждать ее автобуса.

   Домой он приплелся около восьми и «под мухой»: после ухода Сидза они выпили еще по два бокала вина, и Пам охарактеризовала его личность: «Вы тугодум, но решившись на что-нибудь, наверняка уж не отступитесь от своего решения». Она была права, умница, совершенно права. Никуда она от связи с ним не денется – так он решил. Пусть про это узнает и ее муж, и его жена, и весь «Альбион», пусть их обсуждают в «Лакомщике», как несчастного Каргила из Отдела зарплаты и его убогую не миссис Каргил, пусть Пам даже забеременеет… но тут он пожалуй, здорово забежал вперед, ее месячные пока что не его забота. Ну а не забегая вперед, он может все же сказать, что связь у них рано или поздно начнется. Ему было и страшновато, и весело.

   Но проклятущий Сидз вытеснил у него из головы милую Пам. Лежа без сна в постели, он до глубокой ночи размышлял о телефонном звонке Лукаса. Если все, что рассказали ему Пам и Сидз правда, если у них в «Альбионе» действительно творится что-то непонятное, то Сидза, по его мнению, чего бы оно ни стоило, надо, пожалуй, назвать архинепонятным господином. Допустим, их рассказ про альбионские группировки – не вымысел Сидза, ярко приукрашенный воображением Пам, которая, в общем-то, могла оказаться куда более доверчивой, чем думал поначалу Грайс. Допустим, что под названием «Британский Альбион» скрывается «Коварный Альбион», занимающийся темными махинациями на международном валютном рынке и не желающий, чтобы кто-нибудь иа простых смертных узнал о них. Куда это заведет Грайса, чем для него может кончиться невольное сотрудничество с Пам, которая, весьма вероятно, работает, сама того не ведая, на Сидза? Они вот говорили про взлом архивных шкафов. А ну как Сидз, назвавший Лукаса агентом-провокатором, сам агент-провокатор? А ну как все, что узнает именно Сидз, «обязательно станет известно»? Тут было над чем подумать!

   Когда Грайса сморил наконец сон, ему приснилось, что он, Пам и Сидз взламывают в глухую полночь архивные шкафы Отдела питания, а вокруг заливаются пронзительными звонками отдельские телефоны. Выдвинув один из ящиков, они обнаружили походную койку, на. которой он и Пам должны были заняться при Сидзе любовью, но когда они откинули одеяло, оказалось, что там лежит однорукий швейцар, и его глаза под толстыми линзами очков широко открыты…

   А утром, придя на работу – он опоздал, и ему пришлось расписаться в книге для опоздавших, как будто человек не может поспать несколько лишних минут, когда работать все равно нельзя, – Грайс обнаружил, что на него хотят, взвалить ответственность за пропажу отдельской мебели.

   Когда он вышел из лифта, ничего плохого ему и в голову не пришло. Фойе оказалось пустым, и он решил, что реорганизация наконец завершена, а мебель поставлена на место. Радуясь, что опоздал не один (они подымались вдвоем с Ардахом), он сказал: «Стало быть, пора впрягаться?», и Ардах философски ответил: «Не все лодырям праздник, иногда надо и поработать».

   Но, оказавшись в отделе, он обнаружил знакомую по нескольким последним дням картину: его коллеги группками стояли в пустом помещении, словно участники торговой конференции в холле какой-нибудь гостиницы, а Копланд, чрезвычайно взбудораженный, распекал за что-то братьев Пенни.

   На нем был плащ, и он размахивал перед братьями кайой-то бумажкой, называя ее, как послышалось Грайсу, достаточной ведомостью. Братья говорили строго по Очереди, но Грайс понял, что им, в общем-то, нечего сказать начальнику. Верней, они, как, впрочем, и Копланд, не говорили, а истошно орали – последний раз Грайс был свидетелем такого классического скандала на своей предыдущей службе, когда один молоденький умник сунул полбанана в машину для уничтожения конторских документов.

   Его коллеги – да и рабочие из подвала, не продвинувшиеся, кстати, в деле реорганизации ни на шаг, – следили за разносом, который учинял Копланд братьям Пенни, как за увлекательнейшим спортивным состязанием. Грайс их не осуждал – ведь когда ругают твоего сослуживца, ты знаешь почти наверняка, что тебя сегодня ругать не станут. Он собирался незаметно подойти к той группе, где была Пам, и остановиться возле нее с видом собственника – пускай Сидз погадает, чем кончилась их вчерашняя задержка, – но вдруг услышал свою фамилию:

   – Мистагас!

   Не заметив ободрительной гримасы Ваарта – дескать, не дрейфь! – Грайс изменил направление и, глубоко вздохнув, занырнул в зловонное облако, которым братья Пенни окутали начальника. Когда Копланд принялся махать своей бумажкой у него перед глазами он разглядел, что это фотокопия какого-то документа, исписанного, неразборчивыми каракулями.

   – Мистагас, паиму инжиер потовопоганой биопакости заорал ме без достаточной ведьмости?

   – Мистер Грайс, – начал переводить Хью Пенни, – почему инженер по противопожарной безопасности…

   – …забрал мебель без сдаточной ведомости? – закончил перевод Чарльз.

   Оба братца очень обрадовались появлению Грайса. Ему было ясно, что они собираются свалить на него какую-то свою вину. Получив от них первоначальный импульс, он уже сам расшифровывал остальную невнятицу Копланда.

   Сдаточная, или, точнее, приемо-сдаточная, ведомость была, по-видимому, стандартным бланком, который заполнялся, когда из какого-нибудь отдела уносили конторский инвентарь – например, забирали ремонтировать пишущую машинку. Совершенно очевидно, что, раз инженер по противопожарной безопасности – ИПБ – приказал унести всю отдельскую мебель (хотя непонятна, зачем это ему понадобилось), он должен был оставить какой-то документ. Но Грайс все еще не мог сообразить, при чем здесь он.

   Однако братья Пенни тут же принялись ему это объяснять, и в их глазах тускло поблескивал огонек злорадства.

   – У ИПБ изъяли бланки сдаточной ведомости…

   – …а новых бланков не прислали.

   – Он хотел позаимствовать их у почтарей или оперхозяйственников…

   – …но было уже очень поздно, и все ушли домой…

   – …хотя, в общем-то, это не имеет значения…

   – …потому что бланки сдаточной ведомости…

   – …изъяты, насколько нам известно, и у них, – заключил Хью, изо всех сил сдерживая самодовольную ухмылку. Оба братца старались придать себе вид невинных овечек.

   Копланд, вспотев от злости, обмахивался, как веером, своей бумажонкой. А может, он просто старался развеять зловоние братьев.

   – Вы хоть понимаете, что произошло? – Грайс бет труда перевел на человеческий язык очередной выкрик Копланда, но пока он решительно не понимал, что же все-таки произошло. Возможно, разгадка таилась в бумажке, которую тем временем всучил ему Копланд, Эта бумажка была настолько неудобочитаемой, что Грайс подивился, как на довольно ответственный пост ИПБ взяли, человека, не умеющего писать. Однако, сопоставив, слова братьев Пенни с возбужденным бормотанием Копланда, он все же исхитрился ее расшифровать.

   На первый взгляд, все это выглядело очень странно, но Грайсу, с его богатейшим опытом предыдущих служб было не привыкать: он давно уже знал, что в каждой конторе обязательно есть свой диктатор.

   ИПБ, уезжавший по разрешению начальства в Камберленд, чтобы определить свою недавно овдовевшую матушку в дом для престарелых, решил накануне отъезда сделать последний обход вверенного его заботам учреждения. Поднявшись к пяти часам сорока минутам по пожарной лестнице на восьмой этаж, он обнаружил, что не может войти в фойе, загроможденное чуть ли не до потолка отдельской мебелью. Он хотел напомнить начальнику Отдела канцпринадлежностей, что на время перепланировок, перестроек, ежегодных уборок и тому подобных мероприятий необходимо сдавать конторское, оборудование под расписку начальнику Ремонтно-планировочного отдела, чтобы тот отправил его в подвал № 3, где, специально для этого отведено соответствующее помещение. По инструкции начальник отдела, если ему надо, вынести мебель, должен связаться с начальниками Ремонтно-планировочного и Оперхозяйственного отделов, чтобы все трое проконтролировали передачу мебели в подвал № 3. Но поскольку инструкция была нарушена, ИБП счел необходимым предложить ночным уборщикам перенести мебель на безопасное в пожарном отношении место, а те объявили, что это вовсе не их обязанность и что. без дополнительной оплаты они ничего делать не будут. Тогда ИПБ объяснил им, что они должны обратиться к администрации, и та обяжет начальника Отдела канцелярских принадлежностей оформить необходимые документы на оплату дополнительной работы.

   ИПБ с прискорбием сообщал, что не может заполнить приемо-сдаточную ведомость, по которой Копланд без труда получил бы со временем свое оборудование, потому что устаревшие бланки ведомости у него изъяли, а новых не прислали. Кроме того, он с прискорбием сообщал, что рапорт о случившемся ему пришлось написать на обычном листе бумаги, так как с бланками рапортов произошла та же история: устаревшие он сдал, а новых не получил да и не мог получить, потому что имеющиеся у него бланки требований на новые требования устарели, а других в его распоряжение до сих пор не предоставили, о чем он обязательно поставит вопрос, вернувшись из своей поездки. Ну а пока он советует начальнику Отдела канцпринадлежностей обратиться после перепланировки в высшие инстанции «Альбиона», чтобы получить разрешение на передачу ему конторского оборудования, отправляемого в подвал без сопроводительных документов.

   – Вот так передряга, – пробормотал Грайс, узнав наконец всю историю. Он брякнул про «передрягу» не подумав, но надеялся, что Копланд не сочтет его реплику слишком легкомысленной, А впрочем, если и сочтет, беды не будет, потому что бюрократический казус с отправкой мебели без необходимой документации в подвал случился из-за некомпетентности или просто лентяйства братьев Пенни, а он тут решительно ни при чем. Он так и собирался сказать Копланду, и пусть его повесят, если он возьмет на себя чужую вину.

   Однако, пока он обдумывал, как отвести от себя обвинение, не упоминая впрямую о братьях Пенни, Копланд сухо сказал:

   – Итак, мистер Грайс, на вас ложится серьезнейшая ответственность.

   Ответственность – простите, за что? За то, что у ИПБ нет бланков? За то, что он самовольно отправил мебель в подвал? Или за то, что Копланду надо теперь обращаться к высшему начальству?

   – Нет уж, извините… – Грайс не осмелился возражать начальнику и, немного повернув голову, с возмущением посмотрел на братьев Пенни. Но Копланд повёл себя будто глухой. Грайс не раз сталкивался с такой манерой. Веяние времени, подумал он. Вежливость у нас явно не в чести.

   – Вам было доверено изъятие, – не слушая Грайса, продолжал Копланд. – И вы получили все необходимые документы. – Он не получал документов, они хранились в архивных шкафах, унесенных куда-то по приказу ИПБ, который уехал к овдовевшей матушке. – Вам следовало изъять устаревшие бланки сдаточной ведомости и снабдить Противопожарную службу новыми.

   – Но мне сказали, – жалобно возразил Грайс, – что посылать новые бланки должен мистер Пенни… – Тут он осекся, потому что добавить «…и мистер Пенни» показалось ему идиотством. Он вяло махнул рукой в сторону второго брата, надеясь, что Копланд придет ему на помощь. Раз уж начальник завел себе привычку обрывать его, сейчас ему представилась для этого прекрасная возможность. Однако именно сейчас тот изменил своей привычке и промолчал, обдумывая, вероятно, как прикрыть свою ошибку.

   – Я прекрасно знаю, кто обязан рассылать новые бланки, мистер Грайс. Но для этого их должны затребовать.

   – Затребовать? Совершенно верно, мистер Копланд. Их надо затребовать на требовании нового образца, потому что устаревшие бланки требований изъяты. – Разговор свернул в нужное ему русло. Теперь-то он выведет братцев на чистую воду. – А стало быть, господа Пенни должны были послать во все отделы новые бланки требований.

   С этими словами он патетически указал рукой на своих обидчиков. Но Копланд словно бы и не заметил его театрального жеста.

   – Раз вы изъяли у инженера по противопожарной безопасности бланки требований, – всячески подчеркивая свое нечеловеческое терпение, сказал он, – значит, вы же должны были и снабдить его новыми. Это диктуется элементарным здравым смыслом.

   Да, элементарный здравый смысл диктовал именно это, тут Грайс возразить не мог. Но проклятые братья Чернодыры, руководствуясь все тем же здравым смыслом, давно должны были понять, что процесс изъятия завёл их всех в тупик. А им ведь ничего не стоило выбраться из тупика: надо было просто посылать начальникам отделов новые бланки требований без письменных просьб с их стороны – тем более что для письменных-то просьб у начальников не было бланков!

   Но Грайс вовсе не собирался говорить этого Копланду.;– с какой стати он будет указывать на недостатки альбионской системы? За улучшение системы платят жалованье высшим администраторам, пусть они и заботятся об улучшениях.

   – Предположим, вы доказали мне мою вину, хотя я-то с этим не согласен, – упрямо сказал он. – Так что мне теперь, по-вашему, надо сделать?

   – Понятия не имею, – признался Копланд. И такому человеку доверили отдел! Неужели их не проверяют при найме на способность принимать решения?

   Копланд изложил Грайсу, в каком он – или, по его словам, вовсе не он, а Грайс – оказался порочном кругу. Куда бы ни унесли отдельскую мебель – подвал № 3 мог не принять ее без документов, и тогда она вообще неизвестно где, – ее отдадут представителю отдела только по предъявлении приемо-сдаточной ведомости, подписанной ИПБ. А чтобы получить эту ведомость, он должен заполнить на нее требование, которого у него тоже нет. Ему, правда, можно было бы выдать бланк ведомости – в качестве исключения, или по блату, или для пользы дела, или просто ради собственного спокойствия без всяких требований, но и тут возникало серьезное препятствие, потому что Ваарт должен был затребовать этот бланк со Склада снабжения, а отдельские требования хранились в одном из архивных шкафов, унесенных по распоряжению ИПБ неизвестно куда.

   – Закодованный Кук, – уныло заключил Копланд.

   – Действительно, заколдованный круг, – согласился Грайс. – Но ведь если ИПБ уехал, никакие ведомости нам сейчас все равно не помогут.

   – Нико не заяц, шпион у эха, – промычал Копланд.

   Во время беседы он украдкой вынул из кармана очередную конфету, незаметно развернул ее за спиной, так что это видели только Грант-Пейнтон, Ардах, Бизли, юная Тельма, несколько рабочих да половина служащих Оперхозяйственного отдела, и, говоря: «Никто не знает, что он уехал», – молниеносно сунул ее в рот. А Грайс и братья Пенни решили, что он просто прикрыл рот ладонью для пущей конспирации.

   Последняя фраза потрясла Грайса. Куда он поступил работать? Здесь, похоже, никто не утруждал себя законопослушанием. Сначала Пам и Сидз предложили ему стать взломщиком. А теперь начальник отдела подстрекает его к подлогу.

   – Вы предлагаете мне, мистер Копланд, подделать подпись инженера по противопожарной безопасности? – официальным голосом спросил. он и глянул на братьев Пенни, чтобы они; хочется им того или нет, стали свидетелями этого чудовищного подстрекательства.

   – Я предлагаю вам, – отозвался Копланд, – представить мне документ на пропавшую мебель. – Грайс уже опять автоматически расшифровывал его речь. – А, кем он будет подписан, дело не мое. Мое дело – получить, столы, стулья и архивные шкафы, чтобы отдел мог приступить к работе, как только закончится реорганизация.

   Стало быть, время еще есть, подумал Грайс, который был, в общем-то, стихийным оптимистом. Он боялся, что его заставят действовать – легально или нелегально – сразу же, без всякой подготовки. А реорганизация вряд ли закончится раньше, чем дня через два или даже три. За это время многое может случиться. Может приехать ИПБ, и ему наверняка захочется посмотреть, как справляется с трудностями Копланд. А возможно, Копланда вызовут к высшему начальству, чтобы узнать, почему ночные уборщики требуют какую-то дополнительную плату за переноску мебели. Так или иначе, Грайса теперь не застигнут врасплох. Он, конечно, откажется подделывать подпись ИПБ, но с удовольствием заглянет в подвал, чтобы разузнать на месте, куда делась отдельская мебель.

   Но тут ему вспомнилось одно очень важное обстоятельство.

   – Я мог бы попытаться расследовать все эти противопожарные штучки ИПБ, но, чтобы ходить в другие отделы, нужен, как мне говорили, пропуск.

   Грайс ощутил запах тухлых яиц и, слегка повернув голову, увидел, что братья Пенни тяжко вздыхают и укоризненно закатывают глаза, как бы упрекая его в излишнем педантизме. Пусть себе вздыхают. Предложить-то они ничего не сумели. Это ему, Грайсу, пришлось разгадывать, куда клонит Копланд, а теперь предстояло разбираться со свалившимися на отдел трудностями. Он надеялся, что зрители-сослуживцы, и особенно Пам, по достоинству оценят его самоотверженность.

   – Вот вам пропуск, – с необычной для него игривостью проговорил Копланд, – другого у меня нет. – С этими словами он сунул Грайсу сложенный восьмиугольником конфетный фантик. А потом, обращаясь ко веем своим подчиненным, объявил: – Поскольку делать здесь нечего, я ухожу домой. А если меня кто-нибудь спросит, скажите, что я заболел гриппом.


   Неожиданный уход Копланда взбудоражил канцпринадлежников. Освобождение по болезни, рассуждали они, это, конечно, уважительная причина, да что-то очень уж скоропостижно он заболел. Скорее всего, он просто решил улизнуть, пока их не начали долбать, как выразился Ваарт (хотя выразился-то он гораздо резче), а Грант-Пейнтон сказал, что не намерен расплачиваться за чужие грехи, не на того напали.

   Короче, почти все канцпринадлежники пришли к выводу, что если уж начальник, смылся, то подчиненным сам бог велел. Ваарт, Ардах и братья Пенни гомонили, что глупо, мол, сидеть на работе, если работать все равно нельзя – а тем более, как добавил Ардах, если и сидеть нельзя. Все эти разговоры были косвенно обращены к Грант-Пейнтону, который в ответ растерянно бормотал, что поступайте, мол, как знаете. Заместитель Копланда, а значит, в его отсутствие начальник отдела, он вел себя нисколько не авторитетней испуганного щенка. Бизли, однако, раздраженно отверг предложение Ваарта «удер-бенивать отсюда, сказав, что кто-то обязательно должен присмотреть за отделом, а юная Тельма решила остаться на своем посту отдельской феи-кормилицы. Пам, казалось, ждала от кого-нибудь решительного совета, и Грайс, пробираясь к ней между сослуживцами, собирался предложить ей ранний обед, а на десерт поход в кино. Сидз, похоже, пока еще не решил, что ему делать. Между тем курьер Нутряшки принес огромный ворох сегодняшней почты, и Грайсу было совершенно непонятно, как отделаться от своей работы, потому что он разглядел среди писем великое множество белых и розовых бланков. А впрочем, надо просто свалить ее на ближнего своего, внутренне усмехнувшись, подумал он. Этот метод, почерпнутый из детской игры «Передай другому», был замечательно действенным.

   – Здорово. у вас получилось, – польстила ему Пам, начиная разговор, который наверняка поддержали бы все их сослуживцы, если б не решили удрать, воспользовавшись уходом начальника: она имела в виду Грайсову самозащиту.

   – Да уж не их молитвами, – отозвался он, кивком головы указав на братьев Пенни, семенящих к выходу

   – Твидлдум и Твидлди, как называет их Рон, – сказала Пам. Но Грайса не интересовали клички, выбранные братцем Сидзом для братьев Пенни.

   – Вы вот вчера говорили про три альбионские группировки, – сказал он, – а их на самом деле четыре. Братья Пенни учредили собственное братство, чтобы разваливать – не знаю, правда, зачем – работу в «Альбионе».

   Вообще-то ему вовсе не хотелось обсуждать всю эту конспиративную дребедень, хватит с него, надоело, но он должен был признать, что Сидз обозвал их удачно: балбесы – они балбесы и есть. Упоминание о вчерашнем вечере позволило ему естественно перейти к делам сегодняшним.

   – Наверно, даже если ползти по-черепашьи, сейчас было бы рановато идти в «Рюмочную», чтобы выпить по глоточку вина? – неуверенно спросил он.

   – С утра в «Рюмочную»? – Пам кокетливо рассмеялась. – Да ведь этак мы к полудню оба уснем под столиком.

   Грайс хотел было отпустить рискованную шуточку насчет совместного сна под столиком, но сдержался и предложил ей, по задуманному, ранний обед и поход в кино.

   – Я бы с удовольствием, здесь болтаться явно незачем, но у меня, к сожалению, есть пара неотложных дел, – сказала Пам.

   Грайс не разобрал, искренне она огорчается или просто притворяется огорченной. Ведь если б Копланд не улизнул, ей все равно пришлось бы отложить свои дела – так почему она не может отложить их ради него? Он, впрочем, сразу же и ободрился, потому что она добавила:

   – А может, встретимся немного попозже?

   – Можно и попозже.

   – Вы все еще хотите взглянуть на альбионскую труппу?

   Грайса охватило уныние. У него были совсем другие планы: бокальчик-другой вина в «Рюмочной» наедине с Пам – вот чего ему хотелось. Ради этого можно и подождать – он сходил бы один в кино, а потом завернул бы куда-нибудь заморить червячка, чтоб не пить на голодный желудок. Но сидеть весь вечер в пыльном зале любительского театра, где гуляют холодные сквозняки, а Сидз изображает из себя великого режиссера или администратора, – нет уж, увольте. Он, значит, и наедине с Пам не побудет, и домой к ужину опоздает? Нет, это его нисколько не прельщало.

   – Так ведь у вас, вы говорили, артистов-то больше не принимают?

   – В том-то и дело, что мы опять начали прием. Почему бы вам не попробовать свои силы? А кроме того, будет очень полезно, если, вы после вчерашнего вечера побываете на собрании альбионской труппы. – К ним подходила, топоча, юная Тельма, с подносом в руках, и Пам дала ему понять, что ее слова имеют какой-то тайный смысл, непонятный для феи-кормилицы. Видимо, Пам хотелось получить отпущение грехов у своей актерской братии на случай, если кто-нибудь видел, как они поглаживали друг другу руки в «Рюмочной»: пусть думают, что она репетировала с ним его будущую роль. Стало быть, надо соглашаться – это пойдет на пользу их неспешно расцветающей связи.

   – Хорошо, Пам, я не прочь. – Отказываться в такой ситуации было глупо. Пам уже хотела сказать ему что-то одобрительное, но подошедшая Тельма с грубоватой прямотой юности спросила:

   – Кофе пить будете?

   – Минутку, Тельма, ты же видишь, мы заняты! – вскинулась Пам. Грайс уже и раньше замечал ее привычку ставить на свое место младших служащих. Одернув Тельму, она мягко сказала Грайсу: – Значит, около шести в Клубе Сент-Джуд. Вы знаете, где находится Сент-Джуд-лейн?

   – Найду.

   – Вы встретите там нескольких знакомых и, я уверена, сразу же почувствуете себя как дома.

   Строго посмотрев на Тельму, она отошла от Грайса. А Тельма, ничуть не смутившись, принялась выспрашивать:

   – Скажите, пожалуйста, мистер Грайс, миссис Фос говорила, они опять начали набирать артистов?

   – Говорила, Тельма.

   – А меня они возьмут, как вы думаете, мистер Грайс? Я уже тыщу лет к ним прошусь. Мне очень хочется побыть артисткой!

   Никуда тебя, милая, не возьмут, подумал Грайс. Ему стало жалко эту юную бегемотиху. А вслух он сказал:

   – Тебе, по-моему, надо поговорить с самой миссис Фос.

   Но, поискав глазами Паи, он увидел, что она и Сидз, оба в пальто, пробираются к выходу из отдела. Груда писем, которую недавно всучили Сидзу, была теперь у Бизли.

   Ну подожди же, мысленно воскликнул Грайс. Когда мы встретимся, ты обязательно услышишь, что я думаю о твоих неотложных делах!

   – А впрочем, они, конечно, с радостью тебя примут, – подавляя раздражение, сказал он Тельме. – Пойдем-ка сегодня к ним со мной.

   – Чего-чего? Ой, мистер Грайс, большое вам спасибо!

   Вечером Тельма положила ему в кофе лишнюю ложку сахара. Он надеялся, что это была одноразовая благодарность. При всей его любви к сладкому он предпочитал пить кофе, а не тепловатый сахарный сироп.

Глава десятая

   Торопливо шагая с топочущей Тельмой по пятам, к зданию Клуба Сент-Джуд, Грайс проклинал всех и вся. Они опаздывали минут на двадцать. Эта юная идиотка дождалась конца рабочего дня и потом объявила, что ей нужно в «маленькую комнатку». А после своих явно больших дел «в маленькой комнатке» – он ждал ее целую вечность – она повела его короткой дорогой, и. они вышли черт-те куда. Это была последняя капля.

   Да он, собственно, пожалел, что позвал ее с собой, еще не успев закрыть рот. Нет, реакция Пам его не очень беспокоила, но ему пришлось целый день проболтаться в отделе, где остались только Бизли, Грант-Пейнтон, проклятущая Тельма да рабочие из подвала. Чтобы посмотреть одному какой-нибудь фильм, ему надо было подробно договориться с Тельмой о встрече, но при одной мысли про эти длинные объяснения на душе у него становилось тошно и пакостно. А если б он решил пригласить ее в кино, сослуживцы наверняка назвали бы его совратителем малолетних. Он представил себе, с какой радостью подхватит эту пикантную тему горластый Ваарт, и содрогнулся. Короче, ему пришлось околачиваться весь день-па работе, и он бесцельно слонялся из угла в угол, бессмысленно позвякивал мелочью в карманах да прятал глаза от рабочих, которые хоть и двигались, будто сонные мухи, но занимались все-таки делом.

   А в довершение ко всему Грант-Пейнтон навалил нанего абсолютно бессмысленное задание. Бизли, твердо объявив, что после обеда он уйдет, передал всученнуюему Сидзом почту Грант-Пейнтону, и тот обязал Грайса рассортировать ее, чтоб не томиться, как он сказал, от безделья. И вот Грайс, присев на корточки, вскрывал огрызком карандаша конверты и раскладывал вокруг себя стопки бумажонок, заполненных в основном злобными жалобами на нехватку канцпринадлежностей. Работа эта была заранее обречена, потому что, когда Грайс рассортировал почту, ему не оставалось ничего другого, как вывалить ее беспорядочной грудой в проволочную корзину для бумаг, где Тельма хранила чашки.

   Около четырех часов смотался Грант-Пейнтон, и Грайс, оставшись наедине с Тельмой, вдруг вспомнил про эту корзину. Верней, сначала он решил, что настало подходящее время поискать отдельскую мебель, но сразу же и прогнал из головы эту мысль, А потом вдруг подумал о корзине.

   – Послушай, Тельма, а где ты обычно хранишь наши чашкн?

   – Чего-чего? Да в архивном шкафу, мистер Грайс, Мистер Копланд сказал, что можно.

   – Я понимаю, Тельма. Но ведь шкафы-то у нас исчезли. Как же ты их нашла? По феиному веленью?

   – Чего-чего, мистер Грайс?

   – Я говорю, что, мол, как же ты нашла архивные шкафы?

   – А-а, вот вы о чем. Да я, понимаете, иногда очень рано прихожу на работу. У меня, понимаете, папа-то водитель грузовика, ну и он иногда едет утром в Бирмингем, и если я успею собраться, он, понимаете, меня подбрасывает…

   – Хорошо, Тельма; хорошо, свою биографию ты расскажешь мне как-нибудь потом, а сейчас просто просвети меня, где ты нашла архивные шкафы.

   – Чего-чего? А-а, понятно. В главной прихожей, мистер Грайс,

   – В какой такой главной прихожей?

   – Ну, в главной прихожей, на первом этаже, где стоят все эти пальмы в кадках, знаете? Там и нашла. А узнала я свой шкапик по красной шерстяной тряпочке, она привязана…

   – Ладно, бог с ней, с тряпочкой. А ты вот скажи-ка мне, что твой шкапик делал в главном вестибюле?

   – Не знаю, мистер Грайс.

   Не знал, конечно, и Грайс.

   – Но ведь сейчас-то архивных шкафов там нет?

   – Нету, мистер Грайс.

   Стало быть, ночные уборщики не донесли мебель до подвала № 3. Хотя непонятно, почему они не спустили ее на лифте прямо в подвал. А впрочем, не будет он ломать себе над этим голову, к черту! И если зазвонит, как опасался Грант-Пейнтон, телефон Копланда, покрывать он тоже никого не будет, пусть выкручиваются сами. И корзину, в которой лежит почта, оставит на полу, пусть уборщики делают с ней что хотят, не его это забота.

   Вскоре после Грант-Пейнтона ушли и рабочие – им, по-видимому, нужно было не меньше часа, чтобы переодеться и отбить карточку ухода. А когда опустели два смежных отдела и Грайс остался наедине с Тельмой, его охватило боязливое беспокойство. Он понимал, что многие мужчины на его месте обязательно принялись бы подкатываться к пухленькой Тельме. Но ему не хотелось об этом и думать. Это был не его стиль. Бродя из угла в угол по отделу, он тщательно следил, чтобы Тельма не подходила к нему ближе, чем на шесть футов. Попробуй задень нынешнюю молодую девицу хотя бы плечом – враз окажешься насильником! День, суливший беззаботную свободу, принес ему только тяжкие испытания…

   – Да поторапливайся же, Тельма!

   Однако Грайс опять воспрянул духом, когда подошел наконец по извилистому переулку к викторианскому зданию Клуба Сент-Джуд. Вдоль клубного фасада тянулась темная аллейка, наверняка опоясывающая все здание – в самый раз, чтобы пообжиматься, как говорили когда-то его приятели-солдаты. Желание, которое он безжалостно подавил, искоса посматривая на юную Тельму в «Аль-бионе», опять наполнило его боязливым беспокойством, но он мысленно заменил Тельму милой Пам и успокоенно приободрился.

   Войдя в дверь под аркой, он поднялся по широкой двухмаршевой лестнице на второй этаж, и гулкое эхо многократно умножило тяжелое топотанье Тельмы за его спиной. Клуб Сент-Джуд сразу же напомнил ему воскресную школу его детства – такие здания сотнями, если не тысячами, возводились в конце прошлого века. Еще на площадке между двумя этажами он уже знал, что, поднявшись, окажется в сыром верхнем вестибюле с темной нишей, где к стене прикреплена каменная раковина, над которой сально поблескивает мраморная доска для сушки посуды, да рядом, возможно, стоит заржавленная газовая плита об одной горелке в форме кольцевой трубки с дырочками, а прямо напротив входа виднеется двустворчатая дверь матового стекла, ведущая в большой, плохо освещенный зал. Но вот чего он никак не ожидал здесь увидеть, так это грубо сколоченного стола на козлах и трех одноруких швейцаров, неподвижно восседающих за ним под голой, без абажура, лампочкой, которая ярко высвечивала лаковые козырьки их форменных фуражек и блестящие металлические пуговицы на пиджаках.

   Грайс, разумеется, не разобрал, те ли это швейцары, которые заставили его расписаться утром в Книге для опоздавших, но, увидев, как один из них сфокусировал на нем линзы своих очков, а два других демонстративно не обратили ни малейшего внимания, он безошибочно понял, какую организацию они представляют. Прошло несколько секунд, и швейцар в очках рявкнул, вспугнув тяжелую тишину:

   – Билет!

   – Простите?

   – Вход только по членским билетам.

   Хотя Тельма была всего лишь младшей служащей, Грайс, ища сочувствия, бросил на нее взгляд, свирепо проклинающий распоясавшихся бюрократов. Можно было подумать, что они с Тельмой пытаются проникнуть в секретный бункер, где хранятся все альбионские капиталы: Кажется, Пам говорила, что фирма поддерживает своих актеров-любителей, даже выделяет им какую-то денежную дотацию, но чего ради они развели здесь этот проклятый бюрократизм?

   – Я еще не член труппы, – сухо сказал Грайс. – Меня пригласила миссис Фос.

   – Фамилия?

   Дальше последовала та же процедура, что и при его первом посещении «Альбиона»: очкастый швейцар спрашивал двух остальных, есть ли у них в списках Грайс, а они, водя костлявыми пальцами по замусоленным бумажкам, сообщали друг другу, что, мол, Грайс, а не Крайслер, но никто из них не потрудился ему сказать, найдена его фамилия или нет. Наконец первый швейцар подозрительно воззрился на Тельму.

   – А эта юная леди куда?

   – Она со мной, – объяснил Грайс.

   Швейцар неспешно вздохнул и медленно, словно черепаха, закачал головой.

   – Если ее нет в списках – нельзя. Она подала заявку миссис Фос, секретарю Приемной комиссии? – Швейцар говорил еще медленней, чем качал головой. Выяснилось, что о Грайсе их известили, но про Тельму никаких указаний не дали. И значит, его они пропустить могут, а ее нет.

   Грайс хотел было начать спор, но вспомнил, что он и так опоздал. Вот ведь забавно – всякий раз, когда у него плохо со временем, ему преграждают путь однорукие швейцары.

   – Ничего не поделаешь, Тельма, – сказал он.

   Сначала ему показалось, что она проторчит тут до ночи. Пожимая плечами, шаркая по полу подошвами, и бормоча: «Эх, не получилось… А может, все-таки попробовать?» – она топталась перед швейцарами, явно не зная, как же ей теперь быть. Но потом уныло утопала к лестнице, и Грайс, радуясь, что отделался от нее, открыл, с разрешения очкастого швейцара, стеклянную дверь.

   Как он и предвидел, перед ним был плохо освещенный, перекрытый поверху дубовыми брусьями зал с устоявшимся, хотя и едва заметным запашком школьных обедов. У дальней стены возвышалась просторная сцена, и над ней – арка из клееной фанеры, сделанная совсем недавно. Грайс, никогда не бывавший в любительском театре, смутно предполагал, что, войдя, увидит на сцене Пам, красящую какие-нибудь декорации или, пожалуй, надзирающую за окраской декораций, и снующих мимо нее любителей, которые таскают по залу экзотические штуковины из папье-маше; а режиссера или постановщика, или как он там у них называется, Грайс представлял себе похожим на гомосека, и он должен был стоять, уперев руки в бока, и убеждать актеров, чтобы они играли живей и непринужденней. Но сегодня любители устроили, по-видимому, генеральную, да к тому же ещё и публичную, репетицию: человек восемьдесят или даже девяносто сидело в зрительном зале, а на сцене несколько артистов – наверно, сливки альбионской труппы – разыгрывали пьесу, в которой Грайс тотчас же узнал комедию Оскара Уайльда, где не то Эдит Эванс, не то Сибилла Торндайк спрашивает: «Вы говорите – саквояж?» Никаких декораций на сцене не было, и Пам их вовсе не красила, а, разодетая в пух и прах по моде начала века, объясняла Ардаху – Грайс его сразу узнал, несмотря на приклеенные бакенбарды, – что она, мол, хотела бы влюбиться в человека по имени Эрнест. Стало быть, ее предложение поставить «Он пришел» отклонили, Грайс очень удивился, что на генеральной репетиции и Пам и Ардах держат в руках текст, причем Ардах явно не помнил из своей роли ни единого словечка. Похоже, что альбионские любители всегда репетировали свои пьесы в театральных костюмах, чтобы сжиться, так сказать, с образом. Пам выглядела очень мило, а играла, как решил Грайс, не хуже знаменитой Глинис Джонс. Зато Ардах, по его мнению, больше напоминал обезьяну с бакенбардами, чем артиста.

   Когда Грайс вошел, к нему устремился Сидз, и, судя по тому, что он болтался у входа, его, видимо, держали здесь в статистах, да еще и заставляли работать по совместительству капельдинером. А ведь послушать Сидзовы самодовольные разглагольствования про альбионскую труппу – покажется, что без него она моментально захирела бы и распалась.

   Он встретил Грайса очень странно: запрокинул голову, поднял вверх палец, затряс им и придушенно захихикал, будто ушутил над ним обидную, но веселую шутку, А потом, давясь от смеха, прошептал:

   – Я же говорил, что мы с вами свяжемся!

   Не зная, как отнестись к его словам, Грайс пошел за ним по центральному проходу и сел в указанное кресло неподалеку от сцены, опять же не понимая, зачем Сидзу понадобилось точно указывать ему место, если вокруг было полно свободных кресел. Однако он послушно но сел именно там, где тот его посадил – рядом с единственным зрителем в этом ряду, который сразу же повернулся к нему, многозначительно подмигнул и хрипато сказал:

   – Так вы, стало'ть, тоже решили послушать эту лабуду?

   Ваарт на сцене любительского театра? Человек с культурными запросами мелочного торговца – артист? Ничего подобного Грайсу и в голову не могло прийти. Но сейчас-то его интересовало другое: ему хотелось понять, где весь день ошивалась эта компания – Ваарт, Ардах, а главное, Сидз и Пам. Они, похоже, неплохо провели времечко в каком-нибудь баре, намеренно не взяв его с собой.

   Зал был хоть и плохо, но освещен, и Грайс внимательно огляделся. С некоторыми из зрителей ему явно приходилось встречаться в «Альбионе», Он заметил оперхозяйственника, похожего на Джорджа Формби, служащую Нутряшки, которая еще несколько дней назад напомнила ему подругу его покойной матушки – миссис Катбертсон, или, может, Калбертсон, точно он не помнил. Потом ему подался на глаза артист Фред Астэр, которого он встречал в лифте, родезийский премьер, старшин сержант из учебного лагеря времен его армейской службы, Дэвид Найвен, миссис Барбара Касл, выступавшая однажды по телевизору как секретарь небольшого профсоюза железнодорожников, цирковой наездник Харви Смит, комик Эрик Мокэм, дикторша телепрограммы «Метеорологические прогнозы», почти всегда предсказывавшая погоду с точностью до наоборот, генерал-лейтенант сэр Брайен Хоррокс в несколько омоложенном варианте, чуть состарившаяся копия Петулы Кларк, известной певицы, и артистка, часто рекламирующая по телевизору шоколад фирмы «Кэдбери». Но из Отдела канцпринадлежностей он больше никого здесь не обнаружил.

   Оглядевшись, Грайс опять повернулся к сцене, где Ардах, стоя на одном колене, пытался сделать предложение Пам. Но он потерял нужное место в тексте и, отыскивая его, едва не упал. Воспользовавшись передышкой, Пам улыбнулась Грайсу и приветливо помахала ему рукой. Он смущенно ответил на приветствие, и Ваарт, игриво ткнув его локтем под ребра, похотливо захихикал. «Лады у тебя с дамочкой-то, а?» – театральным шепотом прохрипел он. И так, по наблюдениям Грайса, бывало всегда, если кто-нибудь выставлял свои симпатии напоказ.

   Кулис на сцене не было, и сбоку к Ардаху с Пам приблизилась нелепая фигура в гротескном одеянии из желтого шифона и с огромным бюстом. Под чепчиком, напоминавшим унылую шляпку старой кикиморы из Армии спасения, надетым на серовато-перхотный парик, виднелось карикатурно нарумяненное, прикрытое вуалеткой лицо, и Грайс невольно расхохотался, решив, что это существо должно, по-видимому, изображать тетку Чарлея. Но сразу же смущенно умолк, потому что остальные зрители с явной благосклонностью следили за чучелом в желтом платье. Ну, если это их обычный уровень, тогда и он, пожалуй, придется здесь ко двору.

   Голосом, напомнившим Грайсу женоподобный писк одного, мягко говоря, чудика с нарумяненным лицом, которого он видел, согласившись несколько лет назад пойти на мальчишник, устроенный его сослуживцами, желтошифонное существо заверещало:

   – Мистер Уортинг, встаньте, сэр! Неприлично валяться в ногах…

   А тут Ардах, окончательно потеряв равновесие, упал на бок, так что слова Уайльда были подтверждены прямым действием.

   – Мама! – воскликнула Пам, блистательно, по мнению Грайса, вжившаяся в роль. – Тебе лучше уйти… Все? Благодарю вас.

   Последние слова Пам сказала обычным голосом. Они, как вскоре сообразил Грайс, были обращены к Сидзу, следившему, чтобы никто из чужаков не проник в зал, Теперь, ставши председателем Приемной комиссии кажется, ее называли здесь именно так, – Пам хлопнула в ладоши, и к ней потянулись остальные участники спектакля с плетеными стульями в руках. Они расставили стулья полукругом и сели на них. Одного из артистов Грайс узнал мгновенно – это был Бизли в облаченин епископа. Да и другие лица были ему смутно знакомы. Садовник, например (если это был садовник), походил на сэра Ричарда Аттенборо, но, возможно, Грайса ввел в заблуждение искусный грим.

   Ардаху и Пам тоже принесли стулья, однако центральный стул занял фигляр, загримированный под леди Брэкнелл. Сняв чепчик, вуаль и парик, он оказался Грант-Пейнтоном. Грайс почувствовал невольное уважение к его артистическому дару. Он, конечно, сразу понял, что тетку Чарлея играет мужчина, но Грант-Пейнтона не узнал бы в нем и за тысячу лет. А к тому же храбрец – не испугался уронить свой начальнический авторитет, взявшись за комическую роль.

   Подтянув на коленях лимонно-желтое платье, так что приоткрылись его ноги в замшевых башмаках, Грант-Пейнтон обратился к собравшимся:

   – Дамы и господа, извините, что нам пришлось отвлечься, но сегодня мы пригласили нескольких новичков, и кое-кто из них, – тут Грант-Пейнтон покосился на Грайса, – с трудом, видимо, отыскал наш клуб. Кстати, для сведения новичков. Если сюда явятся непрошеные, так сказать, гости, наши друзья швейцары подадут нам условный сигнал, и мы немедленно возобновим репетицию пьесы «Как важно быть серьезным». А всех остальных я попрошу в таком случае сделать вид, что они самые обычные зрители.

   – Во чудики, верно? – подмигнув Грайсу, сказал Ваарт. Грайс неопределенно улыбнулся. Опять загадка! Но он уже привык не удивляться загадкам, когда дело касалось «Коварного Альбиона».

   Поправив бретельку бюстгальтера под платьем, Грант-Пейнтон закончил свою вступительную речь:

   – Сейчас я попрошу мистера Ардаха зачитать нам протокол последнего заседания. Сначала, впрочем, еще одно сообщение для новичков: мы не заносим в протоколы фамилии выступающих. Анонимность, гарантирующая спокойную жизнь участникам дискуссий, – вот наш девиз.

   Умолкнув, Грант-Пейнтон встал, чтобы поменяться местами с Ардахом, а Ваарт повернулся к Грайсу и довольно громко сказал:

   – А ему эта хламида здорово к роже, верно?

   Грайс надеялся, что Ваарт все же прекратит свои комментарии. Он и так-то ничего не мог понять, а тут еще эти Ваартовы дурацкие шуточки.

   Ардах, глядя в книжицу, которую Грайс принял за текст роли, начал монотонно и быстро читать:

   – «Протокол заседания Комитета Установления Истины, называемого альбионской труппой. – Хитро придумано, отметил про себя Грайс: листки протокола были, по-видимому, вложены в пьесу. – Кворум, собравшийся пятнадцатого числа сего месяца, выслушал и одобрил повестку дня. Участники заседания получили список совета директоров треста «Альбион» и постановили продолжить расследование деятельности этих лиц. Выяснено, что из двадцати трех компаний, входящих в трест, пятнадцать прекратили торговые операции. Кроме того, достоверно установлено, что все конторское оборудование – от копировальной бумаги до мебели и от электрических ламп накаливания и газосветных трубок до пишущих и фотокопировальных машин – «Альбиону» поставляют фирмы, выполняющие крупные государственные заказы. Никаких счетов или иных платежных документов обнаружить пока не удалось…»

   – А ловко я вам башку-то заморочил? – ткнув Грайса локтем, весело спросил Ваарт. – Вы ведь небось поверили моим байкам про эти… ну, про государственные-то акционы? Ясное дело, поверили, как пить дать, поверили, у-ху-ху-ху-ху!

   Ардах, страдальчески сморщившись, умолк, и Грайс, чтобы изобразить одновременно и внимание, и осуждение, сложил губы в поощряющую Ардаха улыбку, а брови, кося глазами на Ваарта, принахмурил.

   – Так это я ведь нарочно вам башку-то морочил, – ничуть не смутившись, продолжал Ваарт. – Кто его, думаю, знает, какой он есть человек. Может, он от этих, от администраторов к нам приставлен. У нас тут надо держать ухо востро!

   Грант-Пейнтон поправил свой бюст и привстал.

   – Надеюсь, теперь мы можем продолжать, мистер Ваарт?

   – Больше не буду, парень, виноват. Я ведь просто чтоб ему растолковать…

   – Да-да, мы в свое время все объясним нашим новичкам. Если вы позволите мистеру Ардаху продолжить.

   Ардах снова принялся монотонно читать протокол. Но скачала он откинул со лба гитлеровскую прядь волос, и Грайс подумал, что бутафорские бакенбарды напрочь разрушают цельность его облика.

   – …«Состоялась дискуссия о деятельности «Альбиона», и было выдвинуто предположение, что наша фирма является государственной или полугосударственнойорганизацией, а ее сложная структура отвечает задачам уготованной ей в будущем роли, про которую мы пока ничего не знаем. По другим предположениям, фирма уже выполняет какое-то правительственное задание, причем работа ключевого персонала маскируется обыденной конторской рутиной. Выдвигались также предположения, что «Альбион» подготавливает насильственную репатриацию иммигрантов, что он изготовляет удостоверения для гражданских лиц на случай войны, что он исследует статистику смертности от облучения при утечке радиоактивных веществ с ядерных заводов, что он собирает необходимые данные для компьютерного досье на каждого гражданина Соединенного Королевства или же что он окажется, когда обстановка в стране позволят ему рассекретиться, одним из административных агентств Европейского Экономического Сообщества».

   – Во припадочные, – проворчал Ваарт, – как есть припадочные! Они ведь даже толковали тут, мол, в «Альбионе» тайно заправляют русские – во до чего договорились!

   – Благодарю вас, мистер Ваарт, – с ироническим поклоном сказал Ардах. – Если вы кончили, я буду продолжать… «Обсуждался также вопрос о привлечении в Комитет новых членов, и было решено не возобновлять или по крайней мере строго ограничить прием, чтобы не обратить на себя внимания администрации «Альбиона»…Против этого решения выступила секретарь Приемной комиссии миссис Фос, указавшая, что из соображений безопасности в Комитет надо принимать всех служащих, которые заинтересовались сущностью «Альбиона», чтобы их личные расследования не насторожили высшее начальство. Этот вопрос будет обсуждаться на заседании Организационного бюро Комитета».

   Грайс, истыканный локтем Ваарта, сейчас чуть было не ткнул его сам. Ага, сказал бы он, теперь понятно, почему братец Сидз так свирепо набросился на Пам в «Лакомщике». Он понял, что она воспылала симпатией к одному сослуживцу и собирается провести его на заседании Организационного бюро в члены труппы – собирается и обязательно проведет, как бы братец Сидз ни упирался, – чтобы потом обжиматься с этим сослуживцем на темной аллейке за зданием Клуба Сент-Джуд.

   Но ведущим артистом он быть не хотел и надеялся, что Пам это понимает. Ему вовсе не улыбалось выдрючиваться вроде Грант-Пейнтона в женском платье или, скажем, нацеплять на себя, как Бизли, всякие там гетры да тугие, словно собачий ошейник, воротнички… Но это-то все ладно, а вот зачем, интересно, они суют свой театральный нос в дела «Альбиона»? Ну, допустим, их фирма связана с правительством – так что из того? Работал же он в национализированной компании «Причалы и внутренние водные пути», и все было в порядке. С чего же эти-то на стенку лезут? Нет, работа в национализированной фирме – это еще отнюдь не самое плохое на свете.

   Тем временем Ардах, зачитав предложение ввести для членов труппы галстук особой расцветки или какой-нибудь значок – предложение было отвергнуто, – умолк и закрыл свою пьесу с вложенным в нее протоколом.

   – Есть замечания по протоколу? – спросил, поднявшись, Грант-Пейнтон. Он уже стер с лица грим и от шеи до макушки выглядел, по мнению Грайса, как заправский председатель, хотя от шеи до ног (которых, правда, не было видно) все еще оставался теткой Чарлея.

   Любители вразнобой загомонили, что замечаний у них нет.

   – А какие-нибудь вопросы?

   В разных рядах поднялось несколько рук. Ишь какие активные, подумал Грайс. Первым поймал взгляд Грант-Пейнтона человек, похожий на Джорджа Формби, – он сидел позади Грайса.

   – У меня вопрос насчет наших директоров. Я, конечно, не утверждаю, что знаю про них больше, чем нам сообщили на прошлом заседании, а эти материалы, насколько мне известно> почерпнуты из справочника «Кто есть кто»…

   – Изложите ваш вопрос! – перебив его, гаркнул Грант-Пейнтон. Странное дело – сейчас он твердо держал в руках все собрание, а поутру не сумел запретить Ваарту, Сидзу и всей их шайке смыться с работы, когда они того пожелали.

   – А вопрос у меня вот какой, господин председатель. Некоторые из наших директоров – это или офицеры высших чинов, ушедшие на покой, или крупные землевладельцы, и ни у тех, ни у других нет ни малейшего опыта в коммерческих делах.

   – Не повторяйте общеизвестных истин, мистер Эйнтри. Какой вы хотели задать вопрос?

   – Сейчас объясню, господин председатель. Так вот, значит, несколько наших директоров связаны, или, лучше сказать, были связаны, с полувоенными организациями, известными как Тайные лиги. Генерал Паркс-Эксли, например, долгое время, если верить прессе, числился президентом Союза Свободы…

   – Все это мы давно уже знаем, мистер Эйнтри, – снова перебил его Грант-Пейнтон. Теперь председателя поддержали многие любители, и общее мнение выразил какой-то человек из задних рядов, крикнувший оратору, что пора, дескать, закругляться. – Времени у нас мало, – подытожил Грант-Пейнтон, – и если вы действительно хотите задать вопрос, то задавайте его, а не толките воду в ступе.

   – Хочу, господин председатель, очень даже хочу. И вопрос мой можно сформулировать так. Не считает ли Комитет, что «Альбион» – всего лишь официальная маска, под которой скрывается организация, решившая уничтожить у нас парламентское правление?

   Слушая шиканье и раздраженные выкрики, Грайс понял, что похожий на Формби оратор действительно толчет воду в ступе. Он не удержался и, ткнув локтем Ваарта, сказал:

   – Играл бы он лучше на своем укулеле.

   Однако Ваарт, явно не заметивший удивительного сходства оратора с артистом, который играл в фильме «Джордж из Динки-джаза» на укулеле, равнодушно отозвался:

   – Укулелей я никаких не знаю, а вот порет он укулелину, это уж будьте уверены.

   Грант-Пейнтон, пытаясь перекричать общий недовольный гул, твердо заключил:

   – … Хватит уж повторять одно и то же, мистер Эйнтри. Мы установили, что «Альбион» – не полувоенная организация, а государственное учреждение, по крайней мерс все собранные нами факты говорят именно об этом. Так что нечего толочь воду в ступе. Кто хочет внести какое-нибудь предложение?

   Поднялся любитель, похожий на Фреда Астэра.

   – Располагает ли Комитет документальными доказательствами, что «Альбион» – государственная фирма?

   – Это не предложение, а вопрос.

   – Пусть будет вопрос. Так располагает Комитет документальными доказательствами, что «Альбион» – государственная фирма?

   Грант-Пейнтон, как бы в изнеможении, вздел руки вверх, широкие рукава его желтошифонного платья плавно взреяли к потолку, и он стал похож на шамаиа во время камланья.

   – Мистер Беллоус, вам ли не знать, что все наши выводы основываются именно на отсутствии каких бы то ни было документов! Вы ведь заместитель начальника Отдела централизованных закупок, если я не ошибаюсь?

   – Да, за грехи мои сподобился, господин председатель,

   – Так расскажите нам о ваших закупках, мистер Беллоус. Как, например, вы пополняете запасы ленты для пишущих машинок?

   – А никак не пополняют, – сказал Ваарт, обратившись в первый раз прямо к председателю. – У нас этой треклятой ленты третий месяц уж нет.

   – Дайте сказать мистеру Беллоусу, мистер Ваарт. Он попросил слова, а вы нарушаете порядок собрания. Пожалуйста, мистер Беллоус.

   – Я думаю, вы знаете не хуже меня, как мы пополняем наши запасы, господин председатель. Выписываем заказ и отправляем его для утверждения директору-распорядителю, который ведает снабжением.

   – И кто же у вас директор-распорядитель?

   – Служащим моего ранга это неизвестно, господин председатель. Наверно, член совета директоров, кто же еще?

   – А вы хоть раз видели своего директора-распорядителя, мистер Беллоус? – Когда Грант-Пейнтон захочет, он умеет вести себя как заправский прокурор, с восхищением подумал Грайс. Жаль, что на него навалили женскую роль. Он замечательно выглядел бы в строгой визитке.

   – Нет, господин председатель, ни разу не видел.

   – Ну, а уверены ли вы, что он существует?

   – Пожалуй, да, господин председатель. Ведь лента у нас так или иначе появляется.

   – А тогда, стало'ть, где она, эта ваша треклятая лента?

   – Совершенно верно, мистер Беллоус, появляется, именно появляется. Как и все остальное. А торговых сделок вы ни с кем не заключаете. Держали вы когда-нибудь в руках счет на оплату ваших заказов? Не бывало такого, мистер Беллоус. Ну а директор-то – подписывает он счета поставщиков? Подумайте, мистер Беллоус. Можете вы представить себе генерала Паркс-Эксли, например, который сидит в зале заседаний совета директоров и собственноручно подписывает счета на оплату каких-то жалких лент для пишущих машинок?

   Риторические вопросы Грант-Пейнтона вызвали аплодисменты всего зала, а он продолжал спрашивать сникшего Беллоуса – Астэра, считает ли тот, что лента для пишущих машинок появляется на Складе снабжения в результате чьей-то благотворительности, или, может, она сваливается, по его мнению, с неба, или же – тут Грант-Пейнтон дал понять, что сейчас он откроет истинное положение дел, – ее выделяет «Альбиону» из своих запасов реальный хозяин треста, то есть правительство. Последние слова Грант-Пейнтона вызвали бурную овацию (даже Ваарт одобрительно прохрипел, что, мол, «у этого пентюха язык, стало'ть подвешен как надо»), а он кокетливо расправил складки на своем желтом платье, подул для освежения в ложбинку между бутафорскими грудями – и снова превратился в бесстрастного председателя.

   – Есть какие-нибудь дополнения к протоколу?

   – Разрешите, господин председатель?

   Узнав голос Сидза, Грайс обернулся и увидел, что тот идет – верней, важно шествует – по центральному проходу к сцене.

   – Пожалуйста, мистер Сидз.

   – У меня именно дополнение, господин председатель. Прекратили какие бы то ни было операции не пятнадцать дочерних фирм «Альбиона», а шестнадцать. Сегодня утром я и миссис Фос ездили в Регби, где якобы расположена подчиненная «Альбиону» компания «Братья Бинны»…

   Сидз ненадолго умолк – для пущего, разумеется, эффекта, – и Грайса кольнула ревнивая зависть. Так вот, значит, куда упорхнули поутру эти голубки, А обедали, они, конечно, в каком-нибудь уютном вокзальном ресторанчике или сельском кафе и наверняка с вином.

   – «Братья Бинны», господин председатель, приказали, как говорится, долго жить. Эта компания занималась, по достоверным сведениям, ремонтом дизельных моторов, но она закрылась несколько лет назад, а ее заводские корпуса снесли, когда расширялось местное шоссе.

   Сообщение Сидза взволновало, к досаде Грайса, всех любителей. Оа, правда, не понял, почему Сидз так уж напыжился, если, по его же словам, они с Пам всего-навсего «выполняли наказ Комитета всемерно изучать подчиненные «Альбиону» компании».

   Раздались поощрительные возгласы «Именно так! Молодцы!», и Грайс искренне обрадовался, когда Бизли переключил внимание любителей на себя, спросив у Грант-Пейнтона, можно ли и ему кое-что добавить. До этого он молча сидел в президиуме – или как там у них называлась эта компания на сцене, – скрестив под стулом ноги в гетрах и сложив на груди руки, словно священник во время чествования лучших учеников какой-нибудь привилегированной частной школы. Но ему явно хотелось поговорить, да и вообще он, видимо, считал, что его, а не Грант-Пейнтона должны были избрать председателем.

   – Стало быть, так, председатель, – грубовато начал он. – Возможно, мистера Сидза и миссис Фос хвалили тут не зря. А вот удалось ли им узнать что-нибудь новое и не следовало ли направить их энергию на что-нибудь более важное – это другой вопрос. По-моему, общая картина и так ясна.

   – Вы согласны с этим, мистер Сидз?

   Но тут в разговор вмешалась Пам. И правильно сделала: Сидзу уже воздали по заслугам, пусть помолчит.

   – Если мистер Бизли считает, что действующих дочерних компаний «Альбиона» нет, с ним, я думаю, придется согласиться. «Альбион», видимо, покупал или уже лопнувшие, или обречённые предприятия, и поступал он? так по двум причинам. Поначалу, когда небольшая типография «Альбион» обретала черты коммерческой фирмы, ее интересовали только крохотные типографии…

   – Во-во, – проворчал Ваарт, адресуясь ко всем, кто мог или хотел его услышать, – понакупали типографий да и придушили, ни одной не осталось.

   – Администрация хотела создать штат служащих для будущего треста, но так, чтобы это не отразилось и даже не стало известным на рынке рабочей силы. Маленькие типографии можно было закрывать под предлогом их «нерентабельности» – в те времена это делалось сплошь и рядом.

   …Потом – продолжала Пам, держа аудиторию в неослабном напряжении (и подтверждая предположение Грайса, что она прирожденный лидер), – когда «Альбион» начал бурно разрастаться, я имею в виду штат служащих, совет директоров принялся скупать самые разные, но неизменно обреченные фирмы. Делалось это для маскировки – никаких иных объяснений мы пока не нашли, – ведь чем разнообразней интересы фирмы, тем труднее понять, каким делом она занимается в действительности. Так что мистер Бизлн, по всей вероятности, прав: дочерние компании «Альбиона» существуют только па бумаге. Их давно уже нет.

   После минутного молчания в первых рядах неуверенно поднялась женщина, похожая на состарившуюся Петулу Кларк. Она явно не привыкла к публичным выступлениям и осмелилась сейчас заговорить только потому, что ее вдохновил успех Пам.

   – Извините, может, я невпопад, но мой зять, то есть я хотела сказать, зять моей сестры, он живет в Олдершоте.

   Тут она умолкла, словно ей больше нечего было сказать.

   – Так-так, продолжайте, – ободряюще, по мнению Грайса, улыбнулся ей Грант-Пейнтон, хотя другим его улыбка могла показаться просто снисходительной.

   – Ну вот, а он, значит, зарабатывает на жизнь химчисткой одежды и часто ездит в военные лагеря. И, если ему верить, у них там есть секретные шахты. С виду вроде плац, и на плацу землянки, а если войдешь в землянку, то можно открыть люк, и там лестница, и по лестнице можно спуститься в настоящую угольную шахту.

   – Так-так, – пробормотал совершенно сбитый с толку Грант-Пейнтон. Остальные любители тоже ничего не поняли.

   – А это солдат учат на случай всеобщей забастовки шахтеров. Вот я и думаю – а вдруг альбионские фирмы, про которые нам рассказала миссис Фос, занимаются тем же самым? Вдруг там собирают солдат и учат разным специальностям?

   – Мадам, – подтянув на коленях платье и принагнувшись в сторону престарелой Петулы Кларк, чтобы подчеркнуть свои слова, проговорил Грант-Пейнтон, – мадам, этих фирм давно нет. От них остались только названия да адреса. Так же как от прародительницы нашего треста, от старой типографии «Альбион», осталось одно название. Скажите, можно, по-вашему, научить солдат печатному делу в снесенной типографии «Альбион»?

   Выслушав эту отповедь, пристыженная Петула Кларк села на свое место. И сейчас же поднялся сержант ВВС из учебного лагеря времен Грайсовой армейской службы.

   – Но если от этих фирм остались одни названия, как же они отвечают на телефонные звонки? – Оказывается, он только лицом напоминал сержанта: голос да и выговор был у него совсем другой.

   – А разве они отвечают на телефонные звонки? – спросил Грант-Пейнтон.

   – «Коббз и К» из Харроу отвечает. – Псевдосержант размахивал какой-то бумажкой, похожей на вырванную из телефонного справочника страничку. – В протоколе предыдущего заседания записано со слов мистера Сндза, что эта фирма прекратила операции четыре года назад, а когда я позвонил туда, какой-то тип поднял трубку и сказал, что он, дескать, начальник Отдела сбыта.

   – Ну-ну, а вы?

   – А я наплел ему, что хочу купить обои – это обойная фирма, – и он сказал мне, что торговля у них оптовая и что по телефону они заказы не принимают, но я могу им написать. Тогда я спросил адрес, и он стал темнить, что сейчас, мол, они как раз переезжают в другое здание, а письма им надо слать на почтовый абонемент помер такой-то.

   По залу прокатилась волна удивленных восклицаний, Грайс обернулся к Сидзу, который все еще стоял в центральном проходе, и с досадой обнаружил, что тот самоуверенно усмехается, хотя псевдосержант вроде бы выбил почву у него из-под ног.

   – Мистер Сидз, – воззвал к нему Грант-Пейнтон, – хоть нам пора бы уже заняться темой сегодняшнего заседания, но поднятый сейчас вопрос очень важен. Ведь получается, что «Альбиона», где мы все работаем, в телефонном справочнике нет, а подчиненные ему фирмы, где не работает никто, там есть, и они отвечают на телефонные звонки! Можете вы дать этому объяснение – по возможности, краткое?»

   – Могу, господин председатель. Я как раз хотел это сделать, когда меня перебили. – Сидз двинулся вперед и, дойдя до сцены, повернулся лицом к зрительному залу. Он явно собирался извлечь из возникшей ситуации все возможные выгоды, и Грайс подумал, что, если уж его так привлекает популярность, ему надо было урвать себе роль дворецкого из богатого дома начала века и сидеть на сцене среди ведущих артистов.

   – Действительно, «Коббз и К», да и все другие подчиненные «Альбиону» фирмы, хотя фактически их нет, по-прежнему отвечают на телефонные звонки, и мы думали оповестить об этом Комитет, когда соберем полное досье…

   Они, видите ли, собирают досье! Кем, интересно, он себя считает? Начальником контрразведки?

   – «Братья Бинны» из Регби тоже отвечают на звонки. Я звонил туда сегодня. И все было как обычно, когда звонишь в альбионские фирмы. Сначала раздался щелчок автоматического переключения на другой телефон, а потом, если пользоваться термином уважаемого мистера Беллоуса, некий «тип» поднял трубку. Иногда этот «тип» рекомендуется начальником Отдела сбыта, иногда – управляющим, а иногда – уполномоченным по ликвидации дел фирмы. Но всякий раз трубку берет один и тот же человек. И человек этот – мистер Лукас, начальник Отдела служащих треста «Британский Альбион».

   Да, тут уж Грайс отрицать не мог, сообщение было сенсационным. Но Сидз еще не кончил! Повысив голос, чтобы его услышали, несмотря, на бурю выкриков «Господи! Ну и ну! Батюшки-светы!», он раздельно сказал (и все-таки его последние слова разобрали только любители, сидящие в первых рядах):

   – А причина, я подчеркиваю – причина этого единоличия во многих личинах совершенно очевидна. Они хотят выявить, интересуемся ли мы подчиненными «Альбиону» фирмами, и контролируют наш интерес.

   Разумеется, мрачно подумал Грайс, причина тут совершенно ясна; неясно только, кому еще, кроме Лукаса, поручено контролировать этот интерес к альбионским дочерним фирмам. Он, Грайс, мог бы неплохо дополнить сообщение Сидза. А известно ли Комитету, неторопливо вставши, сказал бы он, откуда мистер Сидз знает, как звучит по телефону голос Лукаса?

   Но он опоздал. Грант-Пейнтон призвал собрание к порядку и указал на первую попавшуюся из множества поднятых рук. Новый оратор никого из известных личностей Грайсу не напомнил.

   – Господин председатель, а почему ДДТ печатаются в Бельгии?

   Вопрос был задан настолько не к месту, что недоуменное молчание сменилось через несколько секунд неудержимым хохотом. «У-х-х-х! Ф-фу! Фра! Хри! Чхок! Кхех!» – раздавалось со всех сторон. «Х-х-хах» добавил к общей хохотальной разноголосице Грайс. Положительно, человек, задавший этот вопрос, просто не представлял себе, какого порядка придерживаются на собраниях.

   Но Грант-Пейнтон, похоже, обрадовался, что взбудораженность, вызванная словами Сидза, обернулась всеобщим весельем. Он даже нахлобучил на голову свой парик и прошелся по сцене как мим, изображающий веселое недоумение, чем еще сильнее распотешил аудиторию. Вообще, если б кто-нибудь поинтересовался мнением Грайса, он сказал бы, что Грант-Пейнтон мастерски утихомирил чрезмерно возбужденных любителей.

   – А откуда вы знаете, что ДДТ печатаются в Бельгии, мистер Армстронг? – снова усевшись, бесстрастно проговорил он.

   – Да это указано на задней обложке, господин председатель. Но я-то хотел спросить, почему ДДТ не печатаются у нас.

   – Потому как они придушили, стало'ть, все типографии, – громко проворчал Ваарт. И добавил для Грайса: – Сук-к-кииы дети! – От его обычной веселости не осталось и следа.

   – Мистер Ваарт ответил на ваш вопрос? – раздался голос Грант-Пейнтона.

   – Ни в коей мере, господин председатель! Да и вопрос-то мой был просто риторический. «Альбион» печатает свои ДДТ за границей по очень простой – и единственной! – причине. Рассмотрите хорошенько альбионские Дополнительные Дотационные Талоны, – Армстронг помахал книжицей ДДТ, как, наверно, размахивал в парламенте Чемберлен договором с Гитлером, вернувшись из Мюнхена (Теперь Грайс понял, что Армстронг напоминает Невилла Чемберлена без усов.), – и вы сразу же увидите, что они точь-в-точь похожи на продовольственные карточки военного времени.

   – И какой же вы делаете из этого вывод?

   – Да очень простой, господин председатель. Отдел питания обрабатывает раз в десять больше талонов, чем нужно «Альбиону», потому что проводит опыт снабжения людей продовольственными карточками на случай мировой или, пожалуй, гражданской войны. Вот почему ДДТ оформляются под покровом строжайшей тайны.

   Догадка Армстронга – может быть, из-за ее новизны – вызвала не меньше интереса, чем сообщение Сидза за насчет Лукаса, хотя Грайс уловил в общем одобрительном хоре и досадливые выкрики вроде «Эк загнул!» и «Что за ахинея!». Но Грант-Пейптон, игнорируя рядовых любителей, обратился к президиуму на сцене, или, как понял теперь Грайс, Организационному бюро Комитета.

   – Какие будут мнения?

   – По-моему, это вполне возможно… – начал садовник, в первый раз открыв рот.

   – Но мало вероятно, – сразу же перебил его Биэли, легко завладевая вниманием собравшихся. – Хотя, с другой стороны, ни одного служащего из Отдела питания среди нас пока нет, и нам остается только гадать, чем они там занимаются.

   – А что скажете вы, миссис Фос? Как секретарь Приемной комиссии?

   – Я, как секретарь Приемной комиссии, уже много раз предлагала расширить наш Комитет, – Грайс обрадованно заметил, что она смерила Сндза уничтожающим взглядом, – и буду только рада, если мое предложение наконец примут.

   – Есть у кого-нибудь знакомые в Отделе питания? – спросил, повернувшись к залу, Грант-Пейнтон. На его вопрос никто не откликнулся, и Грайсу было понятно почему. Обитатели трех верхних этажей славились, как он слышал и удостоверился, своей грубой нелюдимостью.

   Пам поощрительно улыбнулась ему. Но она ведь знала, что его, мягко говоря, мигом наладили из Отдела питания, когда он пытался разведать, чем там занимаются.

   Хотя, возможно, она предлагала ему поддержать их «общее дело». Возможно, ей хотелось показать, что не один Сидз умеет вести расследования и что совместная поездка в Регби не дает ему на нее никаких особых прав. В таком случае стоило, пожалуй, выступить.

   Вообще-то Грайс не любил безоговорочно становиться па чью-нибудь сторону. Однако он уже собирался попросить слова, когда раздался озорной, как ему показалось, голосок Пам;

   – По-моему, мистер Грайс знает парочку служащих из этого отдела.

   – До некоторой степени, – полупривстав, промямлил он в ответ на слова Грант-Пейнтона «Прошу вас, мистер Грайс». Ваарт усиленно ему подмигивал, а он не вставал в полный рост, но и не садился, считая, что сесть, пока Грант-Пейнтон с ним разговаривает, неудобно, а встать без какой-нибудь существенной информации тоже неловко. Так ему и пришлось балансировать над сиденьем своего кресла в угодливой и крайне неудобной позе.

   – Тогда, может, вы и возьмете на себя первые дипломатические шаги? – предложил Грант-Пейнтон. – Но сначала обязательно проконсультируйтесь с миссис Фос. Осторожность – прежде всего.

   Когда Грайс позволил себе сесть, Пам наградила его широкой улыбкой, а Грант-Пейнтон поправил бюст и парик, всем своим видом показывая, что пора наконец по-настоящему заняться делом. Он подошел к краю сцены н сказал:

   – Благодарю вас, мистер Грайс. – Потом, обращаясь, ко всей аудитории, добавил: – Мистер Грайс – новичок и на работе, и у нас, в Комитете Установления Истины, или альбионской труппе, как мы называем ради: конспирации наш комитет. Так вот, я хочу сказать несколько слов для новичков…

   Однако новичкам не удалось услышать его объяснений. Один из любителей, сидящих у окна, – он походил на знаменитого автогонщика, который постоянно выступал в телепередачах «Будьте осторожны на улице», – вскочил с громким криком, или, верней, истошным воплем:

   – Господин председатель!!! Господин председатель, кто-то заглядывал к нам в окно!

   – Тихо! – гаркнул Грант-Пейнтон, легко перекрывая взволнованный гул множества голосов. – Сидите как сидели, господа! – Если он не служил в армии офицером, подумал Грайс, причем офицером очень высокого ранга, то армия много потеряла. Он же прирожденный командир.

   Человек пятнадцать любителей, бросившихся к мутным от пыли окнам, вернулись на свои места, и в зале воцарился относительный порядок. Прислушавшись, Грайс вроде бы услышал – да-да, определенно услышал – тяжелое, уплывающее вниз топотанье чьих-то, проворных ног на железных прутьях пожарной лестницы. Только один человек из всех, кого он знал, мог столь громко топотать. Ну и сумасшедшая же девчонка!

   – Мистер Сидз! Передайте швейцарам, чтоб онн обыскали задний двор! Живо! Мистер Беллоус! Встаньте у дверей вместо мистера Сидза! Мистер Каллоуэй!.. – Пока невозмутимый Грант-Пейнтон отдавал свои приказы, члены Организационного бюро быстро, но без суеты покидали сцену с плетеными стульями в руках. Да, действия по тревоге, насколько Грайс мог судить, были доведены у них до высочайшего артистизма: за считанные секунды на сцене остались только Ардах, Грант-Пейнтон и Пам.

   – Спокойно, леди и джентльмены, – проговорил, Грант-Пейнтон, пришпиливая к парику чепчик. А потом. почти без паузы затараторил фальцетом, глядя на Ардаха и Пам:

   – Потерю одного родителя можно счесть несчастьем, но лишь, беспечность, приводит к потере обоих. Кем был ваш отец? Несомненно, состоятельным человеком…

   А сам Грант-Пейнтон был, несомненно, стальным человеком, и роль свою он знал назубок. Пам, чересчур старательно обмахиваясь веером – ее волнение выдавала только эта чрезмерная старательность, – ждала реплики Ардаха, но тот, разумеется, не мог найти нужного места в пьесе, потому что ему мешали проложенные между страницами листки протокола.

Глава одиннадцатая

   Копланд, якобы из-за гриппа, на работу в пятницу не явился. Зато все перегородки оказались, словно по волшебству, на своих местах. Когда Грайс пришел в отдел – а пришел он около одиннадцати, поскольку все канцпринадлежники решили накануне, что спешить на работу к девяти утра просто глупо, – рабочие, сделавшие свое дело, уже ушли, и по отделу бродили два техника со стальными рулетками в руках; они придирчиво измеряли, правильно ли установлены перегородки, надеясь найти хотя бы крохотную ошибку и снова начать реорганизацию; но придраться им было не к чему, и вскоре они тоже ушли.

   «До чего же проворно могут рабочие трудиться, – говорили друг другу канцпринадлежники, – особенно в пятницу, когда впереди у них два свободных дня».

   Осмотрев новый закуток для архивных шкафов и клетушку Копланда возле окна – Ваарт, конечно, прохрипел, что теперь, мол, начальнику будет еще уютней дрыхнуть после обеда, – служащие проверили прочность перегородок, наваливаясь на них задами: перегородки слегка пружинили, но не падали. Братья Пенни напомнили Грайсу двух деревенских увальней около забора, огораживающего скотный двор, – они напевали песенку «У Макдональда ферма что надо, хо-хо[». Остальные служащие шутливо подхватили сельскую тему, и Сидз мечтательно сказал: «Эх, неплохо было бы сейчас пососать соломку… которая вставлена в бокальчик вина». Так закончился у них утренний перерыв на чай. А после перерыва Грант-Пейнтон снова вспомнил про мебель.

   – Теперь нам не хватает только наших столов, – проговорил он. Однако на Грайса при этом не посмотрел, А ведь как заместитель отсутствующего начальника он мог просто предложить Грайсу начать поиски, и это предложение, даже сделанное очень вежливо, автоматически обрело бы силу приказа. Но Грант-Пейнтона явно не тянуло командовать. И он, конечно, был прав: ему не платили начальническую прибавку к жалованью – так с какой стати будет он брать на себя бремя руководства?. Ну а раз его реплика прямо Грайсу не предназначалась, тот счел за благо ее не заметить.

   Про вчерашнее собрание альбионской труппы никто из любителей не упоминал, и только Бизли, предлагая Грайсу лотерейный билет, неопределенно шепнул: «За наше общее дело», – а когда Грайс полез в карман, подмигнул ему на манер Ваарта. Вполне возможно, что Детский клуб, как и дочерние компании «Альбиона», всего лишь фикция, подумал Грайс. Но спросить, какое именно «общее дело» он поддерживает своими десятипенсовнками, Грайс не успел: Бизли многозначительно прижал палец к губам.

   Что ж, такие предосторожности были вполне оправданны. Ведь любителей со всех сторон окружали враги – ну а если и не враги, то по крайней мере прохвосты-бездельники, как говорила Пам, или верноподданные ослы, как сказал бы сам Грайс. Братья Пенни, которых не было на собрании, казались ему особенно опасными: только вымолви при них неосторожное словечко, и они мигом разнесут его по всему «Альбиону».

   Бизли опоздал со своим бизнесом на сутки: обычно он распространял лотерейные билеты в четверг, а не в пятницу. Но вчерашний день, закрутившийся с утра кувырком, можно было вычеркнуть из расписания. Тем более что на сегодня никаких мероприятий все равно не намечалось: Хаким, загоравший в Альгарве, лишил канцпринадлежников традиционных кондитерских утех. А жаль – без мебели, с разложенными прямо на полу коробками сладостей у них, как правильно сказал Ардах, получился бы настоящий восточный базар.

   Канцпринадлежники взволнованно обсуждали возникшие из-за отъезда Хакима трудности. Было единогласно решено, что он поступил по-предательски, не напомнив им вовремя о своем отпуске. Грант-Пейнтону жена поручила купить для дома коробку шоколадных конфет; Ардах собирался приобрести ко дню рождения племянника уцененный конфетный набор, оставшийся, как он знал, у Хакима с рождества. Ну а Копланд, по всеобщему убеждению, просто не смог бы протянуть рабочую неделю без очередной банки «Подарочного ассорти».

   Выяснилось, однако, что братья Пенни, эти пентюхи, могут, как ни странно, предложить выход из создавшегося тупика. Они дружили с миссис Рашман и время от времени принимали участие в ее гастрономических экспедициях. («Ай да братцы!» – услышав об этом, подхихикнул Ваарт.) Они знали, что на рынке неподалеку от «Альбиона» есть кондитерский киоск удешевленных товаров. Если покупать у Хакима, экономия, конечно, получалась бы куда заметней, но лучше уж хоть немного, чем совсем ничего. Предложение братьев было принято, канцпринадлежники собрали деньги, составили список нужных покупок и отрядили Тельму на рынок. За Копланда заплатил из лотерейных денег Бизли, наказав Тельме взять у киоскера отдельный счет.

   После этого в отделе наступило временное затишье. И тут опять возник разговор про мебель, и завел его на этот раз Ардах, сказав, что посидеть-то все же было бы неплохо и что раствориться в воздухе стулья не могли. Грайсу показалось – может быть, правда, именно показалось, – что коллеги смотрят на пего с немым укором. Но он стойко выдерживал их укоряющие взгляды, пока курьер Нутряшки не приволок утреннюю почту. Принять ее пришлось Грант-Пейнтону, и он сейчас же стал хитренько озираться, явно намереваясь повторить вчерашний фарс, когда по его приказу Грайс вскрыл, рассортировал и потом свалил письма в корзину для бумаг. И действительно, его взгляд задержался на Грайсе, который не успел убраться с глаз начальника к дальнему окну, как Ардах, Ваарт и братья Пенни. Однако, выдержав секундную паузу, Грант-Пейнтон язвительно сказал:

   – Нет-нет, мистер Грайс, сегодня вам заниматься почтой недосуг, ведь мебель сама в отдел не придет… – И письма были поручены заботам Сидза.

   Грайс, конечно, мог веско возразить Грант-Пейнтону, «Исходя из вчерашних сообщений, – сказал бы он, – и помня, что мы, по-видимому, работаем на правительство, которое преследует абсолютно неведомые нам цели, мы должны думать вовсе не о мебели». Но Грант-Пейнтон наверняка ответил бы ему, прикрыв добродушным юмором суровую суть официального приказа: «Мистер Грайс даже если «Альбион» захватили пришельцы с Марса, пропавшую мебель необходимо отыскать!» Можно было, правда, спросить Грант-Пейнтона, как он представляет себе поиски мебели без межэтажного пропуска. Но Копланд уже однажды дал Грайсу гаерский ответ на этот вопрос, а с начальником ведь особо-то не поспоришь.

   И вот, мученически вздохнув, Грайс пробормотал: «Будем надеяться, что она исчезла не бесследно», – и пошел к двери. Ваарт крикнул ему вслед что-то грубовато-насмешливое, и, закрывая дверь, он услышал раскаты хохота. Злорадно подумав, что если его изловят где-нибудь без пропуска, то объясняться с администрацией будет Грант-Пейнтон, Грайс вызвал лифт.

   И как нарочно, когда лифт благополучно довез до подвала, он угодил прямо в руки – или, верней, в руку – того самого швейцара, который поймал его накануне. А может, это был вовсе и не тот же самый швейцар. Может, это был швейцар из тройки, охранявшей Сент-Джуд, или из другой тройки – если существовала другая тройка, – из той, что не пускала его к Лукасу. Или, может, этот вездесущий швейцар входил во все швейцарские тройки – черт их разберет!

   Неопознаваемый швейцар стоял, читая спортивную газету, под большой металлической табличкой с надписью: АРХИВНЫЙ СЕКТОР. ТОЛЬКО ДЛЯ ОСОБО ОТВЕТСТВЕННЫХ СОТРУДНИКОВ. Газету швейцар держал в вытянутой руке, потому что был дальнозорким, а за его спиной Грайс разглядел столик, на котором лежали атрибуты швейцарской службы: журнал с фамилиями и личными подписями служащих, допускавшихся в Архивный сектор, пачка бланков, похожих на заверенные пропуска, штемпельная подушечка в жестяной коробке и несколько штампов. Столик был придвинут к металлической, со стеклянным верхом перегородке, протянувшейся вдоль беленой стены, так что между перегородкой и стеной оставался очень узкий коридор, по которому, если б швейцар его пропустил, Грайс мог дойти до противоположного конца подвала. А за перегородкой рядами стояли разнообразные архивные шкафы. Самые ближние из них показались Грайсу просто допотопными. Те, что размещались за ними, – деревянные, трехъящичные, но без выдвижных направляющих (ящики скользили по боковым деревянным планкам) – он вроде бы видел в старых проспектах «Комформа» под каталожным номером А2А/0629. А те, что стояли вдали – металлические, четырехъящичные с утопленн-ыми ручками и выдвижными направляющими, – изготовлялись на фабриках «Комформа» еще сравнительно недавно, и он ясно помнил их каталожный номер: Б4Б/04885. Слава богу, что ему не придется искать отдельскую мебель среди этих многолетних напластований комформской продукции – легче было бы найти, как говорится, иголку в стоге сена.

   Да и швейцар, слава богу, не обратил на него внимании, а главное, не потребовал предъявить пропуск. Он лениво приспустил газету и, словно в бинокль, сфокусированный усилием воли, осмотрел его сквозь толстые линзы очков, но равнодушно промолчал.

   – Я, знаете ли, что-то потерял ориентировку, – сказал ему Грайс. – Мне нужен Рабочий сектор Ремонтно-планировочного отдела.

   Швейцар осматривал его около минуты – так директор школы смотрит на затаенно дерзкого ученика, – а потом неуловимым движением пальцев свернул газету трубкой, сделав ее как бы продолжением руки, и указал в глубь коридора. Грайс пошел, куда было указано, а через несколько секунд его догнала запоздалая реплика швейцара:

   – Прямо по коридору и два раза направо. Там увидите табличку. – Грайс оглянулся, и ему показалось, что швейцар обдумывает, достаточно ли пришельцу устного указания, или надо было написать сказанное на бумаге.

   – Большое вам спасибо!

   Вскоре взгляду Грайса открылось помещение, точь-в-точь такое же, как Архивный сектор. Но здесь ряды шкафов сверкали свежим лаком, потому что их наверняка доставили сюда прямо со складов готовой продукции «Комформа». Это была последняя модель, и когда Грайс увольнялся, им еще даже не присвоили каталожного номера, а в рекламных проспектах новые шкафы описывались как «архивный сейф системы «Мгновенный поиск» с автоматически задвигающимися ящиками». Стало быть, «Альбион» получает новейшее конторское оборудование. Тут, кроме шкафов, хранились новенькие столы – и обычные, четырехъящичные, с металлической передней панелью, и парадные, для конференц-залов, под стеклом и на одной тумбе-ноге, – а в отдалении теснились ряды стоек-вешалок, складных стульев и обитых кожей кресел для высшего начальства. Поистине, волшебная пещера Аладдина с последними достижениями дизайнерской мысли «Комформа»!

   Табличка перед входом гласила: РАБОЧИЙ СЕКТОР И СКЛАД РПО. ТОЛЬКО ДЛЯ РАБОЧИХ И ОСОБО ОТВЕТСТВЕННЫХ СОТРУДНИКОВ. Но ни столика, где проверяют пропуска, ни швейцара тут, к радости Грайса, не было. Никем не остановленный, он дошел до небольшой, фута три на четыре, площадки, огороженной низким металлическим барьерчиком, и здесь обнаружил уже знакомых ему рабочих, которые сосредоточенно играли в карты, подтверждая недавние слова Бизли. Верней, Грайс мог только предполагать, что именно эти рабочие проводили у них реорганизацию – они, как и швейцары, были для него все на одно лицо. Зато он мог с полной уверенностью сказать, что их площадка была обставлена новейшей мебелью самого высшего качества.

   Грайс прислонился к перегородке и стал ждать, когда на него обратят внимание. Играли рабочие в брэг, ставки, судя по лежащим на столе деньгам, были немалые, поэтому Грайса долго никто не замечал, и он, предоставленный самому себе, подумал, что если бы кто-нибудь из канцпринадлежников – Копланд, например – удосужился спросить рабочих, когда они сонно ползали по их отделу, где обретается отдельская мебель, то ему, Грайсу, не пришлось бы сейчас ее разыскивать.

   Наконец банкомет посмотрел на него – хотя никто из других игроков не оторвал взгляда от карт, – и он как можно короче изложил, чего хочет. Неспешно, по привычке всех швейцаров и рабочих, вздохнув, банкомет сказал:

   – Так мы старую-то мебель сюда не таскаем. На кой нам ее сюда таскать? А видеть – видели, в главной прихожей, что было, то, стало'ть, было. – По выговору и лексике банкомет напомнил Грайсу Ваарта.

   – Да-да, я понимаю, ее унесли вниз ночные уборщики.

   – Не, друг, это, стало'ть, наша работа – мебеля заменять. А их работа – убираться, мебеля они, стало'ть, не меняют.

   – Конечно, конечно. Но тут, понимаете ли, были особые обстоятельства. Тут все решал инженер по противопожарной безопасности, можете сами у него спросить.

   – Так ведь нам такую работу не поручали – с инженерами толковать. Ну а бумажка-то у вас есть? Эта, как ее, сдаточная ведомость?

   – Нет, приемо-сдаточную ведомость я, к сожалению, не захватил.

   Но Грайс не отчаивался, он заранее все обдумал. У него был разработан сатанинский по своей гениальной простоте план: опознав отдельскую мебель, он собирался найти тот шкаф, где у него хранились белые и розовые бланки, тайно вынуть их, спрятать, если потребуется, под джемпер, принести к себе на восьмой этаж, заполнить и разослать начальникам всех отделов с требованием сообщить ему, нет ли у них устаревших бланков приемно-сдаточной ведомости, а когда какой-нибудь начальник отдела признается, что они у него есть, затребовать их, оформить один устаревший бланк от имени недосягаемого ИПБ, дать подписать его Копланду или Грант-Пейнтону, а потом всучить рабочим из подвала, в надежде, что они не сообразят, действующий это бланк приемно-сдаточной ведомости или устаревший, и выдадут ему мебель. На осуществление этого плана потребуется, конечно, время, но ничего лучшего он придумать не сумел, а Копланд и вовек не сумеет.

   Банкомету явно не терпелось вернуться к своему основному занятию – брэгу, – но он все же объяснил Грайсу, что даже если бы отдельскую мебель принесли сюда, в подвал № 3, чего на самом деле не было, то ее отдали бы ему только по приемо-сдаточной ведомости.

   – Да вы, стало'ть, выпишите себе новые мебеля, и дело с концом, – заключил банкомет.

   Грайс мог бы сказать банкомету, что без бланков требований, которые хранились в исчезнувших архивных шкафах, Отделу канцпринадлежностей не удалось бы получить даже сломанного крючка от списанной вешалки, но банкомет считал разговор оконченным. Игра в брэг возобновилась, и рабочих больше не интересовало, стоит ли еще здесь незваный гость, лежит ли он возле перегородки, сраженный наповал железной логикой банкомета, или просто испарился.

   А Грайс как можно незаметней обошел площадку с рабочими и двинулся вперед. За площадкой мебельный ландшафт был совсем иной. Новая мебель сменилась рядами старых покосившихся столов, изъеденных ржавчиной архивных шкафов и колченогих стульев. Он оказался на гигантском кладбище конторской мебели.

   Вскоре груды заплесневелых линолеумных листов; штабеля картонных коробок и фанерных ящиков надежно заслонили его от рабочих, которые, правда, на него и не смотрели. Он продрался сквозь чащобу вложенных одна в другую корзин для канцелярского мусора, решив на ходу, что их отправили на свалку из-за маленьких размеров – нынешние были гораздо больше, – миновал залежи металлических барьерчиков и снова увидел ряды архивных шкафов. Были среди них металлические, относительно современные и, главное, вполне исправные, так что списать их могла только очень расточительная фирма (да ведь «Альбион»-то экономным никак не назовешь, мимоходом подумал он). Были и деревянные, вроде тех, которые он видел в Архивном секторе…

   Но тут Грайс внезапно понял, что он уже бродит именно по Архивному сектору: потеряв направление, он, видимо, повернул в сторону, а границей, или, лучше сказать, нейтральной зоной между смежными секторами, служило кладбище мебели.

   Да, секретность в насквозь просекреченном «Альбионе» была, как и все остальное, чрезвычайно загадочной. На собрании альбионской труппы после переполоха, вызванного Тельмой – Грайс был уверен, что подглядывала с пожарной лестницы именно она, хотя поймать ее не удалось, – любители заговорили об альбионских запретных зонах, и в пример приводился Архивный сектор. Так хотелось бы ему знать, известно ли, скажем, Лукасу, что проникнуть сюда проще простого? А впрочем, надо уносить отсюда ноги.

   Грайс уже собирался повернуть – он отошел от нейтральной зоны шагов на десять и теперь, проклиная магазины стандартной обуви, до отказа выгибал вверх пальцы ног, чтобы башмаки поменьше скрипели, – когда заметил торчащий из дряхлого деревянного шкафа мятый листок бумаги, похожий на счет-фактуру. Его внимание привлекли чернеющие сквозь пыль буквы …графия «Альбион».

   Это и в самом деле был счет-заказ; ТИПОГРАФИЯ АЛЬБИОН, – прочитал Грайс, – УЧРЕЖДЕНА В 1891 Г., ГРЭЙН-ЯРД, ЛОНДОНСКИЙ МОСТ, ЮВ-1. Ниже на листке значилась дата четырехлетней давности, когда, по словам Грант-Пейнтона, здание типографии было снесено, а еще ниже – машинописный текст, понятный только человеку, сведущему в коммерции: Пр-м отп. тпгр Альбион п/дгвр ц. 12X12X12 б/стоп № 8093-1, 6X12X12 б/стоп № 7842-02… и так далее. Грайс без труда расшифровал эти древние машинописные иероглифы: «Просим отпустить типографии «Альбион» по договорной цене двенадцать гроссов (он машинально вспомнил, что гросс равняется двенадцати дюжинам) бумажных стоп за номером 8093-1, шесть гроссов бумажных стоп за номером 7842-02…» и дальше в том же духе.

   Грайс удивительно хорошо запоминал цифры. На его последней службе ему в шутку советовали выступить по телевидению с номером «Уникальная память на мебельные каталоги». Обрывок старого счета ни о чем не сказал бы большинству альбионцев, но Грайс мгновенно уловил в нем знакомые цифровые сочетания. Под номером 8093-1 значились розовые бланки изъятия (белые шли под номером 8093 без добавочной единицы), а 7842-02, несомненно, был номер давнего бланка для графика отпусков, потому что нынешний бланк числился под номером 7842-14. Грайс машинально подмечал и безошибочно запоминал подобные детали, и хотя его совсем недавно «поставили» на изъятие, он уже знал все номера в своем Комплексном Контрольном Листе.

   Он, по-видимому, обнаружил один из самых последних заказов типографии «Альбион», уничтоженной вскоре после этого собственным детищем – коммерческим трестом. Можно, пожалуй, подарить находку Ваарту, подумал Грайс, ведь он успел поработать в старом здании «Альбиона», куда был переведен, по его словам, из типографии Бактона – кажется, он назвал свою типографию именно так – в первые годы альбионской экспансии. Пусть закажет для этой реликвии рамочку и повесит се на видное место, скажем, в ванной – если, конечно, истэндские хибары, где он живет, оборудованы ваннами. Грайс уже хотел спрятать старый счет-заказ в бумажник, но, складывая его, заметил, что он написан на особом бланке-конверте, и прочитал, куда его направляли:

   ОТДЕЛ СНАБЖЕНИЯ ГОС. УЧРЕЖДЕНИИ, ЦЕНТРАЛЬНЫЙ СКЛАД, СЛАУ.

   И тут Грайсу вспомнилось, что на вчерашнем заседании альбионской труппы некий Фома неверующий спросил, «располагает ли Комитет документальными доказательствами, что «Альбион» государственная фирма», а Грант-Пейнтон в ответ сказал, что все выводы Комитета основываются на отсутствии каких бы то ни было документов. Да-да, он сказал именно так – но теперь он так не сказал бы. Грайсу вспомнилось сенсационное выступление Сидза. Ну, его-то слова прозвучат куда сенсационней! Он представил себе, как он скромно встает, неторопливо шагает по центральному проходу, поворачивается у сцены к зрительному залу и достает из бумажника драгоценный древний листок. «Итак, леди и джентльмены, документальное доказательство найдено…» Да, это будет великая минута!

   Пряча счет-заказ в бумажник между двумя фунтовыми банкнотами, Грайс услышал тяжелый топот. Именно топот: одна нога подымалась и с грохотом топала, потом подымалась и топала другая… Так ходила только Тельма.

   – Мистер Грайс! – Ее театральный шепот на миг оглушил его. – Мистер Грайс, он там!

   – О господи, Тельма, откуда ты взялась? Тебя же послали за конфетами! И кто такой «он», про кого ты говоришь?

   Грайс было тоже попытался шептать, но вопросов у него оказалось чересчур много, и он заговорил в полный голос. Да и зачем, собственно, ему таиться? Пусть таится Тельма, а его-то послал сюда начальник.

   – Чего-чего? Да мой шкапик с чашками, он вон там!

   Топочущая Тельма опять подвела Грайса к мебельному кладбищу. И вот среди каких-то поломанных досок, старых полок для огнетушителей и настольных ламп с гибкими пружинными стойками он увидел лежащий на боку металлический архивный шкаф с привязанной к ручке верхнего ящика красной шерстяной тряпочкой.

   – Так-так, Тельма, вещественное доказательство номер один. А где остальное оборудование?

   – Чего-чего? Да я не знаю, мистер Грайс, тут только мой шкапик.

   – Почему ты так думаешь?

   – А потому что они его снесли, мистер Грайс, – туманно пояснила Тельма.

   – Да кто «они»-то? И что значит «снесли»?

   – Швейцары, мистер Грайс. Они сказали, что его, дескать, хотели отправить со всем остальным барахлом, но он куда-то там не поместился, а оставлять его в главной прихожей на глазах у всех было нельзя, и они его снесли сюда, вниз.

   – Швейцары?

   – Они, мистер Грайс.

   Значит, это случилось вчера утром, когда на работе еще не было никого, кроме Тельмы, которая одна и видела нелепо торчащий среди пальм архивный шкаф. Но Грайс просто не мог представить себе трех одноруких швейцаров, несущих тяжеленный металлический шкаф. Наверно, они попросили у рабочих тележку.

   Но дело-то было не в этом. Шкаф хотели отправить вместе с остальным барахлом – то есть, вероятно, мебелью… Куда?

   – А ведь получается, Тельма, что тебе доступна информация, недоступная другим, верно?

   – Чего-чего, мистер Грайс?

   – Да я говорю, откуда ты, мол, все это знаешь?

   – А-а, понятно, мистер Грайс. Так я просто слышала, как один швейцар толковал с моим дядей.

   – С дядей?

   – Ну да, он же у меня тоже швейцар.

   Грайс всмотрелся в ее лунообразное лицо. Ему до сих пор не удалось понять, слабоумие ли скрывается за этой бесстрастной маской, умелое ли притворство умницы или, что всего вероятнее, природное лукавство девушки из народа, которая всегда, как говорится, себе на уме.

   – Но твоего дяди не было, надо полагать, среди швейцаров, отказавшихся пропустить тебя в Сент-Джуд?

   – Чего-чего? А-а, не было, мистер Грайс. Он дежурит у Архивного сектора.

   – Так вот, значит, почему ты тут шлендраешь, хотя тебя послали на рынок?

   – Да я сию минуточку туда пойду, мистер Грайс!

   – Верю, Тельма, верю, А сюда ты часто забираешься?

   – Бывает иногда, мистер Грайс. Если у дяди хорошее настроение и он меня пропускает.

   – А под каким предлогом?

   – Чего-чего, мистер Грайс?

   – Считается, что в Архивный сектор имеют доступ только особо ответственные сотрудники. Так что ты скажешь, если тебя здесь накроют?

   – Скажу просто, что мне, мол, нечего было делать, наверху, ну он меня и пустил посмотреть. – Хихикнув, Тельма пожала своими пышными плечами, – По-ихнему, раз я только что из школы, мне, значит, можно. Они говорят, дескать, я еще маленькая.

   – Так тебя и в другие отделы пускают?

   – Случается, мистер Грайс.

   – Так-так, – с насмешливой суровостью проговорил Грайс (он не хотел показаться ей слишком суровым); но девчонка, на его взгляд, вела себя чересчур вольно и запросто могла попасть в беду: она не сумела бы защититься, например, если б ему пришло сейчас в голову совершить над ней насилие. – Так-так, и когда тебя не пустили в Сент-Джуд, ты, стало быть, решила заглянуть туда с пожарной лестницы? Тебя ведь только чудом не поймали!

   Тельма начала переминаться с ноги на ногу, и по мебельному кладбищу разнесся довольно громкий топот.

   – Очень уж мне хотелось посмотреть, мистер Грайс, чего у них там делается!

   – И что же там, по-твоему, делалось?

   – Не знаю, мистер Грайс.

   Тельма нервно хихикнула, а потом попыталась придать себе подчеркнуто рассудительный вид. Как бы желая убедиться, что их никто не подслушивает, она обвела настороженным взглядом мебельные руины и таинственно сказала:

   – Папа говорит – бактериологическое оружие.

   – Твой папа… ошибается, – пробормотал Грайс (он чуть было не ляпнул «дурак»). – А мой тебе совет – иди-ка ты сейчас на рынок и не суй свой нос в дела, до которых тебе нет дела.

   – Чего-чего? А-а, понятно, мистер Грайс.

   Стараясь не замечать ледяного взгляда Тельминого дядюшки, Грайс, пока не пришел вызванный лифт, пристально смотрел на свои часы, словно они были приемным аппаратом телекса. Обед уже давно начался, и он решил отправиться пряма в «Лакомщик», надеясь, что Пам заняла для него местечко.

   После вчерашнего она должна была, по идее, заботиться только о нем. Хотя они и не пообжимались на темной аллейке за зданием Клуба – потому что Грайс не сумел придумать, как завлечь туда Пам, – но зато заскочили в «Рюмочную», и что знаменательно – без Сидза, И опять поглаживали друг другу руки, а главное, условились, что надо непременно встретиться еще раз, когда у них будет побольше времени. Домой Грайс явился в десять, придумав по дороге, что его задержали на работе из-за инвентаризации. Ужин, слава богу, стоял в духовке, а жены дома не было: если верить записке на кухонном столе, она ушла с подругой в кино – стандартная тема комиксов обернулась реальностью. Что ж, инвентаризация пригодится ему на будущее – обед в ресторане на одной из улочек Сохо наверняка порадует Пам.

   Но в «Лакомщике» Пам не было. И ни одного канцпринадлежника не было. Положив себе на тарелку несколько ломтиков ростбифа и солидную порцию рубленой капусты – с тех пор, как он получил ДДТ, его неизменно привлекала «Салатница» превосходным качеством блюд, – он огляделся, но не увидел ни единого знакомого лица. Впрочем, нет, Джека Леммона из Отдела питания Грайс, конечно, узнал.

   Джек Леммон сидел за столиком один, приставив к сахарнице какой-то роман в бумажной обложке. А ел он так, будто ему необходимо проглотить определенную порцию пирога с ветчиной за определенное количество секунд и от этого зависит его жизнь. Возможно, конечно, так оно и было: ведь работа у них в отделе каторжная. Он лишь на секунду, и не переставая жевать, оторвал взгляд от книги, когда Грайс спросил его, можно ли, дескать, к нему присоседиться.

   «Заговаривайте об альбионской труппе естественно и не в лоб, – наставляла Грайса Пам. – Люди практически не знают, чем мы занимаемся, и если кто-нибудь покажется вам заинтересованным, просто намекните ему. что у нас опять начался прием, а там будет видно». Однако самое важное Пам сказала Грайсу под конец: Рон Сидз очень хочет глянуть на архивы Отдела питания, вот почему его так обрадовала возможность тайно вскрыть архивный шкаф. Но я-то считаю, что надо расспросить живого человека, а не копаться в архивах». Грайс пылко с этим согласился.

   Чтобы начать разговор, он вежливо спросил Джека Леммона, можно ли ему взять солонку,

   – А мы ведь встречались, помните? Я оторвал вас от работы, когда хотел передать кое-какие документы П-Одиннадцатому. А оказалось, что мне нужен П-Три-надцатый.

   – Умгум, – пробормотал Джек Леммон и перевернул страницу. Но, решив, что это «умгум» прозвучало грубовато даже по его собственным меркам, неохотно добавил: – Ну и как – передали?

   – Да в том-то все и дело, что не передал! Меня, признаться, быстренько наладил с тринадцатого этажа один довольно резкий тип – ваш начальник, наверно. Человек в колпаке шеф-повара.

   – А-а, льюк, – сказал Джек Леммон, вспомнив, по-видимому, как он объяснял Грайсу, где найти начальника Отдела питания; он опять произнес слово «люк» с каким-то странным акцентом.

   – Да-да, вы мне дали прекрасный ориентир – люк. Он высунулся из этого люка, будто кукушка в старинных часах.

   – Льюк его фамилия! Клиффорд Льюк! – Хотя Джек Леммон поправил Грайса с едкой насмешкой, лед отчужденности был сломан. Он закрыл книжку – «Молодые львы» Ирвина Шоу, – и Грайс получил возможность спросить, нравится ли ему этот автор. Заговорив о писателях, он естественно перешел бы к драматургам, а там уж и до альбионской труппы рукой, как говорится, подать.

   – Если вы думаете зазвать меня к этим олухам из альбионской труппы, – прервал его мысли Джек Леммон, – то не пытайтесь.

   Ошарашенный Грайс честно признал, что Джек Леммон прочитал его мысли, и выразил ему свое восхищение.

   – Да это было не трудно, – явно смягченный восхищением Грайса и тоже честно откликнулся Леммон. – Вы сегодня уже третий.

   – В самом деле? – с острым любопытством спросил Грайс. – И кто же, если не секрет, мои предшественники?

   – Один из них дама, не знаю, как ее зовут, из вашего отдела.

   – Памела Фос? – Очень мило, ничего не скажешь. Сначала дает задание, а потом норовит выполнить его сама.

   – Кажется, она. Ей, как и вам, почему-то понравился мой столик, а ушла она минут пять назад. – Да, очень мило.

   – Ну, а другой?

   – Другой прихватил меня сегодня утром в лифте, но, как его зовут, я тоже не знаю.

   – А он не напомнил вам, по случайности, Джереми Торпа? Хотя бы немножко?

   – Да нет, он, пожалуй, немного похож на вас. И говорит, как вы. Его даже можно принять за вашего брата.

   Сидз! Решил, значит, перебежать ему дорогу и опять законтачить с Пам (которой он еще скажет пару теплых слов!). Ну подождите, друзья, посмотрим, кто кого!

   Было бы здорово добиться успеха там, где у этих голубчиков ничего не вышло.

   – Вы вот назвали наших любителей олухами и, возможно, не очень погрешили против истины. А вас не удивило, что три человека за один день предложили вам вступить в альбионскую труппу?

   – Да чему тут удивляться-то? – Джек Леммон отставил пустую тарелку из-под пирога и принялся за грушевый пудинг, очень аппетитный на вид (надо обязательно его попробовать, решил Грайс). – Вам же нужно выведать, что делается у нас в отделе!

   А Пам-то распиналась – «люди практически не знают, чем мы занимаемся»! Величайшая глупость года, иначе не скажешь. Похоже, всему «Альбиону» давно известно, чего им надо, они могли бы распечатать свою программу во многих экземплярах и повесить на всех Досках объявлений.

   – В общем да, кое-кому было бы любопытно узнать, что у вас происходит, – с ненужной теперь осторожностью отозвался Грайс.

   – А что произошло с любопытным, знаете? – Нос прищемили, автоматически вспомнилось Грайсу. – Если вам хочется, чтобы вас вышвырнули из «Альбиона», продолжайте в том же духе, это ваше дело, а мне с вами не по пути. Вы же все до одного, как пить дать, отсюда вылетите!

   Грайс думал точно так же. И спорить не стал. А Джек Леммон, доев с неимоверной быстротой пудинг, взял свой роман, молниеносно вытер бумажной салфеткой рот и сказал:

   – Что бы у нас ни делалось, я могу говорить только о себе. Так вот, я-то работаю. Мне, видите ли, восемь месяцев пришлось просидеть без работы, поэтому здесь я: работаю, вкалываю по восемь часов в сутки, ни на кого свои обязанности не сваливаю, раз в месяц получаю жалованье и не задаю дурацких вопросов, понятно?

   Все это было Грайсу настолько близко, что он не нашёлся с ответом. А сейчас, на его взгляд, Джеку Леммону следовало встать и отправиться в свой каторжный отдел. Но он почему-то продолжал сидеть и хмуро смотрел на Грайса. Возможно, у него еще оставалось несколько минут до конца обеденного перерыва.

   В итоге Грайс поднялся первый. А встав, тотчас же догадался по вибрации пола, что к нему приближается их юная фея-кормилица. И через несколько секунд увидел лунообразное лицо.

   – Извините, мистер Грайс, мне надо сказать вам одно очень важное словечко, – прошептала Тельма.


   Но по дороге к эскалатору она только бессмысленно улыбалась в ответ на все его вопросы, и он безуспешно пытался понять, что творится у нее в голове, пока они не оказались на втором этаже.

   – Туда, мистер Грайс.

   Отсюда можно было спуститься по лестнице на первый или подняться на третий этаж. Однако Тельма свернула к двери, ведущей в фойе. Спросила бы, дуреха меня, я бы ей сразу сказал, что лифты здесь не останавливаются, Подумал Грайс.

   И всё же покорно пошел за ней. Он ведь еще не бывал на втором этаже: его обследование, про которое столько говорилось, швейцар оборвал на третьем. Он сразу же заметил, что здешнее фойе отличается от всех других, но сначала не понял, чем. Обычная стеклянная дверь в рабочий зал с тремя отделами – Балансовым, Контрольно-ревизионным и Расчетно-фактурным, где, судя по свободным позам служащих, еще не кончился обед, а напротив – двери лифтов.

   Перед каждым лифтом стоял низкий деревянный барьер вроде тех, через которые прыгают на манежах еще не очень хорошо обученные скаковые лошади, – напоминание об отмененной здесь остановке лифтов из-за давнего топливного кризиса. Но не барьерами отличалось это фойе от всех остальных. Не барьерами, а количеством лифтов: здесь их было четыре!

   И вместе с тем этого никак не могло быть! Известно же, что в «Альбионе» только три лифта, всем служащим известно… однако вот они, плотно сомкнутые двери четвертого! А куда, спрашивается, ему подыматься или опускаться, если на других этажах его нет?!

   Как и у трех обычных, у четвертого лифта рядом с дверцами виднелась кнопка вызова, и Тельма, не задумываясь, ткнула в нее пальцем. Грайс открыл было рот, чтоб сказать шалой девчонке: «Что за глупости, Тельма, ни один лифт на втором этаже не останавливается, а это, по всей вероятности, даже и не лифт…», – но дверцы скользнули в стороны, и Грайс понял, что ошибся.

   Тельма небрежно отодвинула деревянный барьер и шагнула вперед. А Грайсу предстояло на ходу решить, идти за ней или нет, и он мгновенно вспомнил о судьбе любопытных.

   – Все в порядке, мистер Грайс, не сомневайтесь, он поднимается только на один этаж, – успокоительно сказала ему Тельма. И Грайс, чтоб не ударить перед девчонкой в грязь лицом, присоединился к ней.

   Тельма была права, этот лифт подымался только на один этаж, и подымался чертовски медленно – так ползают обыкновенно грузовые подъемники. Грайс огляделся и заметил еще одну странность: две пары дверей под прямым углом друг к другу, как в старых универсальных магазинах, где на одном этаже из лифта надо выходить в ту же сторону, откуда вошел, а на другом – вправо пли, скажем, влево.

   Когда лифт наконец остановился, открылась вторая пара дверей, и Грайс разглядел узкий коридор. На бетонных стенах коридора виднелись красные надписи вроде «Без шлема не работать» и «Открытого огня не зажигать», а в отдалении Грайс даже заметил обрамленную стальными планками выписку из Рабочего законодательства и догадался, что попал в техническую зону альбионского здания. Они, стало быть, приехали на третий этаж, и коридор, по всей вероятности, вел к нижнему ярусу пристройки, опоясывающей вкруговую третий и четвертый этажи «Альбиона» (а в ее верхнем ярусе был размещен «Лакомщик»), Грайсу вспомнился рассказ, Сидза о поворотном механизме, предназначенном для ловли солнца, но сломавшемся при первой же пробе. Основная часть механизма была, конечно, смонтирована под полом ресторана, и Тельма, как он понял, вела именно туда.

   Так и оказалось. Коридор уперся в тяжелую стальную дверь, и, открыв ее, Тельма шумно утопала вперед. Охламоны родители не выучили ее ходить, как подобает девушке, а ему теперь, если кого-нибудь привлечет сюда этот топот, придется объяснять, зачем они здесь бродят.,

   – Тельма, я надеюсь, ты притащила меня… – Бесполезно, она его не слушала.

   Закрыв за собой дверь и оглядевшись, Грайс увидел не совсем то, что предполагал. Да он, собственно, и не сумел бы объяснить, чего ждал, – его воображению рисовалось что-то вроде часового механизма Большого Бена или машинного отделения океанского лайнера, схемы которых он, бывало, рассматривал на страницах детских научно-популярных журналов, когда учился в школе. Ему представлялось некое овальное сооружение – сердце поворотного механизма – со множеством кривошипов, тяжелых цепей и шестеренчатых колес, соразмерных залу «Лакомщика».

   А за дверью обнаружилось довольно тесное помещение неправильной формы, футов пятнадцати в самом широком месте, если прикидывать на глазок. Тут были установлены какие-то электромеханические устройства в металлических эмалированных коробах вроде как у холодильников или стиральных машин, а управлялись они кнопками на запыленной панели, и было заметно, что к этим кнопкам давно уже не прикасалась рука человека. Век автоматизации со всеми его недостатками!

   Та часть внешней стены, которую Грайс видел, была овальной, как и стены «Лакомщика», а под потолком тянулась главная часть поворотного механизма – не шестеренчатые колеса и кривошипы, а массивная резиновая лента, похожая на поручни эскалатора в метро, явно очень прочная и гибкая, изготовленная по последнему слову техники. Грайс повернул голову, чтобы проследить куда уходит лента, и увидел стенку из полированных деревянных панелей. Должно быть, красное дерево, подумал он.

   Тельма, хотя сама она топотала, как стадо слонов, предостерегающе приложила палец к губам, а ее оглушительное «Тссс!» разбудило бы и мертвого. Она показала пальцем на деревянную стену, и, всмотревшись, Грайс разглядел в ней едва заметную дверь; но ручки на двери не было.

   Тогда он внимательно прислушался. Да, сомневаться не приходилось: из-за стенки доносились приглушенные голоса.

   Если бы Грайс решился заговорить, он твердо сказал бы: «Тельма, я не желаю потворствовать твоей привычке совать нос не в свои дела» – и, повернувшись па каблуках, четко печатая шаг… верней, ступая как можно мягче, торопливо убрался бы отсюда, предоставив ей идти за ним или, если хочет, оставаться здесь.

   А Тельма ткнула пальцем в один из эмалированных коробов и после этого указала на вентиляционную решетку под потолком. Она хотела, чтобы он забрался на короб и глянул сквозь решетку.

   Грайс яростно затряс головой. Тогда Тельма скорчила мину непослушной девчонки – наверно, именно с такой вот упрямой гримасой сидела она по вечерам в гостиной, когда родители говорили ей, что пора спать, – и стала пробираться к механизму под вентиляционным люком. Грайс тревожно ухватил ее за локоть. Если она собиралась вскарабкаться на короб, он мог предложить ей просто сбацать чечетку, чтобы сюда сбежались все альбионские швейцары.

   Короче, подтянув брюки, он сам полез на этот эмалированный ящик. Под его коленями верхняя крышка прогнулась, издав довольно громкий звук – плоп! – и он в в испуге застыл. Потом, все еще на коленях, подполз к стене и медленно, с трудом сохраняя равновесие, встал. А потом поднялся на носки – проклятые башмаки опять пронзительно скрипнули – и заглянул в люк.

   За стеной, внизу, ему открылась просторная комната, похожая на конференц-зал. В центре зала стоял овальный стол – ни на что другое Грайс не обратил сейчас внимания, – а вокруг него сидело человек двадцать чрезвычайно внушительных джентльменов, и у каждого из них виднелись принадлежности совещании на самом высоком уровня: индивидуальная ручка подставке из оникса, аккуратная стопка мелованной бумаги, блокнот для записей, графин с водой и солидный портфель. Председатель собрания молча сидел обитом кожей кресле (каталожный номер Ф/03777) Грайс разглядел даже его авторучку с золотым пером, – а остальные джентльмены обсуждали какие-то безусловно важные дела. Из-за шума кондиционера Грайс не слышал, о чем они говорили, но ясно видел их лица.

   Почти все они были похожи на военных высшего ранга вроде генерала Паркс-Эксли, упоминавшегося) вчера на собрании альбионской труппы, а некоторых из них Грайс наверняка видел по телевизору: они выступали в дни общебританских кризисов или, иногда, от имени знаменитых благотворительных организаций.

   Один из директоров – а Грайс не сомневался, что перед ним именно заседание совета директоров, – немного напоминал президента Картера, другой, по виду профессор, походил на Дэйм Маргарет Резерфорд. Третий, сидящий к вентиляционной решетке спиной, повернулся, чтобы передать соседу какой-то листок, явил Грайсу профиль весьма влиятельного министра, который часто выступал в телевизионных передачах с полемическими речами по самым разным вопросам, так, что невозможно было определить, каким же он ведает министерством. Министр тут же опять повернулся к соседу и на этот раз не отворачивался довольно долго – судя по мимике и жестам, шутливо извинялся, что передал не ту бумажку, какая требовалась, а потом передавал нужную, – и у Грайса не осталось ни малейших сомнений. Его профиль так удивительно походил на профиль министра, потому что он министром и был.

   Однако больше Грайс ничего в конференц-зале не разглядел. Он услышал скрип стальной двери на плохо смазанных петлях, оглянулся и увидел в дверном проеме однорукого швейцара.

   Тот ли это швейцар, который поймал его несколько дней назад на третьем этаже, дядюшка ли Тельмы из Архивного сектора или какой-нибудь другой воин из армии взаимозаменяемых одноруких стражей, бродящих по «Альбиону», Грайс размышлять не стал. Сиганув со своего эмалированного насеста прямо к двери – при воспоминании об этом его потом всегда поражала собственная ловкость, – он оказался за спиной у шагнувшего вперед швейцара и помчался по узкому коридору. На его счастье дверь лифта оказалась открытой. Однако даже панический ужас не помешал ему составлять на бегу оправдательную историю, из коей явствовало, что он сидел себе спокойно в «Лакомщике», когда к нему неожиданно подошла Тельма и предложила показать поворотный механизм, который он очень хотел посмотреть, так как интересуется техникой с детства; а про запретные зоны и лифты ему решительно ничего не известно,

Глава двенадцатая

   Повинуясь инстинктивному желанию затеряться в толпе служащих, Грайс поднялся к себе на восьмой этаж. Но никакой толпы он там не обнаружил. Видимо, его сослуживцы решили, что, раз мебели все еще нет, обеденный перерыв можно считать естественным завершением рабочей недели.

   Плохо, что ему не удалось притаиться среди сослуживцев, но уход Пам он воспринял особенно болезненно. В случае каких-нибудь осложнений она была бы неоценимым союзником, А кроме того, он многое хотел ей рассказать. Да и с точки зрения их личных отношений она поступила по-свински, не дождавшись его: они ведь хотели сходить в кино, и сегодня как раз подвернулся удобный случай.

   Торчать на потеху оперхозяйствснникам одному в отделе было глупо. Ему, конечно, хотелось узнать, чем кончился допрос Тельмы возле конференц-зала (если швейцар не отвел ее к своему начальству), но было неизвестно, когда она вернется и вернется ли вообще. Ее ведь запросто могли уволить. Да его и самого-то могли уволить. Ему вовсе не хотелось, чтобы такая угроза висела над его головой до понедельника, но и болтаться тут без всякого дела в ожидании приговора тоже не хотелось. Эх, зря он не посмотрел, когда наткнулся на внутриальбионский справочник, какое выходное пособие выплачивают здесь увольняемым служащим.

   В автобусе, по дороге к Лондонскому мосту, Грайс попытался придумать, чем он объяснит жене свое неожиданно раннее возвращение. Если ему удастся убедить ее, что его отправили домой из-за намеченной на понедельник или, скажем, вторник сверхурочной работы, мечта о походе с Пам в ресторан обретет вполне реальные черты. Но он как-то ни на чем не мог сосредоточиться, голова у него шла кругом. В каждом втором прохожем он узнавал то министра из альбионского конференц-зала, то министра внутренних дел, а то и вовсе премьера. Тротуары вокруг просто кишели однорукими швейцарами, особенно когда автобус останавливался у светофоров. Кондуктор напомнил ему Мохаммеда Али, женщина на заднем сиденье – певицу Джоан Баэз. Возле какого-то винного бара ему примерещились Пам и Сидз; полисмен-регулировщик был похож на Копланда, но, слегка повернувшись, превратился в актера Мервина Джонса; а когда автобус подъехал к Лондонскому мосту, Грайс увидел миссис Рашман и Хакима, шагавших в сторону фабричного заречья. Про этих-то, правда, Грайс мог бы поклясться на целой стопе Библий, что это именно они.

   А впрочем, вздор. Миссис Рашман не завтра, так послезавтра уезжала в свадебное путешествие, и у нее, конечно, были дела поважней, чем прогулки с Хакимом по улицам, не говоря уж о том, что Хаким в это время нежился на солнечном пляже в Альгарве. Нет, открытки от него сослуживцы пока не получили, но, может быть, в «Альбионе» и не принято присылать из отпуска открытки. (Жаль, если так. На его прежних службах, приклеенные к окнам и архивным шкафам, они очень украшали контору. Без них контора как бы и конторой-то не была.)

   Но когда автобус, задержавшийся на мосту из-за медленно ползущей перед ним пивной автоцистерны, свернул к вокзалу, Грайс опять увидел миссис Рашман с Хакимом. А если это были не они, то, значит, их двойники. Что ж, такое, как он знал, случается в больших городах.

   На вокзале, предъявив сезонный билет перонному президенту одной из каких-то малых республик, Грайс прочитал объявление, что поезда задерживаются из-за испортившегося в Нью-Кроссе семафора – объявление было написано мелом на черной доске, – и решил, что ему обязательно надо выпить. Вообще-то он не считал себя большим любителем спиртного, а днем не пил почти никогда, но в последнее время, если признаться откровенно, почувствовал вкус к сухому вину. Да-да, стаканчик холодного белого вина наверняка успокоил бы его, а любой паб, как он был уверен, мог предоставить ему такое успокоение. Да и перекусить, пожалуй, не мешало, тем более что Тельма увела его от несъеденного обеда.

   Он без труда отыскал уютный старомодный паб ярдах в ста примерно от вокзала, а рулет с яйцом, который ему там дали, был, к его удивлению, вовсе не похож на заплесневевший мячик для гольфа. Да и вино оказалось хорошо охлажденным, и отпускали его не наперстками, как в других пабах, а вполне приличными порциями. Грайс почувствовал себя гораздо лучше. Посетитель, стоявший по ту сторону круговой стойки, смутно напомнил ему какого-то известного человека, но он решил не вспоминать, кого именно.

   Ну а все-таки – на кого же он был похож? Кажется, на актера детективных телевизионных фильмов – то ли Джефсона, то ли Джепсона, что-то в этом роде, но он давно уже не появлялся на телеэкранах, наверно, вышел из моды. Джефферсон? Нет, пожалуй, не Джефферсон.

   Пока Грайс пытался вспомнить фамилию полузнакомого незнакомца, а потом уговаривал себя не думать о нем, тот смотрел на него с тем же обеспокоенным, даже мучительным недоумением, какое отражалось, по-видимому, и на его собственном лице. Но через несколько секунд лицо незнакомца разгладилось – он явно вспомнил. Прихватив свою пивную кружку, он отправился вокруг стойки к Грайсу.

   – Давненько же мы не виделись, – подойдя поближе, приветливо проговорил Джефсон-Джепсон-Джефферсон.

   – Давненько, – эхом отозвался Грайс. И сразу же вспомнил, что виделись они всего месяц назад: лица людей он запоминал навсегда. Ну конечно же! Парслоу, его собрат по несчастью из «Комформа». Ихбыло четверо, славных мушкетеров, уволенных в один день

   Но он явно походил на того актера-детективщика. Странно, что, пока они вместе работали, Грайс этого не замечал.

   – Поразительно, – сказал Парслоу, – встречаешь человека, которого ты знал бог весть сколько времени, и не можешь вспомнить, кто он такой.

   – А это потому, что он вырван из привычной обстановки, – объяснил Грайс.

   Парслоу согласился и подкрепил Грайсову теорию примером, рассказав, как он встретил на остановке автобуса своего молочника и даже дал ему прикурить, а вспомнил, что это молочник, только когда они расстались.

   – И могу поспорить, что он вас тоже не узнал, – авторитетно сказал Грайс.

   Бывшие сослуживцы принялись оживленно болтать и между прочим объяснили друг другу, каким ветром их сюда занесло, Парслоу, по его словам, протирал штаны за грехи свои в объединении «Экспорт» – «может, видели, этакая новомодная стекляшка чуть ли не до неба на Боро-Хай-стрит?» – и ходил в этот паб, когда ему приедались деликатесы их служебной столовой. Ах да, его же считали выпивохой, припомнил Грайс, вот почему он, видимо, и попал под сокращение.

   Два других мушкетера-сокращенца тоже времени даром не теряли: один пристроился в муниципалитет – ему наверняка помог влиятельный тесть – и теперь, конечно, будет ошиваться там до выхода на пенсию, а второй, как слышал Парслоу, не побоялся сделать решительный шаг и то ли уже уехал, то ли вот-вот уедет в Новую Зеландию.

   Грайс не собирался пить второй, а тем более третий бокал вина, но Парслоу уже осушил свою полупинтовую кружку пива, и теперь от двух дополнительных бокалов деться им было некуда: после того как один из них закажет выпивку, другому обязательно придется ответить тем же. Так что обед у Грайса получится довольно запьянцовский. А почему, собственно, он не может отдохнуть и поразвлечься?

   – Скажите, – начал Грайс, когда барменша налила им по его заказу два бокала вина и Парслоу ввернул, что сегодня он еще не прикладывался, – как у вас вышло с вашим планом открыть магазин «Умелые руки» или что-то в этом роде? – Он превосходно помнил, что именно «Умелые руки», ведь Парслоу, когда его предупредили об увольнении, говорил практически только про свой будущий магазин и до смерти надоел всем сослуживцам. «Комформу» его междугородные телефонные разговоры обошлись недешево: он без конца звонил торговцам древесиной, считая, наверно, что им доставляет удовольствие обсуждать неизвестно с кем цены на свой товар.

   – Так ведь мир-то, знаете ли, оскудел нынче древесиной, – шутливо ответил Парслоу. – А если без шуток, то ничего у меня не вышло. Найдешь подходящее помещение – надо получить разрешение на перепланировку дома, а это минимум полгода; или местные власти собираются реконструировать район, так что зайдите, мол, годочков через десять. А в довершение ко всему, банк отказался выдать мне обещанную… ну, или почти обещанную ссуду, им ведь нет никакого дела до мелких предпринимателей, они даже и думать о них не желают. Короче, не получилось. Да и черт бы с ним!

   А иначе-то и быть не могло, подумал Грайс. Когда настроишь себе в эмпиреях воздушных замков, неминуемо шлепнешься оттуда рано или поздно на матушку-землю.

   – Так вы теперь гнете спину в объединении… какое, вы сказали, объединение?

   – Объединение «Экспорт». Я, понимаете ли, так устал от всех своих треволнений, что отправился прямо в комитет труда и согласился на первую попавшуюся должность. За квартиру расплатиться хватает, а там живи как знаешь.

   Грайс решил не признаваться Парслоу, что поступил точно так же, – очень уж презрительную гримасу скорчил тот, упомянув про комитет труда.

   – Что-то я не слышал о такой фирме – объединение «Экспорт». Чем вы там занимаетесь?

   – Стараюсь работать как можно меньше, чем же еще? А если серьезно, то у нас и отлынивать-то от работы не нужно, ее и так нет. Меня вот, например, зачислили в Оперативно-хозяйственный отдел и сказали, что мы должны оперативно следить за состоянием здания и ходом внутриотдельских реорганизаций. А мы не то что оперативно – вообще никак и ни за чем не следим.

   – Да нет, я хотел спросить, чем занимается ваша фирма, – сказал Грайс с острым ощущением чего-то очень знакомого.

   – А вот это интересный вопрос, – поставив бокал, отозвался Парслоу. – Очень интересный вопрос.

   Грайс глубоко вздохнул. Он хотел спросить Парслоу; «Так вы, стало быть, не знаете?» – но, чувствуя внутреннюю дрожь и понимая, что голос выдаст ее, промолчал. И тем не менее Парслоу ответил:

   – Я знаю, чем наша фирма занималась раньше, если вас это интересует. Она выполняла всякие работы по экспорту – упаковка, доставка, у нее даже были свои корабли, – а когда экспорт перестал приносить прибыль, занялись разными другими делами, но какими именно, не могу вам сказать. Может быть, переключилась на крупные финансовые операции, черт его знает. И, по-моему, никому у нас это не известно, даже самим директорам.

   Грайс уже взял себя в руки, однако третий бокал вина, несмотря на его предварительные предположения, оказался сейчас просто необходимым. Он подозвал барменшу, надеясь, что, когда придет время расплачиваться, Парслоу внесет свою долю.

   – А если бы я сказал, что работаю за грехи свои в Отделе канцпринадлежностей, – осторожно спросил он, – у вас это вызвало бы какие-нибудь ассоциации?

   – Еще бы! – воскликнул Парслоу. – Я ведь как раз и рассчитывал на должность в этом отделе нашего объединения, да там не оказалось вакансий. Он у нас расположен по соседству с Оперхозяйственным.

   – На восьмом этаже?

   – Да вы что – ясновидец?

   – И какой там у вас третий отдел?

   – Этот… как его… Отдел внутренней почты.

   – Все правильно, – сказал Грайс. И добавил: – Ну да денежки счет любят, – намекая, что пришла очередь Парслоу расплатиться с барменшей, которая выжидающе смотрела на Грайса.

   За очередным бокалом вина они с Парслоу сравнивали свои фирмы – верней, сравнивал Грайс, расспрашивая Парслоу об его новой работе, а сам Парслоу только радостно удивлялся тому, что они хоть и работают в разных фирмах, но на одном этаже. Теперь Грайс ясно вспомнил, что в «Комформе» Парслоу отнюдь не считался выдающимся мыслителем.

   Вскоре стало совершенно очевидно, что «Экспорт» и «Альбион» похожи друг на друга как две капли воды – вплоть до армии взаимозаменяемых одноруких швейцаров и открытой планировки рабочих залов. Сонные мухи из Ремонтно-планировочных отделов неспешно передвигали время от времени металлические барьерчики, таинственные литерные Службы обрабатывали неведомые статистические данные, Административные секторы Отделов питания душили служащих, как выразился Парслоу, оголтелым бюрократизмом. Но его не слишком удивила поразительная схожесть двух разных фирм.

   – Ее величество стандартизация, – равнодушно сказал он.

   А Грайс, которого опять выбили из привычной колеи, вдруг почувствовал, что уже напился – да-да, явно напился, иначе он не заказал бы еще вина. Ему было неведомо, как он справится с четвертым бокалом, порции здесь отмеряли просто слоновьи.

   У него, как говорится, уши тряслись от желания рассказать Парслоу свои приключения в пристройке «Лакомщика» полтора часа назад. Он понимал бессмысленность этого желания – ведь Парслоу все равно бы ему не поверил, – но, может быть, хоть намекнуть? Чтобы прошибить его тупое самодовольство.

   – Скажите, а у вас на работе есть какие-нибудь общественные развлечения? Ну, к примеру, любительский театр?

   – Странные вы задаете вопросы. Думаете, я загубил в себе артистический талант? Быть иль не быть, таков вопрос! А если без шуток, то у нас вроде бы есть какой-то клуб или кружок, да только я не знаю, чем они занимаются. Такие сборища меня не привлекают.

   – А вам не предлагали в него вступить?

   – Ну, я, знаете ли, и за деньги-то не стал бы с ними связываться. Это чтобы торчать после работы в каком-нибудь промозглом церковном зале? Нет уж, увольте, да и домой мне ехать совсем в другую сторону. Они ведь собираются где-то за мостом, неподалеку от вашего «Альбиона».

   – Может быть, в клубе Сент-Джуд?

   – Черт его знает, может, и там.

   Грайс, надеясь, что он говорит разумно и сдержанно, вкратце рассказал Парслоу, чем занимается альбионская труппа. Но мысли у него весело разбегались, а язык угрюмо заплетался, и на Парслоу рассказ о делах альбионских любителей не произвел особого впечатления, Больше того – ему явно стало смешно.

   – Да у ваших любителей просто мозги набекрень, – объявил он. – С чего вы взяли, что работаете на правительство?

   Грайс допил остатки вина, чудом загнал обратно в пищевод отрыжку, которая чуть не выдавила из него вино обратно в стакан, и тут прозвенел звонок, возвестивший, что паб закрывается.

   – С чего бы мы ни взяли, теперь это подтверждено документально! – Он не собирался показывать Парслоу счет-фактуру (мало ли кому тот мог проболтаться!), но другого выхода у него не было. Он бережно развернул ветхий счет, обнаружив при этом, что, пока ему не пришло в голову закрыть один глаз, буквы на счете как-то странно двоились.

   – Грэйн-Ярд, Лондонский мост, ЮВ-1», – с тупым равнодушием прочитал Парслоу. Он даже не заметил, что Грайс показал ему пальцем, куда адресован заказ – ОТДЕЛ СНАБЖЕНИЯ ГОС. УЧРЕЖДЕНИЙ, – видимо, его развезло еще сильней, чем Грайса. – А ведь я довольно хорошо знаю Грэйн-Ярд. Хожу иногда через него напрямик в паб «Корона». Прекрасный, кстати, паб с внутренним двориком, можно выпить прямо на свежем воздухе, у них там стоят столики под зонтами.

   – А тогда вы должны знать, – угрюмо сказал Грайс, складывая бумажку так, что Парслоу увидел наконец адресата, – про типографию «Альбион», ее недавно снесли.

   – Снесли? – вопросительно повторил Парслоу. Его мутный взгляд упирался в строку ОТДЕЛ СНАБЖЕНИЯ ГОС. УЧРЕЖДЕНИЙ, но он явно ничего не видел. – Как это снесли? Она и сейчас там стоит,

   – Стоит? – Теперь уже Грайс вопросительно повторил последнее слово Парслоу, и челюсть у него отвисла.

   – Ясное дело, стоит! Окна выбиты, деревянная вывеска облупилась, но прочитать можно, Я сто раз мимо нее проходил. Может, ее собираются снести, чтоб она сама не развалилась, но пока еще не снесли. Уж мне ли не знать. Да я могу, если хотите, вас туда проводить.

   – Ну зачем же я буду отнимать у вас время, – заплетающимся языком пробормотал Грайс и спрятал счет-фактуру в бумажник. Его тошнило. Он слишком сильно сегодня переволновался и чересчур много выпил.

   Коротко извинившись, он отправился искать уборную. Ему казалось, что, пока его нет, Парслоу должен смыться – иначе он не вошел бы в зал, вытирая капли пота на лбу клочком туалетной бумаги.

   Не успел он подойти к стойке, как Парслоу объявил, что ему давно пора бежать, но теперь они должны поддерживать связь и как-нибудь им обязательно нужно вместе пообедать – он, мол, знает один японский ресторанчик, где подают замечательно вкусные бифштексы. Все бывшие сослуживцы Грайса, если им доводилось по случайности встретиться, всегда решали «поддерживать связь» и никогда ее, разумеется, не поддерживали, но Грайс понимал, что ему-то надо еще разок увидеться с Парслоу, и пообещал «звякнуть».

   – Вот-вот! Только звоните мне домой, а то на работу нам дозвониться, знаете ли, довольно трудно. Вы, наверно, удивитесь, но нашего объединения нет в городском телефонном справочнике. Теперь, похоже, все солидные фирмы предпочитают скрывать свои телефоны.

   По дороге домой Грайс уснул и проехал свою остановку. Ну и денек! Если б он вел дневник, ему вряд ли удалось бы уместить все события этого дня на одной странице. А уж если б он делал записи в специальном «Дневнике делового человека», где одна страница отводилась на три дня, ему пришлось бы писать просто микроскопическими буковками.


   – И вы никому об этом не говорили?

   – Никому.

   Да он, собственно, уже пожалел, что рассказал даже Пам. Она-то, разумеется, была потрясена и объявила, что для такого сенсационного сообщения надо экстренно собрать всю альбионскую труппу и что так, мол, они и сделают, когда она известит обо всем членов Оргбюро. Стало быть, Грайсу-то выступить не дадут? Стало быть, его новость выложит собранию Грант-Пейнтон? Им, конечно, придется упомянуть Грайса, они даже пригласят его, по всей вероятности, в президиум но разве это может сравниться с его мечтой объявить свою потрясающую новость как. бы невзначай и – без всякой подготовки? Он-то предполагал пригласить на собрание Тельму, чтобы она тоже урвала свою долю аплодисментов, и даже надеялся завлечь к альбионским любителям Парслоу – в качестве гостя пли, скажем, делегата от «Экспорта», – пусть тогда разные Фомы неверующие задают ему. Грайсу, каверзные вопросы: Парслоу, словно новообращенный на собрании секты евангелистов, будет живым свидетелем его поразительных успехов.

   Понедельник, как известно, самый тяжелый рабочий день. Таким он и оказался для Грайса. Правда, пришел Грайс в контору немного успокоенный, с надеждой, что ему все же не грозит увольнение (швейцар мог его не опознать, юная Тельма могла не выдать, да и начальство могло спустить это дело на тормозах), причем пришел первый. Он очень хотел как можно скорей поговорить с Пам, но не тут-то было. Дисциплина за последние дни вконец у них охромела, и его коллеги начали прибывать на работу только после половины одиннадцатого; а когда явилась Пам, в нее немедленно вцепился Грант-Пейнтон и принялся нудно, со всеми подробностями рассказывать ей о своем посещении нового Ботанического центра, где горожанам продавали разные саженцы; этот центр открылся как раз неподалеку от улицы, на которой жил Грайс, и Грант-Пейнтон попытался втянуть его в разговор, но он демонстративно уклонился.

   На работу в понедельник не вышло сразу несколько канцпринадлежников. По-прежнему отсутствовал Копланд; не было Ваарта и братьев Пенни; а к утреннему перерыву на чай обнаружилось, что Тельмы тоже нет, и это здорово встревожило Грайса. Он, конечно, собирался расспросить ее, что с ней приключилось после его побега, но она минут по сорок проводила утрами в уборной, и сначала он не заметил ее отсутствия: оно обнаружнлось, когда его коллеги решили подкрепиться.

   Возможно, она заболела или просто притворилась больной – насколько Грайсу было известно, младшие служащие вроде нее могли раз в десять дней не выходить на работу, вот она, по-видимому, и решила этим воспользоваться. Хотя, возможно, ее все-таки уволили – вполне возможно.

   Если кто-нибудь в «Альбионе» знал, что с ней стряслось, так это ее дядюшка из подвала, но Грайс побаивался к нему обращаться – а вдруг именно он застукал их возле секретного конференц-зала? Тогда Грайсовы расспросы наведут его на мысль, что они отнюдь не случайно оказались вместе, – это во-первых. А во-вторых, кто может поручиться, что сейчас у Архивного сектора дежурит дядюшка Тельмы? Ведь если альбионские швейцары дежурят по графику в разных местах и Грайс начнет расспрашивать не Тельминого дядю, а какого-нибудь другого швейцара, тот решит, что он просто спятил, и тогда уж ему вовек не выпутаться из этой истории.

   А все же, если он хотел избавиться от беспокойства, другого выхода у него не было. Улучив минуту, когда сослуживцы рассматривали иллюстрированный каталог Ботанического центра, он выскользнул за дверь и спустился на лифте в подвал.

   Но на этот раз Архивный сектор вообще никто не охранял. Пожалуйста, залезай в любой шкаф и снимай на микропленку все, что тебе угодно. Тяжелый день сказывался и тут. А ведь понедельник можно приравнять к национальному празднику, подумал Грайс, так мало людей выходит в этот день на работу.

   Вернувшись в отдел, он обнаружил, что все его сослуживцы – или, говоря точнее, те немногие сослуживцы, которые соизволили прийти сегодня на работу, – с негодованием обсуждают обнаглевшую Тельму. Особенно возмущался Ардах. Копланд, Ваарт и братья Пенни, по его словам, получали зарплату за выполнение определенных обязанностей, а раз эти обязанности выполнять невозможно, они вправе сами решать, приходить им на работу или нет. Иное дело Тельма; ее, сказал Ардах, наняли, чтобы сотрудники отдела не отвлекались от работы по пустякам. В пятницу, потратив полдня на пятиминутную работенку, она была отпущена домой – тут Ардах скосил укоряющий взгляд в сторону Грант-Пейнтона – и теперь, по-видимому, решила приходить на службу, когда ей заблагорассудится. Ну и порядки!

   Не дожидаясь конца этой тирады, Пам прихватила с подоконника Тельмин поднос, ушла в фойе, выдоила за свои собственные деньги кофе из автомата и принесла на подносе пластиковые стаканчики с бурой бурдой для всех канцпринадлежников. Вот ведь какая милая, подумал Грайс, раздраженно слушая ехидные выкрики оперхозяйственников. «Смотрите, не надорвитесь! – голосили они. – Давайте меняться – вы нам кофе, а мы вам стулья!» – и прочее в том же духе. С тех пор как исчезла отдельская мебель, они постоянно издевались над канцприиадлежниками. Даже их младшая служащая, цветная девчонка, и та время от времени вяньгала: «Ох и кучеряво же кое-кому живется!»

   А Грант-Пейнтон, разозленный выпадами Ардаха и насмешками оперхозяйственников, решил сорвать злость на Грайсе.

   – Надеюсь, вы наконец обнаружили мебель? – спросил он.

   Грайс, ни словом не упомянув про Тельму, рассказал Грант-Пейнтону о своей экспедиции в подвал № 3.

   – Значит, никаких результатов?

   – Боюсь, что так.

   – Тогда придется оставить все как есть до выхода на работу мистера Копланда или инженера по противопожарной безопасности, не знаю уж, кто из них появится раньше. Пусть начальство расхлебывает эту кашу с пропажей, я ее не заваривал. Если кому-нибудь нравится подпирать тут задницами барьерчики, пусть остается, а мне надоело веселить наших соседей-тружеников, я ухожу.

   Последние слова Грант-Пейнтон произнес намеренно громко, чтобы его услышали оперхозяйственники. Нескольких из них Грайс видел на собрании альбионской труппы, и сейчас, под гневным взглядом своего председателя, они мигом перестали ухмыляться и уткнули носы в рабочие бумажки.

   Язвительно посоветовав коллегам явиться завтра утром на работу, чтобы начальнику, если он соблаговолит выздороветь, не было одиноко, Грант-Пейнтон надел пальто и удалился. Вслед за ним ушел Ардах, так что в отделе остались только Сидз, Бизли, Пам и Грайс.

   Не дожидаясь, пока Сидзи Бизли втянут Пам в свой разговор насчет устроенного Грант-Пейнтоном представления, Грайс отвел ее в сторонку и шепнул:

   – Нам надо срочно поговорить. – Обычно-то с такими словами обращаются женщины к мужчинам, а не наоборот, подумал он, но пока что у нее нет для этого причин.

   Пам, словно бы шестым чувством угадывая всю важность предстоящего разговора, молча кивнула, а потом небрежно сказала Сидзу и Бизли, что поможет Грайсу купить подарок для его жены. Она могла быть очень изворотливой, когда хотела, и Грайс подумал, что ей вполне по силам развеять подозрения мужа, если у него появятся – тьфу-тьфу, не сглазить! – основания подозревать ее в неверности.

   Минут через двадцать они уже добрались до уютного ресторанчика на одной из улиц Сохо. Грайс никогда здесь раньше не бывал, но пару раз проходил мимо и, заглядывая в окна с тюлевыми занавесками, решил, что столики на двоих, накрытые клетчатыми скатертями, очень хороши для любовного свидания. Жаль, что их сегодняшнее свидание будет чисто деловым.

   Он мысленно наметил вехи своего повествования: для затравки – новости о пропавшей мебели, подслушанные Тельмой (ничего по-настоящему стоящего, но Пам, возможно, отыщет какой-нибудь подспудный смысл в словах швейцаров); потом – как можно красочней – рассказ про находку старого счета-заказа (с намеком на продолжение рассказа в дальнейшем); потом – стремительно сменяющие друг друга эпизоды: таинственный лифт, подымающийся только на один этаж, секретный конференц-зал под «Лакомщиком», совет директоров и министр; а напоследок – Парслоу. Завершить ли свою повесть «Экспортом», точь-в-точь похожим на «Альбион», или же до сих пор не снесенной типографией, он решит по ходу дела.

   Но обслуживание в ресторане оказалось из рук вон плохим, и ему постоянно приходилось отвлекаться, чтобы отправлять обратно на кухню блюда, которые он вовсе не заказывал, и умолять официанта принести им вино до десерта. А когда задерганный официант прихватил со стола вместе с грязной посудой счет-заказ, Грайс бегал вызволять его у судомоек. Короче, он все время сбивался, и вместо стройного повествования у него получилась какая-то невразумительная мешанина. Но Пам внимательно слушала, помогая ему иногда наводящими вопросами, и в конце концов поздравила с прекрасно проведенным расследованием.

   – И вы решительно никому об этом, не рассказывали?

   – Решительно никому, ни единой живой душе! – с излишней, быть может, горячностью воскликнул Грайс. Ему смутно помнилось, что Парслоу он, кажется, наговорил куда больше, чем следовало, но Парслоу был не в счет.

   – Я не уверена, что сейчас нам надо выкладывать на общем собрании все ваши новости, – задумчиво сказала Пам, пообещав ему как можно скорей созвать Оргбюро. – Если Тельму допросили – а ее наверняка допросили, – то мы теперь оказались в положении «они-знаюг-что-мы-знаем, а мы-знаем-что-они-знают-что-мы-зна-ем». Поэтому есть смысл объявить на общем собрании про секретный конференц-зал и послушать, как будут объяснять эту загадку рядовые любители. Обо всех же остальных ваших открытиях стоит оповестить пока только членов Оргбюро – так подсказывает мне мое внутреннее чутье.

   – Вы думаете, это «может стать известно», если цитировать Сидза?

   – Не думаю, я уверена, Клем. Я уверена, хотя доказать, конечно, не смогу, что обо всех наших начинаниях становится известно Лукасу. Уверена, и все тут.

   – Стало быть, шпионы в нашем стане?

   – Возможно, это припахивает мелодрамой, Клем, но я убеждена, что «Альбион» кишит шпионами начальства. И было бы странно, если б их не было среди наших любителей.

   Ресторан им попался дрянной, но Грайс чувствовал себя очень хорошо. Его рассказ и так уже произвел на Пам огромное впечатление, а он ведь собирался открыть ей кое-что еще. Заказав кофе, или, верней, убедившись, что это не так-то легко сделать – пробегавший мимо их столика официант в ответ на его зов даже не глянул в его сторону, – он, как бы между прочим, сказал:

   – Бывает, что кукушонка не отличишь от родных птенцов, а правда оказывается удивительней вымысла.

   – Вы подозреваете кого-нибудь из членов Оргбюро? Нет, этого, надеюсь, не может быть. Мы сотрудничаем очень давно и полностью доверяем друг другу. Нельзя подозревать всех и каждого.

   – Я не говорю про членов Оргбюро, но тот, кого я имею в виду, тоже давно с вами сотрудничает. Вас, наверно, очень удивит, милая Пам, если я скажу, что наш общий друг Сидз – шпион? – Ему таки удался небрежный тон, и разоблачение, на его взгляд, прозвучало весьма эффектно.

   – Опомнитесь, Клем, – сказала Пам. – Да он один из наших самых надежных сотрудников.

   – Вы уверены?

   Грайс не раз читал в детективных романах, как одна небрежно брошенная реплика дает ключ к разгадке тайны. Он попытался небрежно и коротко рассказать Пам о звонке Лукаса Сидзу, но рассказывал, видимо, слишком коротко и небрежно, потому что Пам, судя по ее вопросам – «Подождите, подождите, при чем здесь Либеральный клуб? Когда, вы говорите, он позвонил?» – и сама ничего не поняла, и даже его сбила с толку. Потом она провела последовательный допрос и, выяснив, о чем идет речь, весело расхохоталась.

   – Да он звонил вовсе не Сидзу, глупенький вы мой Пинкертончик! Он хотел поговорить с бригадиром ночных уборщиков, которые появляются в отделе после нашего ухода.

   – А зачем, простите, бригадиру ночных уборщиков знать о моих политических взглядах? – обиженно спросил Грайс.

   – А затем, что он соглядатай Лукаса, – ответила Пам. – Вы поговорите-ка с Ваартом. Ему как-то раз понадобилось вернуться вечером на работу – не помню точно, кажется, за плащом, – и он обнаружил, что этот самый бригадир вскрывает отмычками наши столы и роется в ящиках. Это случилось, когда у нас еще были столы. Он сказал Ваарту, что ему якобы поручили найти какую-то украденную вещицу, но мы-то не дети. Ему наверняка приказали проверить, нет ли у нас в ящиках чего-нибудь подозрительного, вроде вашего счета, например.

   Пам взяла со столика счет, неожиданно поцеловала его – Грайс решил, что поцелуй предназначался ему, – и положила его в сумочку.

   – Не горюйте, Клем, вы же превосходный сыщик! Давайте-ка выпьем посошок на дорожку и поедем смотреть эту старую типографию, хотя я не представляю себе, что мы можем там увидеть.

   – Я тоже. Но главное, мне непонятно, зачем Грант-Пейнтону понадобилось меня убеждать, что ее снесли. Не он же соглядатай…

   – Нет, конечно, вы просто немного помешались на шпионах, Клем, Он искренне верит, что ее снесли. Да и все мы верили, нам даже в голову не приходило проверить. Хотела бы я знать, кто распустил этот слух. И зачем?

   Они поехали на такси а – почему бы, собственно, не отпраздновать его победу по всем правилам? И в такси он открыто, не делая вид, что это у него вышло случайно, держал Пам за руку. Под занавес они выпили бренди, вот он и расхрабрился.

   Поглядывая на торопливо щелкающий счетчик – они еще, кажется, и пятидесяти ярдов не проехали, а ему уже предстояло распрощаться с полусотней пенсов, – он сказал:

   – Меня все-таки немного беспокоит судьба Тельмы,

   – Меня тоже.

   – Вы думаете, ее могут уволить? – Грайса, конечно, беспокоила его собственная судьба, но он надеялся, что Пам этого не поймет.

   – Вряд ли, – сказала Пам, и он мигом успокоился. – «Вылететь» из «Альбиона» не так-то просто. Я еще не слышала, чтобы отсюда кого-нибудь уволили. – Так куда бы ей тогда деться? Ведь не попала же она в руки бандитов, которые решили содрать выкуп с ее родителей?

   – Будем надеяться, что нет, – каким-то странным, только ей одной, да и то лишь иногда, присущим тоном откликнулась Пам.

   Грайс уже побывал перед работой возле старой типографии, чтобы посмотреть, правду ли сказал Парслоу, и не оказаться в дураках, если они придут сюда с Пам, – типография стояла на месте, Парслоу не соврал. Она пряталась в подковообразном переулке, который соединял две когда-то оживленные, а теперь безлюдные улицы. Возле типографии, как и возле «Рюмочной» на другой стороне реки, теснились древние пакгаузы, большей частью пустые, хотя некоторые из них были наскоро подремонтированы и переделаны. Вокруг стояли одноэтажные домишки маленьких мастерских, или уже заброшенных, или еще действующих, но явно доживающих свой век; однако тут попадались и какие-то крохотные, видимо, недавно открытые фабрички или, может, возрожденные мастерские, Грайс не разобрал. Двери заброшенных строений были сорваны с петель или распахнуты, и за ними виднелись бутыли в потемневшей оплетке, картонные коробки, фанерные ящики или груды старых автомобильных покрышек. А проходя мимо еще действующих и возрожденных мастерских, Грайс слышал шум работы – стук молотков, скрежет напильников по металлу и гуденье сверлильных станков.

   Типографию «Альбион», как и говорил Парслоу, можно было узнать по деревянной облупившейся вывеске на приземистом одноэтажном домике, напомнившем Грайсу сторожку у ворот викторианской больницы, где умерла его мать; эту больницу, как он слышал, открыли в упраздненном работном доме. А вывеска типографии красовалась именно на привратной сторожке: рядом возвышалась каменная арка железных ворот с цепями и большим, изъеденным ржавчиной висячим замком. За воротами угадывался небольшой двор, куда выходило здание самой типографии.

   – Эта сторожка заменяла у них современный Отдел снабжения и сбыта, – сказал Грайс. – Представляете себе? Двор, наверно, вымощен кирпичом, и туда в былые времена то и дело въезжали ломовые фургоны.

   – Очень романтично, – отозвалась Пам и подергала тяжелые цепи на воротах. – А вот как бы нам-то попасть во двор?

   Грайс обдумал это еще поутру. Два окна сторожки о выбитыми стеклами были заколочены изнутри досками, так что через них не влезешь; зато дверь между окнами давала некоторую надежду. Она была, конечно, заперта, Грайс утром проверил, но краска с нее давным-давно облезла, и доски казались гнилыми. Двинуть как следует плечом и готово дело, решил он.

   – Закон, правда, квалифицирует это как «проникновение с помощью взлома», – сказал он Паи.

   – Чепуха, – весело возразила Пам, – «проникновение с помощью взлома» в снесенный дом по закону не карается. – И, к немалой досаде Грайса, стремительно навалилась на дверь. Не окажись она такой проворной, он, во-первых, заставил бы ее хорошенько оглядеться, чтобы приступить к делу без свидетелей. Ну а во-вторых, это же чисто мужское занятие – двери ломать.

   Однако на этот раз женский порыв увенчался успехом, и они оказались в полутемной квадратной комнате? слева от них, перпендикулярно к двери, которую Грайс поспешил захлопнуть, протянулся до противоположной стены покрытый линолеумом прилавок; никакой мебели в комнате не было, а вороха бумаги и порванные картонные коробки у них под ногами расчерчивали бледные полосы света, потому что между неплотно пригнанными друг к дружке досками на окнах оставались узкие щели. В противоположной стене виднелась массивная, нисколько не пострадавшая от времени дверь, запертая на замок, она выходила, как сразу же сообразили Пам и Грайс, в мощенный кирпичом типографский двор.

   – Ничего интересного, – сказала Пам, выпуская из рук несколько поднятых с полу мятых бумажонок. Это были в основном старые типографские бланки, напечатанные для каких-то фабрик; на некоторых бланках под названием фабрики красовалась медаль, полученная на торговой ярмарке, – никакой другой рекламы для фабричных товаров типографы изобрести, по всей вероятности, даже и не пытались. Понятно, почему типография захирела, подумал Грайс, ведь она пользовалась методами рекламы середины прошлого века. Пам нетерпеливо подергала запертую дверь.

   – Эх, нам бы сюда связочку отмычек, – пробормотала она. Грайсу опять стало не по себе. Сначала он заботился только о том, чтобы незаметно проникнуть в запертую сторожку; а теперь его беспокоило, смогут ли они отсюда незаметно выйти. Он почувствовал, что ноги у него прилипают к полу, а нагнувшись, обнаружил на подошве башмака какую-то липкую черную дрянь – видимо, загустевшую типографскую краску – и с ужасом представил себе, как за ним по Грэйн-Ярду протянется цепочка черных следов.

   – Мы узнали, что типография «Альбион» худо ли, хорошо ли, но существует, – с натужной веселостью сказал он, – и больше нам, по-моему, делать здесь нечего.

   – Вы думаете? – возразила Пам, и он с тревогой заметил в ее голосе похотливую хрипотцу. Она стояла сейчас очень близко к нему – то есть она и раньше стояла близко, но сейчас подступила совсем уж вплотную. – В ресторане я вам не сказала, а есть еще одна причина, почему я предпочитаю, чтобы до поры до времени никто не знал об этой типографии.

   – В самом деле? – пролепетал растерявшийся Грайс и нервно хихикнул.

   – Здесь, конечно, не так уютно, как в первоклассном отеле, – цепко ухватив его за шею, прошептала Пам, – но зато нам не придется врать, что мы супруги Смит.


   Их двухминутная лихорадочная возня не принесла ему особой радости: очень уж непривычными были место и время. Он никогда не делал этого днем, а гнездо из картонных коробок слишком сильно отличалось от супружеской постели, на которой он, впрочем, тоже не очень-то исправно выполнял свои обязанности. Но Пам, кажется, осталась довольна. Она яростно извивалась под Грайсом, а главное, так неистово стонала, что окажись возле сторожки случайный прохожий, он обязательно бы все услышал. Грайс крепко обнимал ее, до смерти боясь вымазаться в типографской краске, и прикидывал, как он будет объясняться с женой, если она обнаружит на нем какие-нибудь следы того, что сейчас происходило. Но время было служебное, и ему не удалось вызвать в памяти облик жены, он даже имени ее вспомнить не смог, ну просто никак. Забыл, да и все тут! Может, он и правда полюбил Пам, так поэтому?

   – Давайте-ка примем пристойный вид, – прошептал он ей, когда они полежали, нежно обнявшись, необходимое, на его взгляд, время. Он встал и, приводя себя в порядок, нечаянно наступил на ее трусики. Ему вроде бы заботиться об этом не пристало, но все же надо ей, пожалуй, сказать, подумал он.

   – Я везде тут, кажется, наследил… – Он поднял ногу и посмотрел, сильно ли загвазданы его башмаки. Да нет, не очень, краска со временем сотрется. Однако, разглядывая правый башмак, он заметил интереснейшую деталь: к типографской краске на подошве прилип сложенный восьмиугольником фантик от конфеты из «Подарочного ассорти».

Глава тринадцатая

   Третий раз он наведался в Грэйн-Ярд около четырех часов на следующий день. И о своем намерении туда сходить не сказал никому, даже Пам – он хотел как следует разобраться во всем сам, а потом разом выложить ей результаты разведки. «Да вы у меня настоящий Шерлок Холмс!» – восхищенно воскликнет она, если ему повезет и он узнает что-нибудь интересное.

   Чувствовал он себя скверно. Во-первых, у него болели все кости после вчерашних упражнений с Пам, а во-вторых, он целый день болтался на службе, абсолютно ничего не делая. Грайс давно уже понял, что безделье изматывает хуже всякой работы.

   Он пришел в отдел, повинуясь вчерашнему пожеланию Грант-Пейнтона, – пришел, ясное дело, не к девяти, спешить ему было некуда, – и обнаружил, что отдел пуст, как необитаемый остров. Ни единой живой души. Можно было подумать, что все его коллеги неожиданно получили отпуск, но отдельскую Доску объявлений украшало размноженное на ксероксе послание: «Всех членов альбионской труппы просят собраться к восемнадцати часам в Клубе Сент-Джуд для экстренного перераспределения ролей. Секр. тр. Дж. М. Ардах».

   Улыбчивый служащий из Оперхозяйственного отдела сказал Грайсу, что Пам, Сидз, Бизли, Ардах и Грант-Пейнтон явились на работу почти вовремя, а остальные пока не приходили. Сидз, по его словам, отправился на другие этажи развешивать объявление для артистов но все прочие быстренько усвистали. То же самое опер-хозяйственник посоветовал сделать и Грайсу, не преминув добавить, что везет же, мол, некоторым.

   Сначала Грайс удивился, однако, подумав, сообразил, что все «усвиставшие» канцпринадлежники – члены Организационного бюро. Стало быть, Пам куда-то их повела, чтобы передать им его вчерашний рассказ. Вот и хорошо, подумал он, решительно не зная, как ему сегодня себя вести. Ну а действительно, что он должен был сделать, увидев ее, – подмигнуть, заговорщицки ухмыльнуться, шепнуть пару скабрезных любезностей или держаться так, будто ничего особенного не случилось?…

   Замышляя третью поездку в Грэйн-Ярд, Грайс попытался вспомнить, собиралась ли Пам объявить на собрании Оргбюро, что он отыскал старую типографию. В ресторане она сказала: «Обо всех же остальных ваших открытиях (стало быть, и о типографии тоже?) стоит оповестить пока только членов Оргбюро…» А над ложем из картонных коробок призналась: «Есть еще одна причина, почему я предпочитаю, чтобы до поры до времени никто не знал про эту типографию». Хотя, возможно, она сказала так просто для красного словца. Чтобы не попасть впросак – Пам вполне могла повести Оргбюро осматривать типографию, – Грайс решил дождаться ее прихода. Он нащупал в кармане все еще липкий от краски конфетный фантик. Совершенно непонятно, при чем тут Копланд, но тем больше будет чести, если Грайсу удастся что-нибудь разузнать. Тогда уж его наверняка сочтут замечательным сыщиком.

   Вскоре вернулся Сидз. Судя по его реплике – «Видали, какая экстренность», кивком указав на объявление, буркнул он Грайсу, – Пам ничегошеньки ему не сказала, даром, что он повсюду за ней таскался.

   А сейчас им предстояло убить вместе полдня, и Грайс, щедро расплескивая великодушие победителя, дружелюбно предложил Сидзу поискать в округе какое-нибудь приличное кафе. Но Сидз даже слушать об этом не захотел.

   – Я обещал Грант-Пейнтону весь день оставаться на посту. Если начальство заинтересуется, почему Отдел канцпринадлежностей не подает о себе последнее время никаких вестей, и начнет расследование, надо, чтобы здесь обязательно кто-то был.

   – А кого у нас, по-вашему, следует считать начальством? – спросил Грайс. – Я вот все время слышу: «начальство может сделать то, начальство может сделать се», – а никакого начальства ни разу еще не видел, потому что начальники отделов – явно не настоящее начальство. У меня, знаете ли, сложилось впечатление, что «Альбион» управляется сам по себе, без всякого начальства.

   Сидз нахмурился и многозначительно кивнул в сторону Оперхозяйственного отдела, намекая, что Грайс начал опасный разговор и что стены, то бишь металлические барьерчики, тоже имеют уши. Они сходили к торговому автомату за кофейной бурдой, а потом, выбрав самое удаленное от ехидных оперхозяйственников место – оконную нишу в клетушке Копланда, – облокотились на подоконник и завели безобидный разговор. Лондонские автобусные маршруты, хорошо известные и тому и другому, помогли им скоротать время до обеда. В «Лакомщике» они обсудили индийские и китайские национальные блюда. После обеда тему для беседы подсказало им сальное пятно на Сидзовом галстуке: химчистка одежды тоже, оказывается, интересовала их обоих. Они далеко еще не исчерпали эту тему, когда в половине четвертого на работу возвратились члены Оргбюро – озабоченные, но весьма собой довольные. Грайс, одарив Пам заговорщицкой улыбкой, которая как-то кривовато про-змеилась по его губам, поспешно натянул плащ и сказал сослуживцам, что перед собранием труппы ему надо кое-куда забежать.

   И вот он стоял в сторожке с линолеумным прилавком, посматривая на гнездо из раздавленных картонных коробок. Сейчас оно казалось ему весьма неопрятным. Даже, пожалуй, гнусным. Лужа загустевшей краски виднелась у двери во двор, но это вовсе не значило, что фантик налип ему на подошву именно там, он мог валяться в любом углу. И все же внутреннюю дверь стоило осмотреть повнимательней.

   Дверная ручка, как он и предполагал, оказалась блестящей, будто внутреннюю дверь постоянно открывали. По внешней двери ни о чем догадаться было невозможно – ручку на ней покрывал толстый слой ржавчины. А эта вот ручка, медная и словно бы отполированная, даже не запылилась. Ее, правда, дергала вчера Пам, но именно тогда-то Грайс и насторожился: Пам не вымазала руки в пыли, она бы обязательно ему пожаловалась, потому что была чистюлей, хотя и не брезговала половыми, так сказать, отношениями на стороне. Да, решил Грайс, кто-то понимал, что распахнутые ворота были бы слишком заметны, и ходил в типографию через сторожку. Он дернул ручку, как дергала ее накануне Пам, – и дверь легко растворилась.

   Грайсу открылся неровный, мощенный кирпичом двор и потемневший дом старой типографии, похожий на древнюю церковь с высокими арочными окнами. С улицы окна заслонял забор, поэтому Грайс увидел только сейчас, что они сияют прозрачной чистотой. Их или совсем недавно застеклили заново, или по крайней мере тщательно вымыли.

   Сам не зная зачем, Грайс поднял взгляд и заметил на крыше несколько недавно замененных шиферных листов, а потом ему послышался конский топот, словно во двор въехал ломовой фургон. Он опустил взгляд и увидел, как по ступеням типографского, похожего на церковное крыльца спускается ему навстречу Тельма. Ее лицо озаряла глуповатая озорная улыбка.

   – Мистер Копланд сказал, он, мол, просит вас на минуточку зайти, мистер Грайс.


   Да, встретить здесь Тельму Грайс никак не ожидал. Но это было только начало. Потому что, переступив порог типографии, которая вовсе не походила на заброшенную, он увидел братьев Пенни – словно крохотные Твидлдум и Твидлди, одетые в одинаковые рабочие комбинезоны, они по-идиотски махали ему руками, стоя на площадке металлической лесенки, приделанной к огромной печатной машине. Рядом с этой машиной все остальные механизмы казались непропорционально маленькими, а на боку у нее, как на кабине машиниста у паровоза, виднелась металлическая пластина с рельефной надписью УОФДЕЙЛ.

   Чуть дальше три человека в коричневых рабочих халатах колдовали возле ящиков с наборными литерами, установленных на наклонные полки вроде тех, куда кладут в читальнях подшивки газет. Двое из них показались Грайсу незнакомыми, зато третьего, хотя он и сменил костюм конторского служащего на рабочий халат, прекрасно, кстати, сочетающийся с его внешним обликом, Грайс узнал без всякого труда: это был Ваарт.

   – Давай, давай, заходи! – приветственно помахав рукой, крикнул он Грайсу.

   Тельма, с кретинически-самодовольной улыбкой на лунообразном лице, вела его к печатной машине, и вскоре он увидел еще троих рабочих, а точней, только их головы, потому что они стояли в глубокой траншее, то ли укладывая новые, то ли проверяя старые электрические кабели. Грайс ступил на узкую доску, перекинутую через траншею, и увидел, что работа ведется в три руки: у каждого из электриков один рукав рубахи был засунут под брючный ремень, а возле траншеи лежали аккуратно сложенные мундиры швейцаров, и на каждом – форменная фуражка.

   Пока что никто не выразил своего отношения к нему, и даже однорукие швейцары равнодушно посмотрели на, а не сквозь него, как они обыкновенно делали в «Альбионе»-, когда стояли (или сидели) на посту. Грайс повнимательней глянул вперед и за линотипами – вроде бы они назывались именно так, – напоминающими старинные кресла дантистов с разными зубоврачебными приспособлениями, вымазанными типографской краской, увидел довольно большую застекленную будочку мастера, а в ней – смутные силуэты Хакима и миссис Рашман, раскладывающих по полкам кипы бумаги. Этим-то двоим он уже почти что и не удивился – ведь если б ему удалось поспорить с кем-нибудь на деньги, их ли он видел из окна автобуса (а шли они в сторону Грэйн-Ярда), то наверняка был бы сейчас при деньгах.

   Копланд пока не появлялся, и Грайс не представлял себе, что он скажет, когда тот появится. У него ведь и в мыслях не было застукать здесь всех этих людей, он и самого Копланда не ожидал увидеть – а надеялся только найти более веские, чем конфетный фантик, доказательства, что начальник их отдела похаживал в старую типографию. По его догадкам, которыми он не поделился даже с Пам, типографию использовали как хранилище секретных документов – возможно, к примеру, там хранились миллионы удостоверений для британских граждан, если «Альбион», как предположил кто-то из любителей, изготовлял такие удостоверения. А Копланд, вполне вероятно, был главным хранителем. Но теперь Грайс ясно понял, что все это чепуха. Люди, которых он тут увидел, напоминали не работников секретного архива, а радостную ораву ребятишек, допущенных по чьему-то недосмотру в действующую типографию. Наваждение, да и только!

   – Я привела мистера Грайса, – обращаясь к потертым башмакам, торчащим из-под «Уофдейла», объявила Тельма. Владелец башмаков лежал лицом вверх на низкой тележке, как механик, проверяющий ходовую часть автомобиля. Ухватившись черными от машинного масла руками за внешний край станины, он выехал наружу, явив Грайсу до неузнаваемости чумазое лицо.

   – А-а, Мистагас, – равнодушно проговорил он. Услышав свою исковерканную фамилию, Грайс мгновенно его узнал и стал автоматически трансформировать кривозубую невнятицу в нормальную человеческую речь. – К сожалению, не могу подать вам руку, видите, какие черные, – Копланд показал Грайсу лоснящиеся от смазки ладони, – но так или иначе рад вас видеть. По-моему, вы знаете здесь почти всех…

   Пока Копланд вставал и вытирал руки какой-то грязной тряпкой, похожей на разодранную ночную рубашку, со своего насеста спустились братья Пенни, а Ваарт и двое других наборщиков подошли поближе, так что вокруг незваного гостя или, может, просто пришельца – Грайс не знал, кем они его считают, – образовался живой полукруг. Но Копланд разговаривал с ним вполне дружелюбно.

   – Вы, насколько я знаю, не знакомы с Норманом Ферьером (он сказал – Неманом Феелом), так познакомьтесь, пожалуйста. Мистер Грайс – мистер Ферьер.

   Мистер Ферьер, отнюдь не здоровяк, но вполне здоровый на вид человек – его сердечный недуг был, похоже, таким же липовым, как грипп Копланда, – обменялся с, Грайсом рукопожатием. Немного сутулый и сразу напомнивший Грайсу слегка состарившегося Роберта Доната, он больше походил на букиниста, чем на клерка, да он уже полтора года и не работал клерком, как слышал Грайс.

   – А эхо Нома Жерех, инжиер потовопоганой биопакости.

   – Так, стало быть, мистер Жерех не в Камберленде? – вырвалось у Грайса. (Правильно разгадывать названные Копландом имена он еще не умел.)

   – Джервис, если быть точным, Норман Джервис, – пожимая ему руку, сказал инженер по противопожарной безопасности, внешне мало чем отличающийся от альбионского швейцара, несмотря на свой довольно высокий служебный пост и две руки. – Вы совершенно правильно заметили, я здесь, а не в Камберленде. Хвяк! – Он хохотнул настолько заразительно, что Грайс, как и все вокруг, тоже рассмеялся.

   – Кххха! Ахххк! У-ху-ху-ху-ху! Х-х-хах! – раскатился их общий хохот по типографии.

   Познакомив Грайса с ИПБ и Ферьером, Копланд пригласил всех в стеклянную будочку, назвав ее «конторой». По дороге ИПБ объяснял Грайсу назначение разных механизмов, и одним из них Грайс очень заинтересовался. Это был ножной печатный пресс, изготовляющий, как сказал ИПБ, до тысячи визитных карточек в час, а Грайс, хоть он и не был человеком честолюбивым, но на каждой своей работе обязательно обзаводился новым комплектом визитных карточек.

   – Добро пожаловать в нашу обитель! – экспансивно воскликнула миссис Рашман, когда он переступил порог стеклянной будочки. – Держу пари, что вы не ожидали нас увидеть! – А Хаким, пожав ему руку, с усмешкой сказал:

   – Значит, вам надоело сторожить «Альбион», пока я загораю на солнышке? Так вы бы намекнули мне, что не любите бездельничать, я бы и вас прихватил с собой. – Все опять засмеялись, но среди привычных смешков Грайс услышал один непривычный – «Чха!» – и, оглядевшись, увидел полузнакомую фигуру за хорошо знакомым столом. Стол-то был Ваартов, он изучил на нем все до единой царапины и надписи в первую же неделю своей работы, а сидящий за ним человек показался ему знакомым потому, что он походил на владельца табачно-кондитерского киоска в Форест-Хилле, у которого Грайс частенько покупал недорогие шоколадки.

   – А это мой жених мистер Кули со Склада снабжения, – представила его Грайсу миссис Рашман.

   Копланд, потирая руки, спросил Тельму, нет ли у них надежды выпить кофейку, – Грайс понял смысл его вопроса по ответу Тельмы:

   – Чего-чего, мистер Копланд? А-а, так чашки-то у нас в «Альбионе», – сказала она, и Грайсу почудилось, что одна нога закручивается у нее вокруг другой, хотя она просто переминалась от смущения с ноги на ногу.

   – Во-во, бросили ее хозяйство, а без него как без рук, – проворчал Ваарт и напоказ подмигнул, чтобы его слова не приняли всерьез.

   Грайс внимательно осмотрел застекленную будочку. Копланд назвал ее конторой, но она больше походила на склад. Ее выгородили у внешней стены, и к этой стене, почти до потолка, прикрепили широкие деревянные полки. А на полках в огромном количестве лежали кипы бумаги всевозможных форматов, пачки конвертов, открыток, бумажных этикеток и стопки заготовок для визитных карточек – их тут было столько, что печатному прессу, о котором говорил ИПБ, хватило бы работы не меньше чем на полгода. Грайс понятия не имел, каким образом получены все эти бумажные запасы, но он сразу понял, откуда здесь взялись архивные шкафы, стулья, столы и прочее конторское оборудование. Ему представилось, что ураган, унесший когда-то девочку, которую играла Джуди Гарланд, в страну Оз, где жил Волшебник Изумрудного города, разразился теперь над Отделом канцпринадлежностей и доставил сюда всю отдельскую мебель вместе с вешалкой, корзинами для мусора и большинством служащих.

   – Узнаете родную обстановку? – весело спросила Грайса миссис Рашман.

   – Во-во, родное старье, – проворчал Ваарт. – А надо было выписать новые столы, да и весь тут сказ, – их же там в подвале навалом!

   – Мы обдумывали этот шаг, мистер Ваарт, – немного брюзгливо, на взгляд Грайса, ответил Джервис: он, видимо, усвоил себе такую манеру говорить, чтобы внушать людям уважение к своей ответственной должности инженера по противопожарной безопасности. – Но нас бы сочли просто ворами, если б мы стали вывозить новую мебель.

   – Они, видите ли, сказали, что везут мебель на ремонтную фабрику, – объяснила Грайсу миссис Рашман. – Верней, сказали бы, если б их остановили.

   Хаким, широко улыбаясь, вынул из кармана дорогой бумажник крокодиловой кожи, наверняка купленный у какого-нибудь родственника-оптовика по льготной цене, и, достав оттуда официального вида бумагу, протянул ее Грайсу.

   – Документы у нас, как видите, в полном порядке, – сказал он. – С годами этот пропуск станет бесценной реликвией.

   На фирменном бланке «Альбиона» значилось: «Обновление/восстановление. Разрешено к выносу». А ниже следовал подробный перечень отдельской мебели и две подписи – в одной Грайс узнал росчерк Копланда, а другая, скорей всего, была поддельной.

   – Но ведь такого бланка не существует, – сказал Грайс, мысленно пробежав глазами свой Комплексный Контрольный Лист, хранившийся, кстати, на расстоянии пяти футов от него в одном из архивных шкафов. Жуткое дело, подумал он.

   – Наш общий друг мистер Копланд изготовил его на печатном прессе, который я вам показывал, – любезно объяснил Грайсу Ферьер. – Неплохо сработано для новичка, верно?

   Копланд, просияв от похвалы, скромно сказал, что бланк выглядел бы, наверно, лучше, если б им удалось отпечатать его на «Уофдейле».

   – Это наш главный печатный станок, – снова разъяснил Грайсу Ферьер. – Мы тут кое-чему научились, мистер Грайс. Ваши коллеги посещали вечерние курсы печатного дела, ну, а мистер Ваарт и я вели с ними практические, так сказать, занятия. Но у нас нет энергии.

   – Типографию отключили от энергосети, мистер Грайс, – вставила миссис Рашман. – Но нашим ветеранам удалось подсоединиться к основной линии.

   – То-то и есть, что вроде бы удалось, – подтвердил Ваарт.

   Братья Пенни, чье смрадное дыхание нейтрализовал довольно приятный запах машинного масла и типографской краски, распространяемый комбинезоном Копланда, вклинились со своим традиционным дуэтом:

   – Они хотели подключить нас к складу красок по соседству…

   – …Но там могли заметить перерасход энергии…

   – …И они подключились прямо к электростанции…

   – …А этого уж никто не заметит. Ахххк!

   – Кххха!

   Грайс, кипевший негодованием с тех самых пор, как ему показали поддельный пропуск, решил, что они уклонились от главной темы. Он возмущенно посмотрел на Копланда.

   – Так вы, стало быть, сочинили записку от имени ИПБ для отвода глаз, а посылая меня разыскивать мебель, знали, что это охота за химерами?

   – В общем, вы правы, мистер Грайс, – ответил Копланд. – Нам пришлось-таки поднавести тень на божий день.

   – Чтобы украсть отдельскую мебель?

   – Давайте лучше скажем – реквизировать, – вмешался Джервис.

   – А правильней всего – достать, – поправил их обоих Ваарт.

   Все они были явно очень довольны собой – банда веселых жуликов, подумал Грайс, – и с радостным нетерпением ждали вопроса, который он им поневоле и задал:

   – Да зачем вам это понадобилось?

   Норман Ферьер решительно шагнул вперед, и все с привычным уважением расступились перед ним – именно с привычным уважением, отметил про себя Грайс. Он подвел Грайса к своему столу, который был чуть больше остальных (изготовитель «Комформ», каталожный номер Б4Б/00621, предназначается для младших администраторов, машинально припомнил Грайс) и за которым сидел в Отделе канцпринадлежностей Копланд. На столе в рабочем беспорядке стояло несколько деревянных бокалов, туго набитых карандашами и ручками, несколько конторских подносов с бесчисленными листами схем, чертежей, графиков, диаграмм и шрифтовых карт, прижатых цинковыми клише, а сбоку – раздвижная полочка, плотно заставленная растрепанными книгами. Грайсу удалось прочитать некоторые названия – Справочник писателя и полиграфиста, Энциклопедический словарь Роже, Оксфордский толковый словарь, Альманах Уитикера и прочее в том же духе; а еще на полочке стояли тонкие томики в бумажных обложках, похожие на сборники стихов. Воистину, полка интеллектуала.

   Ферьер выхватил с полочки один из томов, причем выхватил так стремительно, что несколько соседних книг ссыпалось на пол, и в упор глянул поверх очков на Грайса, как бы определяя уровень его интеллекта. Порывистая энергичность уживалась в этом человеке со спокойной властностью. Недаром Тельма сразу же бросилась подбирать упавшие книги, хотя вовсе не была услужливой девицей.

   – Читали вы что-нибудь Арнольда Беннета, мистер Грайс? – Вполне подходящий для этого книжника вопрос, подумал Грайс, он наверняка довольно часто начинает разговор с цитаты из любимого автора.

   Арнольда Беннета Грайс не читал, но видел телефильм по его роману «Клейхенгер», а Ферьер как раз и совал ему в руки этот роман, такой растрепанный, будто его выудили из мусорного ящика.

   – Вот, прочтите-ка, пожалуйста, отмеченный тут абзац.

   Грайс без всякого энтузиазма взял в руки книгу. Экранизированный «Клейхенгер» с очень медленно разворачивающимся действием ему в свое время совсем не понравился. А людей, которые заставляли его что-нибудь читать у них на глазах, он считал пренеприятнейшими типами, потому что никогда не знал, чего они ждут – взрывов хохота, восхищенных восклицаний или досадливых покрякиваний.

   Но сейчас ему таки пришлось прочитать отчеркнутый красной шариковой ручкой пассаж:

   «Спокойная и неспешная коммерция в провинциальном городке давала почти неосязаемые прибыли, но все же кормила людей. И никто не замечал, насколько интересен этот процесс, эта кропотливая деловая жизнь, медлительное перераспределение капиталов, мешкотное воздвижение и медленное угасание репутаций на фоне уходящих в прошлое веков. Печатное дело с применением ручных станков привилось тут и стало медленно расцветать после Французской революции. Издавались Библии да иллюстрированные Травники, а ленивые ослы развозили их в переметных сумах по всему графству; и никто не слышал ничего романтического в пыхтенье паровых печатных машин, размножающих счета и каталоги сотнями, а то и тысячами в час…»

   Грайс ничего не понял и молча отдал раскрытую книгу Ферьеру, надеясь, что тот укажет ему на зашифрованную шутку или глупую опечатку. Ферьер, однако, рассеянно сунул книгу в карман халата, а потом сказал:

   – Печатное дело, мистер Грайс, издавна питает коммерцию жизненными соками. Если где-то идет напряженная деловая жизнь – значит, вы обязательно обнаружите там и типографию. А если типография закрывается или куда-нибудь переезжает – значит, деловая жизнь идет на спад. И наоборот, если в каком-то районе деловая жизнь давно захирела, фабрики закрыты и заколочены, но в узком неприметном переулочке открылась хотя бы крохотная типография – жди возрождения. Потому что печатное дело не только поддерживает – оно рождает коммерцию.

   Явно заранее отрепетированная речь, подумал Грайс. Оглядевшись, он увидел, что все почтительно слушают Ферьера. А Копланд, игравший здесь, по-видимому, всего лишь вторую скрипку, не только мирился с тем, что его подчиненный по «Альбиону» захватил власть, но слушал его как спасителя человечества.

   – Печатника можно уподобить бродячему врачевателю древности, мистер Грайс, он способен излечить от любого недуга – или по крайней мере способен убедить людей, что ему подвластен любой недуг, а этого часто вполне достаточно. Ваше предприятие лихорадит? Закажите печатнику рекламные плакаты или брошюры – многие процветающие фирмы завоевали себе место под солнцем благодаря красочным рекламным брошюрам. Печатник изготовит вам вывеску, объявление о часах работы конторы, фирменный календарь с рекламой ваших товаров. Потребители не помнят адреса фирмы? Значит, вам нужны конверты о отштампованным на них адресом вашей фирмы. Заказчик хочет получать товары почтой? Для этого нужны типографские бланки почтовых заказов. Каталог товаров – тоже дело печатника. Изящная упаковка, красочные бумажные сумки – тоже. Чтобы заказчик расплатился с вами, пошлите ему отпечатанный в типографии счет. А заодно уж не забудьте обзавестись и типовым напоминанием: «Вы пропустили срок платежа. Будем вам очень благодарны, если вы по возможности быстро оплатите наш счет».

   Слушатели весело захихикали. Возможно, он работает лектором-почасовиком на вечерних курсах по печатному делу, подумал Грайс. Язык у него подвешен прекрасно, и умения заинтересовать слушателей ему, конечно, не занимать.

   – Я не знаю, кто вам обо мне говорил, мистер Грайс, но что-то вы, по-видимому, слышали, раз пришли. Я всю жизнь был печатником. Меня обучили этому делу в маленькой хаммерсмитской типографии. Ничего особенно серьезного мы, как правило, не печатали: нам заказывали лотерейные билеты, а не красочно иллюстрированные Травники, о которых пишет мистер Беннет. Но иногда и мы получали необычные заказы – нам поручали изготовить серию литографий или, например, отпечатать малым тиражом книгу, издаваемую автором за собственный счет. И тогда мне приходилось не только печатать, но и переплетать книгу и подготавливать для переплета тисненую кожу – я освоил все профессии полиграфиста. Мы, конечно, состояли в профсоюзе, а профсоюзные законы запрещают работать не по своей специальности, но мы привыкли делать все что нужно, была бы работа. А потом нашу типографию купил «Альбион», и меня перевели сюда, в это здание. Да я и не возражал, потому что по реконструкции улицы нашу маленькую типографию все равно должны были снести. Ее и снесли, начисто своротили бульдозерами. И вот получилось, что деньги-то «Альбион» заплатил, но ничего не приобрел, а только ослабил свое финансовое положение.

   Все это, разумеется, было интересно, Да только Грайса-то не касалось. Неужели они так и не спросят его, зачем он пришел? Ведь им должно вроде бы казаться, что он отправится отсюда прямо к Лукасу и выдаст их всех с головой. Ну а если не к Лукасу, то к Пам. Надо бы, кстати, выяснить, в каких они отношениях с альбионской труппой, ведь по крайней мере один из них, Ваарт, похаживал на собрания любителей. Так кого же поддерживает эта шайка?

   Между тем Ваарт, который был тут явно в своей стихии, кого бы из альбионцев он ни поддерживал, мечтательно сказал:

   – А работа на здешних фабриках кипела вовсю, с утра до ночи, стало'ть, кипела, это каждый, небось, помнит.

   – Совершенно верно, – подтвердил Ферьер, но обращался он по-прежнему к Грайсу. – Вы не можете себе представить, каким оживленным был в те времена Грэйн-Ярд. Небольшие фирмы арендовали здесь каждый склад, каждый пакгауз, на помещения был такой спрос, что существовал даже список фирм, которые ждали своей очереди. Склады-то здесь пустовали давно, потому что городские власти запретили пользоваться речными причалами, просто сломали их, но планов использования этого района с его складами было великое множество. Да ничего из этих планов не вышло, городские власти решили снести все здешние постройки ради какого-то грандиозного проекта. И вот, когда кончался срок аренды, ее больше не возобновляли, мастерские и фабрики одна за другой закрывались, пустели и прогорали прибрежные кафе, и в конце концов коммерция здесь умерла, а типография стала конторой. Одним росчерком пера печатников превратили в конторских служащих и кладовщиков: мы еще приходили сюда на работу, но занимались никому не нужной писаниной – составляли инвентаризационные списки, описи оборудования, архивные реестры, – пока нас не перевели в новое здание за рекой. Нечего и говорить, что грандиозный проект, задуманный городскими властями, так и остался на бумаге, – мы вполне могли бы работать печатниками в нашей типографии до сегодняшнего дня и худо ли, бедно ли, но зарабатывать себе на пропитание честным трудом. Как говорит Арнольд Беннет: «Спокойная и неспешная коммерция давала почти неосязаемые прибыли, но все же кормила людей».

   – Во-во, кормила, и зарабатывали мы наши денежки не дурацкой писаниной, – проворчал Ваарт. Эти слова завершили рассказ Ферьера. Все молчали. Грайс почувствовал, что теперь объяснений ждут от него, хотя из их разговоров он так и не понял, зачем, собственно, они сюда ходят. Он откашлялся и, надеясь, что его кашель не сочтут нервозным, сказал:

   – Я, признаться, здорово удивился, когда по случайности узнал, что старую типографию не снесли. Ну, и решил посмотреть – Грант-Пейнтон-то и сам был уверен и меня убедил, что ее давно нет.

   – А это уж Ваарт постарался, – с усмешкой сказал Копланд.

   – Маленький-то, стало'ть, слушок, он большое дело может сделать, верно? – Ваарт постукал себя пальцем по ноздре, и выглядело это, на взгляд Грайса, очень вульгарно. Таким жестом лондонские рабочие подчеркивают, наверно, свое хитроумие, подумал он.

   И сейчас же опять заговорил Ферьер – ему, по всей вероятности, было совершенно ясно, что если уж нужны какие-нибудь пояснения, то давать их должен он.

   – Типография, как вы, конечно, знаете, превратилась в трест, и когда построили эту гнусную стекляшку на Грейвчерч-стрит, нас всех перевели туда. Но типографский-то дом и в самом деле хотели снести – я сам видел объявление муниципалитета на воротах типографии, оно висело там несколько месяцев. Я, видите ли, захаживал сюда, потому что на набережной неподалеку от типографии есть очень уютный паб, и я там обедал, чтоб не таскаться в поганый «Лакомщик».

   Ну да, паб «Корона», про который говорил Парслоу. Грайс хотел было вставить, что там, как он слышал, есть внутренний дворик, где можно выпить на свежем воздухе, но промолчал: и эта вставка, и слова в защиту «Лакомщика», которые вертелись у него на языке, прозвучали бы сейчас, пожалуй, не к месту.

   – Но типографию так и не снесли. Я поспрашивал кое-кого в Грэйн-Ярде и узнал, что реконструкция заморожена. Нехватка средств. Можно было надеяться, что здешние здания опять сдадут в аренду, но и этого не произошло. А некоторые из нас к тому времени уже начали догадываться, на кого мы работаем в так называемом «Альбионе», и я стал подозревать, что про типографию просто забыли. Приняли какое-то решение да и положили, как говорится, под сукно – в государственных учреждениях такое часто случается. Ну, а я подобрал ключи к сторожке и обнаружил все типографское оборудование на прежнем месте. И «Уофдейл», и линотипы, и переплетные станки – словом, все оборудование, которое стоит многие тысячи фунтов, брошено ржаветь и пропадать. Значит, про типографию действительно забыли. И я скажу вам, в чем тут дело, мистер Грайс. Все документы, касающиеся нашей старой типографии, обречены на вечное забвение в Архивном секторе этой проклятой стекляшки за рекой.

   – Вот, стало'ть, куда нас жизнь-то загнала! – Ваарт удовлетворенно подмигнул Грайсу, довольный то ли своим резюме, то ли сложившейся ситуацией.

   – Стало быть, так, – бездумно откликнулся Грайс. Но чувствуя, что от него ждут чего-то еще, как эхо повторил Ваартовы слова: – Вот, стало быть, куда вас всех жизнь-то загнала. – А Ферьер принял его реплику за просьбу продолжать.

   – Представьте себе, мистер Грайс, я, рабочий-печатник, должен был сидеть за конторским столом, а все типографское оборудование ржавело, никому не нужное, в пустой типографии! Что бы вы сделали на моем месте, мистер Грайс?

   Грайс вежливо, но молча покачал головой. Он-то просто стал бы весело рассказывать сослуживцам про идиотизм начальства. «Анекдот, да и только!» – с ухмылочкой приговаривал бы он, разгуливая по отделам. Но Ферьер, конечно, ждал от него искреннего сочувствия тяжкому горю.

   – Я поделился своими замыслами с Джеком Ваартом, и он полностью меня поддержал, так же как и Дуглас, альбионский швейцар – вон он стоит, – у которого любовь к печатному делу вошла в плоть и кровь. хотя он был здесь всего-навсего подсобным рабочим. Потом, очень, разумеется, осторожно, мы рассказали другим – тем, кто предпочел сокращению стекляшку на Грейвчерч-стрит. Но никто нашими планами не заинтересовался: людей больше устраивало отсиживаться за конторскими столами или дремать по углам с метлой в руках, дожидаясь пенсии, – некоторые из них были когда-то первоклассными мастерами-печатниками, но разленились и постепенно приохотились к безделью. Возможно, если б они узнали, что «Уофдейл», целый и невредимый, стоит в пустой типографии, им снова захотелось бы работать, да опасно было открывать этим перерожденцам всю правду. Тогда мы стали отыскивать старых служащих, которым надоело бездельничать, и туманно намекали им, что хотим организовать маленькую типографию. Мистер Копланд присоединился к нам первый.

   – А я, понимаете ли, как раз поступил на вечерние курсы печатного дела, – с пылкостью новообращенного принялся объяснять Грайсу Копланд, – просто чтобы чем-нибудь развеять скуку, начал учиться три вечера в неделю рабочей профессии. Я был сыт по горло бездельем, а вышло, что мое хобби обернулось возможностью честно зарабатывать себе на жизнь.

   – Мы все были сыты по горло, – вставила миссис Рашман. – Когда мне намекнули про типографию, я сразу сказала, что готова на любую работу – хоть печатать, хоть сортиры чистить, – лишь бы сбежать из «Альбиона».

   И тут, словно бывшие алкоголики на собрании общества трезвости, все стали наперебой рассказывать Грайсу, как они тут оказались. Мистер Кули со Склада снабжения всю жизнь мечтал делать что-нибудь собственными руками, а здесь, кроме всего прочего, нашел еще и невесту. Глядя на него, Грайс подумал, что он готов целовать полу рабочего халата у Ферьера. Хакима завербовали в типографию, когда он решил посоветоваться с Ваартом, сколько нужно денег на печатный станок – он надеялся основать собственное дело. Три одноруких швейцара по-прежнему молча колдовали над электрическими кабелями в траншее, но Грайсу сказали, что Дуглас завербовал Тельминого дядю и подменного швейцара, дежурившего вместо больных и отпускников, – они оба считали «Альбион» раем для жуликоватых бездельников. Братья Пенни выбрали типографию наобум: им поначалу было все равно, куда прятаться от безделья – в Сент-Джуд, к любителям, или сюда.

   – И правильно выбрали, – похвалил их Ферьер. – У этих горе-сыщиков вы бы уже через пару дней взвыли от скуки.

   – Бездельники, – определил Ваарт и сделал вид, что плюнул на пол.

   – Так зачем же вы-то к ним ходите? – резонно ввернул Грайс.

   – А чтоб доглядывать, – отозвался Ваарт. – Надо ж нам знать, чего они там удумают. Вот я для всеобщей пользы на их вшивых собраниях, стало'ть, и сижу.

   И только Тельма пока что не высказалась. Она слушала всех с глуповатой улыбкой, словно здесь рассказывали анекдоты. Посмотрев на нее, Грайс даже не сразу сообразил, что она все время тут и стояла. Копланд перехватил его взгляд и сказал:

   – А Тельму мы спасли от Британского дракона, он уже примерялся ее сожрать. Верно, Тельма?

   Та захихикала, расцветившись как ярко-красная клубничина.

   – Если станет известно, что она водила вас к секретному конференц-залу, у нее могут быть серьезные неприятности, – пояснил Ферьер, первый раз показав, что он знает, кто такой Грайс. – И мы решили, что ей лучше не появляться в «Альбионе». К счастью, вас накрыл наш друг Дуглас, и он, конечно, не доложил начальству про ваш поход. Но вы-то, наверно, рассказали любителям о своих открытиях?

   – Рассказал, и сегодня у них экстренное собрание.

   – Надо их послушать, – обращаясь к Ваарту, бросил Ферьер, и тот понимающе кивнул. – Пустая болтовня, похоже, кончается.

   Для человека, уволившегося из «Альбиона» полтора года назад, он превосходно знал тамошнюю обстановку. Грайсу и самому казалось, что время болтовни миновало.

   – А что теперь, по-вашему, должно случиться? – спросил он.

   – Трудно сказать. Я примерно представляю себе, как «Альбион» мог бы расправиться с Тельмой. Однажды парнишка-рассыльный из Отдела внутренней почты узнал про наш трест кое-что очень важное. Он ухитрился стянуть несколько писем, и среди них – некий секретный правительственный циркуляр… попавший потом в мои руки, скажем так. Рассыльного арестовали и собирались отдать под суд, но он оказался несовершеннолетним, и его упекли в школу тюремного типа для подростков с психическими аномалиями, где он содержится еще и сейчас. А я сослался на сердечный приступ и поспешно исчез. Вы можете посчитать меня не в меру впечатлительным, мистер Грайс, но ради сохранения своих тайн они готовы на все!

   – Так значит, ходить сюда, насколько я понимаю, чертовски опасно, мистер Ферьер? – спросил Грайс. Ему теперь было совершенно ясно, что Тельма-таки втравила их обоих в скверную историю, хотя сама она, судя по ее идиотской улыбке, этого до сих пор не уразумела.

   – Едва ли, мистер Грайс. Взгляните на дело с их точки зрения. Мы ведь не пытаемся спутать им карты, не ведем никаких расследований. Альбионская труппа играет с огнем, а мы в нашей типографии ничем, я думаю, не рискуем, потому что занимаемся только своими собственными делами.

   – Вот куда нас жизнь-то загнала, – опять сказал Ваарт. Этой фразой он, видимо, всегда теперь определял их нынешнее положение.

   Грайс восхищенно оглядел своих коллег, у которых, впрочем, не было никаких надежд остаться его коллегами и в будущем, потому что за наглое самоуправство их вышвырнут, конечно, из «Альбиона». Вот ведь нервы у людей – творят уголовщину, а ведут себя словно беззаботные курортники, решившие послушать музыку в приморском курзале. Ему вспомнился фильм «Банда из Лавендер-Хилла». Ферьера, пожалуй, мог бы сыграть сэр Алек Гинес, превосходно умевший перевоплощаться.

   – Но ведь факт остается фактом – вы захватили типографию, которая вам вовсе не принадлежит.

   – Ну и что? – беспечно сказал Ферьер. – Она же была никому не нужна. Мы просто подремонтировали за несколько месяцев брошенное на произвол судьбы оборудование, починили крышу, подключились к электросети (незачем вдаваться в подробности, как мы это сделали), а запасов бумаги у нас хватит на целый год. Мы занимаемся делом, мистер Грайс, вот и все.

   Да, бумаги им хватит надолго, подумал Грайс. Причем вряд ли они нашли ее в типографии – она не казалась отсыревшей или, к примеру, запылившейся, а была совершенно новой, – и, чтоб купить такую уймищу бумаги, им наверно пришлось выложить кругленькую еумму.

   Он заметил, что братья Пенни застенчиво ухмыляются, просительно посматривая на Копланда. Если им хотелось, чтобы он заговорил о них, они своего добились.

   – Наша бригада 2 – Пенни – 2 просветит вас, если вам это интересно, как мы запаслись бумагой, – по-отечески глянув на них, сказал Копланд.

   И братья Пенни с хихиканьем поведали ему удивительную историю, надеясь потрясти его до глубины души. Складывая их раздробленные фразы воедино, он понял, что заполучить бумагу им удалось благодаря пресловутому процессу изъятия и что его, Грайса, пожалуй, могут назвать их соучастником, поскольку он теперь тоже ведал заменой устаревших документов. А на самом-то деле братцам помогал Ваарт, который должен был следить, чтобы вовремя пополнялись запасы канцпринадлежностей, и жених миссис Рашман со Склада снабжения. Да и сам процесс изъятия искусно изобрели именно братья Пенни, чтобы снабдить типографию всем необходимым.

   Сначала они затребовали через Ваарта огромное количество канцпринадлежностей и распределили их по нескольким отделам, причем на случай неожиданной проверки документы у них были в полном порядке. Потом разослали уведомления, что бумага определенных сортов и некоторые бланки считаются устаревшими – бланки они включили в процесс изъятия, чтобы кто-нибудь не заподозрил жульничества, – и затребовали все это обратно. А потом сотни кип самой лучшей бумаги (якобы предназначенной для нужд Ремонтно-планировочного отдела), тысячи разнообразных конвертов, незаполненных счетов, ценников и торговых этикеток были переправлены в типографию. Руководил отправкой мистер Кули, и если б его спросили, куда вывозится вся эта бумага, он ответил бы, предъявив при необходимости соответствующие документы, что ее по ошибке замаркировали как секретную, и теперь она подлежит уничтожению; а грузилась бумага в автофургон без опознавательных знаков.

   – Короче, блестящая операция, – заключил Чарльз.

   – Хотя себя и не принято хвалить, – скромно добавил Хью.

   – Отправлено – и концов не найдешь, – подытожил Чарльз, решив оставить за собой последнее слово.

   – Концы, стало'ть, в воду, – удовлетворенно сказал Ваарт.

   Но Грайс не очень-то им поверил: природная осторожность призывала его поостеречься. Поздравлять их он, пожалуй, пока не будет, хотя ждут от него именно поздравлений. Как бы они ни ликовали, вряд ли им удалось упрятать в воду все концы.

   Он думал напряженно и долго; потом на губах у него мелькнула победная улыбка, но он прогнал ее, чтобы не выглядеть враждебным, и с торжеством спросил:

   – А налоги?

   – Кххха! Ахххк! Х-х-хе! Чхих! Чха! Хвяк! У-ху-ху-ху-ху! – Он попал впросак. Сел, что называется, в лужу. Они от души потешались над ним.

   – Именно, мистер Грайс! – покровительственно воскликнул Ферьер, когда раскаты хохота смолкли. (Все другие выражались гораздо ехидней. «Он думает, мы вчера родились! Умник, стало'ть, нашелся! Ох, и сказанул!» – выкрикивали они.) – О налогах мы первым делом подумали, мистер Грайс. Я осторожненько навел справки в муниципалитете. Их ежеквартально выплачивает налоговому управлению районный отдел Генерального казначейства, а рассчитывает ЭВМ, которую запрограммировали, когда «Альбион» стал коммерческим трестом. И пока программу ЭВМ не изменят – а этого наверняка в ближайшее время не случится, – все будет идти своим чередом.

   – Есть еще какие-нибудь вопросы, уважаемый? – с наглой усмешкой спросил его Хаким, хотя ему-то, иммигранту или, может, сыну иммигрантов, следовало бы вести себя в Англии поскромнее.

   – Нет, – сухо ответил Грайс. – Желаю вам всем удачи.

   – Нам нужна помощь, а не удача, – сказал Ферьер. – Практическая помощь. Нас очень мало, понимаете? Больше, чем вы увидели сегодня, но все-таки мало. А если быть точным, то двадцать четыре человека, и те, кого здесь нет, ждут удобного момента, чтобы потихоньку уйти из «Альбиона», массовый уход насторожил бы высшее начальство. И все же у нас не хватает сотрудников. У «Глашатая» работы будет невпроворот, и мы ищем людей, которые стали бы трудиться не просто за деньги, а по велению сердца.

   – «Глашатая»? – спросил Грайс, пропустивший мимо ушей, как это часто с ним бывало, основную суть рассказа и запомнивший только необычное название.

   Из вороха бумаг на своем столе Ферьер извлек несколько фирменных бланков с изящно отпечатанной шапкой и один из них протянул Грайсу. Бланк был выполнен превосходно – броский, но не назойливый, современный, но без ультрамодернистских штучек. Не считая себя серьезным знатоком, Грайс все же с уверенностью сказал бы, что Ферьер, безусловно, профессиональный и даже, пожалуй, талантливый полиграфист-оформитель.

   – Кое-кто из нас возражал против левоватого, так сказать, оттенка в этом названии, но мы тем не менее остановились именно на нем – надо же нам как-то назвать свое детище. Завтра типография «Альбион» окончательно исчезнет – возродившись под именем «Глашатай». А мы пока – если кто-нибудь поинтересуется – просто бригада наемных ремонтников. Грэйн-Ярд постепенно оживает, мистер Грайс, и ему вскоре понадобится своя типография. Возможно, вы и не обратили внимания, когда шли сюда, мистер Грайс, но ростки новой жизни пробиваются здесь повсюду. Давно заброшенные здания сдают в краткосрочную аренду, и на развалинах умерших возникают новые, пока еще крохотные, мастерские. Так после бомбежки люди вылезают из глубоких бомбоубежищ и пытаются снова наладить жизнь, хотя их окружают зловещие руины, а война еще вовсе не кончилась. Помните, у Арнольда Беннета: «И никто не замечал, насколько интересен этот процесс, это неспешное перераспределение капиталов, мешкотное воздвижение и медленное угасание репутаций на фоне уходящих в прошлое веков»? Сейчас опять начинается медленное, очень медленное перераспределение капиталов и воздвижение репутаций, и мы полны решимости включиться в этот процесс и завоевать собственное место под солнцем. Так хотите вы присоединиться к нам, мистер Грайс?

   – Я? – Грайс был и польщен, и напуган предложением Ферьера. Первый раз ему предлагали новую работу: обычно он сам просился на свободное или освобождающееся, по слухам, место.

   – Терять-то вам, стало'ть, все равно нечего, – подбодрил его Ваарт. – Чего вы там потеряете, в той стекляшке для лоботрясов? – Ваарт небрежно ткнул большим пальцем туда, где за рекой высился «Коварный Альбион».

   И Грайс вдруг ощутил удивительную легкость. Это незнакомое ему ощущение нахлынуло на него, когда он переступил порог типографии, но поначалу оно затушевывалось взволнованным беспокойством, что он будет вовлечен в бурный круговорот каких-то притягательно опасных и таинственных событий. А теперь Ваарт как бы открыл ему глаза – он не хотел возвращаться в эту «стекляшку для лоботрясов», его двадцать пять лет мотало по таким вот лоботрясным, но однообразно каторжным службам… и чего он добился? Ему хотелось превратиться в одного из этих энтузиастов, хотелось поверить россказням Ферьера про возрождающуюся Англию. Он хотел работать на ножном печатном прессе, который мог изготовлять тысячу визитных карточек в час и на котором он отпечатал бы одну для себя – КЛЕМЕНТ ГРАЙС, СОТРУДНИК ТИПОГРАФИИ «ГЛАШАТАЙ». Он жаждал начать новую жизнь, стать новым человеком, купить новый костюм – может быть, кремовый, как у Хакима, – и вообще стряхнуть пыль с ушей. Ему осточертело унизительно таиться, считать после получки деньги в уборной, чтобы заначить несколько фунтов от жены, и потом трястись, как бы она их не нашла. Он хотел помнить ее лицо, обсуждать с ней по вечерам свою работу, жить в браке счастливо, иметь нескольких детей, о чем они даже и не заговаривали все эти годы. Хотел обедать в пабах и винных барах над рекой, а ужинать в японских ресторанчиках, где подают замечательные бифштексы. Он хотел… как это сказал Ваарт на собрании любителей?.. А впрочем, не важно, он хотел, чтобы у него выгорело с Пам, оно уже и выгорело, но он хотел еще раз. Ему хотелось жить полной жизнью.

   – Об этом стоит подумать, – сказал он.

   – Да о чем тут думать? – удивился Ферьер, и Грайс уловил в его голосе презрительные нотки. – Вам надо просто решить, хотите вы работать или дурака валять и к стенке, как говорится, приставлять!

   – Совершенно верно, – сказал Грайс, отгораживаясь от их презрения надежной стеной своей обычной предусмотрительности. – Поэтому-то я и хотел бы сначала выяснить, чем занимается «Альбион».

   – Неужто вы не знаете, мистер Грайс? – вмешался Копланд. – Наверняка ведь знаете. И все мы знаем.

   – А мы вот чего, стало'ть, сделаем, – сказал Ваарт, хлопнув в ладоши, как торговец на рынке, предлагающий покупателю свой товар. – Время сейчас к пяти, верно? А у этих придурков собрание, стало'ть, в шесть. Вот и давайте-ка заглянем туда вместе, а потом уж вы и решите, чего вам, стало'ть, делать. Идет?

   Грайс начисто забыл про собрание альбионской труппы. А теперь вот вспомнил одну неприятнейшую подробность, о которой ему вовсе не хотелось говорить.

   – Мне надо сказать вам кое-что еще, – пересилив себя, пробормотал он. – Про вашу типографию уже известно. Пока, правда, еще не всем любителям, а только одному из членов их Оргбюро. Известно, что типография стоит на месте, что она не разрушена.

   Его слова потрясли их как гром среди ясного неба. Сначала никто не нарушал наступившего молчания, но все они, кроме по-прежнему сияющей Тельмы, явно всполошились. Встревожился даже Ферьер.

   – Кому именно? – вспугнув тишину, спросил он.

   – Боюсь, что я не вправе это открыть, – совсем уж неохотно промямлил Грайс. Он представил себе, как ухмыльнется Ваарт, когда услышит, что они побывали с Пам в замусоренной сторожке. Нет, про их тайное свидание он скажет разве что под пыткой.

   – Вы привели сюда этого оргбюрошника или он вас?

   – Вообще-то мы пришли вместе. – Грайс коротко рассказал Ферьеру про находку старого счета и разговор с Парслоу: об этом, как он решил, они имели право узнать.

   – Да, положение осложняется, – мрачно обронил Ферьер. – Нам-то казалось, что вы пришли сюда вслед за Хакимом и миссис Рашман. Они, понимаете ли, видели вас в пятницу на вокзале у Лондонского моста, и когда вы сегодня явились, мы подумали, что вы их тоже видели и вам удалось узнать, куда они ходят. Ну, а этот тип из Оргбюро – рассказал он кому-нибудь о ваших открытиях?

   – Не знаю, – с несчастным видом ответил Грайс. – Но беда-то в том, что если на общем собрании труппы объявят о моих открытиях – хотя меня уверяли, что не объявят, – то про это неминуемо узнает и Лукас. У него, как мне говорили, есть среди любителей свои соглядатаи.

   Миссис Рашман, глядя сквозь стеклянную перегородку – Грайс-то стоял к перегородке спиной, – злобно улыбнулась и негромко сказала:

   – Это для нас не новость, милейший мистер Грайс. А одного из них вы сейчас и сами увидите.

   Грайс торопливо оглянулся и увидел, что в типографию вошла Пам. Вернее, он, как и все остальные, увидел, что она застыла на пороге, весьма соблазнительная в своем темном берете, туго подпоясанном светлом плаще и черных колготках – теперь-то он точно знал, что это именно колготки. Словно бы проявляемые волшебным фонарем, на ее лице проступили стремительно сменяющие друг друга чувства – удивление, торжество, настороженность, испуг, панический ужас. Она повернулась, чтобы удрать, но у двери уже стояли три одноруких швейцара в полной форме, и каждый из них держал в единственной руке инструмент, которым только что работал, – мощные клещи, кирку и лопату.

Глава четырнадцатая

   На этот раз члены Оргбюро не обрядились, к разочарованию Грайса, в театральные костюмы. Хотя они с Ваартом опоздали, потому что взять штурмом автобус на Лондонском мосту в часы «пик» было не так-то просто, собрание еще не началось. Грант-Пейнтон, Ардах и прочие оргбюрошники сидели на сцене как манекены, скрестив под стульями ноги и сложив на груди руки. Ни тебе пьес в руках, ни наклеенных бакенбард – они больше напоминали какой-то общественный трибунал, чем группу актеров.

   Один стул на сцене пустовал – Пам еще не пришла.

   – Вы не сомневайтесь, когда надо, она, стало'ть, явится, – уверил Грайса в переполненном автобусе Ваарт.

   – А по-моему, стоило ее подождать, – озабоченно проговорил Грайс. – Я думаю, она бы ничего на собрании не сказала.

   – На собрании-то – плевать, а нужно, чтобы она начальству своему не донесла.

   – Да как они заставят ее молчать? Что они собираются с ней сделать?

   – Ну, втолкуют по-серьезному, чтоб язык не распускала, и все дела. Они ей так втолкуют, что она, стало'ть, на веки вечные про типографию забудет.

   – А если не забудет?

   – У нашего Ферьера забудет, будьте уверены. Он и ослу чего хочешь втолкует. У него дар втолковывать, у нашего Ферьера. Он ей скажет: «Забудьте-ка вы, милочка, чего вы тут видели, а мы, стало'ть, забудем, чего нам про вас известно. Идет?» И она язычок-то как миленькая прикусит. Уж вы мне поверьте.

   Грайс не сумел бы сейчас определить своего отношения к Пам. Она вроде бы оскорбила его в лучших чувствах, но ему как-то смутно представлялись «лучшие чувства». Он ей был не нужен, это ясно. Она небось даже и под ним представлялась, даром что завывала на весь Грэйн-Ярд. Ей небось просто хотелось, чтоб он до поры до времени молчал – пока она сама не доложит обо всем кому надо.

   И однако, его опыт – очень, правда, скромный – общения с женщинами говорил ему, что так искусно представляться невозможно. Она проводила с ним время не только ради своего шпионства, как утверждали Ферьер и Ваарт, но и ради него самого, просто потому, что он ей нравился – если, конечно, не была оголтелой шлюхой.

   – Да с чего вы так уверены? Есть у вас какие-нибудь серьезные доказательства?

   – Ясное дело, есть! Серьезней-то, стало'ть, некуда! Вы вот поспрошайте хоть мамашу Рашман. Не успела она сказать, что сматывается из «Альбиона», эта вцепилась в нее ну ровно клещ. «Нет, вы скажите, почему вы увольняетесь!» – «Да потому что замуж выхожу, почему же еще». – «А почему не хотите вернуться после медового месяца?» – «Да потому что я сыта треклятым «Альбионом» по горло». – «Как это «сыта по горло»? Может, вы до чего-нибудь докопались?» – «Ни до чего я не докопалась, просто сыта по горло!» – «Нет уж, вы скажите, до чего вы докопались!» – «Ни до чего я не докопалась, я не копаюсь в дерьме!» – «Вот и видно, что докопались, иначе зачем бы вам увольняться с такой легкой службы?» – «Да затем, что мне эта служба обрыдла хуже горькой редьки». – «И все-таки, вы, наверно, до чего-то докопались, ну скажите откровенно, до чего вы докопались?» Короче, пристала, как треклятый репей. А потом еще Рона Сидза, своего хахаля, на нее напустила.

   (Хотелось бы мне понять, что у них там за хаханьки, подумал Грайс. И ему очень захотелось узнать, не было ли у них своего гнезда из картонных коробок.)

   – … Стал зудеть, ровно слепень. «Почему вы увольняетесь?» – «Потому что выхожу замуж». – «А вот миссис Фос, например, тоже замужем, и все-таки работает». В общем, они донимали ее, пока она не послала их куда подальше.

   А ведь правильно, припомнил Грайс, Пам и Сидз очень странно переглядывались, когда в «Лакомщике» зашел разговор об увольнении миссис Рашман. Он так и не понял тогда, почему, собственно, они взволновались.

   – Ну и что же это доказывает?

   – Да то самое, стало'ть, и доказывает. Чего ей вроде бояться? А она наложила, стало'ть, полные портки – от страха, что мамаша Рашман наймется куда-нибудь на другую работу и начнет рассказывать про их треклятый «Альбион».

   – Но это ведь только домыслы?.. Только догадки? – поправился Грайс, не зная, поймет ли Ваарт слово «домыслы».

   – Были догадки. Пока я ее не выследил.

   – Выследили?

   – Во-во. Бегал за ней, как растреклятая собачонка. И знаете, куда она раз поперлась после работы? А не знаете – так я вам скажу. На Уайтхолл, где все эти растреклятые правительственные конторы.

   – Так она же, наверно, просто отправилась к своему мужу. Он работает в Министерстве охраны окружающей среды.

   – Это она вам поет, что он у ней там работает. А он даже и не на этой улице работает. Он ошивается в той самой правительственной конторе, куда она бегает на нас на всех доносить. Я и туда за ней ходил и торчал там полный час – а она, стало'ть, докладывала про альбионскую труппу или черт ее знает про чего еще.

   – Да как вы могли узнать, о чем она докладывала? И в какое вы ходили за ней учреждение?

   – Так у него и названия-то нет. Контора номер такой-то, вот и весь сказ.

   – А откуда вы знаете, что это правительственное учреждение?

   – Откуда? – с торжеством переспросил Ваарт. – Оттуда, что оно на Даунинг-стрит, а если там есть какие-нибудь другие… эти… учреждения, то я, стало'ть главный китайский инператор.


   Три одноруких швейцара, словно бы чудом перенесенные сюда из типографии, настолько все они были неразличимы, рассматривали, как обычно, их членские билеты целую вечность. И Сидз опять стоял на часах за дверью зала. Пока Ваарт, не желая садиться в указанное Сидзом кресло, объяснял ему, что он, дескать, билетерша позорная, а никакой не начальник, и пусть, мол, не командует, кому где сидеть, Грайс молча разглядывал собравшихся. Он сразу же заметил нескольких, как он решил, завсегдатаев: Джорджа Формби, Фреда Астэра, родезийского премьер-министра и сержанта из учебного лагеря времен его армейской службы.

   Ваарт все-таки переспорил Сидза и сказал Грайсу, что им лучше сесть в заднем ряду. Улыбкой извинившись перед Сидзом за своего сварливого спутника, Грайс отправился с Ваартом к последним рядам и по дороге увидел двух новичков – клерка из Отдела питания, похожего на Джека Леммона, и еще одного, тоже вроде бы смутно ему знакомого. Стало быть, он все же убедил непреклонного Джека Леммона, когда они беседовали в «Лакомщике», с удовлетворением подумал Грайс; но второго новичка, человека с багровым, словно бы от злости, лицом, он сначала никак не мог узнать – ему только было ясно, что ни на кого из артистов или политиков тот не похож. Он принялся обшаривать картотеку своей памяти и, когда Грант-Пейнтон объявил собрание открытым, неожиданно вспомнил. Ну конечно же! Если б новичок надел колпак шеф-повара, Грайс моментально бы его узнал – вот что значит привычная одежда или, если взять шире, привычная обстановка. Рядом с Джеком Леммоном сидел суровый начальник Отдела питания Льюк – именно благодаря казусу с его фамилией Джек Леммон и поддался на уговоры Грайса. Стало быть, Грайс уговорил Джека Леммона, а тот уж сагитировал своего начальника – воистину, однажды сказанное слово вечно творит деяния.

   Грант-Пейнтон бормотал что-то не очень внятное. Вот ведь странно – без парика, бутафорского бюста и лимонного платья он походил не на властного председателя, каким Грайс видел его здесь в прошлый раз, а на беспомощного заместителя Копланда, не способного даже поддержать дисциплину в своем отделе. Ему, видимо, надо обрести женский облик, чтобы стать настоящим мужчиной, – объяснить это под силу только психоаналитику.

   – … без подготовленной должным образом повестки дня ввиду экстренности настоящего собрания… – говорил, а точней, мямлил Грант-Пейнтон. Он выглядел, как показалось Грайсу, очень возбужденным или, пожалуй, до крайности взбудораженным. – Внезапно открывшиеся обстоятельства… Организационное бюро… собрать…. намеченного дня…

   – Не слышно! – со смаком рявкнул Ваарт, приставив рупором ладони ко рту, как уличный торговец, которым он, возможно, в молодости и был. Грант-Пейнтон глянул на Ваарта и попытался взять себя в руки. Он заговорил чуть громче и более внятно.

   – Ввиду внезапно открывшихся обстоятельств было решено созвать общее собрание Комитета Установления Истины, – повторил Грант-Пейнтон, – не дожидаясь заранее намеченного дня. Факты, коротко – говоря… – мог бы сказать и не коротко, подумал Грайс, – …таковы. За истекшие сутки один из членов нашего Комитета сделал два открытия, чреватых самыми серьезными последствиями и для нас, и для всего нашего треста. Во-первых, было установлено, что делами треста занимается правительство – на тайном совете директоров присутствовал не кто-нибудь, а министр…

   Но задние ряды по-прежнему почти ничего не слышали, и в зале поднялся разноголосый гул. Из первых рядов доносились возбужденные восклицания, а любители, сидящие сзади, недовольно выкрикивали: «Громче! Повторите громче, господин председатель!» Грант-Пейнтон попытался говорить громче, однако восклицания тех, кто сидел впереди, окончательно заглушили его голос. Тогда командование взял на себя Ардах и через несколько минут восстановил относительную тишину.

   – Благодарю вас, мистер Ардах. И во-вторых… Да помолчите же хоть минутку, господа!.. И во-вторых, было обнаружено, что существует фирма – она называется «Экспорт», – до мельчайших подробностей похожая на «Альбион», можно сказать, что эта фирма – точная копия нашего «Альбиона».

   Вот-вот, чертовски характерно, с досадой подумал Грайс. Мало того, что Грант-Пейнтон скрыл имя автора этих важнейших открытий, он даже не сумел как следует о них рассказать, а половина зала его и вообще не слышала. Грайс отчаянно жалел, что открылся Пам: уж он-то изложил бы все с должным драматизмом, его бы слушали, разинув рты, как Сидза на прошлом собрании. Да, это была бы великая минута!

   – …В свете новых данных, – упрямо продолжал Грант-Пейнтон, когда Ардах еще раз навел тишину, – Организационному бюро было поручено…

   – Это про чего же он толкует – «было поручено»? – пробормотал Ваарт. – Кто им, стало'ть, поручал?

   – Черт их знает, – буркнул Грайс, все еще мысленно ругая себя за преждевременную трепотню. – Жуткий, по-моему, председатель.

   – …Созвать последнее общее собрание Комитета Установления Истины, или альбионской труппы. И теперь, без дальнейших проволочек, чтобы не держать вас всех в неведении дольше, чем нужно, разрешите представить вам…

   – Вот те на! Он, стало'ть, сказал – последнее собрание?

   – Вроде бы так.

   – Как это, стало'ть, последнее?

   Из-за буркотни Ваарта Грайс не расслышал, кого Грант-Пейнтон хотел представить собранию «без дальнейших проволочек». Ему показалось, правда, что прозвучала фамилия «Лукас», но этого не могло быть. И только когда начальник Отдела служащих поднялся на сцену, он понял, что так оно и было.

   В зале на мгновенье поднялся неистовый шум – и тут же утих. Было бы, наверно, слышно, если б кто-нибудь уронил иголку, подумал Грайс. Лукас церемонно поклонился Грант-Пейнтону и дал ему понять, что он может сесть. Потом подошел к краю сцены и шутливо подул в сложенные горстью ладони, словно бы пробуя воображаемый микрофон. Кое-кто из сидящих на сцене смущенно поежился, чувствуя, как и Грайс, что, для чего бы начальник Отдела служащих сюда ни пришел, он слишком уж разухабисто приступил к делу.

   Наконец Лукас заговорил.

   – Не вижу удивления, господа! – воскликнул он.

   Никто не засмеялся. Никто не сказал ни слова. Лукас, однако, без всякого смущения смотрел в зал. Он держался непринужденно – так определил его поведение Грайс, когда ему удалось собраться с мыслями. И выступать перед публикой он, конечно, умел.

   – Леди и джентльмены, однажды прославленного на весь мир литератора спросили, как написать рассказ. Тот немного подумал и ответил: «Надо начать с начала и, дойдя до конца, кончить». Я думаю последовать сегодня этому мудрому совету. Мне хотелось бы, леди и джентльмены, чтобы вы терпеливо выслушали меня с начала и до конца. У многих из вас возникнут, наверно, вопросы, но я надеюсь, что к концу моего рассказа вы получите на них ответы.

   – Так он, стало'ть, рассказы нам будет рассказывать? – немного придя в себя, шепнул Грайсу Ваарт. И тут уж Грайс осмелился цыкнуть на него: он не хотел пропустить ни единого словечка.

   – Леди и джентльмены, почему вы все здесь? Что вас объединяет? Я просил не прерывать меня и поэтому спешу ответить на собственные риторические вопросы. Вас объединяет любознательность. Вы все хотели бы узнать, чем занимается «Альбион».

   И вместе с тем я осмелюсь напомнить вам, леди и джентльмены, что любознательность – или, иначе говоря, любопытство – в «Альбионе» не поощряется. Когда вы поступали к нам на работу, я, беседуя с вами, всячески подчеркивал, что ваша должность не потребует от вас любознательности или инициативности. Вы были выбраны именно за вашу инертность, я бы даже сказал – за вашу инертную самоуспокоенность. Ничего обидного в этом нет: инертная самоуспокоенность рождает лояльность, а лояльные, или, как их иногда несправедливо называют, верноподданные, сотрудники – это золотой фонд современного предпринимательства. И примером здесь могут служить гигантские процветающие концерны Соединенных Штатов.

   Однако мы не проводили сложного психологического тестирования новичков, поэтому кое-кто из вас оказался любопытным, а любопытство, как я уже говорил, подрывает в людях лояльность. Основная масса альбионцев, без сомнения, лояльна – иначе мне бы давно уже предложили уйти с моего поста, – но вы, маленькая группа избранных, вы, леди и джентльмены, лишены этого качества из-за отсутствия в вас пассивной самоуспокоенности. Что ж, прекрасно, леди и джентльмены, – мир потерял бы свою многогранную привлекательность, если бы все мы были похожи друг на друга.

   Зал, как почудилось Грайсу, всколыхнула горделивая взволнованность. Да и сам он горделиво взволновался. «Группа избранных»! Вот почему Норман Ферьер выделил его из толпы альбионцев и предложил вступить в свою шайку.

   – Вас, леди и джентльмены, донимали вопросы. Вы спрашивали себя, чем занимается «Альбион», почему некоторые отделы строго засекречены, из-за чего служащим не выдается внутриальбионский телефонный справочник и как фирма обходится без коммутатора. Вы, кстати, выдвигали интереснейшие ответы на эти вопросы. Ну а правильный ответ чрезвычайно прост: если б у нас был коммутатор, телефонистки мигом обнаружили бы, что нам никто не звонит. И кое-кому из вас уже, наверно, приходил в голову этот ответ.

   – А ты скажи-ка нам чего-нибудь новенькое, – усиливая многоголосый гул, проворчал Ваарт. До этого, с тех пор, как Грайс его одернул, он помалкивал. Да и сейчас разворчался явно не по делу: Грайс, например, услышал именно «новенькое».

   – Что ж, граждане свободной страны имеют полное право задавать вопросы. Мир, как я уже сказал, потерял бы свою привлекательность, если бы все люди делали только то, что поощряется. И мы пытались отвечать на ваши вопросы – надеюсь, вы это замечали. Начальникам отделов и старшим администраторам – среди них, между прочим, есть очень крупные администраторы, какие бы официальные посты ни занимали они в «Альбионе», – было предложено всячески удовлетворять вашу любознательность. Поначалу им это удавалось. А потом их заботы взяла на себя альбионская труппа.

   – Про чего он хоть толкует-то? – растерянно спросил Грайса Ваарт, почти неслышимый в общем хоре удивленных восклицаний.

   – А вот давайте-ка помолчим, – раздраженно отозвался Грайс, глядя на Лукаса, который поднял руку в немом призыве к тишине, – и тогда, может, поймем.

   – Кто-нибудь из Оргбюро или активистов Комитета опрашивал, или, если хотите, проверял на лояльность, каждого любознательного альбионца. – Все правильно, первый вечер в «Рюмочной», когда его опрашивала Пам, очень походил на экзамен, а второй вечер, когда она взялась за него вместе с Сидзом, походил, пожалуй, на допрос с пристрастием в нью-йоркском полицейском участке. – Так определялись ваши политические взгляды, если они у вас были, ваша осведомленность о делах «Альбиона» и степень вашей решимости узнать, кто – и за что – платит вам жалованье. Если ваша жажда знания, скажем так, могла поставить под угрозу безопасность «Альбиона», вас приглашали вступить в альбионскую труппу.

   – Распрогосссссподи Иисусе Христе! – не услышал, а прочитал по губам Ваарта Грайс, потому что гвалт в зале поднялся невообразимый. Многие любители вскочили. Грант-Пейнтон с Ардахом тоже вскочили, и Ардах попытался восстановить тишину, а Грант-Пейнтон только бессмысленно и беззвучно хлопал в ладоши.

   – Пока – никаких вопросов, господа, наберитесь терпения!

   – Господин председатель!

   – Я не председатель, милостивый государь, а вы – нарушитель порядка! Сядьте, пожалуйста, на место!

   – Если вы не председатель, нечего и командовать! – огрызнулся Фред Астэр, который пререкался с председателем и в прошлый раз. – У меня вопрос по существу. Я хочу, чтобы мистер Лукас прямо сказал, было ли Оргбюро всего-навсего игрушкой в руках руководства.

   – Как только вы позволите мне закончить, – чрезвычайно вежливо откликнулся Лукас, – вам станет ясно, что Оргбюро – это и есть руководство.

   Под ворчание Ваарта, которого не было слышно из-за всеобщего гомона, Грайс думал, что если б Грант-Пейнтон потрудился надеть свое желтое платье, то смог бы, наверно, утихомирить любителей, и тогда все выяснилось бы гораздо быстрей.


   Наконец порядок в зале кое-как восстановили, и, воспользовавшись угрюмым молчанием озадаченных любителей, Лукас продолжил свой рассказ.

   Теперь он перешел к истории альбионской труппы. Оргбюро было создано, по его словам, чтобы тайно следить за настроением служащих, сводить на нет опасные разговоры, гасить опасное любопытство и поддерживать в «Альбионе» спокойствие. (Стало быть, если Грайс правильно ухватил суть, Пам, Ардах и Грант-Пейнтон фактически не подчинялись Копланду, что разъярило бы его, узнай он об этом, до безумия.) Когда понадобилось, члены Оргбюро открыли прием в труппу, где вредные для «Альбиона» слухи и домыслы нейтрализовались безвредными. Так, например, слухи о том, что «Альбион» проводит опыты с продовольственными карточками, печатает удостоверения и готовит государственный переворот, были, инспирированы высокопоставленным администратором миссис Памелой Фос. Лукас посетовал на ее отсутствие и сказал, что она, по-видимому, вызвана для доклада «в верха».

   Тут Лукасу опять пришлось умолкнуть, и на этот раз прервал его, как ни странно, Сидз. Медленно, с лицом белее мела, подошел он к сцене и в упор посмотрел на Лукаса.

   – Не затыкайте мне рот, мистер Ардах! Мистера Лукаса следует поставить в известность, что я тратил на дела альбионской труппы около пятнадцати часов в неделю. Я приходил на каждое собрание и помогал миссис Фос в нерабочее время. Я занимался отбором и проверкой новичков после работы. Я без конца мотался с миссис Фос по окраинам Лондона и даже ездил в другие города за свой счет — причем она разрешала мне оплачивать ее обеды, – и все это для того, чтобы раздобыть сведения о подчиненных «Альбиону» компаниях. А теперь вы объявляете мне, что моя работа, связанная с лишениями и денежными затратами, была никому не нужна и что миссис Фос хладнокровно водила меня за нос?!

   Грайсу была близка и понятна гневная вспышка Сид-за. Он и сам чувствовал себя таким же несправедливо оскорбленным, когда Копланд признался, что, заставляя его разыскивать мебель, просто морочил ему голову и заметал следы.

   – Вы не совсем правы, мистер Сидз, – ответил, помолчав, Лукас. – Но в общем-то мы должны, конечно, перед вами извиниться. А издержки вам возместят.

   – Да подавитесь вы моими деньгами! – с необычной для него грубостью выкрикнул Сидз. Он повернулся на каблуках и зашагал прочь от сцены. Грайс был уверен, что он уйдет из зала, громко хлопнув дверью, но ошибся: Сидз привычно застыл на своем обычном посту, злобно огляделся, выхватил из кармана записную книжку и стал яростно скрести в ней вечным пером. Наверно, подсчитывает расходы, решил Грайс.

   – Боюсь, что мы должны извиниться не только перед мистером Сидзом, – сказал Лукас. – Вы все добровольно тратили свое свободное время на изыскания, которые вела альбионская труппа. Но это было необходимо, без альбионской труппы наша фирма не могла бы существовать. И тут, кстати, мне надо еще раз извиниться перед самоотверженным мистером Сидзом. Когда он позвонил в компанию «Братья Бинны», я разговаривал с ним не очень вежливо, опасаясь, что он может узнать мой голос. Но поверьте, леди и джентльмены, я контролировал звонки в так называемые дочерние компании «Альбиона» не для того, чтобы следить за вами, а только для проверки, не ведет ли кто-нибудь из альбионцев самостоятельных изысканий. Этого мы допустить, как вы вскоре поймете, просто не могли.

   Я вот сказал, что альбионская труппа была необходима. Но рано или поздно ее все равно пришлось бы, как говорится, прикрыть. Не знаю, сколько времени она могла бы еще просуществовать, если бы нас не поторопили кое-какие события. Мистер Грайс тут?

   Этот вопрос – или, пожалуй, приказ показаться начальству – застал Грайса врасплох. Чувствуя, что щеки у него пылают, он смущенно встал, хотя Ваарт шипящим шепотом советовал ему послать Лукаса к растакой-то матери. С радостной тревогой он видел море повернувшихся к нему лиц.

   – Я должен поздравить вас, мистер Грайс, вы оказались весьма проницательным сыщиком. Вам, новичку в альбионской труппе, никак не скажешь, что вы считали ворон.

   – Благодарю вас, мистер Лукас! – Грайс гордо выпрямился, даже слегка подскочил, удивляясь, почему столь справедливое публичное поздравление не вызвало аплодисментов. С шипеньем «Да не тянитесь вы перед ним как дурак!» Ваарт дергал его за полу пиджака, и он неохотно сел – великая минута миновала бесславно и очень быстро.

   – Энергичный мистер Грайс наткнулся, как уже сообщил вам председатель, на объединение «Экспорт». Мне неизвестно, побывал там мистер Грайс или нет, но если б ему удалось проскользнуть мимо швейцаров, он обнаружил бы, что «Экспорт» поразительно похож на «Альбион». Узнав об этом, вы, конечно, обменялись бы впечатлениями с коллегами из «Экспорта» – а они действительно ваши коллеги – и начали бы дальнейшие розыски.

   Можете не сомневаться, что вскоре вам встретились бы и другие фирмы, похожие, как дождевые капли, на «Экспорт» и «Альбион». Я не уполномочен разглашать сведения о количестве подобных фирм, но они есть во всех крупных городах вроде Лондона, Ливерпуля, Бирмингема или Манчестера. И должен вам сказать, что каждая такая фирма создала, под тем или иным названием, собственный Комитет Установления Истины, а значит, попался на удочку не только мистер Сидз.

   Вам удалось бы узнать, что управляет всеми этими фирмами один совет директоров – однако ничего таинственного или зловещего, могу поклясться вам, леди и джентльмены, в наших директорах нет. Это люди с обостренным чувством долга, откликнувшиеся, как они уже делали не раз, на призыв правительства бескорыстно послужить своей стране. Мистер Грайс правильно углядел своим орлиным взором, что собираются они в странном помещении – но конспирация или секретность тут ни при чем: просто наши славные архитекторы забыли спроектировать конференц-зал. И это, между прочим, отнюдь не самый важный изъян их проектов.

   Намек на бездействующий поворотный механизм, а может, и на другие, пока еще неизвестные Грайсу, архитектурные ляпсусы, вызвал у собравшихся невольные смешки – первые с тех пор, как Лукас начал свою речь. Да, он, безусловно, умел выступать перед публикой. Но публика бывает разная: пока другие смеялись, человек, похожий на Джорджа Формби, поспешно вскочил и торопливо, но совершенно невнятно задал какой-то чрезвычайно длинный вопрос.

   – Простите, мистер Эйнтри, я что-то вас не понял, – проговорил Лукас.

   – Да я просто спрашиваю, в архитектурных ли недостатках дело и можно ли полагаться на вашу откровенность, когда вы говорите, что совет директоров ни от кого не таился, имея в виду…

   – …Что его заседания посещает время от времени министр труда, – энергично завершил этот бесконечный вопрос Лукас. – Да, вы можете положиться на мою откровенность, мистер Эйнтри, мне нечего скрывать. – Грайс, к немалому изумлению Ваарта, резко вздернул руку вверх, потом еще резче опустил ее вниз и победно прищелкнул пальцами. Ему никак не удавалось вспомнить, каким министерством управляет министр из конференц-зала под «Лакомщиком». Он знал его фамилию, сразу узнавал в телевизонных передачах, но, хоть убей, не мог сообразить, чем он занимается, тем более что кабинет министров непрерывно перетряхивали. Рассказывая о министре Пам, Грайс назвал его по фамилии, и она, естественно, решила, что ему известно, каким тот ведает министерством, а он не захотел признаться ей в своем невежестве.

   Стало быть, министр труда. Картина, пожалуй, начинала понемногу проясняться.

   – Когда меня перебил мистер Эйнтри, – продолжал между тем Лукас, – я как раз хотел особо подчеркнуть, что совет директоров искренне озабочен вашей судьбой, леди и джентльмены. Директора могли бы, конечно, совещаться где угодно, но они настояли, что должны собираться именно в том учреждении, о котором пойдет речь, чтобы решать на месте все возникающие проблемы. Их, пожалуй, можно уподобить попечителям школы, которые совершают ежегодную инспекторскую проверку.

   С другой стороны, мы, разумеется, не хотели трубить на всех перекрестках, что министр труда посещает, как он сам выразился, «первую линию обороны», то есть учреждения, подобные «Альбиону». Если вы спросите у меня, почему нам не хотелось об этом трубить, мы подойдем вплотную к вопросу о том, зачем я сегодня здесь. Откровенно говоря, как вы, я думаю, уже поняли по скрытности администрации, мы действительно хотим скрыть от широкой публики, чем занимается «Альбион», – потому что, если публика про это узнает, нынешнее правительство падет.

   Лукас ненадолго замолчал, чтобы слушатели получше усвоили сказанное. А потом чуть-чуть изменил позу и слегка наклонился вперед, словно бы предвещая сообщение чрезвычайной важности. (Ни дать ни взять проповедник, подумал Грайс, только вот кафедры ему не хватает.)

   – Итак, чем же занимается «Альбион» и что же делаете в «Альбионе» вы? Мне кажется, многие из вас давно уже нашли ответ на этот вопрос, но, возможно, не решались до сих пор взглянуть правде в глаза. Вы ничего здесь не делаете, леди и джентльмены. «Альбион», как и другие подобные ему учреждения, существует только для того, чтобы вы могли ходить на работу и не считались безработными.

   «Неужто вы не знаете, мистер Грайс? – удивленно спросил его в типографии Копланд. – Наверняка знаете. И все мы знаем». Копланд был прав, Грайс уже догадался. Догадался, но не хотел этому верить. Он даже сейчас не хотел этому верить.

   И все остальные, по-видимому, тоже. Лукас опять на минуту умолк, и в зале повисла неловкая тишина – любителям было не по себе, а верней, просто стыдно, как понял Грайс. Слышалось только шарканье подошв да скрипение кресел – чтобы не смотреть друг на друга, все с отсутствующим видом разглядывали свои башмаки, пол под ногами, обшарпанные стены, потолок над головой…

   – Все вы читаете газеты, леди и джентльмены, или по крайней мере можете их читать – свободного времени у вас достаточно. Вам известны экономические трудности западного мира и нашей страны. Вы знаете, сколько у нас безработных, и знаете, что их число не уменьшается, а постоянно растет. Но вы, быть может, не знаете, что если подсчитать реальное количество безработных, если включить в статистику всех, кто не занят полезным трудом, хотя и числится работающим, то нашим надеждам на улучшения будет нанесен смертельный удар – настолько гигантскими, поистине астрономическими цифрами обернется статистика безработицы.

   Вот почему, в частности, нужны учреждения вроде «Альбиона». Но, кроме того, считать вас безработными было бы несколько дороже, чем платить вам зарплату. Да, леди и джентльмены, ваша зарплата обходится налогоплательщикам чуть дешевле пособия по безработице – вы ведь платите подоходный налог и пенсионные взносы; а главное, вас не обслуживает армия чиновников социального обеспечения. Представьте себе эту армию, и вы поймете, что «Альбион» существует не зря. Вам, так сказать, дана возможность заботиться о себе самим и никому не быть в тягость. А это, согласитесь, очень важно.

   Однако не думайте, леди и джентльмены, что, создавая учреждения, подобные «Альбиону», правительство намеревалось обеспечить вас приятными синекурами. Вовсе нет. По первоначальному замыслу предполагалось помочь мелким предпринимателям. Поддержать их в беде. А если говорить без околичностей, то правительство просто скупало маленькие фирмы, чтобы учредить крупные жизнеспособные концерны, – назовите это скрытой национализацией, если вам угодно. Да-да, вы можете назвать это скрытой или тайной национализацией, потому что о действиях правительства никто не должен был знать. Госпоже публике собирались представить дело так, будто огромный, неизвестно откуда взявшийся концерн берет на себя, расширяя сферу своих интересов, заботы о нерентабельных компаниях. Экономически это было бы очень выгодно: маленькие фирмы пользовались бы всеми преимуществами, централизации. Создается централизованный Отдел закупок – и сырье закупают оптом, а не мелкими партиями. Создается централизованный Транспортный отдел – и вместо увечных грузовичков компании получают современные большегрузные машины. Создается централизованный Расчетный отдел – и упраздняются крохотные бухгалтерии. Представьте себе, леди и джентльмены, насколько все это выгодней! А централизованный Отдел сбыта наладил бы деловые связи с такими далекими потребителями, до которых маленькие фирмы дотянуться, естественно, не могли.

   Я понимаю, леди и джентльмены, что, на взгляд многих из вас, правительство хотело заранее оградить себя от ответственности. Если б задуманный план провалился, государственных чиновников никто не смог бы обвинить, потому что все делалось тайно. В этом есть, конечно, доля истины. Ну а если бы план удался? Подумайте, как окрепли бы надежды предпринимателей! И вся заслуга была бы приписана частному сектору: ведь, кроме вас, никто даже не подозревает, что «Британский Альбион» – государственное предприятие. Наше правительство, леди и джентльмены, заранее отказалось от заслуженной славы, потому что все твердо надеялись на жизнестойкость новых концернов.

   Но план, к сожалению, не удался, «Альбион» изначально был обречен. Как и другие государственные концерны вроде объединения «Эспорт». Помощь пришла слишком поздно. Так называемые «дочерние» фирмы «Альбиона», столь внимательно изученные мистером Сидзом, просто отжили свой век. Мы еще не успели достроить это здание и набрать штат управленческих служащих, а они уже погибли. Погибла и типография «Альбион» – прародительница нашего треста, и маленькая экспортная фирма, породившая объединение «Экспорт»; короче, все государственные концерны оказались мертворожденными. Теперь-то мы понимаем, что была совершена ошибка: маленькие фирмы не выдержали перестройки, необходимой при возникновении многоотраслевого концерна. Да, леди и джентльмены, затея с государственными концернами провалилась, обогатив нас горьким, как говорится, опытом.

   Внезапно Грайс услышал приглушенное хлопанье. Покосившись на Ваарта, он увидел, что тот злобно бьет кулаком правой руки по ладони левой. Костяшки пальцев у него побелели.

   – Но надо было думать, что же делать дальше. Оставить превосходные управленческие здания пустыми? Хорошая получилась бы реклама для британской экономики! А кроме того, леди и джентльмены, нам предстояло решить еще одну сложную задачу. Экономический спад вынудил многие фирмы заняться рационализацией своего хозяйства и резко сократить управленческие штаты, что привело к массовым увольнениям служащих. Да вы прекрасно это знаете, леди и джентльмены, ведь именно вашего брата безжалостно вышвыривали на улицу.

   Итак, заставить вас томиться в очередях за пособием по безработице или как-то иначе устроить вашу судьбу – вот что нам надо было решить. И мы решили создать «Альбион» в его нынешнем виде.

   Вам требовалась работа, леди и джентльмены, но работы для вас не было. С надеждами на сбытовой, закупочный и транспортный отделы пришлось распроститься: дочерние компании «Альбиона» лопнули, и нам нечего было продавать, покупать и перевозить.

   Значит, надо было изобрести для вас работу. А когда задача поставлена, решить ее – дело времени и техники. В современных коммерческих и даже промышленных фирмах большинство служащих замкнуто, если так можно выразиться, на своих же служащих: восемьдесят процентов управленческого персонала существует лишь для обслуживания двадцати процентов, занятых собственно управлением, – они печатают и рассылают их письма, обрабатывают и хранят архивные документы, заботятся о канцпринадлежностях, рассчитывают зарплату, заменяют негодную мебель, готовят обеды, надзирают за лифтами, убирают мусор и прочее, и прочее, и прочее в том же духе. Так что мы всего-навсего скопировали стандартную контору. А как дополнение ввели частые реорганизации – каждый альбионский отдел время от времени реорганизуют. Это, впрочем, тоже характерная черта современных учреждений, и «Альбион» практически почти ничем не отличается от обычной управленческой фирмы.

   Однако мы нанимали все новых служащих, и вскоре нам стало намного труднее изобретать для них работу, Отдел питания, к примеру, разросся у нас до невозможности – так же, как литерные Службы. Эти службы, казавшиеся вам, кстати сказать, особенно таинственными, обрабатывают, как вы правильно установили, цифровые данные, но на самом-то деле ничего таинственного в них нет: они сравнивают цифры манхэттенских телефонных справочников за тысяча девятьсот шестьдесят седьмой и тысяча девятьсот семьдесят третий годы. Номера телефонов там сгруппированы по-разному, а фамилий абонентов мы нашим служащим не дали, так что сопоставлять эти цифры очень трудно. Мне говорили, что это просто адская работа, и я буду весьма признателен, если кто-нибудь из вас предложит менее трудоемкое занятие для этих Служб.

   Лукаса слушали с напряженным вниманием. Грайс, в частности, был просто зачарован и горевал только, что нет у него конфетки. Сюда бы запасливого Копланда, а не Ваарта – тем более что этот грубиян сидел, злобно ссутулившись, и явно собирался устроить скандальное представление.

   – А на кой, стало'ть, раздраконили маленькие типографии?

   Да, рано или поздно он таки примется скандалить. Лукас, однако, лишь на секунду сбился с тона.

   – Я, простите, не расслышал. Будьте любезны, назовитесь и повторите, пожалуйста, ваш вопрос.

   Ваарт, по-прежнему сутулясь, поднялся, но фамилии своей не назвал и вопроса не повторил; вид у него, на взгляд Грайса, был смущенный.

   – Вы ведь мистер Ваарт, если я не ошибаюсь?

   Ваарт молчал – но не смущенно, как показалось Грайсу, а угрюмо. Да ответь же ты хоть что-нибудь, чувствуя за него неловкость, подумал Грайс.

   – Вы, насколько мне помнится, печатник, мистер Ваарт?

   – Был печатник, пока ваша банда не добралась до нашей типографии. – Ага, значит, он еще не проглотил от ненависти язык.

   – Надеюсь, вы согласитесь, мистер Ваарт, что в печатной индустрии, особенно на Флит-стрит, штаты непомерно раздуты?

   – Может, оно, по вашему, и непомерно, да не больше, чем в треклятом «Альбионе», – пробурчал Ваарт. – Лишенный возможности отступить от собеседника после удачной фразы, он ограничился тем, что злобно зыркнул на повернувшихся к нему любителей. Кое-кто из них нервно захихикал.

   Тут Лукас во второй раз на мгновение сбился со спокойного тона. И в его взгляде, как заметил Грайс, промелькнуло скрытое раздражение.

   – Мне хочется спросить вас, мистер Ваарт, – сказал он, – верней, мне хочется спросить вас всех, леди и джентльмены, потому что печатное дело не отличается от любой другой индустрии, штаты у нас непомерно раздуты везде. Так вот, я хочу спросить, леди и джентльмены, кто из вас решится утверждать, не кривя душой, что он был загружен работой все восемь часов своего рабочего времени до того, как его приняли в «Альбион»? – Грайс этого утверждать не стал. И никто не стал. – А теперь объясните мне, леди и джентльмены, почему болтаться без дела на каком-нибудь грузовом корабле нравственней, чем быть пассажиром на прогулочной яхте? Работают вокруг вас другие или нет, но вы-то все равно остаетесь пассажирами. Я не вижу разницы между пассажиром грузовоза и прогулочной яхты. Почему-то считается, что газетная индустрия, автомобильные заводы или, например, муниципалитеты должны содержать армию людей, которые не делают ничего или почти ничего, но живут в ладу со своей совестью и даже устраивают забастовки, когда их липовые должности хотят упразднить. А может, было бы нравственней собрать всех этих горе-работничков под одной крышей, чтобы они хоть другим-то не мешали заниматься делом? Нет, мистер Ваарт, меня вашей слезной защитой маленьких типографий не проймешь!

   Стало быть, он все же слышал первый вопрос Ваарта, но приберег ответ на него к самому концу своей яркой речи.

   Ваарт уже сел, проворчав себе под нос что-то едкое насчет лоботрясов. Но теперь поднялся другой человек – начальник Отдела питания. И лицо у него было даже свирепей, чем обычно, так что Грайсу не хотелось бы столкнуться с ним в темном переулке.

   Кстати, о темных переулках – а где, интересно, Пам?

   – У вас вопрос, мистер Льюк?

   – Не вопрос, а предложение, мистер Лукас. Я категорически возражаю против лживых инсинуаций в адрес отдела, которым я имею честь управлять, и предлагаю вам отказаться от них.

   Лукас очень удивился. Да и любой бы на его месте удивился, подумал Грайс. Начальник Отдела питания был явно не в себе, и ему просто надо было как следует отдохнуть.

   – Я, собственно, не говорил о вашем отделе, мистер Льюк, разве что назвал его слишком разросшимся. Если вам это кажется оскорбительным, то прошу меня извинить.

   – Вы поставили нас в один ряд с другими отделами, мистер Лукас! Обкорнали под одну гребенку! «Пассажиры», «ничего или почти ничего не делают» – вот какие выражения вы сегодня здесь употребляли, мистер Лукас. Так разрешите мне сообщить вам, сэр, что, как бы ни проводили время служащие других отделов, мои работники трудятся добросовестно и честно, таких работников теперь днем с огнем не найдешь. Они занимаются делом по восемь часов в день, и если бы другие брали с них пример, наша страна процветала бы, мистер Лукас!

   Сидящий возле Льюка Джек Леммон солидно кивал головой. По залу прокатилась волна одобрительных замечаний, и все немного оживились. А ведь он, пожалуй, прав, подумал Грайс, опять невольно сравнивая работников Отдела питания с летчиками-истребителями из своего военного лагеря.

   – Но ведь ваш отдел ничего не производит, – по-прежнему удивленно сказал Лукас.

   Льюк, с набухшими на лбу венами, рельефные очертания которых вот-вот могли переместиться, как почудилось Грайсу, нагнулся для консультации к Джеку Леммону, а правую руку поднял вверх, словно бы предупреждая Лукаса, что он еще не кончил.

   – Вы говорите, ничего не производит, мистер Лукас? – разогнувшись, переспросил он. – А подумайте, сэр, сколько ДДТ мы должны обработать, если альбионцы съедают ежедневно около восьмисот холодных и горячих блюд!

   – Совершенно верно, мистер Льюк, вы обрабатываете уйму дотационных талонов, – пренебрежительно сказал Лукас. – И тем не менее ваш каторжный отдел не производит реальной продукции даже на полпенни в день.

   У гневного Льюка отвисла слюнявая челюсть, и он безмолвно воззрился на Лукаса. Потом, снова подняв правую руку, он опять пригнулся к Леммону. Однако в этот раз, дав оппоненту исчерпывающий ответ, Лукас ждать не захотел, и Льюк, что-то бормоча, сел на свое место.

   – Мне хотелось бы прекратить дискуссию о нравственных аспектах работы, иначе мы прозаседаем тут до полуночи, – сказал Лукас, – а я думаю, что даже мистер Льюк несколько утомился. Теперь нам нужно решить – верней, вам нужно решить, – как вести себя в дальнейшем. Вы узнали правду об «Альбионе». И от вас, леди и джентльмены, зависит его судьба. Вообще говоря, всегда, конечно, существовала опасность, что утечка секретной информации погубит благословенный «Альбион». Хотя мне-то с самого начала казалось, что бояться нам практически нечего и что создание альбионской труппы усилит, а не ослабит опасность – объединившись, вы узнали гораздо больше, чем узнал бы каждый из вас, даже самый энергичный и любознательный, в одиночку.

   Может, он намекал на Грайса? Если так, то Грайс мог бы ему сказать, что его изысканиям помогла вовсе не альбионская труппа, а пропажа мебели. Для безопасности – хотя начальник Отдела служащих явно относился к ней спустя рукава – им надо было поставить хорошего сторожа у входа, вот и все.

   – В чем, собственно, заключалась опасность? В досужей трепотне? Так служащие постоянно треплются о своих учреждениях. И, к счастью, когда людей спрашивают «Что вы делаете на работе?», они привычно отвечают «Ничего не делаю», или «Толку воду в ступе», или «Переливаю из пустого в порожнее». А значит, трепотня про «Альбион» воспринималась бы как обычное преувеличение. Есть, еще, правда, пресса и радио. Журналисты суют порой свой нос, куда их не просят, но едва речь заходит о национальной безопасности, как они сразу умолкают – особенно если их припугнуть ответственностью за разглашение государственных тайн.

   И все же мы не убереглись. «Альбион» того и гляди, погибнет. Я-то, впрочем, считаю, что ничего страшного не произошло: мы можем и дальше морочить людям головы, но для этого, леди и джентльмены, вам, группе избранных, придется тянуть в одной упряжке с администрацией. Любому из вас ничего не стоит завтра же погубить «Альбион» – разгласите ваши сведения, и пресса немедленно поднимет шум: газетчики не любят, когда их дурачат.

   Я вот упомянул про национальную безопасность. И наши дела действительно связаны с национальной безопасностью. Хотя и не совсем так, как могут понять журналисты. Мы не проводим тайных опытов с продовольственными карточками, не печатаем тайно удостоверения, не подготавливаем втайне репатриацию иммигрантов – мы тайно сокращем количество людей, не занятых полезным трудом. И если наша тайна откроется, престижу страны, то есть, по существу, национальной безопасности, будет нанесен непоправимый ущерб. В этом случае, как я уже упоминал, нынешнее правительство наверняка падет, но предупреждаю вас, леди и джентльмены, – вам тоже несдобровать.

   Отвечая на свой риторический вопрос, я сказал, что вас объединяет любопытство. Но вас объединяет не только это. Вы все безработные, леди и джентльмены. Вы никому не нужны. На ваше профессиональное мастерство – хотя и профессиональным мастерством обладает далеко не каждый из вас – нет больше спроса. Промышленные и коммерческие фирмы, где вы работали, не нуждаются в ваших услугах – да и большинства этих фирм теперь уже нет: разорились, вылетели, как говорится, в трубу. Поступить на работу, леди и джентльмены, становится с каждым годом все трудней и трудней. Надеюсь, вы простите меня за резкость, потому что я резко обнажаю суть дела для вашего же блага. «Альбион», леди и джентльмены, ваша последняя, ваша единственная надежда. Вот и решайте, отказаться вам от нее или нет.

   Завершив свое выступление этим грозно прозвучавшим призывом, Лукас умолк и поклонился Грант-Пейн-тону. А тот вскочил, развел руки в стороны и стал было их сводить, чтобы первым начать аплодировать и повести, так сказать, за собой аудиторию, но потом передумал и на мгновение застыл в позе рыбака, показывающего, какую он поймал рыбину. Грайс покосился на Ваарта и увидел, что лицо у него исказилось в карикатурной гримасе едкого презрения.

   – Наверно, теперь мне лучше уйти, господин председатель?

   С этими словами Лукас шагнул к краю сцены, как бы демонстрируя свою дисциплинированность, хотя уходить он явно не собирался. Грант-Пейнтон и Ардах о чем-то поговорили с ним, и он сел на стул Пам, а Грант-Пейнтон обратился к аудитории:

   – Леди и джентльмены, все мы, я уверен, благодарны мистеру Лукасу за его чрезвычайно интересное выступление, на которое он потратил свое нерабочее время.

   Думая, что Грант-Пейнтон мог бы и не произносить банальностей, Грайс отметил, что к нему отчасти вернулась авторитетная решительность, странным образом покидавшая его, когда он снимал желтошифонное платье и облезлый парик. Глава альбионской труппы очень, видимо, боялся этого вечера и теперь, чувствуя, что самое опасное уже позади, успокоился и приободрился.

   – И все вы, я уверен, хотите, чтобы я поблагодарил его за предельную откровенность. – Сообразив, что никто, возможно, этого не хотел, Грант-Пейнтон поспешно сказал: – Однако время идет, к восьми часам нам надо закончить и освободить зал, а значит, у нас осталось на обсуждение итоговой резолюции меньше сорока минут. Мистер Лукас, не желая мешать нам, хотел уйти, но мы с мистером Ардахом решили попросить его остаться, чтобы ответить на вопросы, если они возникнут в процессе нашей дискуссии. Никто, надеюсь, не возражает? Или это надо поставить на голосование?

   Не успел Грант-Пейнтон замолчать, как поднялся Джордж Формби.

   – Вы хотите внести предложение, мистер Эйнтри?

   – Нет, у меня вопрос, господин председатель. Что вы назвали «итоговой резолюцией»?

   Грант-Пейнтон посмотрел на Лукаса, а тот повернулся к Ардаху и что-то ему сказал. Выудив из кармана листок бумаги, Ардах встал.

   – «Комитет Установления Истины треста «Британский Альбион» считается распущенным, а каждый член Комитета обязуется подписать «Акт о неразглашении государственных тайн».

   Ардах читал резолюцию с подчеркнуто неустрашим мым, даже, пожалуй, вызывающим видом и последние слова почти прокричал, как бы ожидая взрыва возмущенных возражений. Но по залу прокатился только шепотный шорох, признак испуга, а не возмущения. Грайс прекрасно понимал чувства любителей: он и сам не без опасений вверял свою жизнь разным официальным бумагам вроде страховых полисов и прочих решительных документов, если ему предлагали их подписать.

   Когда Ардах замолчал, встало сразу несколько человек. Грант-Пейнтон кивнул состарившейся Петуле Кларк, которая лепетала на прошлом собрании про секретные солдатские шахты в Олдершоте. Зря он дал ей слово, подумал Грайс; а впрочем, женщины тоже ведь имеют право голоса, и Грант-Пейнтон хотел, по-видимому, играть роль справедливого председателя,

   – У вас какое-нибудь предложение?

   – Вы думаете, я насчет «Акта»?

   – Да нет, это нам еще предстоит обсудить. Я думал, вы хотите предложить, чтобы во время обсуждения мистер Лукас не уходил.

   – Ах вот вы о чем. Что ж, я готова внести это предложение, если только меня поддержат. Вполне готова. Но мне-то хотелось спросить, не можем ли мы помочь слепым.

   Как и в прошлый раз, когда она заговорила про зятя, Грант-Пейнтон ничего не понял. И, повторяя свой вопрос на предыдущем собрании, сказал:

   – Может быть, вы уточните ваше предложение?

   – Да вот, понимаете, мистер Лукас тут говорил, что мы, мол, ничего не делаем. Так я, например, и правда ничего, можно сказать, не делаю. Мне поручили аннулировать талоны, которые вырывают из дотационных книжечек в «Лакомщике», а их вовсе и незачем аннулировать, потому что они уже…

   – Может, вы все-таки сформулируете свое предложение покороче, у нас мало времени.

   – Да я просто хотела спросить мистера Лукаса, почему мы не можем делать что-нибудь нужное – почему бы нам, к примеру, не помочь слепым? Или старикам, они ведь очень нуждаются в помощи. Или детям. Я говорю, что мы могли бы ходить по больницам и…

   – Я не совсем понимаю, как мы можем помочь старикам или детям, – оборвал ее Грант-Пейнтон, заметив на лицах коллег из Оргбюро насмешливые улыбки. – В общем-то вы говорите по существу намеченной дискуссии. Но прежде всего нам надо выяснить, кто хочет, чтобы мистер Лукас не уходил. Вы можете внести предложение, чтобы он остался?

   – Конечно, могу, пожалуйста, пусть остается.

   – Собрание поддерживает это предложение?

   – Поддерживает! – утомленно закричали испытанные во многих заседаниях комитетчики.

   – Кто за это предложение, прошу поднять руку!

   Пока руки подымались и опускались, опять нерешительно подымались и снова опускались, потому что в зале не оказалось единодушного большинства и люди хотели сначала узнать, куда дует ветер, а уж потом проголосовать, Ваарт своим обычным способом привлек внимание Грайса – ткнул его локтем в бок.

   – Во бездельники! Давайте-ка отсюда уматывать!

   Грайс держал руку так, чтобы ее можно было вовремя и поднять, и опустить, а поэтому локоть Ваарта пребольно воткнулся ему в незащищенные ребра.

   – А нас выпустят?

   – Стало'ть, выпустят, а коль не выпустят, сами уйдем.

   Ссутулившись и приседая, чтобы не привлекать к себе внимания, Грайс потрусил на полусогнутых следом за Ваартом. У двери возникла небольшая заминка – Сидз говорил, что не имеет права их выпускать, а Ваарт ехидно спрашивал, как он собирается им помешать, – и Грайс, чтобы его не втянули в пререкания, повернулся лицом к залу, где псевдосержант из военного лагеря, забравшись на кресло, спорил с Грант-Пейнтоном.

   – Мы сейчас голосуем, – унимал его Грант-Пейнтон. – У вас что – замечание по существу процедуры?

   – Не знаю я никаких ваших процедур! У меня вопрос к мистеру Лукасу. Почему правительство дает нам работу, чтоб мы бездельничали, а не дело, чтоб мы работали?

   Грайс попытался разгадать словесный ребус псевдосержанта, но Ваарт хлопнул его по плечу, и он понял, что путь открыт.

   – А это, сэр, вне моей компетенции, – сказал, неприязненно ухмыльнувшись, Лукас, и Грайс подумал, что так ухмыляться умеют только высокопоставленные государственные чиновники.

Глава пятнадцатая

   Когда они добрались до Грэйн-Ярда, уже стемнело, В подковообразном, вымощенном булыжником переулке не было фонарей, но кое-где светились окна возрожденных мастерских, и Ваарт с Грайсом осторожно ковыляли от одного светового пятна к другому, пока не оказались у трухлявой двери типографской сторожки. Сторожка «Глашатая», напомнил себе Грайс, «Глашатая», а не «Альбиона».

   Арочные окна типографии лучились веселым светом. Будто на рождественской открытке, радостно подумал Грайс.

   – Стало'ть, они уже подключились к электричеству, – удовлетворенно сказал Ваарт. – Давно, стало'ть, пора, а то на свечах-то и разориться, стало'ть, недолго.

   Грайс предполагал, что в типографии остался Ферьер, да, может, еще Копланд – раз они взяли на себя командование, то уходят, наверно, последними, а перед уходом, возможно, болтают вдвоем о типографских делах. И его очень удивило, что из типографии вообще никто не ушел, хотя было уже довольно поздно. Наоборот, с тех пор как они с Ваартом отправились около шести на собрание альбионской труппы, народу здесь еще прибавилось, и Грайс решил, что это те альбионцы, которые ждут, как сказал Ферьер, когда можно будет под каким-нибудь благовидным предлогом уволиться из «Альбиона». Они, видимо, наскоро перекусили после службы и явились работать во вторую смену. Да, работящий народ, подумал Грайс.

   И все они явно предвкушали какое-то приятное событие. Уходя на собрание, Грайс видел, что ремонтные работы приближаются к концу, а теперь их, похоже, полностью завершили – хоть сейчас начинай печатать. Копланд, с видом торжествующего победителя, ревностно полировал медную кнопку на «Уофдейле», этой кнопкой печатная машина приводилась, наверно, в действие. Возможно, Ферьер произнесет небольшую речь и разобьет о станок бутылку дешевого шампанского, выбрав такое место, откуда стеклянные осколки не попадут в печатающее устройство.

   У линотипов, пока еще бездействующих, уже стояли наборщики. Возле длинной металлической полки, где, по словам Ферьера, верстались полосы, стояли братья Пенни с деревянными линейками в руках и три незнакомых Грайсу альбионца – будем надеяться, подумал он, что они не очень чувствительны к запаху сероводорода. Миссис Рашман, ее жених и Хаким с кипами бумаги в руках – на бумаге такого формата печатают обычно плакаты или афиши – неподвижно застыли в дверях остекленной «конторы», словно бы позируя невидимому фотографу, а чуть поодаль, оцепенело таращась на них, замерла Тельма, как будто они приказали ей постоять в сторонке, пока их будут снимать. Осмотревшись повнимательней, Грайс увидел возле неизвестных ему типографских механизмов многих своих коллег по «Альбиону» – если не считать Отдела канцпринадлежностей, то полнее всего здесь, пожалуй, была представлена Нутряшка. Живописная картинка, мимолетно подумал он. Все новоиспеченные полиграфисты ждали, вероятно, сигнал Ферьера, а он молча смотрел, как Копланд надраивает до зеркального блеска пусковую кнопку. Работали сейчас только однорукие швейцары. Траншея, по которой тянулись кабели, тайно подключенные к электросети, была уже засыпана, и швейцары укладывали на покрытую цементным раствором землю растрескавшиеся плитки.

   А вот Памелы Грайс не обнаружил и тут.

   – Мы хотели испробовать «Уофдейл», да решили, что честь первой пробы по праву принадлежит вам, – сказал Ваарту Ферьер. – Ну, а как собрание? Что вы там узнали?

   Ваарт коротко пересказал Ферьеру речь Лукаса, но Грайс не очень-то прислушивался, тем более что Копланд постоянно перебивал Ваарта невнятными вопросами. Однако сразу же посерьезневший Ферьер слушал его с напряженным вниманием.

   – Вот уж не ожидал, – сказал он под конец. – Никак не ожидал, что они же все это и организовали. Я думал, альбионская труппа на самом деле… на самом деле…

   – Банда бездельников, – помог ему Ваарт.

   – Я-то хотел сказать противостояла администрации. Ведь многие рядовые любители считали себя оппозиционерами. То-то они, наверно, расстроились.

   – Бездельники-то? Расстроились? – Мог бы для разнообразия как-нибудь по-новому их обозвать, с раздражением подумал Грайс. – Да они тряслись от страху, ровно листы на поганой осине. Им же только жалованье, стало'ть, и нужно. Посули им это самое жалованье – так они свой смертный приговор подмахнут, а не только что ихний растреклятый Акт. Хорошо хоть, мы им не доверяли, бездельникам проклятым!

   – А я вот как раз и думаю – хорошо ли мы от них таились? Мы не доверяли Памеле Фос, а ведь нам и в голову не приходило, что Грант-Пейнтон с ней заодно. Эх, надо было ее как следует допросить!

   – Да на кой она, стало'ть, нужна?

   – Если б нам была известна вся правда, мы бы с этой Фос по-иному, знаете ли, обошлись. А впрочем, теперь уж поздно жалеть. Теперь нам нужно решить, успела ли она рассказать кому-нибудь про типографию.

   – Да ни в коем разе! – уверил его Ваарт. – Я ихнего Лукаса так завел, что он на меня ровно змей накинулся, а про типографию ни словечка не сказал. Бубнил только, мол, в печатном деле до хрена бездельников кормится, и все. Мы с ним как псы сцепились, он бы, если б знал, беспременно про типографию стал бы орать, а он – ни гугу. Нет, ничего он, стало'ть, про нас не знает. Правильно я говорю?

   Последний вопрос Ваарт задал Грайсу, и он в ответ уклончиво покивал головой. Ему было не до Ваарта. Он думал о фразе Ферьера – «Мы бы с этой Фос по-иному обошлись», – и у него от ужаса шевелились волосы на макушке. «Теперь уж поздно жалеть», – сказал Ферьер. Так что же они с ней сделали?!

   – Даже если она и донесла, – вмешался Копланд, не отрывая довольного взгляда от надраенной медной кнопки, – навредить они нам все равно не смогут. И она наверняка это понимала.

   Хотя Копланд говорил по-всегдашнему невнятно, Грайс без труда разобрал, что про Пам он выразился в прошедшем времени – «понимала».

   – А где, кстати, Пам? – небрежно спросил Грайс, чувствуя со страхом, что голос у него сдавленно-сиплый.

   Копланд и Ферьер многозначительно посмотрели на Ваарта, а потом их взгляды уперлись в засыпанную траншею, уже почти скрытую старыми керамическими плитками. Швейцары, хотя у них и не хватало на троих трех рук, работали очень споро, и Грайс видел, что через несколько минут нельзя будет определить, где проходила траншея.

   – Господи Исусе! – приглушенно воскликнул Ваарт.

   – Это был несчастный случай, – негромко, но жестко и настойчиво проговорил Ферьер.

   – У нас целая дюжина свидетелей, – добавил Копланд. Оглядевшись, Грайс понял, что и Хаким, и миссис Рашман, и ее жених, и братья Пенни, и швейцары, и даже Тельма знают, о чем идет речь, но как бы ничего не слышат.

   – Господи, пронеси, – пробормотал Ваарт. – А что хоть случилось-то?

   – Да все от страха. – Ферьер обнял Ваарта и Грайса за плечи, словно считал их обоих соучастниками. Грайс вовсе не был уверен, что ему это нравится, но Ферьер говорил убедительно и напористо, он произвел бы хорошее впечатление на присяжных, если б дело дошло до суда. Грайсу, конечно, очень повезло, что его здесь не было, но винить во всем и правда, похоже, следовало только несчастный случай.

   А спровоцировала его, как вскоре выяснилось, миссис Рашман. Она повздорила с Пам и замахнулась на нее своей сумкой. Началось-то все более или менее спокойно. Пам сразу сообразила, чем они тут занимаются, и сказала Ферьеру, что даром им это не пройдет. Они, по ее словам, готовили гибель «Альбиону» и другим таким же, как она выразилась, «точкам», которые спасают британскую экономику от развала и анархии. Ферьер не согласился с ней, и Грайс представил себе по его рассказу их спор – нетерпимые, верноподданно-догматические аргументы Пам и спокойные, исполненные здравой житейской мудрости возражения Ферьера. Грайсу теперь было даже странно, как это он раньше не замечал самодовольной ограниченности Пам. Ферьер наверняка шутя победил бы ее в споре.

   Но вмешалась миссис Рашман, обозвав почему-то Пам бесчувственной рыбой, хотя этого-то обвинения, как убедился на собственном опыте Грайс, Пам вовсе не заслуживала. Она тут же ехидно сказала миссис Рашман, что та, высунув язык, гоняется за мужчинами и что она вцепилась в мистера Кули, после того как у нее ничего не вышло с Бизли, Сидзом и братьями Пенни. А еще Пам добавила, что миссис Рашман, дескать, и сейчас пристает к Хакиму, чтобы завести шашни на стороне. Миссис Рашман, конечно, разъярилась, обозвала Пам самодовольной стервой и замахнулась на нее тяжелой, как гиря, сумкой, – Грайсу случалось видеть, как она запихивала туда перед уходом домой банки с какао и сардинами, если ее хозяйственная сумка оказывалась набитой до отказа. Пам невольно попятилась, но ее схватил за руку один из швейцаров, чтобы она не удрала чересчур озлобленной и напуганной. Пам вырвалась, бросилась, не разбирая дороги, к выходу, оскользнулась на вымазанном в машинном масле полу и со всего размаха ударилась головой о станину «Уофдейла». Это был несчастный случай.

   Гибель Пам взволновала Грайса не больше и не меньше, чем безвременная смерть какого-нибудь сослуживца от инфаркта – на его прежних службах такое иногда бывало, и он, если признаться честно, всякий раз переживал довольно приятное потрясение. Подобные случаи помогали служащим скоротать во взволнованных разговорах утро – так же, как его роман с Пам помог ему однажды скоротать вечер. Он вспоминал этот вечер как давнюю-предавнюю историю, обогатившую его кое-каким полезным опытом. Теперь он будет выбирать служебных подруг из своего клана. И, судя по тому, что он услышал сейчас про миссис Рашман, она вполне подходит для служебного романа, его первое впечатление оказалось правильным.

   – Так они, стало'ть, припрутся сюда ее разыскивать? – озабоченно спросил Ваарт Ферьера, когда тот кончил свой рассказ.

   – Вряд ли, – спокойно ответил Ферьер. – Если она, как мы надеемся, действительно никому не говорила, что собирается сюда пойти, то все, я думаю, образуется. Раз Лукасу, по вашим же словам, ничего о типографии не известно, значит, она промолчала – решила, наверно, отличиться, разузнать все без помощников, – и никто ее исчезновение с нами не свяжет.

   Их, конечно, дело, у Грайса-то руки были чистые, и все же он счел своим долгом предостеречь Ферьера.

   – Вы уверены? Мне бы не хотелось каркать, но исчезновение Пам наверняка свяжут с пропажей мебели и уходом большинства сотрудников нашего отдела. Они ведь обязательно захотят дознаться, что к чему.

   – Дознание-то они, безусловно, проведут, – отозвался Ферьер. – И обнаружат хорошо подготовленную кражу мебели из Отдела канцпринадлежностей и бумаги со Склада снабжения. Таким происшествием никого в деловом мире не удивишь. Да только про нас-то они едва ли дознаются. Ну, а если и дознаются – что они могут нам сделать? Арестуют? Отдадут под суд? Вы думаете, им нужен скандальный процесс?

   – Во-во, тогда уж, как Лукас бездельников-то стращал, ихнему треклятому правительству крышка.

   – Больше того, – серьезно добавил Ферьер, – тогда и всей Англии, пожалуй, несдобровать. – А потом он шагнул вперед, похлопал себя по карманам халата и, надеясь прогнать мрачное настроение, весело сказал – Я тут набросал кое-какие заметки для торжественной речи, но, по-моему, мы и так уже вволю наговорились, давайте-ка займемся делом. Джек! Вы собираетесь включить «Уофдейл» или мне самому нажать кнопку, чтобы прикончить пустые разговоры?

   – А как с нашим клерком? – кивком указав на Грайса, спросил Ваарт.

   – Лучше уж Клемом, – поправил его Грайс, не без усилия, как и всегда в рабочее время, припоминая собственное имя.

   – Мы уже получили первый заказ, – радостно ухмыляясь, объявил ему Копланд. – Пять сотен рекламных афиш для одного туристского агентства сомнительной репутации.

   – «На самолете – в туристское путешествие!» – с улыбкой добавил Ферьер. – У нас будет много работы. Так можем мы на вас рассчитывать, мистер Грайс?

   – Соглашайся, парень, деваться-то тебе все одно некуда, – сказал Ваарт.

   Скажи это кто-нибудь другой, Грайс, пожалуй, подумал бы, что ему подспудно угрожают, но Ваарт лучился радушным доброжелательством, и Грайс ничуть не встревожился, хотя именно сейчас вдруг сообразил, что тот не отходил от него ни на шаг с тех самых пор, как он переступил порог «Альбиона»… то есть, простите, «Глашатая».

   И к нему опять возвратилась легкая радость, неожиданно нахлынувшая на него, когда он в первый раз повстречался тут с Ферьером. Глубоко вздохнув, он ощутил приятный запах типографской краски. Дома его ждал ужин… да черт с ним, или, как говорил Ваарт, хрен с ним, с ужином. Ему хотелось радостно крикнуть «Конечно, можете!», но он решил ответить обстоятельней и солидней.

   – Разрешите мне сказать так, – начал Грайс, неоднократно слышавший этот зачин в речах политиков. – У меня был чрезвычайно насыщенный день. Сначала ваши доводы показались мне очень убедительными, а потом, на собрании альбионской труппы, Лукас меня вроде бы переубедил. Может быть, я и вообще чересчур легко поддаюсь чужим влияниям, но сейчас мне снова кажется, что «Глашатай» привлекает меня больше, чем «Британский Альбион», – при прочих равных условиях.

   Грайса слушали вежливо – только Ваарт не удержался от тяжкого вздоха, который прозвучал как болезненный стон, – однако он пожалел, что развел все эти турусы на колесах и ляпнул «при прочих равных условиях», выдав свою расчетливую сверхосторожность. Надо было срочно спасать положение, и ему в голову пришла дежурная отдельская фраза, которая могла, на его взгляд, почти всех их развеселить:

   – Я ответил на ваш вопрос?

   Но было уже поздно. Пока он думал, Ваарт нажал блестящую медную кнопку, и его последние слова утонули в реве «Уофдейла».