Послание

Джек Керли

Аннотация

   Найдено обезглавленное тело. Затем еще одно такое же. И еще… Внизу живота каждой жертвы бисерными буквами написан зашифрованный текст. Чтобы найти убийцу, детективам команды психопатологических и социопатических исследований Гарри Наутилусу и Карсону Райдеру предстоит расшифровать эти загадочные надписи.

   Невероятно интересно… Невероятно страшно…




Джек Керли
Послание

   Посвящается моим родителям, Джеку и Бетти Керли

От автора
...

   В интересах повествования я часто искажал названия учреждений, географических мест, всевозможных организаций и правоохранительных органов. Ко всему этому нужно относиться как к выдумке, за исключением природной красоты Мобила и его окрестностей. Любое сходство персонажей книги с реальными людьми, ныне живущими или умершими, является совпадением.

Пролог

   За несколько секунд до самого долгожданного события во взрослой жизни Александра Колфилда – события, которое он планировал и к которому стремился долгие годы, события, знаменовавшего его восхождение к профессионализму, достойному жалованью и уважению окружающих, – его глаз начал дергаться, как у какого-то жиголо из третьесортного итальянского кинофильма.

тик

   Колфилд мысленно выругался. Как медик, он идентифицировал у себя симптомы преходящего гемифациального спазма, когда в ответ на события, вызывающие тревогу либо таящие в себе угрозу, начинает дергаться веко.

   Беспокойство в такой ситуации просто нелепо, уговаривал он себя, прижмуривая противно дрожащий глаз, – в интернатуре он выполнял вскрытия сам и сотни раз ассистировал при них. Разница заключалась только в том, что это было его первое профессиональное вскрытие. К тому же в каких-то пяти метрах от него сидела она.

   Колфилд медленно приоткрыл глаз…

тик

   Он искоса взглянул на доктора Клэр Пелтье. Она только что вскрыла письмо в служебной комнате зала для аутопсии и, видимо, была полностью поглощена знакомством с его содержанием. Колфилд был огорошен, он не чувствовал себя готовым, пальцы плохо слушались. На сегодня у него было запланировано повторение методических правил и встреча с новыми коллегами в местном отделении Бюро судебной экспертизы штата Алабама в Мобиле, и тут она как бы невзначай предложила ему занять ее место во время процедуры вскрытия.

тик

   Колфилд поправил свисавшую с потолка хирургическую лампу, установил ее над телом лежавшего на столе белого мужчины средних лет и снова взглянул на доктора Пелтье. Она по-прежнему читала почту. Он вытер пот со лба, в третий раз поправил маску и внимательно посмотрел на покойника. Получится ли разрез точно посередине? Выйдет ли он прямым? И ровным? Будет ли он соответствовать ее меркам?

   Он вдохнул побольше воздуха и скомандовал рукам: «Все, сейчас». Бело-голубые внутренности раскрылись перед ним от лобковой кости до грудины, словно занавес. Чисто и ровно, как в учебнике.

   Колфилд снова бросил взгляд на доктора Пелтье. Теперь она уже следила за ним.

тик

   Доктор Пелтье улыбнулась и вернулась к своей корреспонденции. Колфилд спрятал страх в дальнем уголке сознания и сконцентрировался на осмотре и взвешивании внутренних органов. Свои заключения он произносил вслух: они записывались на диктофон, чтобы потом можно было сделать распечатку.

   – При первичном осмотре ткани миокарда представляются нормальными по размеру и толщине стенок. Состояние миокарда в области левого желудочка указывает на перенесенный инфаркт…

   Знакомые слова и картины возвращали Колфилда в привычную колею. Он даже не заметил, что глаз прекратил дергаться.

   – …печень имеет крапчатую окраску, ранняя стадия цирроза… почки без отклонений…

   Этого мужчину нашли во дворе его дома после звонка в службу 911. Работники «скорой помощи» предприняли методы интенсивной терапии, применяемые при сердечном приступе, но в университетскую клинику неизвестного доставили уже как «скончавшегося по пути в больницу». Первые выводы Колфилда подтверждали версию обширного инфаркта, хотя неповрежденные ткани на вид выглядели здоровыми, без следов атеросклероза. Колфилд двинулся в глубь брюшной полости.

   – В нисходящей ободочной кишке наблюдается непроходимость…

   Колфилд сжал выпуклость внутри, кишки. Предмет был твердым, правильной формы, явно изготовленным человеком. Ничего необычного в этом не было: персонал «скорой помощи» постоянно привозил к ним своих пациентов, чтобы извлечь вибраторы, свечи, овощи и всякие тому подобные штуковины; люди в своей тяге к сексуальным наслаждениям бывают чрезвычайно изобретательны.

   – Скальпелем номер десять выполняется вертикальный разрез длиной десять сантиметров во внешней стенке нисходящей ободочной кишки…

   Колфилд сдавил кишку, чтобы вытолкнуть наружу то, что стало причиной закупорки.

   – Виден серебристый предмет цилиндрической формы, напоминающий фрагмент корпуса электрического фонаря…

   В разрезе кишки блестел влажный металл, один конец которого был покрыт черной краской. Нет, это не краска, а изоляционная лента. Что-то угрожающее было в этом предмете. От него веяло опасностью.

тик

   Он услышал, как отодвинулся стул и раздался стук высоких каблуков доктора Пелтье. Она подошла и прислушалась. Его пальцы углубились в разрез и ухватили странный предмет. Он легко скользнул было наружу, но затем словно уперся. Колфилд плотнее сжал его пальцами и потянул сильнее.

тик

   Ослепительно-белая вспышка и черный провал… Голова Колфилда резко откинулась назад, и он упал спиной на пол. Перед глазами поплыл красный туман и дым. Через рев в ушах прорвался женский вопль. Кто-то размахивал над ним тупой палкой, дубинкой.

   Нет, не дубинкой…

   Свет еще дважды вспыхнул, и наступила темнота.

   Когда результаты вскрытия переводились с диктофона в печатный вид, фонотипист Мари Маноло засомневалась, нужно ли включать туда последние пять слов доктора Колфилда. Но, приученная доктором Пелтье работать бесстрастно и скрупулезно, она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и продолжила:

   «Мои пальцы… Где мои пальцы?…»

Глава 1

   – Поздно вечером мужик прогуливает свою собаку…

   Я смотрел на Гарри Наутилуса, который, облокотившись на стол для вскрытий, рассказывал столетний бородатый анекдот, Самый Смешной в Мире, десятку слушателей, державших в руках завернутые в салфетки чашки и пластиковые стаканчики. Большинство из них были чиновниками из нашего города Мобил или одноименного округа. Двое – практикующими юристами, выступающими в суде со стороны обвинения, разумеется. Из копов были только мы с Гарри. Вокруг топталась целая куча церковных сановников, в основном в зоне рисепшн, где и были запланированы основные события по освящению морга. Торжественное разрезание ленточки состоялось час назад, причем ленточка была золотистого цвета, а не черного, как предполагали вслух остряки.

   – Что за собака? – спросил Артур Петерсон. Петерсон был заместителем прокурора, и вопрос его прозвучал, как возражение в суде.

   – Дворняга, – бросил Гарри, скосив глаз в сторону перебившего. – Мужик прогуливает по улице свою шавку по имени Фидо, как вдруг замечает человека, стоящего на четвереньках под фонарным столбом.

   Гарри пригубил пиво, облизнул пену с усов, торчавших вперед, словно ковш бульдозера, и поставил стакан на стол – туда, где должна лежать голова трупа.

   – Любитель собак спрашивает у этого человека, не потерял ли он чего. «Да, – отвечает тот, – потерял, у меня выскочила контактная линза». Мужик привязывает Фидо к телефонному столбу и тоже становится на четвереньки, чтобы помочь. В итоге они обыскали под этим фонарем все вдоль и поперек. Через пятнадцать минут собачник говорит: «Приятель, что-то я ее нигде не вижу. Ты уверен, что она выпала именно здесь?» – «Нет, – отвечает мужчина, – я потерял ее в парке». – «В парке? – взревел собачник. – Тогда какого же черта ты ищешь ее на улице?» – Гарри сделал короткую паузу. – А человек показывает на фонарь и отвечает: «Так тут освещение лучше».

   Гарри расхохотался, причем этот музыкальный смех никак не соответствовал чернокожему парню с телосложением паровоза. Слушатели вежливо захихикали. Привлекательная рыжеволосая женщина в темно-синем брючном костюме нахмурилась и сказала:

   – А я не поняла. Почему это считается самым смешным анекдотом в мире?

   – Просто он имеет двойной смысл, – ответил Гарри. Правая половина его усов вызывающе ощетинилась, а левая презрительно поникла. – Когда у людей появляется выбор, искать ли потерянное на ощупь в темноте или надеяться легко обнаружить его на свету, они в девяносто девяти случаях из ста выбирают свет.

   Петерсон вопросительно приподнял свою прокурорскую бровь.

   – Так кто же этот сотый парень? Тот, который всегда идет на ощупь в темноте?

   Гарри ухмыльнулся и кивнул в мою сторону:

   – Он.

   Я замотал головой, повернулся к Гарри спиной и отправился на рисепшн. Там было шумно и многолюдно, местные VIP-персоны толкались, как куча мышей в ведре, пытаясь пробиться на место рядом с Еще Более Важной Персоной или оказаться перед камерами теленовостей.

   Гости в три слоя облепили стол с закусками. Я сам видел, как тучная женщина в вечернем наряде, сунув в сумочку два бутерброда, озадаченно замерла перед тефтелями в подливе. В нескольких метрах раскрасневшийся окружной комиссар полиции гордо вещал перед тележурналистами.

   – …рад приветствовать вас на освящении нового оборудования… один из самых уникальных в стране… горд, что в свое время проголосовал за основание… трагедия доктора Колфилда должна всегда напоминать нам о бдительности…

   Я заметил в другом конце зала Уиллета Линди и, нырнув в водоворот тел, принялся пробираться в его сторону, извиняясь направо и налево. Репортерша с «Канала 14» сначала уставилась на меня, а затем встала у меня на пути.

   – А я ведь вас знаю, верно? – сказала она, прикасаясь алым ногтем к губам. – Вы принимали участие в том довольно громком деле несколько месяцев назад. Стоп, не подсказывайте, сейчас вспомню…

   Я быстро повернулся и сбежал от нее, удивляясь собственной популярности. Уиллет Линди стоял у стены и потягивал что-то слабоалкогольное. Я вырвался из кружившего вокруг потока и присоединился к нему.

   – Как в «Уолмарт»[1] за три дня до Рождества, Уилл, – сказал я, ослабляя галстук, и поморщился, заметив, что на рубашку капнуло что-то темное. По той же вселенской неотвратимости, согласно которой бутерброд всегда падает маслом вниз, пятно это никак нельзя было спрятать под спортивной курткой.

   Линди ухмыльнулся и слегка подвинулся, освободив для меня кусочек стены, к которой можно было прислониться. Мне было двадцать девять, ему – на четыре года больше, но благодаря лицу гнома и редеющим волосам он выглядел старше меня минимум лет на десять. Линди выполнял в данном учреждении немедицинские функции, такие как снабжение и техническое обслуживание. Мы были знакомы уже около года – с того момента, как статус детектива сделал меня причастным к тайнам морга.

   – Славно обновили это местечко, – сказал я. – Выглядит как с иголочки.

   Мне приходилось говорить вниз, поскольку рост Линди где-то метр семьдесят, а я выше его сантиметров на пятнадцать. Это было не очень трудно: шутили, что наклоняться у меня получается очень естественно – как у большой марионетки на ослабленных нитках.

   Линди кивнул.

   – Косметический ремонт – это пустяки. Мы заменили многое из оборудования. Плюс у нас появилось кое-что, чего здесь раньше не было… – Он ткнул пальцем в точку на потолочной плитке. – Камеры системы безопасности. Миниатюрные. Если снова произойдет что-то вроде истории с Колфилдом, саперы смогут увидеть всю сцену со стороны.

   Колфилду, начинающему патологоанатому, изувечило руку бомбой, предназначавшейся человеку, который был уже мертв, – жуткий случай, остававшийся нераскрытым вот уже шесть месяцев.

   – Что-то копов здесь немного, Уилл, – сказал я, чтобы сменить тему.

   Линди протестующе приподнял брови.

   – Шеф полиции со всеми своими помощниками, пара капитанов…

   Да, но я-то имел в виду копов, и у меня не было времени – а скорее, желания – объяснять ему, в чем заключается разница. Как нарочно проходивший мимо капитан Терренс Скуилл заметил меня и вернулся. В прошлом мы с ним едва обменивались междометиями – он стоял настолько выше меня по служебной лестнице, что приходилось задирать голову, чтобы посмотреть на подошвы его ботинок.

   – Райдер, вы? Какого черта вы здесь делаете?

   Взгляд его остановился на моей испачканной рубашке, и он брезгливо поморщился. Начальник следственного отдела был подтянутым, щеголеватым мужчиной – правда, правильные черты его лица и влажные женственные глаза почему-то вызывали в памяти актрису сороковых годов Орин Хатч. Узел на его галстуке был таким тугим и симметричным, что казался вырубленным из мрамора. Я мало что понимал в серых костюмах, но подозревал, что как раз сейчас вижу костюм, сшитый на заказ.

   – Я получил приглашение и решил, что иду сюда представлять наш участок, сэр.

   Он наклонился ко мне и понизил голос.

   – Это мероприятие не для младшего состава. Вы что, уболтали какую-то девку из муниципалитета под шумок внести ваше имя в список приглашенных? Или просто просочились через заднюю дверь?

   Я удивился тому, сколько злости было в его глазах, – и это при том, что губы продолжали любезно улыбаться. Любой, кто видел нас со стороны, определенно решил бы, что мы говорим о футболе или рыбалке.

   – Я никогда никуда не просачиваюсь, – сказал я. – Как я уже сказал, я получил…

   Тут в разговор вмешался Линди.

   – Какие проблемы, капитан?

   – Что здесь происходит, мистер Линди?

   – Детектива Райдера пригласила доктор Пелтье. Она также пригласила его напарника, детектива Наутилуса.

   Скуилл обиженно поджал губы, словно собираясь что-то сказать или плюнуть, после чего помотал головой и растворился в толпе гостей. Я тут же выбросил этот инцидент из головы, сказал, что хотел бы поблагодарить доктора Пелтье за приглашение, и нырнул в толпу.

   Клэр стояла в дверях своего кабинета и разговаривала с генеральным прокурором Алабамы и его сопровождающими. Черное платье оттеняло ее кожу – бархат на фарфоре. Я получал удовольствие, глядя на то, как она владеет аудиторией. Этой потрясающей сорокачетырехлетней женщине с черными, как антрацит, коротко подстриженными волосами и голубыми, словно лед, глазами, доктору Клэр Пелтье, начальнику местного отделения Бюро судебной экспертизы штата Алабама в Мобиле, не хватало только копья и лат, чтобы смело претендовать на главную роль в опере Вагнера. Несколько лишних килограммов на ее плечах и бедрах только усиливали это впечатление. Когда прокурор со своей свитой чинно удалился, я подошел к ней. На высоких шпильках она была со мной практически одного роста.

   – Уилл Линди говорит, что своим пребыванием здесь я обязан вам, – сказал я, поднимая свою чашку почти до уровня этих поразительных глаз. – Спасибо.

   – Не стоит благодарности, Райдер. Список гостей был отчаянно перегружен полицейским начальством. Приглашена пресса, и я решила, что присутствие нескольких детективов будет вполне уместным. Я выбрала вас с детективом Наутилусом, потому что после дела Эдриана вы стали узнаваемы.

   Карсон Райдер и Гарри Наутилус – символические детективы, и просто так попасть в список «А» для них слишком жирно. Я сомневался, что нас еще могут узнавать; как показало пересечение с репортершей, в сознании прессы, ориентированном на настоящее время, дело годичной давности оказывается где-то между завоеванием Англии норманнами и промышленной революцией. Тем не менее я снова принялся благодарить доктора П., но тут меня оттер плечом в сторону какой-то сверхэнергичный младший прокурор, желающий представить свою смешливую невесту «одной из лучших в стране женщине медицинскому эксперту».

   Отходя от нее, я улыбался. Это же надо: лучшая в стране женщина медицинский эксперт… За такие слова Клэр просто съест этого маленького мерзавца с потрохами, когда они будут работать вместе в следующий раз.

   Тяжелая черная рука сжала мое плечо. Гарри.

   – Обрабатываешь толпу, амиго? – спросил я.

   Он подмигнул.

   – На такие тусовки, Карс, все политики и рвущиеся в политику приходят с подспудным чувством вины, так что выжать из них хотя бы немножко молока просто невозможно.

   Молоко было у Гарри специальным термином, обозначающим конфиденциальную информацию относительно участка и событий в нем. Хотя сам он политических интриг не любил, зато обожал сплетни, и этого самого молока у него всегда было больше, чем от целого стада породистых коров. Он склонился ко мне и зашептал:

   – Прошел слух, что шеф Хирам отбывает и уже следующей весной нас покидает. Самое позднее – летом.

   – Он что, начал брать уроки танцев? – Манера Гарри периодически начинать говорить в рифму меня то изумляла, то раздражала. Сегодня – как раз раздражала.

   – Выход на пенсию, Карс. На два года раньше срока.

   Три года я был патрульным полицейским на улице и еще год – детективом. Хотя я и знал о сложных взаимоотношениях внутри участка, меня они как-то не интересовали. Гарри посвятил пятнадцать лет изучению всего этого буквально на молекулярном уровне, а мне в подобных вопросах требовался переводчик. Перед тем как высказать свое компетентное мнение относительно того, чего следует ожидать в ближайшем будущем, Гарри выдержал паузу.

   – Грядут властные игры, Карсон: задвигание конкурентов, предательские удары в спину и откровенная ложь. Люди, которые до этого только бумажки перекладывали, начнут строить из себя крутых, каких еще свет не видывал. – И какая часть этого дерьма свалится конкретно на наши головы? – спросил я.

   Гарри сердито взглянул на свой пустой стакан и решительно двинулся в сторону бара; толпа расступалась перед ним, словно морские воды перед Моисеем, хоть Моисей этот и был негром в широких розовых брюках и красной рубашке.

   – Мы, дружище, можем не волноваться и потом не обливаться, – бросил он через плечо. – Мы с тобой находимся слишком низко на служебной лестнице, чтобы нас достали эти потоки грязи.


   В моем стакане с холодным чаем остался только лед. Я выловил кубик и провел им по потному лицу и затылку. Посреди ночной жары эффект был потрясающим: холодное прикосновение льда и вяжущий привкус танина. Маленькие радости, подумал я и со вздохом откинулся на спинку шезлонга. Над головой горел подернутый дымкой горбатый месяц с расплывчатыми очертаниями, воздух был перенасыщен влагой. После церемонии повторного освящения морга прошло уже несколько часов, и я, закинув босые ноги на перила веранды, любовался золотым пером нефтяной буровой вышки с газовым факелом наверху, видневшейся в трех милях через залив. Огонь на черной воде выглядел так же экзотично, как попугай в зарослях соснового леса.

   Я живу на острове Дофин, в тридцати милях к югу от Мобила, причем несколько из этих миль – по воде. По местным меркам жилище мое скромное до неприличия – коттедж на две спальни на сваях, вбитых прямо в песок пляжа, – но любой риелтор оценит его в четыреста тысяч. Когда моя мама три года назад умерла, она оставила мне достаточно денег, чтобы провернуть эту сделку. Это был момент, когда мне требовалось безопасное уединение, а что может быть лучше, чем коробка посреди песка на острове? Зазвонил телефон. Я машинально похлопал по тем местам, где должны были быть карманы, если бы я был одет, потом взял трубку со стола. Это был Гарри.

   – Нас ждут на месте убийства. Возможно, для ПИС-ПИС пришло время выхода.

   – С первоапрельскими розыгрышами, Гарри, ты опоздал на пару месяцев. Что там на самом деле?

   – Это наш инаугурационный бал, напарник. В центре города объявилось тело, которое ищет свою голову.

   Мы с Гарри служили детективами Отдела убийств в первом округе Мобила и были напарниками, а в силу бессмысленной жестокости, которая имеет место в любом городе, где бедность и достаток тесно переплетаются, работа у нас была всегда. Но работали мы в своем округе только в тех случаях, если, в соответствии с пересмотренными методическими указаниями, убийца проявлял «явные признаки психопатологических или социопатических тенденций». Тогда, независимо от юрисдикции, на сцену выходила команда психопатологических и социопатических исследований. Эта команда ПСИ, которую у нас в участке, понятное дело, называли ПИС-ПИС, состояла из Гарри и меня, да еще, возможно, парочки специалистов, которых мы могли привлекать в случае необходимости. Хотя само это подразделение существовало в основном на общественных началах – и не было задействовано, – были в участке люди, которым это не нравилось.

   Вроде меня, если говорить конкретно.

   – Давай туда как можно быстрее, – сказал Гарри, продиктовав мне адрес. – Я встречу тебя снаружи. Включай сирену и мигалку. Не тяни, жми на газ и лети пулей.

   – Не хочешь, чтобы я по дороге заехал за молоком и булкой для тебя?

   Но он уже отключился.

   Я впрыгнул в джинсы, натянул еще достаточно свежую белую рубашку, в которой был на вечеринке, а сверху набросил кремовый полотняный пиджак, чтобы прикрыть ремни кобуры на плече. Я слетел вниз по ступенькам, забрался в свой «Форд-Таурус» без полицейских опознавательных знаков, стоявший под домом, и рванул с места, подняв фонтан песка и битых ракушек. Пока я не пересек чернильную полоску воды, отделявшую остров от материка, мигалка и сирена отдыхали, а после я врубил световое и звуковое шоу на полную и вдавил педаль газа в пол.


   Тело находилось в небольшом парке в юго-западной части Мобила – пять акров посадки из дубов и ореховых деревьев, окруженных постройками начала прошлого века, отражавшими постепенное движение города от упадка к облагораживанию территорий. Напротив парка стояли три патрульные машины с включенными мигалками плюс микроавтобус технической службы. Два автомобиля без полицейской маркировки пристроились по бокам блестящего черного внедорожника, в котором, как я решил, приехал Скуилл. Здесь же был фургончик вездесущей службы новостей с задранной вверх спутниковой антенной. Впереди, метрах в пятнадцати, я увидел Гарри, который направлялся к входу в парк. Я остановился и, выйдя из автомобиля, тут же угодил в засаду: в глаза мне внезапно ударил яркий свет телекамеры.

   – Это ДиДи Денбери, «Новости Экшн Четырнадцать». Я нахожусь перед парком Боудери, где было найдено обезглавленное тело. Рядом со мной детектив Карсон Рай дер из…

   Я хмуро глянул на камеру и выругался, использовав при этом слова трех действительно существующих языков и еще одного, придуманного только что, на месте. Больше всего на свете репортеры не любят, когда их перебивают. Репортерша оттолкнула меня в сторону.

   – Блин, – бросила она оператору. – Стоп!

   Я догнал Гарри, и молодой патрульный, охранявший вход в парк, внимательно посмотрел на меня.

   – Вы ведь Карсон Райдер, верно?

   Я опустил глаза и промямлил что-то невнятное, что можно было расценить как угодно. Ткнув пальцем в свою форму, патрульный спросил у Гарри:

   – Что мне сделать, чтобы поскорее избавиться от этого, как это получилось у Райдера?

   – Нужно, чтобы ты был либо чертовски хорош, либо абсолютно безбашенным, – бросил через плечо Гарри.

   – А Райдер какой? – не отставал молодой полицейский. – Хороший или ненормальный?

   – Хватает и того, и другого, черт побери! – рявкнул Гарри. И, обращаясь ко мне, уже спокойнее добавил: – Поторопимся.

Глава 2

   Криминалисты привезли с собой на место происшествия переносные прожекторы, настолько мощные, что их света было бы вполне достаточно, чтобы посадить «Боинг-757», причем все освещение было сконцентрировано на участке размером метров семь на семь, где кое-где торчали кусты в рост человека. Вокруг высились деревья, закрывавшие практически все небо. На каждом шагу нас подстерегало собачье дерьмо. Метрах в десяти от этого места парк пересекала извилистая бетонная дорожка. Возле ограды, отделявшей парк от улицы, теснилась все растущая толпа зевак: пожилая женщина, теребящая в руках носовой платок, держащаяся за руки молодая парочка, с полдюжины потных бегунов трусцой, которые продолжали пританцовывать на месте.

   Внутри огороженного лентой участка работали двое экспертов: один из них склонился над жертвой, второй что-то рассматривал у соседнего дерева. Гарри направился к толпе в поисках свидетелей. Я остановился возле желтой полицейской ленты и осматривал место происшествия с расстояния в несколько метров, со стороны. Тело лежало в траве навзничь, как будто человек просто заснул: ноги слегка разведены, руки вытянуты по бокам. Под безжалостными лучами прожекторов оно выглядело почти сюрреалистично: цвета казались слишком яркими, очертания – слишком резкими, словно фигуру вырезали ножницами из другого мира и наклеили в этом. Одежда была легкомысленной, вполне в духе весеннего вечера: джинсы без ремня, коричневые парусиновые туфли на толстой каучуковой подошве на босу ногу, белая футболка с логотипом «Олд нейви». Рубашка была задрана, змейка на джинсах расстегнута.

   Над телом склонился эксперт по обследованию мест преступления, старший криминалист Уэйн Хембри. Негр, тридцати пяти лет, тощий, как бесплатная похлебка для бедняков. У Хембри было круглое, как луна, лицо и внушительная лысина. Он сидел на корточках, плечи его судорожно подергивались. На лбу блестели капельки пота.

   – Ничего, если я пройду здесь, Бри? – обратился я к нему. Не хотелось наступить на что-нибудь важное. А также вступить в собачье дерьмо. Хембри кивнул, и я проскользнул под лентой.

   Как-то один старый патрульный полицейский, который по эту сторону нашего городского ада видывал все, сказал: «Когда найдешь голову без тела, Райдер, это, конечно, необычно, но все же в этом есть какая-то целостность. Когда же находишь тело без головы, от этого одновременно и в дрожь бросает, и очень тоскливо становится – так это все одиноко выглядит, понимаешь?» Теперь я понял, что он имел в виду. За четыре года службы в полицейском участке Мобила каких только я трупов ни видел – с огнестрельными ранениями, с колотыми ранами, утопленников, изувеченных в автокатастрофах, было даже тело, у которого кишки вывались наружу и лежали рядом, – но вот без головы среди них не встречалось. Старый коп очень точно подметил: тело было абсолютно одиноким, как первый день сотворения мира. Меня передернуло, но я надеялся, что никто этого не заметил.

   – Его убили здесь? – спросил я у Хембри.

   Он пожал плечами.

   – Не знаю. Могу только сказать, что обезглавлен он был там, где лежит сейчас. Ребята из медэкспертизы считают, что часа два-три назад. Это позволяет установить время убийства – между восьмью и десятью часами вечера.

   – Кто его нашел?

   – Молодежь, подростки. Пришли перепихнуться, а тут такое дело…

   Позади меня послышались шаги. Капитан Скуилл вместе со своей неуклюжей и вездесущей тенью, сержантом Эрлом Барлью. Барлью как всегда, жевал газету. У него в кармане лежала страница «Мобил Реджистер», он отрывал от нее по кусочку и совал в свои кукольные губы. Мне всегда хотелось спросить, существует ли какая-то разница в зависимости от содержания: может, спортивные обзоры противнее, чем редакторские статьи? Или они для него все на вкус, как курятина? Но затем я взглянул в крошечные глазки Барлью, белесые, как мясо устрицы, и решил, что, видимо, лучше сделать это в другой раз.

   – Посмотрите-ка, капитан, – сказал Барлью, – кто пришел: наш детектив мгновенного действия! Как мгновенно растворимый кофе – стоит только подставить подходящий заголовок, и можно уже размешивать.

   Он вытер потное лицо, черты которого были слишком мелкими для такой головы, – получилось, что Барлью на мгновение исчез, спрятавшись за собственной ладонью.

   – Убийство голубого из мести, – сказал Скуилл, глядя на распростертое тело. – Они ведь обожают все кромсать, верно? Место подходящее, парк после наступления темноты – как раз то, что надо. Народ в этом районе живет небедный, с амбициями; в двух кварталах отсюда дом члена городского совета миссис Филипс; улица патрулируется в основном именно там, чтобы ей спалось спокойно…

   Я и раньше слыхал, что у Скуилла есть своя манера общения для каждой аудитории. С копами в форме в трех метрах отсюда он сыпал жаргонными словечками из фильмов о полицейских. Унылое зрелище, подумал я, когда полицейский руководитель, прослуживший семнадцать лет, изо всех сил старается вести себя как коп, вместо того чтобы просто быть им.

   – …убийца врубил жертву по чердаку или врезал ему по шапке. Затем преступник вытаскивает лезвие и отрезает голову. – Скуилл показал на окружавшие нас кусты. – Несуб бросил тело здесь, и его не было видно со стороны.

   Я едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Несуб – это сокращенно «неизвестный субъект», словечко, которым направо и налево разбрасываются эти типы из ФБР. Несуб было из феджарга – жаргона федералов.

   – Он был убит и обезглавлен именно здесь? – спросил я.

   – У вас что, проблемы со слухом, Райдер? – ответил Скуилл.

   Хотя тело лежало под кустом, усеянным меленькими белыми цветами, лепестков на нем не было. Сразу за лентой ограждения находились заросли точно таких же кустов. Я подошел и упал на них.

   – Что это он делает, черт побери? – раздраженно спросил Скуилл.

   Я поднялся и принялся внимательно изучать лепестки на своей рубашке. Хембри переводил взгляд с меня на тело и обратно.

   – Если бы жертва упала через кусты, на теле были бы лепестки, но они… – Он посмотрел на труп и землю рядом с ним. – На самом теле они отсутствуют, хотя есть вокруг него. Преступник отодвинул ветки в сторону, поэтому на труп ничего и не упало. Похоже, нашего друга затащили в эти кусты.

   Я стоял, вглядываясь в заросли.

   – Или вытащили из них.

   – Бред какой-то, – буркнул Скуилл. – Зачем вытаскивать тело из надежного укрытия?

   Коренастый помощник Хембри вытащил фонарик и залез под кусты.

   – Дайте-ка я посмотрю, что тут у нас.

   Скуилл взглянул на меня.

   – Несуб заманил жертву и бросил тело в кустах, Райдер. Если бы не эта парочка сексуально озабоченных подростков, труп оставался бы там, пока не начал смердеть.

   – Я не уверен, что его прятали, – сказал я и, прикрывая ладонью глаза от света прожекторов, посмотрел сквозь ветки дубов и свисавший с них бородатый мох на яркий уличный фонарь в пятнадцати метрах отсюда. Потом опустился на землю и взглянул на фонарь через листву еще раз.

   – Можно выключить этот свет? – спросил я.

   Скуилл театрально всплеснул руками.

   – Нет, Райдер. Нам нужно делом заниматься, а с собаками-поводырями и палочками, как у слепых, мы сделать ничего не сможем. – Он взглянул на полицейских в форме, ожидая, что они посмеются его шутке, но они дружно смотрели на уличный фонарь.

   – А знаете, – сказал Хембри, – погасите-ка прожекторы.

   Скуилл не мог командовать техническим персоналом, и это его бесило. Он отвернулся и что-то шепнул Барлью. По движению его губ я понял, что одно из произнесенных им слов было ниггер.

   – Скажи медикам и патрульным, – крикнул Хембри своему помощнику в фургончике судебной экспертизы, – чтобы погасили огни на машинах. А потом выруби эти прожекторы.

   Фары автомобилей погасли, горели только переносные прожекторы. Когда выключили и их, понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте. Я увидел то, что и ожидал: тонкий луч света от фонаря пробивался через ветки между двух больших кустов и освещал лежавшее на земле тело.

   – Его не прятали, – сказал Хембри, оценивая угол обзора. – Любой, кто шел по тропинке, мог на этом повороте взглянуть направо и увидеть труп. Сложно не заметить белую футболку.

   – Умозрительный бред, – сказал Скуилл.

   Эксперт, который ползал под кустами, наконец подал голос:

   – Здесь свежая кровь. Подайте мне набор для вещественных доказательств и фотокамеру.

   – Завалили в темноте и вытащили на свет, – сказал Хембри и подмигнул мне. Полицейские согласно закивали. Когда на месте преступления вновь зажглись прожектора, Скуилла и Барлью здесь уже не было.

   Я продемонстрировал свой коронный трюк из области американского футбола, финт в зоне защиты: энергично приземлил невидимый мяч в зачетной зоне и триумфально вскинул руку, чтобы хлопнуть о поднятую пятерню Гарри, как мы делали это обычно. На он только сжал кулаки в карманах, буркнул: «Давай пошли!» – и повернулся ко мне спиной.


   Мы познакомились с Гарри Наутилусом пять лет назад в центральном помещении для арестованных штата Алабама – мы оба находились там как посетители, а не как обитатели этого учреждения. Я приехал из Таскалусы, чтобы взять у нескольких заключенных интервью для дипломной работы на звание магистра психологии. Гарри прибыл из Мобила, чтобы выкачать информацию из арестованного, которому, к сожалению, за пару часов до этого перерезали сонную артерию. День для Гарри складывался крайне неудачно. Когда он проходил мимо меня в узком коридоре, мы столкнулись, и от этого расплескался его кофе. Он внимательно изучил то, как я одет, – синие джинсы, зеркальные темные очки в красной оправе, выцветшая бейсболка, стрижка собственного исполнения, – и спросил у охранника, кто выпустил эту здоровенную тупую деревенщину из камеры. Я только что вышел после двух часов общения с хвастливым гомосексуалистом и тут же направил всю свою сублимированную агрессию в нос Гарри. Хохочущие охранники растащили нас, прежде чем он успел меня задушить.

   После этого мы оба чувствовали себя очень неловко, смотрели в пол, бормотали извинения, сбивались, объясняя, что именно привело нас в тюрьму в этот день и спровоцировало всплеск темперамента, как у подавленных питбулей. Идиотизм ситуации в конце концов привел к тому, что мы начали хохотать, а день закончили в баре мотеля, где жил Гарри. После нескольких хороших глотков Гарри пустился в полицейские рассказы, удивив и заинтриговав меня. Я ответил историями из своих последних интервью с известными психопатами и социопатами Юга.

   По поводу моих интервью Гарри пренебрежительно махнул рукой.

   – За всем этим скрывается мания величия и желание поболтать. Репортеры, психиатры, ребята из колледжей вроде тебя… Всем им психи рассказывают именно то, что те хотят услышать. Это такая игра.

   – А вы слышали о деле Альберта Мирелла, детектив? – спросил я, имея в виду психопата-педофила, с которым я провел отвратительных два часа.

   – Его последняя жертва была из Мобила, ученик колледжа? Ты говорил с Миреллом и не добился ничего, кроме самодовольных ухмылок и всякого бреда, верно?

   Я понизил голос и рассказал Гарри, о чем поведал мне Мирелл, капая слюной и заламывая под столом руки. Гарри наклонился вперед, наши лбы почти соприкасались.

   – Такие вещи во всем мире знают человек десять, не больше, – прошептал он. – Что же это происходит, черт побери?

   – Думаю, я его разговорил, – сказал я, искренне веря, что так оно и было.

   Гарри долго пристально рассматривал меня.

   – Давай не терять связи, – наконец произнес он.

   В то время моя мама еще не умерла, а сам я был малоимущим студентом университета штата Алабама. Тем не менее раз в две недели я приезжал в Мобил либо Гарри наведывался ко мне в Таскалусу. Мы брали по курице и долго разговаривали о его разваливающемся браке или моем все утихающем интересе к студенческой жизни – после шести лет учебы и четырех перемен профилирующей дисциплины. Мы со всех сторон обговаривали аспекты занимавших его дел или обсуждали мои самые дикие интервью с преступниками. А иногда просто сидели молча и слушали блюз или джаз, и это было ничуть не хуже. Так продолжалось где-то месяца три. Однажды вечером Гарри высказался по поводу моей еды, обычно состоявшей из риса с бобами. А чтобы отправиться за пивом, мне пришлось перевернуть все подушки на диване в поисках мелочи.

   – Ассистент преподавателя, похоже, не самое высокооплачиваемое занятие? – заметил он.

   – В основном, оно вообще неоплачиваемое, – поправил его я. – Но зато это компенсируется нехваткой таких рабочих кадров.

   – Возможно, когда-нибудь ты станешь знаменитым психиатром, Карсон Фрейд, и будешь управлять огромным старым «мерседесом».

   – Вероятнее всего, то, чем я на самом деле смогу когда-нибудь управлять, будет труба на какой-нибудь нефтяной вышке, – ответил я. – Это ты к чему?

   – Думаю, из тебя получится хороший коп, – сказал Гарри.


   Через десять минут после того как мы покинули парк, я проследовал за Гарри в дальнюю кабинку в «Кейкс Лаундж», темного салуна для обитателей дна, затесавшегося между фабрик и складов на берегу бухты. Два-три человека довольно непрезентабельного вида в одиночестве выпивали у стойки бара, несколько компаний сидели в кабинках. Два подвыпивших субъекта играли в бильярд.

   – Почему здесь, почему не «У Флэнегана»? – спросил я, морща нос. В «Кейкс» стоял такой запах, словно тут не проветривалось лет десять; «У Флэнегана» подавали недорогие напитки, приличное гумбо,[2] и там толкалось много копов.

   – Там может быть Скуилл, а именно о Скуилле нам и нужно поговорить. Этот фокус с лепестками и освещением был тупейшей выходкой. Зачем тебе понадобилось затмевать его на глазах у всех?

   – Никого я не затмевал, Гарри, я вел расследование. У нас имеется парень без головы, а Скуилл с ходу выплеснул все, что взбрело ему в его голову. Что я, собственно, должен был делать?

   – Возможно, следовало обрисовать ситуацию и подбросить несколько версий, чтобы он поверил, что это его идея. Ты ведь вроде психологию изучал… Или я что-то путаю?

   – Явление, когда голову Скуилла осеняют мысли, относится к области парапсихологии, Гарри, а это как раз то немногое, чем я никогда не занимался.

   Гарри прищурил глаз.

   – Скуилл съел собаку на интригах, Карсон. Если ты его достанешь, все, что от тебя останется, – это красная клякса на воде.

   И тут я задал вопрос, который крутился у меня в голове уже около года.

   – А как, собственно, такие проныры, как Скуилл, становятся начальниками Отдела расследований?

   С таким же успехом я мог бы просто признаться в собственной тупости, и Гарри сокрушенно закрыл лицо руками.

   – Карсон, я тебя просто обожаю, мой аполитичный соплеменник. Ты что, в самом деле не понимаешь?

   – Слабая рука руководства?

   – Ты, Карсон! Это ты поставил капитана Терренса Скуилла туда, где он находится сегодня.

   Гарри встал и собрал бутылки со стола.

   – Я возьму еще пару пива, приятель, и проведу урок истории. Похоже, он может тебе очень пригодиться.

Глава 3

   Гарри начал свою лекцию еще на полпути от бара. В руке его позвякивали две бутылки.

   – Много лет Скуилл был простым лейтенантом, который перекладывал бумажки в Отделе преступлений против собственности, бездельником с единственным талантом: связи с общественностью. Он выступал в школах, на собраниях местных общин, на открытиях торговых центров, на церковных мероприятиях… – Гарри поставил пиво на стол и сел. – Он шлифовал свои навыки, пока стал в участке человеком для общения с прессой, так сказать, по умолчанию. Большинство людей подобная ситуация не устраивает…

   Я кивнул.

   – Это отодвигает старших начальников с первого плана и, как правило, бесит их. – В колледже я не раз наблюдал, как из-за зависти карьера преподавателя рушится буквально накануне подписания с ним бессрочного контракта.

   – Но только не для Скуилла. Этот ублюдок точно знал, когда делать ставку на начальство. Более того: когда на участке случался какой-нибудь конфуз и руководство пыталось уйти в тень, Скуилл старался стать центром внимания и вызывал огонь на себя.

   – Скуилл? – удивился я. – Грудью под пули?

   – Пресса любила его, зная, что он всегда будет кающимся, раздраженным и колоритным, – то, что он продолжает продавать и сегодня. «Капитан полиции Мобила говорит, что ошибочный арест очень обеспокоил весь участок; новости, вечерний выпуск…», «Высокопоставленный офицер полиции называет критику Американского союза защиты гражданских свобод «хныканьем испорченных младенцев»; наш обзор на четвертой странице…». И так далее, и тому подобное.

   Гарри взял спички из пепельницы и принялся вертеть их в руках.

   – Затем начал свои шалости Джоел Эдриан. Тесса Рамирес… Джимми Нэрли… После гибели Портеров ситуация стала взрывоопасной. Но следствие зашло в тупик. Ты не представляешь, как хреново все тогда было…

   – А кто обнаружил Тессу, Гарри? Кто стоял в кишащем крысами канализационном коллекторе и смотрел на ее тело?

   Он покачал головой.

   – Я не это имел в виду, дружище. Мы сейчас говорим о политике. Звонки с требованием отставки. Люди, открыто оскорбляющие шефа полиции в продуктовом отделе супермаркета. Пресса трамбует нас, как хочет. Каждый старается ткнуть обличающим перстом в другого, и тут внезапно появляется этот ненормальный коп в форме – Малыш Карсон.

   – У меня действительно была пара идей. Ты мне только мешал.

   – За это они готовы были мочиться нам на головы, – сказал Гарри. – До тех пор, пока другого выхода уже не оставалось.

   Оборванцы за бильярдным столом затеяли пьяный спор по поводу места битка. Это на некоторое время нас отвлекло.

   – Мне просто повезло, Гарри. И ничего больше.

   Гарри прищурил один глаз.

   – То есть удача сама знает, на кого ей обратить внимание, да?

   Это усыпило мою бдительность.

   – О чем ты?

   – Судьба не просто вытаскивает карту: она знает, кто на что ставил.

   – Да нет. Возможно, здесь, я думаю, интуиция, но только…

   Гарри какое-то мгновение с любопытством смотрел на меня, а потом остановил жестом.

   – После того как ты выдвинул эту несуразную теорию и раскрыл дело, началась политическая возня, все пытались превратить операцию Одинокого Патрульного Рейнджера Райдера в свою личную победу. И кто больше всех подходил для этой роли?

   – Скуилл?

   Гарри вырвал бумажную спичку из пачки и принялся ее изучать.

   – В пору испытаний он держал нефтепровод прессы полностью заполненным, а потом принялся качать оттуда уже очищенную нефть лично для себя. Ты когда-нибудь задумывался, почему так быстро исчез твой ореол героя?

   Я задумался. Я был человеком, остановившим сумасшедшего Эдриана, ровно два дня. На третий день это превратилось в триумф всего участка, а я стал его доверенным исполнителем. На пятый день осталось только мое с ошибкой напечатанное имя в последних строчках скромной газетной статьи. Гарри продолжал:

   – Закон Скуилла гласит: все почести – наверх, все дерьмо – вниз. Он стащил тебя с коня, чтобы на него могло сесть начальство, к которому относился и он сам. На нем же он и въехал на пост шефа Отдела расследований.

   Я пожал плачами.

   – Значит, я свалял дурака. Хотя, когда дым рассеялся, я оказался детективом. Жаловаться нечего.

   Спор у бильярдного стола набирал обороты. Один из игроков поставил шар для удара, второй сбил его в сторону. Взглянув на этот колоритный дуэт, Гарри закатил глаза, а потом зажег спичку – просто чтобы посмотреть, как она горит. Пламя от спички отбрасывало на его лицо золотистые блики.

   – Ты получил жетон детектива. Но Скуилл отхватил то, к чему стремился долгие годы, – место в кресле за большим столом. И именно ты усадил его туда, Карс.

   Я нахмурился.

   – Подумаешь, большое дело. Не вижу в этом ничего такого…

   – Ты не видишь общей картины. Скуилл любит думать о себе как о человеке, который всего добился самостоятельно. Но когда он видит тебя… – Гарри сделал вид, что сейчас сползет со стула, – это путает его карты.

   – Он может просто не обращать на меня внимания.

   – Может. Целый год ты был для него всего лишь именем в списке нарядов на дежурство. А ПСИ – только словом, написанным на бумаге. Но если ПСИ активизируется…

   Я мысленно развил его мысль: активизация ПСИ выводит нас с Гарри из тени, ведь именно мы координируем все предпринимаемые усилия, подписываем рапорты, встречаемся с начальством.

   – И я опять появляюсь, причем прямо у него под носом.

   Гарри бросил догорающую спичку в пепельницу.

   – Именно. Только поставь себя на его место.

   Шум у бильярдного стола усилился. Один из игроков настоял на своем, двинув другого кием в ухо. Тот громко застонал и упал. Бармен посмотрел на эту парочку, потом перевел взгляд на Гарри.

   – Ты ведь коп. Не собираешься предпринять что-нибудь по этому поводу?

   Гарри приложил свой здоровенный кулак ко лбу и принялся попеременно сжимать и разжимать его.

   – Это еще что за фигня? – спросил бармен.

   – Специальная мигалка, когда я не при исполнении. Мы поднялись и в липкой темноте летней ночи направились к машинам.

   – Спасибо за урок истории, профессор Наутилус, – сказал я.

   – Перечитывай и все учитывай, артист, – ответил Гарри.


   Я ехал на свой остров медленно, опустив стекла, позволяя ночным запахам болота и морской воды промыть мои мысли, словно прибоем, но человек без головы постоянно всплывал в памяти. Дома я зажег несколько свечей, уселся на диван, скрестив ноги, и выполнил несколько дыхательных упражнений, рекомендованных моим хорошим другом и специалистом по боевым искусствам Акини Тебризом. Акини и сам выполнял множество глубоких вдохов, прежде чем разбивать лбом бруски льда размером с брикет сена. Что касается меня, то я при этом делал мало глубоких дыхательных упражнений и пользовался кувалдой.

   Пройди по месту происшествия… – инструктировал я свой насыщенный кислородом мозг. – Представь парк.

   Я выдохнул всю свою злость на Скуилла и Барлью и визуализировал то, что видел убийца, когда встретил жертву, – вероятно, на дорожке. Уличный фонарь неподалеку. Они проскользнули в кусты… Скуилл, похоже, прав: секс был если не главным мотиватором, то, по крайней мере, средством заманить жертву. Жертва умирает – возможно, от выстрела или сильного удара. Если голова является существенным моментом в маниакальных устремлениях убийцы, она должна была быть отделена в глубокой темноте, где лезвие быстро выполнило бы свою задачу. Но по непонятной причине убийца вытаскивает тело в полосу света от фонаря, осыпав при этом лепестки цветов с куста. Он опускается рядом с ним на колени, выполняет свою гротескную хирургическую операцию и скрывается.

   Мое сознание многократно воспроизводило эту сцену, пока в 2:45 не зазвонил телефон. Я решил, что это Гарри. Наверное, тоже пытается смоделировать происшедшее, в освещенной комнате, под звуки «джаза для раздумий», льющихся из его стереоустановки, – возможно, это Телониус Монк, под соло которого, прорывающееся сквозь мембраны динамиков, Гарри в одиночестве улетает, подхваченный свежим ветром музыки.

   Но вместо Гарри я услышал в трубке дрожащий голос старой женщины.

   – Алло? Алло? Кто здесь? Слышит меня кто-нибудь? – Затем он словно помолодел, и я услышал голос тридцатилетней женщины, голос моей матери. – Карсон? Это я, твоя мамочка. Ты не голоден? Может, тебе приготовить что-нибудь, сынок? Может, хороший бутерброд с плавленым сырком? Или домашние булочки? А как насчет БОЛЬШОЙ МИСКИ СВЕЖЕНЬКИХ СЛЮНЕЙ?

   Нет, этого просто не может быть! Это какой-то кошмарный сон, проснись!

   – КАРСОН! – пронзительно завопил чей-то голос, уже не женский. – Поговори со мной, братишка. Мне необходимо немного НАШЕГО СЕМЕЙНОГО ТЕПЛА!

   Я закрыл глаза и прислонился к стене. Как он мог мне звонить? Там это строго запрещено.

   Звонивший стукнул трубкой обо что-то твердое и заорал:

   – Я что, НЕ ВОВРЕМЯ, братишка? Может, у тебя там ЖЕНЩИНА? ЗНОЙНАЯ, надеюсь? Я слыхал, когда женщина знойная, сок ПЛЕЩЕТ из нее ЧЕРЕЗ КРАЙ. Привет, ребята, познакомьтесь с моей подружкой по прозвищу Джонстаунское наводнение.[3] КОГДА БУДЕШЬ ЕЕ ТРАХАТЬ, НЕ ЗАБУДЬ НАДЕТЬ САПОГИ!

   – Джереми, – прошептал я, скорее про себя, чем в трубку.

   – Жила-была одна девушка из города НАНТАКЕТ, и каждый раз, когда ты ТРАХАЛ ЕЕ, ты должен был надевать сапоги…

   – Джереми, какого черта…

   – Но потом все мужчины в этом городе потонули один за другим, захлебнувшись в яде, который выливался из-под их ПОРШНЕЙ! – Он снова переключился и заговорил заботливым голосом моей матери. – Все в порядке, Карсон, твоя мамочка с тобой. Ты уже управился с миской слюней? Что, остыли? Может быть, мне их снова разогреть для тебя? – Он издал кашляющий звук.

   – Джереми, прекрати, прошу тебя…

   Я услышал в трубке, как на другом конце провода открывается дверь, после чего последовали звуки борьбы и чья-то ругань. Звонивший отчаянно закричал:

   – НЕТ! УБИРАЙСЯ! Это ЛИЧНЫЙ ЗВОНОК! Я разговариваю СО СВОИМ ПРОШЛЫМ!

   Громкий треск сменился сплошным тарахтеньем, как будто телефон бросили на пол и принялись пинать ногами. Добавились и другие голоса, которые ворчали и ругались, затем опять послышались звуки борьбы. Я стоял и, затаив дыхание, вслушивался во все это, а по спине, несмотря на прохладу в комнате, струился пот.

   Теперь голос его стал удаляться, и я представил, как люди в белых халатах тащат его по полу.

   – УБИЙЦА, КАРСОН! Расскажи мне об этом. Там должно быть что-то еще, помимо ОТСУТСТВИЯ ГОЛОВЫ, так всегда бывает. А он не взял их ЧЛЕНЫ? Он не РАЗДАВЛИВАЛ ИХ ТОЛСТЫЕ СОСИСКИ В ДВЕРНОМ КОСЯКЕ, ПОКА ОНИ НЕ ВЫКРИЧАЛИ ВЕСЬ СВОЙ ГОЛОС? Позвони мне! Я СНОВА НУ-У-У-У-ЖЕН тебе…

   Снова какое-то бормотание, затем тишина.

   Филиал «Канала 14» в Монтгомери, должно быть, подхватил эту историю с трупом без головы в парке и прокрутил ее в ночных новостях. Просмотр телевизора – одно из немногих удовольствий, которые были разрешены Джереми, и он, видимо, изучил сюжет с рвением школьника. Я задул свечи и улегся на диван лицом в подушку. Но сон, когда он все-таки одолел меня, был тонким, как папиросная бумага; мне снились крысы и запах паленого шелка.


   Будильник сработал, как только рассвело. Я в каком-то оцепенении доковылял до залива и поплыл в открытое море; где-то через полмили я развернулся и потащился обратно. За этим последовала четырехмильная пробежка по берегу, от которой я полностью взмок и чуть не довел себя до судорог. После упражнений с отягощениями, выполненных неистово и почти со злостью, я стал смотреть на происходящее спокойнее и приписал звонок Джереми помутнению его рассудка; он проявил пугающую изобретательность и каким-то непонятным образом дорвался до телефона.

   Но я ведь сам слышал, что телефон у него забрали. Больше этого не повторится; все, эпизод завершен.

   Я принял душ и позавтракал сосисками и овсяной кашей с сыром на гарнир. Настроение постепенно улучшалось, и я отправился на работу. Гарри бросил монетку, и выпавшая решка принесла мне поход к патологоанатомам. До вскрытия еще было время, и я пошел к криминалистам, офис которых напоминал научную лабораторию, устроенную в компьютерном магазине. Двое экспертов в белых куртках рассматривали поплавок из туалетного бачка, словно это была чаша Грааля. Еще один стучал кончиком карандаша по банке с крышкой, полной беспокойно бегающих жуков. Хембри сидел за микроскопом и пил кофе.

   – Нам повезло с отпечатками этого парня без головы, – сказал он, поднимая со стола лист бумаги.

   Я воспроизвел языком звук торжественной барабанной дроби.

   – И кто же он, наш победитель?

   Хембри сымитировал удар тарелок.

   – Некто Джерролд Элтон Нельсон, он же Л'ил Джерри, он же Джерри Элтон, он же Нельсон Джеральд, он же Элтон Джелсон.

   – Приличный список имен.

   – Есть еще незначительный список приводов в полицию, – сказал Хембри, продолжая зачитывать с листа. – Двадцать два года. Глаза голубые, волосы каштановые – где бы они сейчас ни находились. Мелкие обвинения от города и округа в воровстве из магазинов, мужской проституции, хранении ворованных вещей, пару раз – в хранении марихуаны. В марте одна женщина обвинила его в том, что он взял в долг одиннадцать тысяч и не возвращает, но позднее обвинение было снято.

   – Парень-проститутка и аферист-жиголо? Похоже, его привлекали как девочки, так и мальчики, – сказал я и развернулся, чтобы уйти. Хотя до вскрытия был еще час, я планировал зайти в офис медэкспертов.

   – Да, чуть не забыл, – сказал Хембри, когда я был уже на полпути к двери. – Этот фокус, Карсон, с лепестками и светом от фонаря прошлой ночью был исполнен очень вдохновенно. Шерлок Холмс просто отдыхает. Скуилл слишком задается, хотя сам ни в чем ни хрена не разбирается. Мне очень понравилось, как ты ему об этом намекнул.


   За столом при входе в морг никого не было, и на шум моих шагов по коридору к дверям своего кабинета подошел Уилл Линди. Его обновленное учреждение было официально открыто всего несколько дней назад, но Линди до сих пор выглядел полностью погруженным в организационные вопросы: на столе пачками лежали какие-то формы, на полках в алфавитном порядке были расставлены справочники, на стенах висели календарные планы и графики работ.

   – Доброе утро, детектив Райдер.

   – Здравствуйте, Уилл. Я здесь за заключением по Нельсону. Клэр уже пришла?

   Я, видимо, был единственным человеком во вселенной, который называл доктора Пелтье по ее первому имени; я делал это с первого момента, когда нас познакомили, а она до сих пор меня так и не поправила. В свою очередь, она отвечала мне тем, что использовала только мою фамилию, тогда как ко всем остальным обращалась по имени или по званию. Линди взглянул на часы.

   – Она должна быть в девять, а это значит…

   Я тоже посмотрел на свои часы: было 8:58.

   – Это значит, что она будет здесь через минуту.

   Мы услышали взрыв смеха в конце коридора и увидели пару работников похоронной службы. Они катили укрытое простыней тело, как дети, играющие тележкой в супермаркете, – раскатывая грохочущую каталку от стены к стене. Линди пулей помчался к ним по коридору.

   – Эй, парни! – сказал он. – Что вы будете делать у себя в бюро, это ваше дело. Но здесь мы требуем уважения.

   Ребята из похоронной службы оцепенели и покраснели. Они пробормотали какие-то извинения и повезли тело дальше медленно и молча.

   – Как вы их, Уилл! – сказал я, когда он вернулся.

   Линди ответил мне полуулыбкой – забавно, как полуулыбка может выражать печаль.

   – Бедняга отправляется в последний путь, детектив Райдер. И нечего относиться к этому, как к игре.

   Позиция Уилла Линди меня восхищала. Очень многие работники морга и копы, занимающиеся расследованием убийств, забывают, что эти тела когда-то были центром целого мира – для них самих, по крайней мере. Никто ведь не знает, почему выбрали именно нас, чтобы мы были здесь, и насколько мы сами прикладываем руку к выбору, который делаем во время своего присутствия на земле. В любом случае для тех, кто попадает в морг, этот уровень путешествия уже закончен. Плохие люди, хорошие, никакие – все перечеркивается перед лицом последней тайны, где они оставляют свою мягкую и недолговечную оболочку, если и не всегда в обстановке скорби, то по крайней мере уважения.

   Мы с Линди обернулись на звонкий стук каблучков: доктор Пелтье приближалась к нам по коридору. Я сделал заключение, что она завтракала с мужем, Зейном, поскольку тот, энергично орудуя зубочисткой, шел рядом. Зейну было пятьдесят девять, но выглядел он моложе: холодные серые глаза на резко очерченном лице, выступающий нос, как переплет тонкой книжки, и загар цвета красного дерева независимо от времени года. На нем был темно-серый костюм-тройка, чтобы скрыть наметившийся животик. Зейну приходилось спешить, чтобы поспевать за женой.

   – Вы немного рановато, Райдер, – сказала она, когда я оказался у нее в кильватере. Запах ее духов напоминал шампанское, настоянное на розах.

   – Я хотел взглянуть на тело перед вскрытием.

   Я всегда старался делать это, если тело не было слишком разложившимся, поскольку чувствовал, что подобное дает мне более тесную связь с жертвами. После патологоанатомического обследования, вмешательства извне, покойники казались другими, словно их уже переместили из нашего мира в приемный покой следующего.

   Клэр недовольно закатила глаза.

   – У меня сегодня нет времени потакать вам. – Она была не в восторге от моей концепции связи с жертвой.

   – Ну пожалуйста, Клэр, всего минутку, ладно?

   Клэр вздохнула. Мы остановились у двери зала для аутопсии. Тут она вспомнила о правилах приличия.

   – Вы знакомы с моим мужем Зейном?

   – Да, мы уже встречались, в художественном музее, несколько месяцев назад, – сказал я, протягивая ему руку. – Детектив Карсон Райдер.

   Рукопожатие Зейна Пелтье было из разряда тех, когда большие пальцы рук не касаются друг друга, – он пожал мне кончики пальцев.

   – Конечно, я вас помню, – произнесли его губы, хотя глаза говорили обратное. – Рад увидеть вас снова, детектив.

   Клэр открыла дверь, и он сказал:

   – Я подожду здесь, дорогая.

   – Перестань, Зейн, они не кусаются.

   Он улыбнулся, но к двери даже не подошел. Я понимаю его нерешительность. Мне кажется, что люди чувствуют смерть так же безошибочно, как домашние животные – приближение грозы; это атавистическая система предупреждения, которая будет с нами, пока мы не эволюционируем в чисто рассудочных существ, что маловероятно. Мы с Клэр вошли в зал.

   – Только быстро, Райдер, – сказала она. – У меня сегодня напряженный день, развлекаться некогда.

   – Будет исполнено, ваше величество, – бодро ответил я, бросая на нее испепеляющий взгляд, но комментариев не последовало. Она выкатила тело из холодильного шкафа и отбросила простыню в сторону.

   Несколько секунд я изучал открывшуюся картину. Без головы я не воспринимал тело как существо, было только ощущение потери. Все, что я отметил для себя, это лишь физические параметры жертвы, широкие плечи, узкие бедра, хорошо развитые мышцы. Смерть, конечно, меняет тон и содержание определений, но было очевидно, что хозяин этого тела вкладывал в него свое время и усилия. Клэр неодобрительно косилась на меня, затем оглядела труп с профессиональной точки зрения. Она уже начала снова закрывать его простыней, как вдруг остановилась.

   – Это еще что за черт? – спросила она, наклоняясь над паховой зоной. – Что это?

   – Пенис?

   – Да нет же, черт побери! Вот здесь, над лобковыми волосами. Окажите любезность, Райдер, подайте перчатки.

   Я подскочил к ящику рядом со столом для вскрытий и достал пару латексных перчаток. Клэр натянула их и отвела потускневшие волоски в сторону.

   – Это надпись, – пробормотала она. – Только очень мелко написано, я едва различаю слова. «Покорежил мужика-шлюху», – произнесла она, вглядываясь в слова, которые мне не были видны. – «Покорежил мужика-шлюху. Мужики-шлюхи покорежены. Целая кварта искромсанных мужиков-шлюх. Крысы возвращаются. Крысы возвращаются. Крысы возвращаются. Крысы. Крысы. Крысы. Возвращаются. Возвращаются. Возвращаются».

   Я нагнулся и увидел две горизонтальные строчки слов, которые только что прочла Клэр, написанные аккуратным почерком чем-то лиловым.

   По-прежнему глядя на тело, она позвала:

   – Доктор Даванэлле, подойдите сюда.

   Я обернулся в сторону небольшого кабинета в углу, где внимательно изучала какое-то дело миниатюрная бледная женщина; она сидела тихо, как мышка, и я даже не заметил ее. У нее были темные до плеч волосы и большие очки, в которых она напоминала сову. Ее звали Эви или что-то в этом роде. Ее приняли на работу совсем недавно, и я не занимался ни одним из дел, которые она вела. Доктор Даванэлле поспешила к нам. Я улыбнулся и кивнул ей, но она не обратила на меня внимания.

   Клэр постучала по лобковой кости трупа.

   – Поскольку вы, доктор, были столь любезны, что согласились выйти сегодня на работу, – сегодня ведь понедельник и вообще, – я хочу показать вам надпись в лобковой зоне. Позвоните Чэмблису и вызовите его сюда с камерой для микрофотографий, пусть он эту надпись сфотографирует. И проверьте тело на наличие других надписей. Ясно?

   – Я бы и так это сделала, докт…

   – Чего вы еще ждете? Мы тут не на дискуссии. Ступайте.

   Эви, или как там ее, отправилась в кабинет, где сидела до этого, чтобы вызвать фотографа. Послышался треск в динамике громкой связи, и я услышал голос секретарши из приемной, Веры Брейден, настолько аппетитной дочери Юга, что казалось, будто ее окунули в мед и соблазнительно поджарили с гарниром из овсяных хлопьев.

   – Доктор Пелтье? Билл Аннетт из эф-бэ-эр на проводе. Говорит, у него есть результаты анализа по вашим образцам ткани с прошлой недели.

   – Я буду говорить с ним из кабинета, – громко объявила Клэр в пространство и распахнула боковую дверь в свой кабинет. Я воспользовался случаем и заскочил в туалет, находившийся в двух шагах отсюда, а когда через минуту вернулся, то обнаружил, что в зал вошел Зейн Пелтье. Он, побелев, стоял возле трупа. Колени у него дрожали и подгибались, а губы безостановочно шептали: «Господи Иисусе… Господи Иисусе…»

   – Спокойно, мистер Пелтье, – сказал я, подходя и поддерживая его. – Сделайте глубокий вдох.

   – Кто это? – прохрипел он. – Господи Иисусе…

   – Это человек по имени Джерролд Нельсон.

   – Господи Иисусе…

   – Дышите, – повторил я.

   Он сделал вдох.

   – Я зашел посмотреть, почему Клэр так долго, а тут… Господи Иисусе… А где же голова?

   – Мы этого пока не знаем.

   – Кто мог учинить такое? – Он сделал еще пару быстрых вдохов, и цвет его лица стал постепенно восстанавливаться. – Со мной… со мной уже все в порядке, детектив. Просто никогда не видел тела без… – Он постарался выдавить из себя подобие улыбки. – Лучше бы я ждал снаружи.

   Продолжая глубоко дышать, Зейн направился к кабинету Клэр, причем сейчас он выглядел гораздо ближе к своему истинному возрасту. В определенных кругах поговаривали, что брачные устремления Зейна Пелтье относительно бывшей Клэр Свэнскотт касались не столько собственно свадьбы, сколько слияния, где его вклад состоял из имени и богатства, а ее – из ума и амбиций. Состояние Пелтье, своими корнями тянувшееся в Мобил времен еще до Гражданской войны, напоминало снежный ком, который, по мере того как катился, обрастал все новыми и новыми деньгами. Он унаследовал несколько компаний и входил в состав совета директоров еще нескольких, но при этом, как я слышал, работал примерно пятнадцать часов в неделю. Видимо, это было очень эффективно проведенное рабочее время.

   В зал заглянула Клэр. За спиной у нее я заметил Зейна. Он, похоже, приготовился уходить. Клэр многозначительно взглянула в сторону подсобного кабинета.

   – У меня сейчас эксгумация в Байю Ла Батр, потом ленч с Биллом Арнеттом. Я буду к трем сорока пяти. – Клэр повернулась ко мне. – Именно так это все и устроено, Райдер. Каждый делает свое дело, работает по графику. И появляется на месте вовремя.

   Из всего сказанного лично ко мне не имело отношения ни одно слово.

   Дверь закрылась. Клэр ушла, Зейн, надо полагать, тоже, но на жестком поводке. В результате остались только мы с Эви, или как там ее, – мальчик и девочка, одни-одинешеньки в этом перевалочном пункте для мертвых. Я легкой походкой направился к кабинету, по пути отметив: обручального кольца нет. Она заполняла целую пачку каких-то форм.

   – Я Карсон Райдер, отдел убийств, – сказал я, обращаясь к ее макушке.

   Прежде чем поднять глаза, она сделала еще несколько отметок.

   – Эйва Даванэлле.

   Она не подала мне руки, но от протянутой моей деваться ей было некуда. Рукопожатие было холодным, вынужденным и быстро закончилось.

   – Вы здесь недавно, доктор Даванэлле?

   – Если вам кажется, что шесть месяцев – это недавно… – Она снова перевела взгляд на свои записи.

   – Похоже, сегодня вы чем-то раздражаете доктора Пелтье. Вы опоздали? Я однажды пришел к ней на встречу на две минуты позже, так она просто…

   – У вас проблема с носом? Никогда к врачу не обращались?

   – Проблема с носом?

   – Суете его не в свои дела.

   Я заметил, что когда она пишет, то кончики пальцев немного дрожат, – в комнате было холодно.

   – Прошу прощения, – сказал я. – Я проработал с Клэр, то есть с доктором Пелтье, уже почти год и всегда чувствовал, что мы с ней едем по-разному, – она почему-то по левой стороне дороги. Вроде как правой стороны для нее вообще не существует. Но если для нее нет правой стороны, как у нее может быть правая рука? А если у нее нет и правой руки, как может она… – Я понимал, что несу полную бессмыслицу, но остановиться уже не мог – это моя версия непринужденного разговора с девушкой.

   Доктор Даванэлле собрала бумаги и встала.

   – Приятно было с вами познакомиться, детектив Карсон, но…

   – Райдер. Меня зовут Карсон Райдер.

   – …Но у меня сегодня очень много работы. До свидания.

   Я шел за ней через всю комнату, пока она не обернулась ко мне, как к зловонному псу, который обнюхивает ее ноги.

   – Я могу для вас еще что-то сделать, детектив Карсон?

   – Райдер. Карсон Райдер. Я здесь для того, чтобы присутствовать на вскрытии тела Нельсона, доктор Даванэлле.

   – Почему бы вам не посидеть в фойе? – сказала она, сделав ударение на слове фойе. – Когда мы будем готовы, вам кто-нибудь сообщит.

Глава 4

   – …крысы… крысы… крысы.

   Руки доктора Даванэлле в латексных перчатках прижимали лобковые волосы жертвы, пока она, склонившись над телом, медленно и отчетливо читала надпись.

   – Чернила светло-фиолетовые, и с расстояния надпись разглядеть трудно. Предварительное исследование предполагает наличие инструмента с очень тонкой пишущей частью. Наблюдаются небольшие нарушения эпидермиса. В файле данного дела имеются микрофотографии…

   Вызванный из изгнания после получасового ожидания, я застал доктора Даванэлле и пожилого лаборанта-препаратора Уолтера Хадлстона за укладыванием тела для вскрытия. Это был высокий широкоплечий негр, обладавший силой человека гораздо более молодого; у него были глаза, напоминавшие два красных уголька, и он никогда не улыбался. Я представлял, как дети на Хэллоуин гурьбой подбегают к его дому, двери открываются, на пороге стоит Хадлстон и смотрит на них своими ярко-красными глазами, после чего дети с криком разбегаются, по дороге теряя собранные сладости. Доктор Даванэлле закончила визуальный осмотр. Больше никаких надписей на теле не было, только татуировка на лопатке – восточный дракон. Она плотнее натянула матерчатую маску на лицо, взяла скальпель, и процедура началась: Y-образный разрез и раскрытие темных внутренностей. Я был впечатлен экономностью ее движений: руки в перчатках двигались с такой плавной и независимой грацией, что, казалось, каждой из них управляет отдельный, сидящий внутри гномик. Клэр и другие патологоанатомы из персонала морга, Стэнли Хоелкер и Мэри Рубин, по сравнению с ней выглядели неловкими, а их движения – грубыми и механическими. Полчаса я следил за происходящим буквально в трансе – вот уж никогда бы не подумал, что смогу употребить это слово в связи со вскрытием.

   – У вас потрясающие руки, – сказал я. – Никогда не думали играть на позиции шортстопа?[4]

   Она подняла сердце и бросила его на весы.

   – Вы, разумеется, в курсе, детектив, что вся процедура записывается на пленку, – сказала она. – Я была бы очень благодарна, если бы вы соблюдали тишину.

   – Простите.

   Следующие пятнадцать минут доктор Даванэлле продвигалась вниз по внутренней полости. Она удалила и взвесила первую почку, затем перешла ко второй. Почка выскользнула у нее из рук, и она, почти не глядя, поймала ее другой рукой.

   – Здорово! – забывшись, похвалил я. – Настоящий шортстоп.

   Зеленые глаза над маской вспыхнули. Я пожал плечами и сказал:

   – Извините меня. Просто старался поддержать разговор.

   Она резко кивнула головой в сторону двери.

   – Коридор у нас вон там, как раз откуда вы недавно пришли. Там можете вести любые разговоры, какие вам только заблагорассудится. Еще одна подобная выходка, и вы отправитесь туда.

   Щеки у меня густо покраснели, словно я только что получил по физиономии. Я кивнул и дальше смотрел молча, хотя разговоры во время вскрытия и не считались серьезным нарушением. Всякие шуточки, которых было немало, фонотипист распознавала и просто не включала в официальный протокол. Большое дело…

   Доктор Даванэлле продолжала процедуру, произнося вслух комментарии, которые, как она уже сказала, записывались для дальнейшего преобразования в текст. Я изучал ее во время работы и обнаружил несколько интересных несоответствий: сначала она показалась мне миниатюрной, но теперь я понял, что маленькой ее делало то, как она держалась. Мне также показалось странным, что при знакомстве она не назвала своего звания. Большинство докторов медицины размахивают своими титулами, как сияющими шашками, они даже под показаниями счетчика подписываются, прицепив к своему имени «доктор» или «доктор медицины». Она же была суровой, резкой, с женственностью кувалды; тем не менее движения ее были настоящей симфонией, а навыки выходили далеко за пределы того, что я мог ожидать от человека, который всего шесть месяцев занимается этим делом.

   Через несколько минут в действе наступил перерыв, потому что доктор пошла за инструментом. Когда она вернулась, я сказал:

   – Я не хотел вас обидеть, сравнивая с шортстопом. Я просто пытался выразить восхищение вашим умением. Ваши руки двигаются, как струи воды.

   Она посмотрела на меня так, словно я только что помочился на ее кроссовки «Рибок».

   – Разве я не запретила вам разговаривать? И всего каких-то десять минут назад?

   Чтобы не вспылить, я сделал глубокий вдох.

   – Я, доктор, в первый раз присутствую на вскрытии, где мне постоянно затыкают рот.

   Она швырнула инструмент на стол и резко повернулась ко мне.

   – Сделаем так: я занимаюсь процедурой, вы – наблюдением. Это можно делать тихо. Если у вас есть умные вопросы относительно аутопсии – а у некоторых людей они действительно появляются, – задайте их и получите ответ. Если вам сложно будет что-то понять, я могу напечатать это и передать вашему начальству.

   Я обычно медленно выхожу из себя, но из правила бывают и исключения.

   – Послушайте, доктор… То, что вы сегодня с утра получили втык, совершенно не означает, что нужно отыгрываться на других.

   Глаза ее загорелись зеленым огнем, и она сорвала с лица матерчатую маску. Лицо ее стало пепельно-серым, по лбу струился пот.

   – Я не собираюсь больше терпеть, – сказала она. – Кому я должна позвонить, чтобы вас заменили?

   Я приготовился было ответить, но потом передумал, поднял вверх руки, демонстрируя, что сдаюсь, жестом показал, что застегиваю на губах змейку, и отступил, освобождая ей место. Много места.

   На следующие два часа я превратился в безмолвного сфинкса. Я задал всего три вопроса – все три были вежливыми и на профессиональную тему. Она ответила мне в той же манере, как робот. Аутопсия показала, что отсечение головы было выполнено очень ровно, узким и острым, как бритва, лезвием, причем, вероятно, без спешки. Помимо татуировки и мелкой таинственной надписи других особых примет на теле не было. Темное пятно от стекшей в нижнее положение крови, трупное пятно, указывало на то, что жертва после смерти лежала на спине. И больше ничего. Пока, по крайней мере.

   Процедура вскрытия закончилась. Доктор Даванэлле стащила перчатки, бросила их в стоявший у стола специальный контейнер для предметов, представляющих биологическую опасность, и развернулась, чтобы уйти. Не глядя на меня, она сказала:

   – Я подготовлю краткое изложение основных моментов вскрытия в напечатанном виде. Оно будет готово через два часа. Сможете забрать его на столе у выхода.

   – Доктор… – обратился я к ее удаляющейся спине.

   Она остановилась, обернулась и внимательно посмотрела на меня недобрым взглядом. Интересно, не нарушил ли я еще какого-нибудь правила, когда заговорил с ней, после того как запись была выключена?

   – Да, детектив Карсон?

   – Я Рай… Впрочем, не важно. Послушайте, доктор, у нас с вами как-то все не заладилось, и, думаю, это моя вина. В том, что касается светского разговора, я полный кретин, который пытается преодолеть это, неся околесицу. Может быть, начнем сначала? – Когда она не ответила, я продолжил: – Мы пропустили ленч. Я знаю одно прекрасное заведение, где подают замечательные сэндвичи «субмарин». Я угощаю.

   Я лучезарно улыбнулся и подергал бровями.

   Она ушла, словно это был не я, а слой краски на стене. Дверь кабинета захлопнулась за ней. Я позвонил Гарри, чтобы узнать обстановку. Он сказал, что допрашивает «белые отбросы».[5] Когда он спросил, чем я занимался, я не стал распространяться и сказал, что буду через несколько минут.


   Наиболее отвлекающим моментом при разговоре с теткой Джерролда Нельсона, Билли Мессер, было то, что она постоянно смахивала с лица насекомых, которых там и в помине не было. Сначала я принял это за невроз, но потом понял, что это условный рефлекс, выработанный проживанием в передвижном домике на колесах с проржавевшими москитными сетками и постоянно ломающейся электропроводкой. Сорокалетняя Мессер была единственной живой родственницей Нельсона, и Гарри потратил целое утро, разыскивая ее на заросшей сорняками и изобиловавшей бездомными кошками стоянке для трейлеров.

   В молодые годы Билли Мессер увлекалась экзотическими танцами, но экзотика вскоре увяла, и теперь она занималась тем, что смешивала для клиентов напитки, которые раньше выпрашивала для себя. Отправляясь на работу, мисс Мессер надевала поношенные черные туфли на шпильках, черную мини-юбку и вычурный черный бюстгальтер, который налазил на нее с большим трудом. Рыжие вьющиеся волосы обрамляли очень крупные черты лица, которые, как я предполагал, в зависимости от времени суток и количества выпитого могли показаться либо лошадиными, либо привлекательными. Мы с Гарри стояли у нее во дворе, прислонившись к разогретой на солнце колымаге, тогда как сама Билли Мессер курила сигарету за сигаретой, отмахивалась от невидимых комаров и живописала жизнь своего племянника голосом удивительно чарующим – как у близкой народу Тины Тернер.

   – Единственное, что бедняга Джерри умел делать хорошо, было связано с постелью. Он был чертовски привлекательным! И умным тоже, но не по-книжному, а в житейском плане. Постоянно делал вид, что вот-вот станет знаменитой моделью. Это и вправду могло бы случиться, если бы не его лень. Все держалось на его внешности – неважно, жил он с мужчинами или с женщинами. Уж не знаю как, но и те и другие давали ему деньги. Однажды я спросила у него… Говорю: «Джерролд, как это получается, что ты делаешь это и с мальчиками, и с девочками?» Знаете, что он мне ответил? Сказал, что ощущения одни и те же, так какая разница? Я спросила, что он имеет в виду, говоря, что ощущения одни и те же. Он говорит: «Никаких ощущений, вот и все, тетя Билли. Ни хороших, ни плохих, я просто ничего не чувствую». А знаете, что он еще сказал?

   – Что, мисс Мессер? – спросил Гарри с неподдельным любопытством.

   – Знаете, ему казалось забавным, когда народ считал, что он делает это хорошо, потому что он делает это так долго. Он сказал, что если ты ничего не чувствуешь, то ничто не может тебя остановить. Я спросила, а есть ли вообще что-то, что может заставить его… ну… подняться на вершину. Он сказал, что будет строго наказан, если начнет думать о взлете. А потом он сделал это, за что и получил… ну… вы знаете. – Билли Мессер нахмурилась, печально тряхнула кудрями и прихлопнула очередного несуществующего комара. – Ну скажите, разве это не отвратительно?


   Мы ехали через весь город, чтобы допросить Терри Лосидор – женщину, которая выдвигала против Нельсона обвинения. Гарри был за рулем, а я устроился на заднем сиденье и разговаривал с его затылком. Некоторые утверждают, что самые удачные мысли приходят к ним под душем или на унитазе; для меня таким местом является заднее сиденье автомобиля. Когда я был ребенком и дома начинали происходить всякие неприятные вещи, я на цыпочках выходил и прятался на заднем сиденье нашего «седана», проводя там всю ночь в чутком полусне и возвращаясь в кровать только к рассвету. По сей день я чувствую себя очень комфортно, расположившись на заднем сиденье, сунув руки под голову и глядя на пролетающие мимо здания и верхушки деревьев. Мои медитации не волнуют Гарри – он любит управлять автомобилем, хотя делает это ужасным образом.

   – Гарри, ты видел убийств с поножовщиной из ревности и мести раз в двадцать больше, чем я. Сколько из них ты мог бы назвать аккуратными?

   – Это ничего не значит. Они все разные.

   – Да брось, Гарри. Ты мне скажи, сколько из них были такими опрятными?

   Гарри недовольно заворчал: он любит ездить в тишине, а я люблю размышлять вслух. Он поднял правую руку, сложив большой и указательный пальцы в форме нуля.

   – Режут вдоль и поперек, Карсон. Пятьдесят колотых ран. Восемьдесят. Или палят еще похлеще, чем Джон Хендри. Я видел один огнестрел, где убийца выпустил всю обойму, зарядил новую и снова принялся стрелять.

   – Точно. Ярость переполняет убийцу. А здесь все было аккуратнее, чем в доме моделей.

   – Это тело было аккуратным, Карс. А что сейчас делает голова? Возможно, используется в качестве мишени. Или по ней дубасят молотком.

   Рядом с нами на светофоре остановился полуприцеп. Водитель на высоком кресле оглянулся на нас и вздрогнул, заметив на заднем сиденье «тауруса» растянувшегося парня в спортивной куртке и галстуке. Я подмигнул ему, и он отвернулся. Я продолжил:

   – Голова принимает на себя наказание, лицо символизирует всего человека. Думаю, именно так… Где мы находимся?

   – Дорога на аэропорт возле университета… Судя по тому, как это прозвучало, ты не очень-то убежден?

   – Если убийце нужна была именно голова, почему он не рванул оттуда подальше, как только она оказалась у него в руках? Чтобы исполнить победный танец. Насадить ее куда-нибудь или еще что-то в этом роде, как ты и предполагаешь. Но нет, он не уходит и пишет на теле. Думаю, как раз поэтому он и вытащил его на свет.

   – Может быть, – сказал Гарри, – его возбуждал сам процесс письма. Он должен был написать это.

   – Если у него есть голова, куда можно вдолбить свое послание, зачем писать целую речь на теле?

   – Точно замечено. Может, под Фарли работает?

   Фарли Трейнор был сумасшедшим озлобленным бухгалтером, который вырезал разные слова на телах своих жертв, которых даже не знал, приговаривая, как он их ненавидит за то, что они с ним сделали. Из-за необычности своего безумного восприятия Трейнор полагал, что поскольку мертвые после смерти смотрят изнутри своих тел, то ему нужно писать справа налево, чтобы им было легче прочесть.

   – Что-то не сходится, если, по мнению убийцы, голова – это то место, где концентрируется личность… Ты случайно не пешехода только что сбил?

   – Бочку дорожного ограждения. А может, это записка для нас, копов? Шлюхи и крысы… Не все любят нас так, как мы сами себя.

   Но я все еще не мог успокоиться.

   – Но крошечная надпись не могла сохраниться долго или оставаться разборчивой, по крайней мере. Да еще при такой жаре. Держу пари, что даже легкое разложение разрушило бы ее. А если эти слова имеют важное значение, их нужно было выделить: черный маркер, большие буквы.

   – Ты все усложняешь, Карс. Терпеть не могу соглашаться со Скуиллом, но думаю, что это просто месть.

   – Месть связана со злостью. Если убийца действительно был разозлен, злость у него или у нее была аккуратная, как салфеточка.

   Мои мысли метались между утонченной злобой и невпечатляющим дебютом с доктором Даванэлле, когда машина вдруг резко повернула и подскочила при въезде на подъездную аллею.

   – Мы на месте, приятель, – сказал Гарри. – Я такого тоже не ожидал.

Глава 5

   Перед жилым комплексом, где обитала Терри Лосидор, хвастливо красовалось несколько «бумеров» под навесами плюс еще и другие «колеса» молодежно-представительского типа. Участок пестрел кустами мирта, пальмами, азалиями, отдельно стоящими ладанными соснами. Вокруг бассейна лениво располагалось несколько загорелых и праздных тел. Детей видно не было.

   – Трейлерный парк для молодых амбициозных умников, – сказал Гарри. – Дарвин за работой.

   Терри открыла дверь без предварительного разговора через цепочку и требований показать документы – то ли потому, что доверяла нам, то ли потому, что ждала. У нее было широкое плоское лицо и стремительные зеленые глаза. Она была умеренно полной, но хорошо с этим справлялась и двигалась легко; она жестом пригласила нас присесть на пухлый оранжевый диван, а сама прикурила сигарету и села напротив. Дистанционным пультом она включила музыку – Спрингера или что-то в этом роде; то, что Гарри называл «шоу дефектных хромосом». Несмотря на внешнее спокойствие, я чувствовал ее нервное напряжение, что, собственно, и неудивительно, когда к вам приходят копы. Ее квартира была чистенькой, с недорогой, но тщательно подобранной мебелью; сквозь сигаретный дым пробивался запах лимонного освежителя воздуха и недавно принятого душа. Еще где-то поблизости находился кошачий туалет.

   – Вы ведь насчет Джерролда, верно? – спросила она.

   Гарри кивнул, и Терри Лосидор взяла с дивана маленькую подушечку и прижала ее к груди. Гарри начал с простых вопросов, чтобы она втянулась в процесс. Ей было тридцать три, она работала бухгалтером в компании, занимающейся местными перевозками. Жила в апартаментах Байю Верде уже три года. Детей сюда не пускали, но вот домашние животные были крутые. Воду в бассейне слишком сильно хлорируют, из-за этого она постоянно говорит в нос, и над ее выговором потешаются водители из их компании.

   – Насколько близко вы знали мистера Нельсона? – спросил Гарри. – Я имею в виду его прошлое, его друзей, его семью, хобби и тому подобное.

   – Эти вещи для нас с Джерролдом не имели особого значения, детектив Наутилус. Были только мы и то, чем мы занимались. Больше мне ничего знать было не нужно.

   – Вам это было не нужно или Джерролд просто вам не рассказывал?

   Гарри приспустил галстук и покрутил головой, чтобы расслабить мышцы шеи. Он на допросах действовал не как многие копы, а наоборот: наклонялся вперед, задавая незначительные вопросы, и откидывался назад, когда хотел припереть кого-то к стенке или пускался на уловки.

   Лосидор отвела глаза в сторону.

   – Пару раз я спрашивала его. Он ответил, что не любит говорить о таких вещах, ему это больно.

   – Получается, если вы не знали его друзей, то, вероятно, не знали, и кто его враги.

   – У Джерролда не было врагов. Он был таким… таким дружелюбным. Всегда смеялся и шутил. – Она печально улыбнулась. – Одна моя подруга сказала: «Терри, глядя на постоянно улыбающегося Джерролда, я и сама все время улыбаюсь. У меня уже губы болят от этого». Никто не мог сердиться на Джерролда, детектив Наутилус.

   Гарри сцепил руки на затылке и откинулся назад еще больше.

   – Но вот вы, например, в мае были так рассержены, что даже грозили ему тюрьмой. Речь идет о каких-то одиннадцати тысячах, которые перекочевали в его карман из вашего.

   Лосидор закрыла глаза, вздохнула и снова открыла их.

   – Видите ли, он сказал мне, что у него есть шанс войти в одно дело, – для этого потребуется всего четырнадцать тысяч, а за год можно заработать, по меньшей мере, семьдесят. У меня было только одиннадцать, но Джерри сказал, что хватит и этого.

   – Что это за дело?

   В задней части квартиры раздался стук, как будто что-то упало. Терри подскочила.

   Гарри сел прямо и насторожился.

   – Мы здесь одни?

   – Ода. Только мы, – сказала Лосидор, потянувшись за сигаретой. – Это мистер Пуфф, мой котик. Он очень неловкий, постоянно сбрасывает вещи с подоконников и полок. Ненормальный кот.

   Мы с Гарри прислушались. Ничего. Гарри снова откинулся на диване.

   – На какого рода дело, по словам Джерри, пошли ваши деньги?

   – Что-то связанное с компьютерами и тем, как они между собой соединяются. Он объяснил мне, что может сложиться ситуация, когда в одном офисе стоит один компьютер, в другом офисе – второй, и эти компьютеры не могут понять друг друга. У него был друг, который изобрел способ, чтобы они могли лучше общаться между собой. В этом был определенный смысл, потому что в моем собственном офисе компьютеры постоянно что-то путали.

   – Вы когда-либо видели этого друга? Или, возможно, слышали его имя?

   – Знаете, я полностью доверяла Джерри.

   Гарри год проработал в отделе по борьбе с мошенничеством, и эти слова были ему хорошо знакомы.

   – Как только вы дали деньги, Джерролд стал бывать у вас реже, чем раньше, так?

   – Я не знаю, он был занят… – Она опустила глаза. – Да.

   – Потом это дело сорвалось.

   Терри вздохнула.

   – Он сказал, что какая-то другая компания предложила то же самое, только чуть раньше. «Интел». Я спросила об этом у парня, который ремонтирует компьютеры у нас в офисе. Он ответил, что никогда не слышал, чтобы у «Интел» было что-то подобное: они занимаются совсем другим. Тогда я и подала иск. – Терри хлюпнула носом и вытянула из кармана пачку розовых салфеток, чтобы промокнуть глаза.

   – Но через неделю вы сняли свое обвинение.

   – Он в конце концов сказал мне правду, – всхлипывая, сказала Терри.

   – В чем же она заключалась?

   – Он воспользовался моими деньгами, чтобы купить долю в кокаине, который должен был прилететь в округ, – вроде как сделка с ценными бумагами, покупаешь как бы акции. Джерри сразу не сказал мне, потому что знал: я этого не одобряю. Он перестал приходить ко мне, потому что ему было стыдно.

   – Как вы сказали… сделка с ценными бумагами?

   – Помните авиакатастрофу возле Саралэнда, в которой разбился маленький самолет? Это был тот самый самолет – весь кокаин сгорел, а мы потеряли наши деньги.

   Я помнил тот случай: продавец «мерседесов» на своей «Сесне-180» на полгаллона просчитался с горючим и упал на деревья. О наркотиках на борту не было ни слова. Либо Нельсон был первоклассным лжецом, либо Лосидор на роду было написано, чтобы ее разводили. Или и то, и другое.

   Если, разумеется, Терри не выдумала всю эту историю специально для нас.

   – Еще один вопрос, мисс Лосидор, – сказал Гарри. – Где вы познакомились с мистером Нельсоном?

   Она ответила не сразу.

   – В игровом клубе, возле аэропорта.

   Игровой клуб был баром для одиноких, в интерьере которого использовались мотивы охоты на лис – охотничьи сигнальные горны и английские седла на стенах, вдобавок посетителей обслуживали официанты в ливреях и котелках. Пару раз и мне приходилось встречать утро в этом клубе, но это было несколько месяцев назад, до того как я окончательно возмужал.

   Гарри заметил заминку.

   – Вы в этом уверены?

   – Я вечно забываю названия…

   – Кто инициировал этот контакт?

   – Кто… что вы сказали?

   – Кто на кого обратил внимание первым?

   – Я сидела с парой друзей. Джерри стоял у стойки бара. Я посмотрела на него, и он мне подмигнул.

   Гарри закончил задавать вопросы, и мы поднялись. Она проводила нас до двери.

   – До этого эпизода с деньгами мы с ним были по-настоящему близки, – сказала она, промокая салфеткой слезу. – Мы любили друг друга. Дже… Джерролд говорил, что со мной он чувствует то, чего никогда раньше не испытывал.

   В моем воображении промелькнули бессвязные сцены: Нельсон лежит на Терри Лосидор и усердно вкалывает, словно толчет муку в ступе, а женщина думает, что это она вдохновляет своего возлюбленного на ошеломляющие мужские подвиги. Нельсону просто было неинтересно все, кроме возможности получить деньги. Он накачивал ее до изнеможения, затем, мечтая о взлете, радостно опустошался и засыпал на мокрой от пота и начинавшей соответственно пахнуть постели.

   Мы уже разворачивались в дальнем конце стоянки, как Гарри вдруг ударил по тормозам.

   – Взгляни-ка вон туда, Карсон, – сказал он, указывая на кота, скребущегося в переднюю дверь Терри Лосидор, белого, пушистого, с длинной шерстью и розовым ошейником. Дверь немного приоткрылась, и кот, вильнув хвостом, скрылся внутри.

   Я посмотрел на Гарри.

   – Мистер Пуфф, я полагаю.

   – Вот и я думаю, что это был за неловкий кот, который только что скакал у нее по подоконникам?


   Гарри высадил меня возле вокзала. Позже мы встретились «У Флэнегана», чтобы перекусить и провести мозговой штурм. Он намеревался собрать копии протоколов всех допросов в связи с этим делом, а я направился в морг, чтобы узнать, готово ли предварительное заключение.

   Отчет лежал на столе возле входа: несколько страничек с подробностями основных и неофициальных наблюдений. На этом этапе я не ожидал никаких откровений. Поскольку я все равно уже был здесь, то решил внести яркие краски в день Клэр, прервав его расписанный по минутам ход. Также мне было интересно, проболталась ли хронически суровая доктор Даванэлле: возможно, она рассказала Клэр, что во время наблюдения за вскрытием я болтал без умолку, как аукционист, и распевал непристойные матросские песни. Даже Клэр Пелтье, сама требовательность, позволяла себе легкую беседу во время аутопсии. Я шел по широкому коридору к кабинету Клэр. Дверь была приоткрыта, и я услышал ее голос. Я хотел просунуть голову внутрь и сказать «Привет!», но когда разобрал, каким тоном она говорит, рука моя застыла на дверной ручке.

   – Это нелепо и совершенно недопустимо! – сказала она. Слова были острыми, как шипы, и из них буквально сочилась кислота. – Я даже не могу разобрать ваш почерк. Отчеты выглядят так, словно их писала шимпанзе.

   Раздался тихий ответ, приглушенный, извиняющийся.

   – Нет! – сказала Клэр. – Я не хочу об этом даже слышать! И меня совершенно не касается, что у вас было мало времени, чтобы их подготовить. На своей первой должности я успевала проводить по три вскрытия в день и при этом должным образом вести всю бумажную работу.

   Снова невнятное бормотание.

   – Ваши извинения ничего не меняют. Эта работа просто неприемлема. Я должна видеть какие-то сдвиги в лучшую сторону, черт побери!

   Мне никогда не доставляло удовольствия слушать, как кого-то распекают: это поднимало во мне слишком много детских воспоминаний. Мне было так же больно, как если бы эти слова были обращены ко мне. Я медленно попятился от двери, а Клэр продолжала:

   – Еще возникает вопрос по поводу пропусков работы по болезни. Сколько таких дней вы планируете взять в этом году? Шесть? Восемь? Две дюжины? В лучшем случае, это неуважительно по отношению к другим. Когда вас здесь нет или когда вы сплошь и рядом опаздываете, это означает, что все мое планирование летит к чертовой матери. Нет, я не хочу больше слушать ваши неубедительные оправдания, я просто хочу, чтобы вы…

   В тоне Клэр мне слышалась угроза увольнения. Раздался звук приближающихся к двери шагов. Я быстро на цыпочках отошел на несколько метров по коридору. Единственное убежище – кабинет Уиллета Линди: свет там был погашен, и я решил, что его сегодня уже не будет. Он частенько приезжал на работу еще до шести утра и уезжал в районе трех. Я проскользнул к нему в кабинет.

   На широком окне в офисе Линди, которое выходило в коридор, жалюзи были на три четверти открыты. Услышав приближающиеся шаги, я прижался к стене и увидел, как напротив остановилась Эйва Даванэлле и дрожащими пальцами смахнула с глаз слезинки. Лицо у нее было серым. Она сжала кулаки так, что побелели суставы пальцев, и прижала их к вискам. Ее тело затряслось так, будто душу ее рвали раскаленными пинцетами. Я молча наблюдал, пораженный глубиной этого страдания. Эйва вся дергалась, пока из горла ее наконец не вырвалось вымученное рыдание, после чего она схватилась за живот и убежала в дамскую комнату.

   Дверь за ней захлопнулась, словно выстрел.

   От вида страданий Эйвы Даванэлле у меня буквально перехватило дыхание. Я смотрел в пустой коридор, я словно видел витавшую в воздухе картину ее мучений, но не мог поверить в интенсивность красок. По-прежнему не дыша, я вышел из своего убежища и, стараясь остаться незамеченным, прошел мимо наполовину открытой двери в кабинет доктора Пелтье.

   – Райдер? Это вы? – окликнула меня Клэр. Я вернулся и с показной беззаботностью сунул голову в кабинет, как делал это десятки раз.

   – Что вы здесь делаете? – спросила она. В голосе ее уже не осталось и капли яда, это был обычный деловой тон. Я натянуто улыбнулся и показал отчет.

   Она кивнула.

   – Предварительное заключение. Я совсем забыла. Это был один из тяжелых дней. – Клэр замолчала и задумалась. – Это ваша первая процедура с доктором Даванэлле?

   Я кивнул.

   – Так сказать, первое плавание.

   Она надела на нос висевшие на шнурке очки для чтения и принялась просматривать лежавшее на столе дело, порой хмурясь при виде каких-то неудачно написанных моментов.

   – Даванэлле молодец, – сказала Клэр, кивая самой себе. – Есть пара вопросов, по которым еще нужно поработать. Но дело свое она знает. Желаю вам хорошего дня, Райдер. Берегите себя.

Глава 6

   На его столе с покрытием из прочного зеленого пластика лежали три пачки фотографий: большая, средняя и маленькая. Кроме них здесь же находились только хромированные ножницы и увеличительное стекло. Было очень жарко и безветренно, но он этого не чувствовал. Равно как и не слышал рев грузовиков с находившегося в четверти мили отсюда шоссе 1-10 или вой реактивных двигателей самолетов, взлетавших и садившихся неподалеку в аэропорту Мобила. Он работал со снимками, а это требовало полной концентрации внимания.

   Они должны изменить этот мир.

   В самой большой пачке, отодвинутой на дальний край стола, находились фото Отбракованных – они были перевернуты лицом вниз, чтобы он не мог их видеть. Худые, как тростиночки, или жирные, словно свиньи, покрытые волосами или изуродованные шрамами. Отбракованные были отвратительными лжецами, и он всегда брезгливо мыл руки, после того как касался их снимков.

   Почему они подавали свои заявки на это место? Неужели Отбракованные не умеют читать? Ведь его инструкции, сто двадцать слов, выходившие в течение трех недель, были исключительно точными.

   В центре стола лежала пачка фотографий поменьше: Потенциальные. Грудь широкая и розовая. Бугры бицепсов, округлые плечи. Животы плоские, как доска для серфинга. Но у всех были небольшие изъяны: резко выступающий пупок или сморщенные соски. У одного были слишком большие руки. Потенциальные были дублерами, которые сидят на боковых лавочках на всякий случай, но которых, по возможности, на поле не выпускают.

   Он вытер пот с ладоней о брюки цвета хаки и потянулся за самой тонкой пачкой фотографий. Их было всего пять: Абсолюты, избранные. Из семидесяти семи снимков, которые он получил, самый взыскательный отбор прошли всего пять. Он выложил Абсолютов перед собой в ряд, как претендентов, и принялся тщательно рассматривать их от подбородка до коленных чашечек.

   Пока в голове у него не начал звучать голос.

   Не надо опять, пожалуйста, не надо опять…

   Он откинулся назад и закрыл уши ладонями. Она начала петь в соседней комнате. Он понимал, что физически ее здесь нет, но эта женщина, если ей хотелось, могла петь сквозь время и все измерения. Он принялся глухо мычать, чтобы заглушить ее песню, но это только заставило ее петь громче. Единственным способом остановить ее пение было спустить штаны до колен и сделать это; его ягодицы издавали чавкающий звук, прилипая к вогнутому пластиковому стулу, пока внизу он не сделал свое неприличное дело прямо под стол на пол.

   На то, чтобы заставить женщину замолчать, ушло две минуты. Он снова надел штаны в полной тишине, затем пять минут провел перед умывальником, занимаясь руками: горячая вода, намылить до локтей, хорошенько потереть щеткой, сполоснуть, повторить. Вытерев насухо руки свежим полотенцем, он бросил его в корзину для грязного белья.

   Он вернулся к столу и взял одну из фотографий Абсолютов. На снимке на фоне бежевой стены стоял ухмыляющийся голый мужчина, бедра выпячены вперед, мужские принадлежности бесстыдно выставлены перед камерой. У него была белоснежная улыбка, за которой так следят актеры, не хватало только блика от вспышки на передних зубах. Эта же лучезарная улыбка была у него и тогда, когда они встретились в парке.

   Мужчина за столом взял ножницы. Тщательно прицелившись, он сделал разрез на фотографии, и голова упала на пол. Он поднял отрезанную часть, искрошил ее на мелкие кусочки, смел со стола в ладонь и выбросил в унитаз. Последним в водовороте туалетной воды скрылся кусочек с белозубой улыбкой.

   Мужчина напряженно поднял голову, прислушиваясь, но она, видимо, решила отдохнуть. Может быть, набирается сил; времени становится все меньше. Он был исключительно осторожен, но она, безусловно, чувствовала, что он уже заканчивает. Он вернулся к столу, поднял увеличительное стекло и стал изучать мужчин на оставшихся фотографиях – от колен до подбородка, от колен до подбородка – снова и снова, пока не убедился, что выбор, который он сделал, был правильным.


   – Целая кварта искромсанных мужиков-шлюх, – сказал Гарри.

   «Крысы возвращаются Крысы возвращаются Крысы возвращаются Крысы возвращаются Крысы Крысы Крысы Крысы» Он бесцельно писал это в своем блокноте, затем вырвал верхнюю страничку, скомкал ее и бросил во все увеличивающуюся кучу таких же бумажных шариков в центре круглого стола.

   Столики «У Флэнегана» слишком маленькие для мозгового штурма, подумал я. Освещение слишком слабое. Уровень шума слишком высокий. Пол слишком деревянный. Когда мысли не идут в голову, меня раздражает буквально все.

   – Всего восемь крыс, – сердито сказал я. – Четыре из них возвращаются.

   Гарри рисовал каракули на новой страничке блокнота.

   – Съел крыс?[6] СЪЕЛ?

   Я задумался над этим вариантом. Пожал плечами. Ничего в голове не щелкнуло.

   – «Крысы» – наоборот будет «звезда»,[7] – продолжал Гарри, рисуя звездочки. – Восемь звезд, два раза по четыре звезды, четырехзвездочный ресторан, четырехзвездочная еда, в два раза лучше?

   Я устало провел ладонями по лицу.

   – Ну кто, черт побери, кромсает мужиков-шлюх?

   Наступил третий раунд. Элоиза Симпкинс собрала со стола «убитых солдат», взглянула на мой блокнот и подмигнула. Я схематически нарисовал там большую крысу.

   – Какая гадость! – сказала она и сморщила нос, совсем по-крысиному.

   Я покрутил головой и потянулся. «У Флэнегана» народу было не очень много, человек двадцать пять, примерно половина – копы. Большинство сидело у барной стойки и за столиками возле нее. Мы с Гарри сели впереди, где можно было раздвинуть занавеску и выглянуть на улицу в поисках вдохновения. Я отодвинул штору. Дождь лил настолько непрерывными вертикальными линиями, что было непонятно, падает ли он сверху вниз или снизу вверх. Четыре полосы движения по каналу, улица чуть ниже, случайный автомобиль, поднимающий веер брызг. Через дорогу – офис практикующего хироманта, ломбард и заколоченный досками долларовый магазин.[8] По водосточной канаве плыла пенопластовая коробка из-под фастфуда.

   – Зодиак, – сказал Гарри. – Восемь звезд. Есть там какое-то созвездие или что-то…

   – Плеяды, – сказал я. – Семь звезд, семь сестер.

   – Почему они не могли быть восемью крысами?

   Гарри сделал еще один бумажный комок и покатил его на середину. Я заметил двигающиеся к нашему столику туфли из крокодиловой кожи и, подняв глаза, увидел Билла Кантвелла, старшего детектива из второго округа. Бывший техасец Кантвелл был худощав, ему было сорок пять, и он подчеркивал причастность к месту своего рождения тем, что носил прямые джинсы, витиеватые рубашки и надвинутую на глаза ковбойскую шляпу «стетсон». Кантвелл заметил мой рисунок крысы, сделал рамочку из пальцев и принялся через нее внимательно рассматривать Гарри.

   – Неплохо, Карсон, – сказал он с непроницаемым выражением лица. – Добавить немного усов, и сходство будет полное.

   – Еще один Штейнберг нашелся, – проворчал Гарри.

   – Зейнфельд,[9] – поправил его я. Гарри было простительно так ошибаться: телевизор у него был всего один, причем черно-белый, с десятидюймовой трубкой. Он был любителем музыки.

   – Я слышал, что вы можете раскручивать дело этого Нельсона по правилам своего ПИС-ПИС, – сказал Кантвелл и поставил туфлю с серебристым наконечником на носке на стул рядом с Гарри. – Расскажите-ка еще разок, как вообще расшифровывается ПИС-ПИС. Я никак не удосужусь пролистать вашу инструкцию, которая весит килограммов пять.

   – Бригада психопатологических и социопатических исследований, Билл, – ответил Гарри. – А ПИС-ПИС просто гораздо проще запомнить.

   На завтра у нас была назначена встреча с парнями из убойного отдела второго округа относительно опроса соседей Нельсона и проверки злачных мест, куда он любил захаживать. На самом деле они сами это уже фактически проводили, поскольку убийство произошло на их территории. Но по процедуре деятельности ПСИ такая информация должна проходить через нас с Гарри, потому что в состав бригады входили только мы.

   Кантвелл медленно кивнул.

   – Я считаю, такие вещи нужно поручать именно ПИС-ПИС. На этом деле просто черным по белому написано, что это работа психа: отрезанная голова, надписи возле члена… Конечно, народ вокруг будет ворчать и жаловаться, а это означает дополнительную писанину. Но мы все это можем понять, даже если Скуилл так не думает.

   – Что ты хочешь сказать, Билл? – сказал Гарри. – Что там со Скуиллом?

   – Знаете, он приходил к нам сегодня днем и пробовал поднимать шум. Типа того, что мы в действительности можем и не сотрудничать с вами, если не захотим. – Кантвелл ногтем сковырнул что-то с зуба и щелчком сбросил это на пол. – У меня такое впечатление, что наш старина капитан Скуилл от вашей ПИС-ПИС почему-то не в восторге.

   Гарри удивленно приподнял брови.

   – Не беспокойся, Гарри; мы будем соблюдать процедуру ПИС-ПИС. И будем выполнять это, пока не поступит другой приказ.

   Кантвелл выбил костяшками пальцев дробь на поверхности стола, после чего двинулся назад к своей компании. Я посмотрел на Гарри.

   – Чего это Скуилл сует нам палки в колеса?

   Гарри пожал плечами.

   – Это же Скуилл. Раз у нас есть колеса, у него найдутся палки.

   Когда от скомканных листков бумаги на столе уже не осталось места для работы, мы решили, что наступила ночь, и, направившись к выходу, встретили входившего Барлью; его серый плащ напоминал промокшую палатку. Гарри успел выйти на улицу, а мы с Барлью столкнулись в узком проходе между наружными и внутренними дверями. Я кивнул и уступил ему дорогу, но он сделал шаг в мою сторону и толкнул меня плечом на стену. Я обернулся, подумав, что он пьян, но он с натянутой улыбкой в уголках своего кукольного рта уже зашел в бар, продолжая жевать вечный клочок газеты.


   На следующее утро нас вызвали в кабинет Скуилла. Он говорил по телефону и не обратил на нас никакого внимания. Мы сели на жесткие стулья перед его письменным столом, на котором царил идеальный порядок, и принялись изучать стену с вывешенными на ней его фотографиями. Если в радиусе трех штатов отсюда появлялся какой-либо политик или известный деятель в области правопорядка, Скуилл никогда не упускал такой случай: белоснежная улыбка, рука протянута для рукопожатия. Он еще минут пять что-то слушал по телефону, временами прерывая это занятие ворчанием, потом положил трубку и развернулся в кресле лицом к окну и спиной к нам.

   – Доложите мне о деле Нельсона, – скомандовал он, обращаясь к небу.

   – Пока все очень неопределенно, – сказал я. – Вчера мы беседовали с его тетей, Билли Мессер…

   – Я обратился к детективу, старшему по званию, Райдер. В этом кабинете вы будете говорить, когда вам об этом скажут.

   Я почувствовал, что лицо мое заливается краской от злости, а кулаки самопроизвольно сжимаются. Скуилл продолжал:

   – Повторяю еще раз. Какова ситуация с делом Нельсона?

   Гарри взглянул на меня, закатил глаза и обратился к затылку Скуилла:

   – Мы беседовали с его тетей, Билли Мессер, плюс опросили еще нескольких человек. Все они подтвердили, что Нельсон вел распутный образ жизни, что отражено в полицейском досье на него. Он использовал людей.

   Мы допросили его бывшую подругу, которая выдвигала против него обвинения. Это запутавшаяся женщина, которая по-прежнему испытывает по отношению к нему нежные чувства, но и она в принципе повторила то же самое. Сегодня мы встречаемся с копами из убойного отдела по второму округу, чтобы оговорить механизм, по которому мы…

   Скуилл резко развернулся к нам.

   – Нет, – отрезал он, – не встречаетесь.

   – Не понял, капитан, – сказал Гарри.

   – Вы больше ничего не делаете. Я разговаривал с шефом, и он согласился со мной, что это дело не имеет отношения к патологии психики. Все указывает, что это разборки между голубыми из мести. Мы отправляем дело назад, во второй округ. С этого момента ваше участие в деле официально завершено.

   Я оперся руками о колени и наклонился вперед.

   – А что, если это вовсе не месть, а начало серии убийств?

   – Я не собираюсь попусту сотрясать воздух. Дело прекращено.

   – Оно не укладывается в схему действий из мести. Я здесь уже…

   – Вы слышали, что я сказал?

   – Дайте мне договорить, капитан. У нас еще недостаточно информации, чтобы решить, было ли это…

   Скуилл снова развернул кресло к окну.

   – Уведите его отсюда, Наутилус, – сказал он, – мне нужно работать.

   Я перестал качать головой, только когда мы оказались в коридоре.

   – Это совершенно лишено смысла. Зачем отстранять нас от дела еще до того, как мы провели общую оценку ситуации? У нас просто нет информации, чтобы сделать вывод, относится ли дело к компетенции ПСИ. Что за вожжа ему под хвост попала?!

   – Я с утра получил немного свежего молочка, – сказал Гарри.

   – Поделись.

   – Помнишь слух насчет того, что шеф Хирам в следующем году уходит на пенсию?

   – Ты еще сказал, что его «увольняют и убирают».

   Гарри вздохнул.

   – Никогда я такого не говорил, потому что это совсем не в рифму. Я сказал, что он «отбывает и нас покидает». Только вот произойдет это не следующим летом, а в этом сентябре.

   – Через два месяца, – сказал я. – Так что, наступление должно быть проведено в сжатые сроки?

   Гарри кивнул.

   – Раскрывайте зонтики – как бы вас кровью не забрызгало.

   – Но ведь нас это не касается? Помнишь, ты сам говорил…

   – Единственным неизменным обстоятельством являются постоянные перемены… Это уже твои слова, приятель. За должность Большого шефа борются два его заместителя: Бельвидер и Плакетт. Скуилл делает ставку на Плакетта: зря, что ли, он годами ему бутерброды намазывает. Если комиссия порекомендует на должность шефа полиции Плакетта, угадай, кого он предложит на роль своего заместителя?

   У меня тоскливо засосало под ложечкой.

   – Скуилла?

   Гарри похлопал меня по спине.

   – Ты начинаешь видеть общую картину, Карсон. Как и Скуилл, Плакетт скорее политик, чем коп. Этот парень собственную задницу поймать не может, даже с помощью зеркала и каминных щипцов, зато умеет работать с репортерами новостей. Скуилл дает ему наводки насчет интервью, личных встреч, выдумывает разные небылицы. С другой стороны находится Бельвидер, он коп. Знает свое дело туго, но как личность рыхловат. В процесс выбора полицейской комиссии включается еще масса мелких факторов, но вспомни-ка, кто поддержал идею создания ПСИ…

   – Бельвидер, – сказал я. – Плакетт был против.

   – Видимо, по подсказке Скуилла, – сказал Гарри. – Мол, это уж слишком.

   – Если мы сработаем хорошо, Бельвидер будет выглядеть лучше, что выбьет козыри из рук Плакетта и, таким образом, вызовет недовольство Скуиллом?

   – Фокус и покус, – сказал Гарри. – А теперь постарайся и сфокусируйся.

   Я нетерпеливо закатил глаза.

   – Слушай, Гарри, а ты не мог бы изъясняться по-человечески?

   – Подумай хорошенько. Остается всего еще один шаг.

   И я сфокусировался.

   – Самым лучшим для Скуилла вариантом было бы, если вся концепция ПСИ тихонечко поплывет по реке Мобил лицом книзу?

   Мы прошли мимо Линетт Боулинг, несимпатичной помощницы Скуилла по административным вопросам, физиономией напоминающей осла. Гарри выхватил из вазы на ее письменном столе пучок увядших цветов и торжественно протянул мне.

   – Когда в тебе прорезается настоящее видение, Карсон, ты становишься просто великолепен.

   – Какая же ты задница, Наутилус, – проблеяла где-то сзади Линетт, – немедленно верни на место эти чертовы цветы!

Глава 7

   В одиннадцать вечера температура была больше тридцати градусов. От влажного тумана очертания луны расплывались, а звезды были окутаны неясной дымкой. После убийства Нельсона прошло два дня, а команда, назначенная Скуиллом для его расследования, так никуда и не продвинулась. Я стоял у самой воды, забрасывал спиннинг, медленно подтягивал наживку, снова забрасывал… Обычно я ловлю рыбу на мушку и точно знаю, что могу на нее поймать: красного горбыля, помпано, королевскую макрель. Но время от времени я беру спиннинг, чтобы побросать его ночью. Иногда мне попадается акула. Или крупный скат. Знакомые виды. Но изредка я сталкиваюсь с причудливыми морскими обитателями, которые не упоминаются в моих пособиях по рыбной ловле в Мексиканском заливе. Никогда не знаешь, по какой прихоти прилива и течения они направляются к моей наживке, тем не менее они появляются, извивающиеся жители таинственных глубин, и позволяют мне прикоснуться к себе. Это странно, но мне кажется, что без подобных встреч я не получал бы от рыбалки такого удовольствия.

   Именно успокоительный аспект рыбалки частенько побуждает меня отправляться ловить рыбу, когда на душе неспокойно, а услышав, как Клэр пилила доктора Даванэлле, я расстроился. Я не собирался специально подслушивать или следить за личной жизнью доктора Даванэлле, но увиденное прочно запечатлелось в моем сознании.

   Что касается назначения доктора Даванэлле на место патологоанатома, то мне были известны только фрагменты этой истории: она была вторым претендентом на место, и взяли ее только после ужасного случая с увечьем доктора Колфилда. Таким образом, работу в Мобиле – свою первую должность по специальности – она получила 'благодаря трагедии. Как напомнил Гарри во время нашего визита в бар «У Кейка», я и сам получил должность из-за неприятностей у других. Я понимал, что это обстоятельство может вызывать чувство незаслуженного захвата чужого места. И доктору Даванэлле не было легче оттого, что работала она с Клэр – блестящим специалистом, признанным во всем мире и приглашаемым на всевозможные симпозиумы по судебной медицине, настоящим профессионалом, требующим от своих сотрудников ежесекундной полной отдачи.

   Я смотал леску и воткнул удилище в песок. Я сидел на берегу, обхватив колени руками, и смотрел на покрытую рябью поверхность воды – жидкий обсидиан с блестками лунного света. После нескольких минут размышлений я откопал свой сотовый в сумке-холодильнике, куда случайно сунул его в последний момент. Телефон на льду – Фрейду бы такое понравилось.

   На мониторе высветился номер Эйвы Даванэлле, и я позвонил ей. Записанный на автоответчике голос был таким же холодным, как телефон в моей руке. Она повторила свой номер, предложила оставить сообщение после звукового сигнала и пропала. Я дождался гудка, прислушался к пустоте на другом конце линии и нажал кнопку сброса вызова. И только после этого до меня дошло: интересно, что бы я сказал, если бы она взяла трубку?

   – Привет, доктор Даванэлле, это детектив Райдер. Прошу прощения, что был такой занозой в заднице во время вскрытия Нельсона, я вовсе не собирался добавлять вам проблем. Каких именно проблем? Да я, собственно, прятался в кабинете Уиллета Линди вчера, когда вы вышли в коридор, и видел, как вы…

   Я вздохнул и начал снова расстегивать сумку-холодильник, чтобы опять заморозить телефон, когда он внезапно защебетал прямо у меня в руках.

   Это был Гарри.

   – Мне позвонил парень из медэкспертизы с места происшествия, – сказал он. – Мы получили еще одного всадника без головы на Калерия восемьсот тридцать семь. Прыгай в седло, Икабод.[10] Встретимся в Сонной Лощине.


   Местом преступления был большой дом в итальянском стиле на южной окраине центрального района города, где по соседству со зданиями, представлявшими историческую ценность, располагались меблированные комнаты. Вокруг раскидистых дубов и сосен жужжали ночные насекомые. Рядом стояли несколько патрульных машин, микроавтобус криминалистов и машина «скорой помощи». Сделав широкую дугу, к бордюру подъехал фургон телевизионных новостей. На тротуаре с мрачными лицами крутились местные жители. Движение вокруг становилось все более оживленным, водители слетались на мигалки, как мотыльки на огонь. Полицейский на улице размахивал руками и зычным голосом уговаривал:

   – Проезжайте, ребята, проезжайте.

   Я заметил машину Гарри и заехал на бордюр позади него.

   – Наши проныры уже здесь? – спросил я.

   Гарри покачал головой.

   – Скуилл был в загородном доме у своего брата в Пенсаколе. Едет сюда.

   Пенсакола находилась минимум в полутора часах езды. Учитывая, что какое-то время уже прошло, до его приезда у нас оставалось где-то с полчаса.

   – Давай сделаем, что успеем, дружище, – сказал я.

   Мы поднялись на большое крыльцо парадного входа. Там, прислонившись к белой колонне, стоял детектив сержант Уоррен Блейзингейм из третьего округа, в чьей первоначальной юрисдикции и находилось это дело, поскольку мы были на его территории. Блейзингейм дымил сигаретой и задумчиво разглядывал верхушки деревьев.

   – Что там внутри, Уоррен? – спросил Гарри.

   Блейзингейм выразительно чиркнул себя пальцем по адамову яблоку.

   – Это все, что мне известно.

   – Так ты внутри не был?

   – Там только парень из медэкспертизы, криминалисты и Харгривс. Это она приняла вызов, – медленно сказал Блейзингейм и сплюнул на лужайку. – Моим ребятам не положено заходить внутрь, пока туда не попадет Скуилл. Вам, вероятно, тоже, хотя правила ПИС-ПИС и говорят, что вы имеете на это право.

   – Я лично по поводу запретов ничего не слышал, – заверил Гарри. Мы поднялись на крыльцо и зашли в дом.

   На двери был логотип компании «Дэшампс. Услуги дизайнера». На небольшой табличке рядом с кнопкой звонка – надпись «Пожалуйста, звоните». Приклеенный к стеклу ярлык гласил: «Под охраной систем безопасности Дженкинса». Хотя и не Бастилия, но и к политике открытых дверей тоже отношения не имеет… Сразу за входными дверями находилась небольшая приемная в пастельных тонах, с первых шагов подчеркивавшая, что здесь работает дизайнер: абстрактные картины в стиле Шагала, подсвеченные индивидуальными светильниками; пышный голубой кожаный диван; стул, представлявший собой раму с натянутой на ней тканью и скорее напоминавший воздушного змея, чем то, на чем можно сидеть. На одной стене в рамках висели дипломы за всевозможные достижения в области дизайна. В воздухе чувствовался какой-то вяжущий, терпкий запах, как у дезинфицирующего или сильного чистящего средства.

   – Здесь вполне можно охлаждать пиво, – сказал Гарри, поправляя галстук. Мы прошли через небольшой холл. Из комнаты слева я услышал приглушенные всхлипывания и осторожно приоткрыл дверь. Стройная женщина и офицер патрульной службы Салли Харгривс сидели за небольшим столом для совещаний. Сал приехала на место первой и сейчас, положив ладонь на запястье женщины, говорила что-то мягким голосом. Сал заметила меня и подошла к двери.

   – Черил Ноттс, невеста жертвы, – прошептала она. – Она улетала, ее не было три дня. Она появилась здесь пятьдесят минут назад и нашла Питера Эдгара Дэшампса в студии мертвым.

   – Твои впечатления? – спросил я, зная, что Сал обладает шестым чувством.

   – Она не имеет к этому никакого отношения, могу спорить на что угодно. Она просто убита горем.

   Под шестым чувством я имел в виду редкий дар Сал быстро и безошибочно читать людей, как открытую книгу. У копов со временем вырабатывается способность распознавать ложь лучше, чем это удается среднему гражданину, но некоторые из нас особо одарены в этом смысле – настоящие Моцарты в области детектирования лжи. Основываясь только на мнении Сал, я уже почти вычеркнул невесту из списка подозреваемых.

   – Позволишь задать ей пару вопросов через несколько минут? – спросил я.

   Она кивнула и, коснувшись моей руки, сказала:

   – Если можешь, будь осторожен.

   Глаза Сал влажно заблестели – за шестое чувство приходится платить. Я легонько поцеловал ее в лоб.

   – Я говорил тебе, что ты мне снилась на прошлой неделе? – спросил я. – Я был сиделкой, а ты викингом…

   Она впервые улыбнулась и подтолкнула меня в сторону коридора.

   – Иди и присмотри за Гарри, пока он чего-нибудь не отмочил, – сказала она.

   Жертва лежала на спине рядом с чертежной доской. Позади доски стоял письменный стол с компьютером и монитором, большим, чем экран моего телевизора. Одет мужчина был обычно: синяя хлопчатобумажная рубашка, выглаженные брюки цвета хаки, плетеный пояс, коричневые мокасины. Покойник был впечатляющего телосложения, причем не какой-то там крутой завсегдатай тренажерных залов с толстыми, как червяки, стероидными венами; это был парень с правильными и крепкими формами. Рубашка на нем была расстегнута, змейка на брюках – тоже, сами брюки были спущены на бедра. Помимо красного ободка на воротнике, крови или следов борьбы на одежде не было. Делом этим занимался Хембри.

   – Что скажешь, Бри? – спросил я.

   – Похоже, вы с Гарри решили прихватить сверхурочных.

   – Причина смерти?

   – Все, как у Нельсона. На теле пока ничего найти не могу. Но вот голова…

   – В данный момент вполне может проплывать мимо маяка Дикси Бар.

   Хембри кивнул.

   – Если преступник использует пистолет, держу пари, что это двадцать второй калибр. В большинстве случаев пуля из него входит в череп, после чего отскакивает рикошетом от внутренней поверхности, как шарик от пинг-понга. Никакой выходной раны, никаких брызг. А из мозгов – просто пудинг.

   Я подумал: как сознание реагирует на то, что в голове, словно металлическая оса, бьется пуля? Интересно, может ли мозг осознавать процесс своего разрушения? Слышать собственный вопль?

   – А как насчет крови во время отделения головы? – спросил я, зябко потирая внезапно ставшие холодными ладони.

   – Сердце остановилось, кровь не циркулирует. Тело обескровлено гораздо меньше, чем ты думаешь. На его месте я бы сунул под шею полотенце, чтобы впитывалась кровь, и отделил голову. Завернул бы ее в полотенце, положил в сумку, в которой носят шары для боулинга… и сделал ручкой.

   – Теперь главное не перепутать сумки, когда выходишь вечером на дорожку покатать шары. Какие-нибудь надписи?

   – Я ждал этого вопроса.

   Хембри спустил трусы на трупе, открыв лобковые волосы. Такая же надпись мельчайшим почерком и тоже в две строчки. На верхней было написано: Покорежил целую кварту мужиков-шлюх. Целую кварту мужиков-шлюх. Покореженные мужики-шлюхи. Целую кварту мужиков-шлюх. Покореженные мужики-шлюхи. Целую кварту мужиков-шлюх. Покореженные мужики-шлюхи. За этим следовало: Крысы Крысы Крысы Хи Хи Хи Хи Крысы Крысы Крысы Крысы Хи Хи Хи Хи Хи Хи Хи.

   Ледяной палец пощекотал мою шею.

   – Опять эти шлюхи, – сказал Хембри. – А вы, ребята, отрабатывали это направление?

   Я кивнул. Мы связались с отделами убийств и полиции нравов по всему побережью, потом обратились в национальную базу данных о преступлениях. Никаких нераскрытых убийств в нашем районе, по крайней мере с похожими параметрами. Что бы это ни было, но наши случаи были эксклюзивными.

   Хембри показал на вторую строчку.

   – Тут то же «хи», как в слове «шлюхи»?

   – Или как в слове «хихикать»; в смысле, над нами, Бри.

   Хембри закрыл глаза.

   – О нет, что угодно, только не это.

   Насмешки со стороны убийцы с психическими отклонениями были зловещим знаком. Это значит: он уверен, что может скрыться безнаказанно. Некоторым это действительно удавалось, особенно если у убийцы ледяное сердце и железное самообладание, с которым он может аккуратно отрезать голову и разборчиво написать послание крошечными идеальными буквами. Такие люди могут жить где угодно и быть кем угодно: швейцаром, школьным учителем, президентом банка…

   Хембри сказал, что по приблизительным оценкам смерть наступила около двух часов назад, плюс-минус.

   – Я пойду осмотрю остальную часть дома, – сказал Гарри. – Попробуй что-нибудь выяснить у этой женщины. Подруга?

   – Невеста, – поправил его я. – Сал считает, что она чистая.

   – Для меня это достаточно убедительно, – сказал Гарри, который был в курсе необыкновенных способностей Салли Харгривс. Он застегнул куртку. – Черт, здесь холодно, как в могиле.

   Я вернулся в комнату к невесте, стараясь не задумываться над тем, кем могу для нее стать. Однажды в гастрономе я, сам того не подозревая, стоял в очереди за женщиной, которую перед этим допрашивал по поводу жестокого убийства ее дочери. Когда наши глаза встретились, лицо ее стало белым как полотно и она, издавая странные мяукающие звуки, со всех ног бросилась к выходу, причем покупки ее продолжали ехать по ленте транспортера к кассиру. Сейчас, входя в жизнь этой женщины в такой страшный момент, я мысленно молился, чтобы ее сознание после сегодняшнего вечера вычеркнуло меня из памяти и, когда по ночам она будет в ужасе просыпаться от преследующих ее кошмаров, ей не чудились на потолке очертания моего лица.

   – Простите, мисс Ноттс. Я детектив Карсон Райдер. Я бы хотел пару минут побеседовать с вами, если позволите.

   Она сделала глубокий вдох и кивнула.

   – Пока все это еще очень… свежо, я понимаю.

   Мне приходилось напрягаться, чтобы расслышать, что она говорит.

   – Питер не рассказывал вам о каких-либо встречах, назначенных на сегодняшний вечер? О ком-нибудь, с кем он собирался поговорить?

   – Нет. Но на нем одежда, которую он обычно надевал, когда с кем-то встречался: брюки, рубашка. Он работал в переделанных из джинсов шортах и футболке, если только… Кто-то, видимо, назначил встречу в самый последний момент.

   Я услышал голоса и шаги у входа, и Салли прикрыла дверь, чтобы нам не мешали.

   – Сюда часто приходили клиенты?

   – Нет. Он ходил сам. Питер очень услужлив по отношению к клиентам.

   – А посетители здесь бывали?

   – Некоторые видели вывеску и заходили, чтобы узнать, делает ли он визитки и всякое такое.

   – А если бы он назначал встречу и хотел это записать, то где бы это сделал?

   Она закрыла глаза.

   – На прошлое Рождество я подарила ему персональный цифровой секретарь. Он, вероятно, лежит в письменном столе в передней. В верхнем ящике.

   Салли вышла и через минуту вернулась с устройством чуть больше кредитной карточки. Она была уже в латексных перчатках. Мы вышли в холл. Сал нажала на несколько клавиш и долго смотрела на дисплей, прежде чем передать его мне.

   Там стояло сегодняшнее число. Ниже было введено: 20:00 мтг. в/мистер Каттер.

   – М-да, это чертовски круто, – сказала Салли.

   Я рванулся было рассказать Гарри о мистере Каттере, но уперся в чью-то вытянутую руку и стену мяса позади нее.

   – О-па, вот и Райдер, – сказал Барлью. – Куда бежим, спортсмен?

   Изо рта у него пахло навозом и луком – возможно, ему следовало бы жевать рекламу листерина.[11]

   – Мне нужно поговорить с Гарри.

   – Позвони ему, орел. Причем с улицы.

   – Гарри, ты здесь? – во весь голос завопил я.

   Он указал мне на выход.

   – Двери с другой стороны, хвастун.

   – Где капитан, Барлью?

   – Для тебя – сержант Барлью. А теперь уноси свою задницу, пока я ее отсюда не вышвырнул.

   Из двери студии Дэшампса в пяти метрах дальше по коридору высунулась голова Скуилла. Казалось, земной шар соскочил с оси и в результате всех бросило не на свои места.

   – Местом преступления теперь занимаюсь я, Райдер, – сказал он. – Идите и снимите показания соседей.

   – Где Гарри, капитан? Это очень важно.

   – У вас при рождении никаких травм не было, Райдер? – сказал Скуилл. – Я отдал прямой приказ. Выйдите отсюда и начинайте проводить допросы.

   Я читал и перечитывал пересмотренное Положение о ПСИ раз сто, причем в большинстве случаев – с отвисшей челюстью, потому что никак не мог поверить в автономию, которая, как предполагалось, была предоставлена нашей команде. В случаях, относившихся к ее компетенции, все действия координировали только мы с Гарри.

   – Извините, капитан, – сказал я, – но это место преступления, в сочетании с убийством Нельсона, свидетельствует об отклонениях в сознании преступника, психопатологических или социопатических. А это означает…

   Скуилл ткнул наманикюренным пальцем в сторону двери.

   – Выход там.

   – Черт возьми, да выслушайте же меня, сэр! Вещественные доказательства показывают, что…

   – Оскорбление старшего офицера? Так! Я к вам обращаюсь, детектив.

   – Тогда как насчет того, чтобы меня все-таки дослушать, капитан? У нас двое обезглавленных мужчин, и кроме этого у нас…

   – Эй, офицер! – рявкнул Скуилл в сторону молодого патрульного возле заднего выхода. – Да, вы! Проснитесь! Подойдите и выпроводите мистера Райдера из этого дома. Немедленно!

   – …есть неоспоримые доказательства расстройства рассудка…

   Пальцы Барлью сдавили мой бицепс, как тиски, но я вырвал руку.

   – Отвали, Барл. Ты, по идее, должен сейчас стирать капитану носки или что-нибудь еще.

   Барлью вплотную подошел ко мне и сплюнул серую жвачку из газетной бумаги на пол.

   – В любое время! – с вызовом прошипел он: здоровый, как Гибралтар, жуткий запах изо рта, кулаки сжаты, под курткой видно, как перекатываются на руках ядра бицепсов. – Можешь попробовать прямо сейчас, или кишка тонка?

   Я почувствовал знакомый прилив энергии в области солнечного сплетения. От Барлью на меня пахнуло жаром. Его маленькие глазки-бусинки горели злостью, но за ней я видел страх.

   – Сержант, – скомандовал Скуилл, – идите сюда. Мы должны заниматься делом. – Он жестом позвал Барлью к себе.

   – Капитану нужна подстилка, чтобы ноги вытирать, – сказал я, понизив голос. – Лучше тебя ему не найти.

   Барлью попытался испепелить меня взглядом, потом облизнул губы и повернул к студии, по пути двинув меня тяжелым плечом.

   – Твое время еще придет, задница, – шепнул он в ответ. Патрульный полицейский стоял рядом со мной.

   – Извините, детектив Райдер, – сказал он, – не могли бы вы выйти? Пожалуйста.

   Трясясь от злости, я вышел на крыльцо и услышал свист Гарри. Он вышел из тени рядом с домом.

   – Добро пожаловать в резервную команду, Карсон. До тех пор пока Скуилл здесь! мы будем номером два. Он появился, пока ты говорил с невестой, и выглядело это словно высадка морской пехоты.

   – Объясни, что происходит, Гарри. Я что-то пропустил?

   Гарри указал на большой командный джип, выезжавший на лужайку перед домом; двигатель его бессмысленно ревел, колеса пробуксовывали, и из-под них летела трава. Полюбуйтесь на меня, всем своим видом, казалось, говорила машина и, качнувшись вперед, резко остановилась. Пассажирская дверца открылась. После выдержанной пятисекундной паузы – чтобы успели включить освещение телевизионных камер – нашим глазам предстал заместитель шефа полиции Плакетт, словно рожденный утробой автомобиля. Он поправил галстук, повел рукой в сторону представителей прессы и без комментариев двинулся к дому. Внутри у меня все кипело. Я понял, что Скуилл и Плакетт разыгрывали свой штабной спектакль: Скуилл устраивал представление для Плакетта, а Плакетт – для камер и публики. И мертвое обезглавленное тело внутри дома служило лишь декорацией в этом театре чужого Эго.

   – Детектив Райдер!

   Я обернулся и увидел копа в форме, который выпроваживал меня из дома, молоденького светловолосого парня, у которого был такой вид, будто он попал на службу в полицейское управление Мобила прямо из младшей дружины бойскаутов.

   – Мне очень жаль, что все так произошло, сэр. Капитан приказал, и я…

   – Ты сделал именно то, что должен был сделать. Расслабься.

   – Если хотите знать мое мнение, то я считаю это полным абсурдом, детектив. Если там, на месте, кто-то и должен быть, то это именно вы. Безумие какое-то… Разве это не вы тогда самостоятельно раскрыли дело Эдриана?

   Слова его были вроде бы безобидными, но меня охватил благоговейный страх. Краем глаза я увидел, что Гарри слегка склонил голову, ожидая мою реакцию.

   – Это не совсем так, – ответил я молодому патрульному офицеру, стараясь преодолеть першение в горле. – В тот раз мне просто повезло. К тому же мне много помогали.

   Карсон, Я СНОВА НУ-У-У-У-ЖЕН тебе…

   Я не рассказал ему о том, откуда получал эту помощь. Или о том, что даже от мысленного возвращения в те времена в большинстве случаев у меня появлялась дрожь в коленках и по спине пробегал холодок. Я взглянул на Гарри. Он внимательно смотрел в небо, словно это был экран телевизора.

   Я ехал домой с спущенными стеклами, с работающим кондиционером, но даже бешеные потоки воздуха в машине не могли выдуть комок у меня в груди. Созданная на волне убийств Эдриана ПСИ была редчайшим изобретением из области связей с общественностью: уже одно это, случайно или нет, тогда послужило достижению цели. Но, как и множество других изобретений, принесших своим создателям регалии и ордена, ПСИ, видимо, предназначалась для расследования смерти, по которой некому скорбеть. Она была потихоньку удалена из следующей редакции должностных инструкций: промежуточная цель была достигнута, и в ее туманных иллюзиях больше не было нужды. До появления следующего Джоэла Эдриана. Или, возможно, того ада, который имел место здесь.

   Когда я, выдохшийся и злой, приехал домой, лампочка на автоответчике сигнализировала о поступившем сообщении. Я нажал кнопку воспроизведения.

   – Алло, Карсон? Вы дома? Это Вэнжи Праузе. Возьмите трубку, пожалуйста. Я хочу поговорить с вами о Джереми. Нам необходимо кое-что обсудить. Карсон?…

Глава 8

   – Так все-таки ПИС-ПИС координирует это дело или нет? – на следующее утро спросил я лейтенанта Тома Мейсона, когда он в 7:30 появился на работе. – У нас имеется два обезглавленных трупа. Нам что, нужно, чтобы позвонил личный психиатр убийцы и сказал: «Да, Каттер действительно псих. Искренне ваш, доктор Игорь Хассенпфеффер»?

   Я тяжело уселся на крышку своего письменного стола, перевернув стакан с карандашами.

   – Хассенпфеффер? Это реальное имя? – спросил Том, наклоняясь, чтобы поднять с пола рассыпавшиеся карандаши. Том был начальником Отдела преступлений против личности и нашей главной линией обороны от высокого начальства. Это был худой как вешалка, абсолютно бесхитростный пятидесятилетний мужчина, с лицом, напоминающим морду идущей по кровавому следу ищейки. Когда Том вошел, я как раз возбужденно разбирал вчерашнюю конфронтацию. Рядом с ним был Гарри, который тоже только что вошел и снимал пиджак от своего костюма цвета ликера «шартрез».

   – Вот послушайте, – сказал я, взял со стола последнюю редакцию должностных инструкций и с рвением заключенного, выучившего за годы пребывания в тюрьме все законы наизусть, выразительно продекламировал раздел касательно ПСИ.

   Том кивнул.

   – Я тоже перечитывал это сегодня утром.

   – Для чего нужны все эти инструкции, если ими не пользоваться? Чтобы по ним мастурбировать?

   Гарри сел за свой стол с кружкой кофе в руках и снисходительно посмотрел на меня.

   – Гарри, – сказал Том, – помнишь ту гнилую старую шаланду, которая была у наших ребят из речного патруля? Ну, ту крошечную лодчонку? – Чтобы произнести эту фразу, Тому потребовалась почти минута. Он вырос на арбузной ферме на границе со штатом Миссисипи, в глухомани, где народ разговаривает с той же скоростью, с какой растут арбузы. Если бы Том говорил еще хоть чуть-чуть медленнее, понять его было бы вообще невозможно.

   Гарри кивнул.

   – Дырявая посудина, постоянно откачивали воду дохлым насосом.

   Том поставил ногу на стул и оперся руками о колено.

   – В девяносто девятом году мы, Карсон, получили в подарок новехонькое судно от компании «Мэбрис Марин». Двадцать четыре фута. Мотор – сто пятьдесят лошадиных сил. Устойчивая, как гранитный «кадиллак». Там были даже спасательные жилеты.

   Я сидел, не шелохнувшись, и терпеливо ждал. Стоило чихнуть в ближайшие пять минут, и продолжения от Тома уже не дождешься.

   – Наступил день, когда нужно было официально передать это судно, Карсон, ну, освятить его, ты знаешь. Большое, серьезное дело. Оповестили политиков, пригласили прессу. Сказали всем, кроме капеллана. Играл оркестр, политики выступали со своей болтовней. Народ стоял и глазел на все это. Но освящение так и не состоялось.

   Мое внимание начало ослабевать. Гарри легонько толкнул меня локтем и кивнул на Тома. Слушай.

   – Буквально на следующую ночь какой-то обкуренный кадр на своей лодке вез в полном тумане контрабандную травку и напоролся на бревно в северной части дамбы. Дождь… Волны… Смерчи… Но мы все равно должны были выловить все тюки, пока их не унесло в море. Знаешь, какую лодку ребята выбрали для этой работы?

   Гарри снова толкнул меня и сказал:

   – Они взяли старую лодку, Карсон, потому что знали, что новая не получила Божьего благословения. Они не собирались доверять ей свои задницы, пока она не получила поддержку высших сил. ПСИ – штука реальная, но она такая же новая. Никто не хочет доверять ей, пока она не получит благословения.

   – И когда мы узнаем, что получили миропомазание? – спросил я.

   – Возможно, очень скоро, – сказал Том, постучав ногтем по стеклу своих часов. – Через двадцать минут шеф назначил совещание.


   Когда я думал о шефе Хираме, на ум всегда приходили два слова: цепочка управления. Если бы я задыхался, подавившись жвачкой, а шеф при этом оказался рядом со мной, он пошел бы в свой кабинет и позвонил заместителю из службы поддержки. Этот заместитель проинформировал бы о случившемся дежурного майора Сектора криминальных расследований, который поднял бы по тревоге капитана подразделения Службы расследований. Капитан проинформировал бы дежурного лейтенанта Отдела преступлений против личности, а уж лейтенант послал бы сержанта из Отдела убийств заняться моим трупом.

   Структура власти была для Хирама средством защиты от реальности. Или, если не быть столь строгим, от принятия решения. Он был брошен на эту должность три года назад, когда прежний шеф полиции перенес инфаркт и вышел на пенсию. Руководствуясь добрыми намерениями, Хирам сделал несколько неправильных шагов по реструктурированию Департамента, что в основном привело к плохой рекламе и общему внутреннему недовольству. Став осторожным благодаря этому негативному опыту, шеф теперь действовал строго по инструкции и склонялся к уже проторенным путям. Его подход к последним экспериментам – к ПСИ, например, – напоминал действия слепого, который слышит шум приближающегося незнакомого механизма.

   Мы зашли в конференц-зал за несколько минут до начала совещания. Пока прибывали остальные, я выпил чашку кофе прямо возле кофеварки, налил себе еще одну и сел. Здесь было невероятное собрание всех чинов – с шефом Хирамом на вершине пирамиды власти. Непосредственно под ним находился его заместитель Бельвидер, а раз был приглашен Бельвидер, то пришел и заместитель Плакетт. На следующей ступени находились Блейзингейм из третьего округа, Кантвелл – из второго и Том Мейсон. Потом шли офицеры из округов, где происходили убийства: Роуз Блэнкеншип из второго округа и Сэмми Уолтерс из третьего.

   Кивая и жестикулируя в ходе разговора, вошли Хирам и Скуилл, причем Скуилл похлопал шефа по плечу. Шефу было пятьдесят три, ростом он был примерно метр восемьдесят и производил впечатление крепкого мужчины, хотя на животе над поясом и нависало несколько лишних килограммов жира. Он сел, поднял глаза на полные ожидания лица, и в комнате стало тихо.

   После этого Хирам обратился ко мне.

   – Насколько я понял, детектив Райдер, прошлой ночью с вашей стороны имело место определенное непонимание. Потрудитесь объяснить свою точку зрения на происшедшее. Это ваш шанс.

   Я почувствовал, как внутри все оборвалось.

   – Объяснить что, сэр?

   Скуилл прокашлялся:

   – Шеф, ошибки иногда допускаются, и тогда необходимы извинения…

   – Я могу их принять, капитан, – сказал Хирам.

   Все повернулись ко мне. Я чувствовал себя героем пьесы, которая закончилась, прежде чем я успел произнести свой текст. Похоже, Скуилл зашел к шефу перед собранием и оговорил меня относительно инцидента прошлой ночью. От меня явно требовалось, чтобы я перед ним извинился.

   – Что здесь, собственно, происходит? – спросил я.

   – Я уже сказал, что кто старое помянет, тому глаз вон, детектив. Лучше забыть прошлые ошибки и…

   Я с чувством ударил ладонью по столу. Из чашек расплескался кофе. Послышалось недовольное ворчание.

   – Нет уж, черт побери! Я хочу знать, что вам рассказали насчет прошлой ночи.

   Сзади застонал Гарри, но так тихонько, что слышать его мог только я. Шеф Хирам, продолжая промокать пролитый кофе салфеткой, бросил на меня долгий взгляд.

   – Капитан Скуилл сказал мне, что вы с детективом Наутилусом прекрасно выполняли свою работу по осмотру места преступления согласно директивам ПСИ, когда капитан по ошибке отдал приказ по обычной, стандартной процедуре, что привело к некоторому недоразумению.

   Гарри снова застонал. Хирам продолжал:

   – Капитан Скуилл также сказал мне, что…

   – Что я глубоко сожалею о допущенных ошибках, – перебил его Скуилл ровным, как у организатора похорон, голосом. – Я заверяю всех в этом зале, и особенно детектива Райдера, что уже перечитал все должностные инструкции. Дважды. Нет, даже три раза.

   Самобичевание Скуилла вызвало смешок. Он взял всю вину на себя, а я продемонстрировал свой полный идиотизм. Я подозревал, что он наврал начальству насчет прошлой ночи, а он превзошел меня, рассказав правду.

   – Мы можем продолжать, детектив Райдер? – спросил Хирам, глядя на меня недобрым взглядом.

   Я кивнул. Конечно. Пожалуйста. Я посмотрел на Скуилла: тот поглаживал подбородок и улыбался, глядя в окно. Шеф переключился на Гарри.

   – Вы были на обоих местах преступления, детектив Наутилус. Каково ваше мнение об этом деле?

   – Я в основном занимался опросом находившихся поблизости людей, шеф, поэтому передаю слово детективу Райдеру.

   Это был способ Гарри снова посадить меня на коня. Очень сдержанно, без единой капли пролитого кофе я четко представил весь набор имеющихся у нас фактов.

   – Сделано очень хладнокровно, – заметила Роза Блэнкеншип, когда я закончил. – Есть какие-то зацепки относительно текста посланий?

   Я вкратце перечислил то, что мы с Гарри уже успели рассмотреть: анаграммы, астрологические символы, мистические символы, основные буквенные коды – ничто из этого не казалось нам близким к истине, кроме ощущения того, что убийца чувствует себя в безопасности и контролирует ситуацию.

   – Почему бы не сложить события, предшествующие последнему убийству, так, как это видится вам, детектив Райдер? – заметил шеф.

   Я кивнул и начал излагать свой расклад по времени, стараясь, чтобы это звучало профессионально и уверенно, как у штатного корреспондента отдела телевизионных новостей.

   – Злоумышленник приехал на встречу, назначенную на восемь вечера, я уверен, по телефону. Он застал мистера Дэшампса врасплох и убил его. Механизм убийства пока определить невозможно. Используя острый инструмент, он обезглавил мистера Дэшампса. Этот процесс, как проинформировали меня судебные эксперты, мог занять менее минуты. Перед обезглавливанием преступник потратил приблизительно десять минут на то, чтобы написать на теле послание, используя…

   Скуилл перебил меня.

   – Десять минут? Вы уверены? – Он любил выбивать говорящего из колеи внезапными вопросами. Если, разумеется, говорящий не был выше Скуилла по званию, в этом случае он молча и с восхищением ловил каждое слово.

   Я постарался скрыть раздражение.

   – Я считаю, что порядок величины был именно таким, капитан.

   – Откуда вы взяли эти цифры? От судебных экспертов?

   – Не совсем так, капитан. Это был своего рода независимый эксперимент, в ходе которого…

   Скуилл триумфально закивал, словно поймал меня на неприкрытой лжи. Я услышал еще один тихий стон со стороны Гарри.

   – Детектив Райдер, мы не можем тыкать пальцем в небо! Мы приписываем определенным действиям время исполнения только в соответствии с квалифицированной оценкой судебной экспертизы.

   – Я думаю, что все было квалифицированно, сэр, – сказал я. – С эмпирической точки зрения, по крайней мере. – У меня не было времени рассказать об этом Гарри: он был в суде.

   Шеф Хирам нахмурился.

   – Что вы имеете в виду, детектив Райдер?

   – Как я уже сказал, это был своего рода эксперимент, сэр.

   – Поясните, пожалуйста.

   Я встал и спустил штаны.

   Гарри мычал так, будто его прихватил неожиданный приступ аппендицита.

Глава 9

   Мистер Каттер сидел в машине на парковке перед моргом и ждал ее. Поначалу он не думал о себе как о мистере Каттере, но после того как использовал это имя у Дэшампса, оно ему понравилось, словно веселая шутка.[12] Дэшампсу, похоже, оно тоже нравилось, он постоянно говорил мистер Каттер то, мистер Каттер это… Впрочем, у Дэшампса все было очень мило, он постоянно старался угодить, даже упал на спину. И мистеру Каттеру не пришлось валить его на пол, чтобы вся кровь попала на спину и не испачкала другие важные части тела.

   Хорошие взаимоотношения сложились у них с первого телефонного разговора.

   – Мистер Дэшампс, меня зовут Алек Каттер. Я бы хотел обсудить с вами вопрос создания логотипа и другой идентификационной символики для моей новой компании. Я надеюсь, вы могли бы разработать некоторые типографские решения, а также, возможно, ряд графических вариантов…

   При воспоминании об этом мистер Каттер хихикнул: ему хватило пятнадцати минут в библиотеке для достаточного, чтобы избежать подозрений, освоения соответствующего сленга по учебнику для начинающих заниматься рекламой.

   – Не беспокойтесь, мистер Каттер, у меня богатейший опыт работы с логотипами и корпоративной символикой. Когда приедете, я покажу вам несколько образцов. Вы сказали «в восемь»? Буду с нетерпением ждать нашей встречи.

   Мистер Каттер знал, что он должен быть дома один. После того как несколько месяцев назад Дэшампс стал одним из Абсолютов, мистер Каттер посвятил изучению расписания и привычек художника более ста часов. Его женщина всегда уезжала в понедельник и возвращалась в четверг поздно вечером. Хотя мистер Каттер работал днем, график у него был гибким, что позволяло уделять достаточно времени слежке за намеченной жертвой.

   Ничто во вселенной не могло быть важнее этого.

   Мистер Каттер приехал к дому в 7:50, и Дэшампс предложил поговорить в студии. Он повернулся к нему своей широкой спиной и пошел впереди, показывая дорогу. Под рубашкой с короткими рукавами видны были крепкие мышцы плеч и рельефно очерченные бицепсы. Просто идеальное тело. И, как уже знал мистер Каттер, ничем не запятнанное. Дэшампс был человеком не того типа, чтобы поддерживать порочные тенденции вроде татуировок или пирсинга; он представлял собой безупречную картину – от шеи и до колен.

   В подтверждение этого он даже послал мистеру Каттеру свое фото.

   Мистер Каттер выполнил свое главное дело, затем тщательнейшим образом, словно одержимая горничная, прибрал в студии. При знании вопроса и следовании плану удалить любую соринку вещественных доказательств – не такая уж чрезмерно сложная задача. Ограничений во времени не было: женщина Дэшампса никогда не возвращалась раньше 22:00 в четверг. Он не хотел, чтобы она опаздывала, но задержки – и порой довольно большие – при ее работе неизбежны, поэтому мистер Каттер передвинул регулятор термостата в самое нижнее положение.

   С Нельсоном было даже проще, чем с художником. Мистер Каттер мгновенно распознавал человека, которым движет жадность. Их телефонный разговор был просто очаровательным.

   – Мы с вами незнакомы, мистер Нельсон, но у нас есть общий друг.

   – Тони? Рэнс? Бобби?

   – Постойте, постойте… Вы знаете, не все ваши друзья… как бы это сказать… хотели бы оставаться вашими друзьями утром. Они хотели бы быть просто вашими ночнь1ми друзьями. Безымянными ночными друзьями. Щедрыми безымянными ночными друзьями.

   Нельсон засмеялся. Похоже, он любил такие маленькие игры.

   – Я бы хотел просто встретиться с вами, мистер Нельсон, где-нибудь в тихом месте, где нам не помешают… Я человек с простыми вкусами и толстым бумажником… Неподалеку от моего дома есть парк…

   Это сработало великолепно. Нельсон также был идеален от подбородка до колен, совсем как на присланных фотографиях.

   На парковку перед моргом заехал пикап. Мистер Каттер, отвернувшись, нагнулся и потянулся к бардачку машины, как будто что-то искал. Когда грузовичок проехал, он снова выпрямился и вернулся к своим размышлениям.

   Два его проекта прошли успешно, один – полностью сорвался.

   То была его первая попытка. Ужасно! Он был обманут и вынужден был разбить лицо этого ублюдка прямо там, на темном фермерском поле, среди музыки и арбузов. Увидев отвратительные вещи, которые это маленькое ничтожество намалевало у себя на груди, мистер Каттер ударил мерзавца камнем по голове и ускользнул незамеченным, оставив этих обколотых идиотов, с их сияющими ошейниками, бутылками из-под воды и грязными приставаниями.

   Тридцать семь с половиной часов исследований и планирования пошли насмарку. К счастью, через неделю Нельсон прислал свои данные. С ним все было так легко, что это почти восполнило время, потраченное на… Как же звали того маленького придурка? Фариер?

   Мистер Каттер взглянул на часы. Уже почти полдень, скоро ей время идти на ленч. Он опустил солнцезащитный козырек и откинулся на сиденье. Когда он думал о ней, его сердце начинало выскакивать из груди, разгоняя восхитительную смесь страха и радости по всем клеточкам. Ему было необходимо увидеть, как она выходит на яркий солнечный свет. Лицо ее искажено откровенной безумной злостью – одно из ее дурных настроений трещало, словно стеклянная оболочка, да так, что горячие осколки разлетались во все стороны.

   Первый раз, когда он увидел ее после возвращения, она была на улице. И заходила в помещение. Злющая. И это была не злость от жары, а дикая спрятанная ярость, жгучая ярость, рожденная ложью и обещаниями.

   Он видел это даже сквозь ее патетическую обманчивую маскировку. Поцелуй – всего лишь внешняя оболочка укуса…

   Он узнал в ней свою Маму.

   Он понял, что вселенная предоставила ему еще один шанс.


   – Я использовал так называемый технический карандаш рапидограф, – сказал я, показывая на свое бедро со спущенными до щиколоток брюками, – и написал слова, найденные на Дэшампсе. Лабораторные микрофотографии показали, что та надпись, чтобы избежать растекания чернил из-за пористости кожи, была сделана штрих за штрихом. Я пробовал трижды, и в самой быстрой из попыток у меня ушло на это более десяти минут.

   – Я почти не вижу надписи, – сказал заместитель начальника Бельвидер, скосив взгляд на другом конце стола. – Похоже, что он не хотел, чтобы ее заметили.

   Казалось, что шеф Хирам чувствует себя неуютно перед этими красными каракулями.

   – Очень, хм… исчерпывающе, детектив Райдер, – сказал он. – Думаю, этого нам вполне достаточно.

   Я снова надел брюки и сел на место.

   – Я поздравляю детектива Райдера с проведением независимого расследования, – сказал Скуилл, – и надеюсь, что он сравнит свои результаты с заключением наших экспертов. Это прекрасно, что ПСИ работает в гармонии с проверенными методами расследования: теория и практика могут сочетаться и дополнять друг друга. Когда безудержный полет фантазии обуздывается реальностью, он бывает очень поучителен.

   Безудержный полет фантазии обуздывается реальностью… Круто.

   Хирам неопределенно хмыкнул и обратился к присутствующим:

   – Мы создали ПСИ как ответ на растущее число, хм… необычных преступлений. Детективы Наутилус и Райдер показали себя в деле Эдриана. Именно поэтому детектив Райдер и был выдвинут на эту должность из патрульной службы, именно поэтому они с детективом Наутилусом прошли дополнительную подготовку. И пусть это пробный прогон команды ПСИ, им требуется хотя бы небольшая самостоятельность в расследовании убийств.

   – Да! – шепнул мне Гарри.

   У меня перехватило дыхание: неужели мы получаем благословение?

   – Я полностью с вами согласен, – сказал Скуилл. – В обоих районах преступлений есть граждане, которые напуганы. И открыто высказывают это. Оба района примыкают к центру. Мы не можем позволить, чтобы местные жители испытывали страх, особенно в свете выполнения плана мэра по обновлению города.

   Хирам слушал сосредоточенно и кивал головой в такт этой явно политической речи. У политики своя система…

   Скуилл продолжал:

   – Поэтому лично я приветствую привлечение ПСИ. Объединив наши усилия в режиме единой оперативной группы, мы сможем максимально увеличить эффективность работы.

   Словно ниоткуда, возникли слова «оперативная группа». Я знал, что на лексиконе нашего полицейского управления оперативная группа означало жесткую вертикальную структуру управления, которая, вероятно, превосходила процедурные возможности ПСИ. Все глаза устремились на Хирама: структура проведения расследования была его прерогативой. Шеф потянулся за большим блокнотом. Сделав в нем несколько неуверенных штрихов, он показал всем результат: единственный круг размером с бейсбольный мяч на самом верху страницы. Он ткнул в его центр кончиком карандаша.

   – Вот как я собираюсь все это организовать. Детективы Наутилус и Райдер будут вести расследование этих дел на месте происшествия, вся информация будет стекаться в этом направлении…

   Я взглянул на Гарри. Он вопросительно поднял бровь. Хирам продолжал тыкать карандашом в страницу, думать и рисовать дальше.

   – Детективы Наутилус и Райдер будут работать с… – Он положил блокнот на стол и нарисовал еще один круг, прямо под первым. Потом снова поднял блокнот и указал на второй круг. – Работать с окружными детективами, назначенными по этому делу. Свободный обмен информацией, копии материалов по этим убийствам будут у всех привлеченных…

   Мы были самым верхним кружком! Под нами находилась следственная команда, которую мы сформируем. Я подумал о Лари Твиллинге из четвертого округа, о Бене Дюпрэ из второго, можно пригласить и Салли Харгривс с ее хваткой.

   – Мы получили-таки благословение, – шепнул я Гарри.

   Хирам принялся рисовать снова, на этот раз последний круг внизу страницы, обозначающий положение командования, принимающего все данные, непосредственно не участвующего, но, разумеется, находящегося в курсе всех дел. Он рисовал очень медленно, стараясь, чтобы окружность была идеальной и конец линии точно попал в ее начало.

   – И, – сказал Хирам, кивнув в сторону разрисованной страницы, – создавая для расследования этого дела оперативную группу, я поручаю… – Хирам перевернул блокнот вверх ногами и ткнул в круг, который теперь стал верхним, – …осуществлять общее командование всей группой и ее службами капитану Скуиллу, который продолжает служить связующим звеном между мной и моими заместителями. Он также будет отвечать на запросы прессы, представляя, хм…

   Скуилл делал вид, что записывает что-то в своем блокноте.

   – …заранее спланированную упреждающую структуру оперативной группы, шеф. Я уже разрабатываю план разворачивания группы.

   Хирам закончил совещание, нарисовав между кружками дуги, пытаясь таким образом изобразить взаимодействие и движение информации. Это уже не имело никакого значения: все и так поняли, что наше истинное место находится в самом низу этой снежной бабы.

   – Желаю удачи, джентльмены, – сказал Хирам. – И держите меня в курсе относительно результатов.

   Том бросил мне печальную улыбку, понимая, что нас с Гарри снова превращают в мальчиков на побегушках. Гарри шумно вздохнул. Шеф Хирам недоуменно посмотрел на него.

   – Что случилось, детектив Наутилус? Вы стонете? Или мне показалось?

   – Простите, шеф, – ответил Гарри, растирая бедро. – Ногу свело.

Глава 10

   После совещания Гарри пошел проверить кое-какие финансовые вопросы относительно жертв. Мы почти не разговаривали между собой. Нам нанесли удар в спину, и поделать с этим уже ничего было нельзя. Поприсутствовав на вскрытии Нельсона, я де-факто стал заниматься трупами, в связи с чем и направился в морг на аутопсию тела Дэшампса. Я знал, что вскрытие будет проводить доктор Даванэлле: я разговаривал с Верой Браден насчет времени процедуры и как бы невзначай поинтересовался, кто из докторов будет ее выполнять.

   Я планировал пригласить доктора Даванэлле куда-нибудь, сам не знаю почему. Причем не имел ни малейшего понятия, как это сделать.

   Когда я подъехал, то при входе увидел Уилла Линди, который возился с замком: в зубах отвертка, мелкие детали разложены на полу. Я всегда восхищался людьми, способными что-либо починить; сам я в таких случаях полагаюсь исключительно на липкую ленту или суперклей. Если ни то, ни другое не помогало, я – попал.

   – Вы что, не можете пригласить человека, чтобы он уладил это, Уилл? Слесаря по замкам?

   – Прр ншем бджте? – ответил он. – Ни млейшго шнса.

   – Попробуйте еще разок.

   Он вынул изо рта отвертку.

   – При нашем бюджете? Ни малейшего шанса. Если я сэкономлю здесь сотню баксов, то вложу ее во что-то такое, что нам действительно необходимо.

   – После того как здесь все было переделано, я думал, что вы, ребята, возите баксы тачками. Новое оборудование, мебель, камеры наблюдения и все такое.

   – Деньги правительства, – ответил он с улыбкой. – Потрать их, иначе потеряешь.

   Я зашел внутрь, помахал Вере и легкой походкой направился в отделение аутопсии. Будь скромным, будь обаятельным, будь профессиональным, повторял я себе. И главное – будь всем этим, держа рот на замке.

   Когда я вошел, процедура уже началась. Доктор Даванэлле склонилась над пахом Дэшампса, наговаривая увиденное и свои действия на диктофон. Она знала, что именно мне нужно посмотреть, и кивнула в сторону стола у стены.

   Там я нашел пачку фотографий, сделанных Чэмблиссом, – его обычная прекрасная работа. Линейка была расположена рядом с надписью над лобковыми волосами Дэшампса: печатные буквы высотой от трех до четырех миллиметров, фиолетового цвета, очень ровные. Я помахал фотографиями в сторону доктора Даванэлле.

   – Спасибо, – сказал я, улыбаясь в ее сторону. – Рад снова видеть вас, доктор. Как у вас обстоит дело?…

   Прежде чем она оборвала меня, я сам успел это сделать. Я вздрогнул, пробормотал «простите», вернулся к фотографиям и принялся снова перебирать их. Снимки были разными – от полной надписи до отдельных букв. Я никак не мог понять, зачем тому, кто решил это написать, нужно было выбирать столь трудный для восприятия цвет и к тому же писать мелкими буквами. Хотя для мозга, стоявшего за этими преступлениями, это должно было быть так же логично, как, например, арифметические действия.

   Я сел и принялся изучать фотографии, пока не начал видеть их даже с закрытыми глазами. Время от времени я переключал свое внимание на доктора Даванэлле. Голос ее был монотонным, глаза сфокусированы на работе. С головы до пят она была одета в голубую униформу. Я попытался угадать форму ее ног под бежевыми брюками и пришел к выводу, что они должны быть стройными, но не худыми.

   На выполнение всей процедуры ушло три часа. По ее результатам впоследствии определили, что Питер Дэшампс умер, получив травму головы, а сама голова была отделена от тела лезвием, аналогичным тому, которое использовалось для обезглавливания Джерролда Нельсона, если не тем же самым. Я подошел к Эйве Даванэлле, когда она снимала маску и шапочку, и, прежде чем она успела скрыться, задал свой вопрос:

   – Что вы делаете сегодня вечером, доктор Даванэлле? Как насчет чего-нибудь очень спокойного и простого? Перекусить, немного…

   Дверь открылась, и на пороге появился Уолтер Хадлстон. Он глянул в мою сторону своими красными глазами, после чего перестал обращать на меня внимание. Менее чем через минуту Дэшампс, переложенный на тележку, уже выезжал из зала. Я снова обратил все свое внимание на Эйву Даванэлле, которая теперь занималась выключением дренажной системы на столе. Без нежного журчания воды по трубкам и металлической поверхности стола в комнате стало тихо, чего-то не хватало.

   – Я как раз хотел спросить…

   Слова замерли на губах, потому что я понял, что она пристально смотрит на меня. В глазах ее я увидел не знакомый уже огонь, а скорее что-то вроде легкого недоумения.

   – Вы звонили мне домой прошлой ночью, не так ли, детектив? – сказала она.

   Сердце у меня сжалось. Неудача.

   – Я… хм…

   – Мы живем в век техники. Даже автоответчики могут определять номер звонившего. Могу я узнать, что вам было от меня нужно в одиннадцать тридцать семь ночи?

   Я сократил все свои намерения до основного.

   – Я хотел извиниться за тот день. Я говорил, когда должен был молчать. Вы здесь работаете, и распоряжаетесь здесь тоже вы. А мое замечание, что вы после полученного втыка отыгрываетесь на других, было вообще грубым и неуместным.

   Она сжала губы и подняла тонкую бровь. От этого она стала почти красивой.

   – И на то, чтобы прийти к такому выводу, у вас ушло два дня?

   Я покачал головой.

   – Нет. На то, чтобы прийти к такому выводу, у меня ушло полчаса, но потом еще два дня ушло на то, чтобы набраться храбрости и позвонить.

   Был ли это намек на улыбку? Или только след такого намека? Я, конечно, не давал присяги на Библии говорить только правду и не собирался упоминать о том, что слышал происходящее в кабинете у Клэр, уж больно все это смахивало бы на подслушивание.

   – Мое предложение в силе, доктор, – сказал я. – Не хотите ли со мной пообедать? Ничего особенного, я думаю, все очень просто и спокойно. Можем взять с собой по бутерброду и полюбоваться тем, как солнце садится в море.

   Она сказала:

   – Нет.

   Но она сказала это с небольшой задержкой, не так, когда нет говорят быстро и решительно, когда нет – тупик, захлопнутая дверь и сожженные мосты. Такое нет мне было знакомо. Это же было нет, которым люди отвечают, когда их спрашивают Вы точно не хотите еще подливки на картошечку? Это было замаскированное да. Или, возможно, может быть.

   – Прошу вас, – сказал я. – Это много для меня значит. Губы ее уже начали складываться, чтобы снова произнести нет. Следующему нет уже потребовалось бы время, чтобы рассосаться, оно было бы сейчас окончательным. Я быстро поднял руки, останавливая ее.

   – Просто подумайте над этим, – сказал я. – Я загляну к вам попозже.

   На этот раз я был человеком, который забросил блесну и отступил.


   Какой-то человек в конце барной стойки плакал, закрыв лицо руками, но никто не обращал на него внимания. Зеркальный шар под потолком разбрасывал вертящиеся зайчики света на мужчин, танцующих под мелодию грустной баллады Бетт Мидлер. Хотя не было еще и трех часов, темный бар наполнялся идущими с работы людьми, которые сливались с теми, кто околачивался здесь с самого открытия. Толстяк с коровьими глазами оценивающе посмотрел на меня и выразительно облизнул пухлые губы. Я подмигнул ему и, отвернув полу куртки, показал кобуру под мышкой. Он тут же исчез, как дым во время урагана.

   Выдвинутый Скуиллом «план развертывания» предполагал бросить нас с Гарри отрабатывать сбор информации ногами, направив в бары для голубых по всему городу. Гарри взял свой собственный список и отправился на охоту с ним. Хотя все бары уже были один раз проверены, мы пошли по второму кругу уже с фотографией Дэшампса.

   Если верить кинематографу, проверять бары просто: один бармен работает круглосуточно и знает о своих клиентах все, вплоть до размера обуви. В реальности же даже весьма скромный бар может иметь с полдюжины постоянных барменов плюс барменов с частичной занятостью, приглашаемых в случае надобности по телефону. Даже если собрать всех служащих в одной комнате и показать им фотографии, это все равно будет лотерея. Мой обобщенный опыт в этой области можно выразить пятью словами: память несовершенна, и люди лгут.

   Бармен был парнем с карикатурно огромными мускулами и явным пристрастием к черной коже: кепка, жилетка, пояс, кожаные краги. Даже его короткие бакенбарды были похожи на кусочки черной кожи, приклеенные впереди ушей. Он не был особенно высоким, где-то под метр восемьдесят, но повесьте ему на грудь хромированную решетку и получите «кенуорт».[13] Кожа его под черной жилеткой казалась намазанной маслом – чтобы рельефнее смотрелись мышцы груди, решил я. Я показал ему полицейский значок и выложил на стойку фотографии.

   – Видел кого-нибудь из этих джентльменов? – спросил я короля стероидов.

   – Нет, – ответил он.

   – Ты даже не взглянул на снимки.

   – Точно. – Он резко сжал кулаки, отчего мышцы на предплечьях буквально подпрыгнули; они напоминали стейки, которые борются под кожей между собой. Он посмотрел на меня прищуренными глазами и сказал: – До свиданья.

   Я кивнул в сторону угла, где кокетничали и хихикали несколько мужчин.

   – Слушай сюда, туша. Держу пари, что хоть что-нибудь, но у каждого из них есть. Травка, экстези, ЛСД… Я сейчас подойду к ним и проверю. Свой испуг они будут прятать за агрессивностью. Тогда уже я испугаюсь за собственную безопасность и вызову подмогу. Сюда ворвутся копы и всех повыгоняют. И что будет с твоими чаевыми?

   Стейки под его кожей буквально сходили с ума.

   – Ты считаешь себя крутым?

   Я вздохнул.

   – Хуже. Я – занятой.

   Туша внимательно посмотрел на меня, сжав губы, пожал плечами, положил локти на стойку и принялся рассматривать фотографии.

   – Ох, – сказал он и цыкнул языком, что не вполне вязалось с его имиджем.

   – Что?

   Он отодвинул снимок Дэшампса в сторону и ткнул своим сосискообразным пальцем в лицо Нельсона.

   – Этот. Он здесь довольно популярен. И в сексуальном плане явно опытный.

   – А ну-ка просвети меня, Будда.

   – Соблазнитель. Знает, как разговаривать и действовать. Он иногда приходит сюда выбрать какую-нибудь престарелую королеву, которая будет содержать его некоторое время.

   – Знаешь кого-то, кто мог бы хотеть, чтобы он сыграл в ящик?

   Чтобы до него дошло, потребовалось некоторое время.

   – Он что, умер?

   Я кивнул. Бармен оттолкнул фотографию от себя.

   – Печально. На моей памяти он был каким-то бестолковым. Мечтателем. Он никому по-настоящему не причинил вреда, разве что разбил сердце паре стариков. – Он задумался и замолчал. – Он был здесь две… нет, три недели назад. Я запомнил, потому что обычно он пил всякое дешевое пойло, а тут переключился на верхние полки моего бара. Спокойно заказывал по стаканчику… Он сказал, что нашел бездонную бочку меда и жизнь теперь станет сладкой. – Бармен затряс головой и хрипло захохотал. – Я такого раньше никогда не слышал.

   – Ты ему не поверил?

   Когда я выходил из двери, бармен все еще продолжал смеяться.


   После двух часов мрачных баров, изнуренных физиономий и густого, как варенье, сигаретного дыма я был готов провести финальный набег к неуловимой доктору Даванэлле. Она сидела в своем небольшом кабинете и работала над предварительным отчетом. Ее лицо выглядело каким-то бесцветным. Я хотел сказать что-то любезное, содержательное и остроумное, но вместо этого стоял в дверях и налегал на правду-матку.

   – Послушайте, доктор Даванэлле, иногда я начинаю умничать. Если я скажу что-то такое, что может обидеть вас и заставит думать, что я – болван, прошу меня извинить. Когда я спрашивал, не хотите ли вы сегодня вечером заняться чем-то простым и спокойным, я имел в виду именно это и ничего больше. Намерения мои настолько чисты, что я в любой момент могу вознестись на небеса. Кстати сказать, сейчас вечер пятницы… Прежде чем я это сделаю, не хотите ли вы, чтобы мы взяли по бутерброду и полюбовались закатом солнца?

   Она начала качать головой еще до того, как я закончил. Но на этот раз ее глаза уже не смотрели на меня, как на холодную мясную подливку, в которой плавает чей-то волос.

   – Я должна закончить предварительное заключение по Дэшампсу, затем поехать в Галф Шорс. Мой стереоприемник в ремонте. Если я не заберу его сегодня вечером, еще целую неделю буду без музыки.

   – Хотите, составлю вам компанию? Я хорошо знаю город, – сказал я. – Я готовый гид для коротких туров по Большому Мобилу.

   – В магазине мне дали четкие инструкции, как туда добраться, но все равно спасибо.

   Бухта Мобила представляет собой четыреста квадратных миль мелководья, протянувшегося примерно на тридцать миль от широкого выхода в Мексиканский залив до речек Мобил и Тенсоу, через северные дельты питающих бухту свежей водой. Город Мобил расположен на северо-западном побережье бухты в округе Мобил – вот, собственно, и все. На восточном побережье бухты находится округ Болдуин, где серьезных населенных пунктов нет. Туристы могут со мной не согласиться, имея в виду два поселка на берегу, Галф Шорс и Оранж Бич, состоящих в основном из мотелей и загородных кооперативных домов.

   Хотя округ Болдуин славится красивыми и живописными окрестностями, это не только временное место пребывания для туристов, но постоянное пристанище для бывших жителей Мобила, потянувшихся за «деревенской жизнью». Когда едешь в Галф Шорс по одной из главных оживленных магистралей, становишься свидетелем того, что может сделать напор денег, особенно поддерживаемый бульдозерами. Одна строительная площадка сменяет другую, а рекламные щиты следуют вереницей. Торговые центры. Большие универсальные магазины складского типа. Фастфуд и автосервис. Я как-то ехал по городку Дафна и услышал возбужденный голос какого-то туриста, звонившего домой в Уинне-бейго:

   – Приезжай сама и посмотри, Мардж, здесь деловая жизнь кипит не меньше, чем у нас в Дейтоне!

   На меня снизошло вдохновение. Допустим, Эйва будет возвращаться в Мобил на пароме между островом Форт Морган наверху, в восточной части бухты, и островом Дофин на западе. Я сбегал к машине, вернулся с картой и разметил весь маршрут карандашом. Проезд на пароме стоит несколько баксов и не слишком экономит время, пояснил я, зато открывающийся вид с лихвой компенсирует недостатки этого варианта.

   Доктор Даванэлле взглянула на карту.

   – Хм… – сказала она, хмуря брови.

   – Это будет свидание, – сказал я. – Я живу на острове Дофин. Остановитесь у меня на пути домой, и я покажу вам свою коллекцию песка.

   – Свидание? Ну, я не думаю…

   – Я не имел в виду свидание в смысле свидание, доктор. Я просто хотел бы получить ваш комментарий по результатам аутопсии. Возьмите с собой копию предварительного заключения. Десять минут. Максимум. Вы будете дома еще до темноты.

   – Дома – засветло?

   Какое это имеет значение? Она что, вампир? Я клятвенно положил обе руки на сердце.

   – Обещаю.

   – Дайте номер вашего телефона, – сказала она. – Я позвоню вам, когда буду в Галф Шорс. То есть если у меня будет возможность заехать…

   Это была уловка, достойная цыганки со специальной юридической подготовкой. То, что она берет мой номер, свидетельствует о намерении, и это, таким образом, успокаивает меня; но при этом путь к отступлению открыт, если она не позвонит мне вообще. Тем не менее я нацарапал свой телефон на карте, которую она не глядя сунула в сумочку. Уходя, я обернулся, чтобы помахать ей рукой, но увидел только спину Эйвы, словно она опять ускользала в другое измерение.

Глава 11

   Через неделю, после того как я въехал в свой новый дом, меня охватил приступ домовитости и я купил пылесос. Или же, судя по количеству всех тех штук, которые я обнаружил, вскрыв наконец эту коробку сегодня вечером, несколько пылесосов: какие-то трубки, щетки, провода, мешочки и еще всякого рода довольно неприличного вида, как мне показалось, устройства, смутно напоминавшие рот. Собрав в конце концов из всего этого рабочий инструмент, я хорошенько пропылесосил буквально все. Я стер серую пленку со своих окон с помощью спиртового моющего средства. Я засыпал в унитаз волшебный голубой порошок, который шипел и булькал. Стопки одежды были разложены по ящикам. Через час дом практически сиял – относительно, конечно.

   К половине восьмого я уже сидел у себя на веранде и размышлял над призрачными шансами того, что доктор Даванэлле может появиться. Солнце заканчивало последний отрезок своего пути над горизонтом. На востоке в сторону Пенсаколы двигалась гроза, но остальная часть неба оставалась теплого синего цвета. Зазвонил телефон, и я подпрыгнул, словно поджаренный хлеб в тостере. Пусть это будет Эйва, мысленно пожелал я, потянувшись за трубкой.

   – Карсон? Это Вэнжи Праузе.

   Сердце у меня ушло в пятки.

   – Здравствуйте, доктор Праузе. Какой сюрприз! Мы не виделись уже…

   – Джереми звонил вам несколько дней назад, поздно ночью или рано утром, верно?

   Ее голос всегда умело передавал интонацию между вопросом и утверждением, хороший голос для психиатра.

   – Я не знал, что ему разрешено звонить, – сказал я.

   – Ему и не разрешено. Он стянул сотовый телефон из кармана у обслуживающего персонала. Вы получили вчера вечером мое сообщение с просьбой перезвонить? Я хочу принести извинения за наше упущение.

   В моей памяти, запечатлевшей образ доктора Эванжелины Праузе год назад, остались ее видящие насквозь коричневые, как у совы, глаза предсказательницы судеб. На шестом десятке в ее волосах было больше перца, чем соли, да и соль была скорее серебристой, чем белой. Свободно двигающиеся руки и ноги выдавали бывшего бегуна на марафонские дистанции. Должно быть, она звонила из своего кабинета: высокий потолок, забитые книгами полки, замысловатый ковер из какой-то страны, где ковры имеют особое значение.

   – Он был не в себе, – сказал я, – нес что-то несвязное. Ему хоть немного лучше?

   – В принципе? Мы стараемся поддерживать его состояние стабильным, Карсон. Но не думаю, что он когда-либо поправится, в обычном смысле этого слова. – Она сделала паузу. – Он хочет поговорить с вами.

   – Вы хотите сказать, прямо сейчас? Ко мне с минуты на минуту приедет друг, доктор Праузе.

   – Можно просто Вэнжи, Карсон. Вы не возражаете, чтобы мы поддерживали контакт? Мне бы хотелось иметь возможность общаться с вами чаще.

   – Я перезвоню вам. Сейчас просто не совсем подходящий момент.

   – Джереми хотел, чтобы я сказала вам, что вы с ним не общались уже очень давно. А еще он считает, что вам есть что обсудить из ваших текущих дел.

   – В данный момент я действительно очень занят, Вэнжи. Серьезно.

   Ее голос пропал. Никогда не пытайтесь в разговоре с психиатром молчать одновременно с ним, он все равно в этом вас превзойдет. Наконец я сказал:

   – У меня есть несколько минут.

   – Спасибо, Карсон. Если он не сможет поговорить с вами, то станет мучиться, а это создает проблемы. Я распоряжусь привести его в комнату, где есть телефон, ладно? Не вешайте трубку.

   Она нажала кнопку паузы на своем телефоне. Прошло три минуты. Пять.

   В трубке что-то щелкнуло, линия соединилась.

   – Джереми? – сказал я. – Это ты?

   – Джереми, это ты?

   Я услышал словно эхо собственного голоса – Джереми прекрасно умел подделывать голоса мужчин и женщин, как говорящий скворец. Затем послышался его настоящий голос: среднего тембра, музыкальный, на октаву ниже звука, который производит влажный палец на тонком стекле бокала.

   – Да, это я, Карсон. Как мило, что ты вспомнил о человеке, с которым когда-то делил утробу матери. С интервалом в несколько лет, но, тем не менее, все-таки делил. Холодно там было, верно?

   – Как ты поживаешь? – Эти слова, когда я их произнес, прозвучали странно.

   Джереми прикрыл трубку ладонью, словно разговаривал с кем-то.

   – Он спрашивает, как я поживаю. – На это отозвался другой голос, но это тоже был он. – Скажи ему, что печенье было вкусным.

   Он убрал руку от микрофона.

   – Печенье было вкусным, Карсон. Но я что-то никак не могу взять в толк, брат, ты послал его в первый или в третий год, как я попал сюда?

   – Я никогда не посылал тебе печенья, Джереми.

   – Не посылал печенья? – обиженно переспросил голос маленькой девочки. – Так ты меня совсем не любишь?

   – Я сейчас занят, Джереми. Можно я перезвоню тебе завтра?

   – НЕТ! НЕЛЬЗЯ НЕЛЬЗЯ НЕЛЬЗЯ! Возможность подержать эту заскорузлую, мокрую от пота трубку для меня первое проявление свободы, которое я получил за ЦЕЛЫЙ ГОД! Поговори об этом, мы должны поговорить. Как там все продвигается, Карсон?

   Я вздохнул.

   – Не знаю, Джереми. И как?

   – Нож всегда оказывается полезен. – Он засмеялся. – Понятно? Нож полезен, чтобы получить… ну же… ГОЛОВУ! Сдается мне, что у тебя в Мо-би-ле есть маленькая проблемка, Карсон. Свободный дух. Хочешь, помогу? Если собираешься ехать в Исландию, нужно брать с собой того, кто разбирается во льдах, n'est-ce pas?[14]

   – Джереми, я не думаю, что…

   – Наш первый парень был – или, возможно, и до сих пор есть, все зависит от философии, – Джерролд Элтон Нельсон, двадцать два года, обезглавлен в парке Боудери, острый инструмент, тело было одето… и так далее, и тому подобное… «Мобил Реджистер» предлагает именно такое стерильное повествование. БЛЕДНО! Потом вчера я узнаю, что еще один бедняга отправился спать без головы. Такая французская фамилия… Дэшампс? Надеюсь, что хотя бы свой берет он не потерял. В новостях этому уделили аж секунд десять. Это твои дела?

   – Я не могу обсуждать…

   Он стукнул телефоном обо что-то твердое.

   – АЛЛО? АЛЛО? Это ваша служба ПРОВЕРКИ СВЯЗИ С РЕАЛЬНОСТЬЮ. – Он прижал руку ко рту и издал звуки, напоминающие радиопомехи, потом помолчал. – Ну вот, мистер Райдер, теперь ваши линии ПРОЧИЩЕНЫ. Как насчет вашей совести? Не могу обсуждать, не могу обсуждать… Дорогой сэр, разве не с вами мы провели многие часы, горячо обсуждая прошлый инцидент? Не припоминаете ли такое имя, ДЖОЭЛ ЭДРИАН, мой дорогой, многоуважаемый сэр? Разве я не оказал вам простую, скромную помощь в тот раз, мой добрый, дорогой, очень заслуженный сэр? РАЗВЕ Я НЕ РАСКРЫЛ ЭТО ВОНЮЧЕЕ, КРОВАВОЕ ДЕЛЬЦЕ ДЛЯ ТЕБЯ, КАРСОН?

   Я прислушался к своему сердцу. Через тысячу, как мне показалось, его ударов я ответил:

   – Да.

   – С этим делом мы также должны получить массу удовольствия. Просто не могу дождаться. Я подумываю пригласить дизайнера, переделать здесь все, чтобы к твоему приезду было мило и уютно.

   – Джереми, я не собираюсь…

   – Ты можешь привезти с собой все фотографии и материалы, и мы набросимся на них, как счастливые старушки, рассматривающие альбомы с вырезками, принадлежавшие друзьям, которые уже давно почили.

   – Я не планирую…

   – НЕ ПЕРЕБИВАЙ МЕНЯ, КАРСОН, Я ТУТ РАБОТАЮ В ТЯЖЕЛЫХ УСЛОВИЯХ… Ты должен будешь позвонить доктору Праузе, Прауси, Прусси, Пусси и сообщить этой старой высохшей мочалке, что скоро приедешь навестить меня.

   – Я не приеду, Джереми, – сказал я. – Даже ненадолго.

   – О да, еще как приедешь, – зашептал он голосом суфлера. – У тебя здесь есть один мальчик, который давно сидит на обратной диете, мальчик, которого я хорошо знаю.

   – Ты говоришь все это впустую, Джереми.

   – Обратная диета? На самом деле, все очень просто, Карсон. Чем больше ешь, тем больше голоден. Скоро увидимся, братишка.

   Он повесил трубку. Я выглянул через двери веранды. День, всего несколько минут назад такой ясный и многообещающий, стал казаться мне бесконечным, а солнечный свет – слишком громким голосом, хриплым и скрипучим. Я прошелся от окна к окну, закрывая жалюзи.

   С этим делом мы также должны получить массу удовольствия…

   Я запустил генератор, но он тут же захлебнулся и умолк. Снова окружив меня тишиной, возвращая в мир иллюзий. Звонок Джереми засел у меня в голове, как густой влажный туман.

   Приезжай и навести…

   Началось ужасное падение назад, в прошлое: вот я иду по темному коридору, мне шесть лет… мама сидит за швейной машинкой…

   Из ухода в те темные времена меня выдернул шум шин на песке и ракушках. Я выглянул в окно. По подъездной аллее к парковке на две машины возле моего дома на сваях ехала белая тойота «кэмри». Машина остановилась. Дверь сначала открылась, затем захлопнулась.

   Эйва Даванэлле.

   – Эй! Детектив Райдер? – позвала она, послышался шум шагов по битым ракушкам. – Эй!

   Я бросился открывать занавески в кухне, откинул шторы на веранду. Да! Я побежал в ванную, прополоскал рот и сплюнул воду, когда на деревянных ступеньках моего маленького крыльца со стороны, противоположной морю, раздался вкрадчивый звук ее шагов. Да! Еще разок, завершающим штрихом, пройдя тряпкой по стойке, я направился к двери, мимоходом взглянув на себя в зеркало: квадратная ухмыляющаяся физиономия, бронзовая от загара; проступающая борода, которая у меня никогда не исчезает полностью; шорты цвета хаки и гавайская рубашка. Я еще успел снять выгоревшую бейсболку «Орвис» и поправить непокорные черные волосы. Шаги на крыльце затихли, на занавесках входной двери возник силуэт. Я, улыбаясь, отвернулся от зеркала. Что, боишься?

   Стук в дверь.

   Едва знакомая женщина проникла в мое пятнадцатилетней давности прошлое и, схватив меня за шиворот, выволокла назад, в мое спасибо тебе Господи сегодня.

   – Эй! Есть кто-нибудь дома?


   Я открыл дверь и встретился с улыбкой широкой и ясной, словно рассвет в середине лета. Я жестом пригласил Эйву войти и уловил тонкий шепот духов и мяты. Ее движения были музыкой, волосы блестели. Голубая рубашка с короткими рукавами была заправлена в белую юбку, скромно доходившую до колен. Она легко шла на длинных ногах хорошей формы, как у фигуристки. В каждом шаге чувствовалась упругость, казалось, что окружающий воздух готов поддержать ее. В ее глазах действительно был намек на сияние, или мне это только казалось?

   От столь резкого преображения у меня перехватило дух: неужели это та самая женщина с суровым лицом и в балахонистом лабораторном халате?

   Эйва кивала, разглядывая внутренний декор моего жилища, состоявший из плакатов, прибитых к берегу обломков дерева и ракушек, а затем подошла к дверям на веранду. Вода в заливе была синевато-серой, с янтарными отблесками низкого западного солнца в бурунах волн. На горизонте чернела точка далекого танкера.

   – Какой вид… Это ваш дом? Как вам удалось позволить себе?… – Тут она неловко закашлялась и обернулась, прижав лакированный розовый ноготок к губам. – Ну вот, – сказала она. – Как невежливо с моей стороны!

   – Это наследство. Не беспокойтесь, все задают этот вопрос, хотя и не всегда вслух. Могу я предложить что-нибудь выпить, и если да, то что бы вы предпочли?

   – Я бы не отказалась от водки с тоником. Только не крепко, пожалуйста. Я вообще очень мало пью.

   – Не вопрос, сейчас сделаем. Забрали свой приемник?

   Она закачала руками над головой и шаркающим шагом пошла по кругу, подражая проповеднице Бьюле Чайлерс, которую часто показывают по местному телевидению.

   – У меня снова есть му-у-у-зыка, и это бла-а-а-а-жен-ство, которое переполн-я-я-я-ет меня, воссла-а-а-вим Иису-у-у-са!

   Я чуть не хлопнулся на колени и не начал повторять за ней аллилуйя. Неужели это та вечно мрачная женщина, которая зарабатывает тем, что потрошит трупы?

   – Черт возьми, у вас тут холоднее, чем в морге! – сказала Эйва, и я с большим трудом удержался, чтобы не вставить, что ее соски, видимо, считают то же самое. Мы взяли стаканы с собой на веранду. Казалось, Эйва принесла с собой свежий бриз, и впервые за эту неделю воздух уже не напоминал горячий сироп.

   – Итак, вы все-таки заплыли сюда, – сказал я, когда мы, сидя в креслах напротив друг друга, чокнулись за не знающую границ славную атмосферу пятничных вечеров во всем мире.

   – Поездка в Галф Шорс была настоящим кошмаром. Но возвращение через бухту полностью это компенсировало. Кто-то сказал, что мы проезжали место, где один парень заявил: «Плевать на торпеды, полный вперед!»

   Я кивнул.

   – Это был адмирал Фаррагут во время битвы в бухте Мобил пятого августа тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года, во время Гражданской войны.

   Наши взгляды задержались друг на друге дольше, чем этого требовал краткий исторический экскурс, в результате чего мы оба испуганно отвели глаза. Эйва подскочила с кресла и покачнулась.

   – Это меня после парома качает, – сказала она, подходя к поручням и глядя на залив. Под парусом в сторону выхода из бухты на востоке плыла лодка. Ветер плотно прижал одежду Эйвы к ее стройному телу, и я понял, что Рубенс ошибался: утонченные линии выглядят привлекательнее. Когда она пригубила напиток, в бокале мелодично звякнул лед.

   Примерно с полчаса мы разговаривали, как друзья, которые не виделись слишком долго. Погода. Нехватка индийских ресторанов. Когда-то знаменитая в Мобиле Азалия Трейл. Безмятежная и величественная красота ботанического сада Беллинграт. Я рассказал ей, как в Мобиле танцевали на своей версии фестиваля «Марди Грас» за много лет до того, как его стали проводить в Новом Орлеане.

   Я выяснил, что Эйве Даванэлле было тридцать, отец – хирург-ортопед, мама – преподаватель французского. Она выросла в Форт-Уэйн, штат Индиана. Ее будущую карьеру определило то, что в тринадцать лет она прочла отцовскую книгу «Анатомия Грэя». Она в Мобиле уже шесть месяцев, но только сегодня попала на берег моря. Еще я выяснил, что она может понимать без слов, а молчание с ней – комфортно и содержательно.

   Затем, примерно еще минут через пятнадцать, ее паузы вдруг стали напряженными, почти озабоченными. Ее глаза избегали моих, огонь в них исчез. Эйва села прямо и потерла лоб.

   – Совсем забыла, – сказала она, – я же привезла вам копию предварительного заключения. Она у меня в машине. Я сейчас.

   – Прямо сейчас мне это не нужно. Я могу подождать и окончательного заключения.

   – После того как я доставила ее сюда по суше и по морю? Вы неминуемо получите это. – Ее улыбка была напряженной, как у человека, одновременно поднимающего тяжести.

   – Тогда просто обобщите. Сходства и различия, в двадцати пяти словах или даже меньше.

   Она снова потерла лоб.

   – Я была поражена, насколько похожими были эти тела, как у близнецов. За исключением того, что, даже будь они братьями, Дэшампс работал вдвое больше: более выраженная мускулатура, особенно в верхней части тела.

   – Прекрасно, – сказал я. – Это все, что мне нужно.

   Она встала.

   – Я принесу отчет.

   – Я схожу с вами, – предложил я. – Покажу вам экзотические виды под домом. Вам понравится моя байдарка.

   Она вручила мне свой бокал.

   – Смешайте мне еще разок, пожалуйста. Не крепко. Я скоро вернусь.

   Просто какие-то тени прошлого… Бен «Медведь» Эшли, мой первый напарник, тоже искал похожие способы выпроводить меня из машины: «Купи мне жвачку, Карсон», «Сбегай и возьми мне сигарет, дружище». Медведь вечно посылал меня в закусочную фастфуд, вместо того чтобы подъехать к окошечку на автомобиле. Я помнил дурное настроение Медведя, прежде чем он давал мне какое-нибудь очередное странное поручение. Пока не узнал правду, я думал, что это воспитание новобранца или демонстрация неофициальной иерархии.

   Смешав еще два напитка, я вернулся на крыльцо и принялся ждать. На сердце было тяжело. Эйва вышла из машины со светло-коричневой папкой. Воздух вновь наполнился запахом мяты. Она покрутила головой, словно разминая шею. Через две минуты она уже смеялась, как звонкий колокольчик.

   Признаки были налицо, но я должен был знать наверняка.

   – Черт! – сказал я. – Мне нужно срочно вынести мусор. Если я забуду это сделать, завтра после обеда муравьи будут здесь повсюду.

   – Муравьи? Конечно, – сказала Эйва. – Мерзкие создания.

   Я вынул из контейнера наполовину пустой мешок с мусором, завернул его еще несколько раз для отвода глаз и направился вниз. Она заперла машину, поэтому я вынул из своей металлическую линейку, шестидесятисантиметровую узкую стальную полоску, которую просунул в щель между дверцей и оконным стеклом, чтобы отжать замок. Дверь машины Эйвы открылась через несколько секунд. В отделении для перчаток лежали обычные автомобильные документы плюс несколько пачек жевательной резинки, аэрозоль для освежения дыхания и другие пахучие сладости. Я заглянул под пассажирское сиденье. Ничего. Моя рука нырнула под сиденье водителя и обнаружила там длинный бумажный пакет, в котором хлюпнуло, когда я его вытаскивал. Внутри находилась литровая бутылка низкопробной водки, на треть пустая. Чуть ниже логотипа магазина, продающего спиртное навынос, стояло название и цена водки плюс дата и время покупки.

   19:01. Число сегодняшнее.

   Господи! Перед тем как приехать сюда, Эйва вылакала граммов триста крепкой выпивки. Неудивительно, что она вся светилась у дверей, – ее зажгла первая яркая вспышка энергии алкоголя. Но этому ненасытному пламени необходимо топливо, а легкий коктейль не мог обеспечить необходимые вольты; поэтому она и поспешила в машину за сорокаградусным допингом.

   Медведь был алкоголиком, который прикладывался к бутылке под сиденьем, пока я покупал ему сигареты и гамбургеры. После десяти месяцев общения с ним я знал, что если Эйва может столько выпить и при этом выглядеть трезвой, то у нее серьезная практика. Она была достаточно опытной, чтобы понимать, что, оставив отчет в машине, может на виду выпить немножко, как птичка, и иметь повод припасть к своему источнику, если начнется жажда. Алкоголики – большие мастера по части того, как выпивать украдкой.

   Началось затуманивание рассудка. После новой дозы спиртного стали проявляться первые эффекты опьянения, но она, видимо, уже не осознавала этого. Позволить ей ехать за рулем в Мобил было немыслимо. Я чувствовал себя жонглером-любителем, которому дали две горящие паяльные лампы и горящий фейерверк одновременно: как управиться со всем этим и не обжечься?

   – Как ваша мусорная проблема? – громко спросила Эйва, когда я вернулся в дом. Ее бокал был полнее, чем когда я уходил, и я понял, что она уходила с веранды и сама налила себе. Похоже, это не лучший вариант начала отношений: она стянула мою выпивку, пока я вламывался к ней в машину.

   – Решена. Сегодня ночью муравьи в моих штанах исключаются, – сказал я.

   – Вы ч-ч-что-то сказали про ваш-ши ш-штан-ны? – Ее произношение из неустойчивого превращалось в невнятное.

   – Так, ничего. Короткий комментарий по энтомологии.

   – Этим-м-мологии? Это как появляются слова, верно?

   Ее глаза начали слегка косить – реакция на размытость изображения. После нескольких секунд изучения часов на руке Эйва вдруг подскочила как ужаленная.

   – Мне время спать. Должна бежать. – Она попыталась идти, но покачнулась, – У-у-упс, – сказала она, останавливаясь. – Ножка уже спит. – Она нагнулась и сделала вид, что массирует икры.

   – Нужно сказать, очень хорошенькая ножка, – сказал я.

   Она криво ухмыльнулась.

   – Спасибо. У меня есть еще одна, точно такая же.

   Она снова покачнулась. Если она окажется в машине, придется звонить копам острова Дофин, чтобы они остановили ее. Быстро отрезвить ее я не мог, зато мог подтолкнуть в противоположном направлении.

   – А может, еще по одной? – предложил я. – Легенькой-легенькой, на дорожку?

   – Нет. Я все… – Но по глазам было видно, что она взвешивает эту идею.

   – Ну, пожалуйста, еще по одной со мной, – сказал я. – Присядьте, дорогая.

   – Дорогая? – эхом откликнулась она, когда я пошел на кухню. Еще через минуту я принес водки с тоником, чтобы довести ее до кондиции. Туда же я хорошенько выжал лайм, надеясь, что цитрусовый вкус скроет крепость. Эйва уже прошла стадию прихлебывания напоказ и осушила треть стакана одним глотком. Она повернулась в мою сторону, и ее глазам потребовалось какое-то время, чтобы сфокусироваться.

   – Карш-шон, вы только что назвали меня «дорогая»?

   – Да, Эйва, назвал.

   – Пчму? – сказала она, превратив это слово в сплошные согласные.

   – Это показалось мне уместным.

   Эйва поднялась и, покачиваясь, направилась ко мне. Она наклонилась в мою сторону, и я подумал, что она потеряет равновесие до того, как ее губы встретятся с моими. На вкус она напоминала духи с лаймом. Губы у нее были холодные, но язык теплым, и мы стояли, обнявшись, в то время как ее руки гладили меня по спине и растирали ягодицы. Сквозь водку и лайм я чувствовал ее жар. Мы кое-как, шатаясь из стороны в сторону, зашли в слабо освещенную спальню. Я усадил Эйву на кровать, и она стала покусывать меня между ухом и шеей. Несмотря на обстоятельства, я чувствовал, как в теле беснуется зверь.

   – Подожди, дорогая, – сказал я. – Я только приму душ. Но сначала принесу твой напиток.

   – О господи, поспеш-ш-ши, пож-ж-жалуйста, – сказала она. Интересно, что она при этом имела в виду – душ или выпивку? Я принес ей еще один термоядерный заряд водки.

   Я присел на сиденье унитаза и дал холодной воде в душе стечь несколько минут, прежде чем залез под струи. Через пятнадцать минут, когда я вернулся, Эйва уже раскинулась на кровати и похрапывала. Укрывая ее покрывалом до подбородка, я случайно коснулся теплых губ и не убрал руку. До сих пор я видел две Эйвы Даванэлле: первая была безрадостным, задумчивым призраком, настороженным и готовым зло огрызнуться; вторая – ослепительная изысканность, сплошная улыбка, остроумие и любезность, спокойный смех. Неужели обе были мифами из одной бутылки? Если так, то где между этими крайностями настоящая Эйва Даванэлле?

   Может быть, это женщина, которую я видел из кабинета Уиллета Линди в коридоре морга: кулаки крепко сжаты, лицо белое от ужаса конфликта и предстоящей борьбы?

   Я, должно быть, испытывал чувство злости и предательства, но не по отношению к женщине, которая своим дыханием сейчас согревала мою руку, а к самому себе. Моя эгоистическая потребность понять противоречия и противостоять им завела туда, где мне не хватало знаний и не имелось решений. Я не мог понять ситуацию, но поскольку она встретилась в моей жизни, уже и не мог со спокойной совестью развернуться и отступить.

   Или все-таки мог? Ни один из этих вариантов не вел к успеху.

   Еще двадцать минут я смотрел на спящую Эйву, затем пошел на веранду и принялся наблюдать за движением звезд, пока их шепот не утомил меня. И я отправился спать.

Глава 12

   Однажды я нашел Медведя на коленях перед унитазом: он засунул пальцы глубоко в рот и старался вызвать рвоту, которая вывела бы из желудка алкогольные токсины. В 6:30 я проснулся примерно от таких же звуков, которые раздавались из-за двери моей ванной.

   Я осторожно постучал.

   – Эйва? С тобой все в порядке?

   – Дай мне еще несколько минут, – ответила она. – Я… я плохо себя чувствую.

   Приглушенный стон. Снова звук рвоты. Я сунул ломтики хлеба в тостер на случай, если ей нужно будет что-то бросить в желудок. Прошло еще минут пять, прежде чем дверь открылась; алкогольное сияние прошлого вечера сменилось крахмальной бледностью, которую я видел в морге. Глаза были красными и слезились. Лоб покрыт испариной. Я распахнул окна и впустил в дом шум залива.

   – Я… хм… мне так неудобно, – сказала она. – У меня, наверное, грипп или что-то подобное. Думаю, поэтому напитки ударили мне в голову. – Трясущимися пальцами она заправила пряди волос за уши.

   – Ты вчера просто отключилась.

   – Грипп, – объяснила она. – Это началось еще на работе.

   – Понятно.

   – Хм, а мы… то есть…

   – Мы были образцом пристойности. Ты устала, и я отвел тебя в спальню. Сам лег на диване. – Я надеялся, что воротник скрывает засосы, которые она оставила у меня на шее, пока я укладывал ее.

   Она испытала видимое облегчение, и плечи ее расправились.

   – Мне жаль, что я выгнала тебя с кровати. Я… я плохо помню. Но я ведь выпила всего два бокала?

   Она пыталась восстановить провал в памяти.

   – Ну, может, три, – сказал я. – Ты уверена, что это грипп?

   – Я… Что ты имеешь в виду?

   – У меня сложилось впечатление, что ты уже немного выпила перед приездом сюда.

   – Что? – Показное удивление. Кто? Я?

   Я пожал плечами.

   – Такое впечатление.

   – Ты хочешь сказать, что я явилась к тебе пьяной? – Критическая точка разговора. Я заметил, как на ее лицо возвращается естественный цвет.

   – Я только хочу сказать, что ты прилично надралась для пары легеньких напитков, Эйва.

   – Возможно, они не были такими легкими, как я просила.

   Никто не защищается лучше, чем уличенный алкоголик. Голос ее окреп, дрожь в руках исчезла.

   – А я думал, это грипп, – сказал я.

   Ее взгляд просветлел. Она посмотрела на меня горящими глазами.

   – Возможно, это тоже сыграло свою роль. Возможно, ты мне что-то подмешал. Возможно, ты…

   – Возможно, это я подбросил тебе запас водки в машину.

   Глаза ее сделались размером с блюдца.

   – Так ты лазил ко мне… – На ее лице была написана борьба чувства вины и злости, победила злость. – Я считаю, что ты настоящий ублюдок, – прошипела она, хватая со стола сумочку. Когда она промчалась мимо, я заметил неуверенность походки и почувствовал острый запах пота, блевотины и еще чего-то приторного. Дверь с грохотом захлопнулась, а еще через несколько секунд я услышал звук вздымаемого колесами песка, когда ее машина отъезжала от дома.

   Еще не подойдя к серванту, я уже прекрасно знал, что обнаружу в нем. Я покрутил бутылку с водкой и увидел, что она необычно пузырится. Когда я открутил пробку, раздался характерный шипящий звук. Разбавлена водой. Я заглянул в корзину для мусора в ванной и нашел спрятанный на дне смятый картонный парафинированный стаканчик. Пахло из него соответственно, и теперь уже нетрудно было восстановить развитие событий сегодня утром. Она проснулась со страстным желанием выпить, взяла в ванной одноразовый стаканчик для полоскания рта, на цыпочках пробралась к бару в серванте и налила себе водки. Потом заменила отлитое в бутылке водой и вернулась в ванную выпить и поблевать, пока поглощенного алкоголя стало достаточно, чтобы поймать кайф. Когда открылась дверь, она уже была более-менее в норме, если можно так сказать: озноб проходит, глаза открываются, затуманенное сознание проясняется. В настоящий момент она добивает водку из-под сиденья своей машины. Как говорится, поправляет пошатнувшееся здоровье. Зверь по имени «необходимость опохмелиться» был мне хорошо знаком. Он не кусает, он поглощает человека целиком – и ничего забавного в этом, поверьте, нет. Я дал Эйве двадцать пять минут, после чего позвонил ей домой. Никто не ответил. С тревогой в сердце я выдержал еще пять минут и перезвонил:

   – Алло? – прощебетала она. Слишком громко, но уже любезно и контролируемо. Опять выпила, но теперь она, по крайней мере, была уже дома. Я мысленно поблагодарил того, кто нажимает на рычаги в этом мире, и аккуратно повесил трубку.


   Мы с Гарри ехали в сторону центра города, чтобы побеседовать с женщиной, которая знала Дэшампса как лично, так и с профессиональной точки зрения. Я был в подавленном состоянии и лежал на заднем сиденье, крепко прижав руки к груди, – просто скорбная мумия какая-то.

   Гарри сокрушенно покачал головой.

   – Такая славная маленькая докторша – и пьяница. Как это печально.

   Как и я, Гарри не употреблял слово пьяница в уничижительном смысле; мы оба знали слишком много лечившихся алкоголиков – в основном анонимных алкоголиков, – которые легко называли себя пьянчугами, алкашами или ничтожествами. Я лично считаю это признаком мужества – посмотреть на себя в зеркало и сказать правду. А затем излечиться, если удастся оставаться честным по отношению к собственному отражению.

   – Когда все откроется, это будет стоить ей работы, – сказал он. – А это обязательно откроется.

   Гарри был прав. Когда о зависимости Эйвы от алкоголя станет известно, ее пошлют на программу реабилитации и переведут на более низкую должность, а она попадет в черный список. Возьмут другого патологоанатома. И постепенно Эйву отсюда выдавят. Она не сможет удержаться, как молодое деревце под натиском бульдозера. Так что ее путь на улицу может быть довольно быстрым – состраданием Клэр никогда не отличалась.

   – Ну и что ты собираешься делать по этому поводу, Карс? – спросил через плечо Гарри.

   – А почему я, собственно, должен что-то делать?

   – Но у тебя же есть какое-то чувство к этой девушке, верно?

   – Я ее почти не знаю, Гарри.

   Он бросил машину в боковую улочку и резко нажал на тормоза. Я почувствовал, как переднее колесо ударилось в бордюр, наехало на него, потом съехало обратно. Все, Гарри припарковался.

   – Давай-ка садись вперед, приятель.

   Я вылез из машины и пересел. Мы находились в старом районе, улица была усажена раскидистыми дубами и высокими соснами, усеянными шишками. Я прикинул, что некоторые из этих деревьев были посажены еще до Гражданской войны. Такие же довоенные дома находились далеко от тротуара за посадками азалий, магнолий, ив, мирта, словно скрываясь в прошлом и подслушивая настоящее.

   Гарри сказал:

   – С проблемами у нас полный порядок, я имею в виду убийства и наезд Скуилла на ПСИ. Все это может обернуться масштабными и грязными политическими играми, которые съедят нас с потрохами. Если эта маленькая леди больна алкоголизмом, а ты испытываешь к ней чувства, то можешь начинать мучиться еще и по этому поводу.

   – Ты считаешь, что я должен бросить все как есть?

   Он улыбнулся немного печально и покачал головой.

   – Ты должен сделать то, что должен. Я знаю это, ты знаешь это, и все ангелы над нами это тоже знают. Я только хотел сказать, чтобы ты был начеку.

   Я посмотрел в окно. Дальше по улице пожилая, болезненного вида женщина поливала цветочную клумбу. Она почти не двигалась и из-за этого напоминала скульптуру.

   – Сейчас у тебя внутри все напряжено, Карс, – сказал Гарри. – И это нормально. Но если почувствуешь, что вокруг начинают стягиваться твои старые путы, обещай, что обратишься только ко мне, хорошо?

   Эта фраза привела меня в замешательство.

   – Какие еще старые путы? О чем ты говоришь?

   Он отвел глаза и включил передачу.

   – Держись и не дай подорвать себя изнутри. Вот и все, что я хотел сказать.


   Гарри проехал последние несколько кварталов до следующего адреса из нашего списка посещений. Мы вышли из машины напротив «Лес Идеес» – художественной галереи в южной части Мобила, изящного желтого двухэтажного здания в новоорлеанском стиле с украшенными орнаментом металлическими перилами на балконах и темно-фиолетовыми ставнями. По бокам стояли ящики с цветами. Выложенная булыжником дорожка. Небольшой журчащий фонтанчик. Место было очень вычурным. Гарри заметил на другой стороне улицы кафе – в воздухе висел крепкий запах кофе.

   – Пойди пропусти чашечку, приятель, – сказал я. – Думаю, что смогу провести беседу сам.

   Гарри с видом явного облегчения отправился через улицу.

   Хотя Дэшампс был в принципе коммерческим художником, для души он рисовал акварели, в основном морские пейзажи. Франсуаз Эббот была владелицей «Лес Идеес». Она выставляла у себя работы Дэшампса уже несколько лет и периодически общалась с ним во время всяких сборищ до и в ходе его выставок.

   Эббот была стройной женщиной лет пятидесяти, одетой в красную бархатную одежду, что-то среднее между кафтаном и кимоно. Страстная курильщица, она пользовалась эбонитовым мундштуком – приспособлением, которое, как мне показалось, относилось к антиквариату. Ее черные волосы представляли собой одну из тех укороченных антипричесок, когда неаккуратно обрезанные пряди торчат во все стороны. Она подвела меня к нескольким акварелям Дэшампса, искусным, но лишенным внутренней искры, отличающей настоящую живопись. Я подумал, что они могли бы быть приличной обложкой для продаваемых в магазине личных дневников нового поколения с названиями типа Мои ежедневные мысли или Заметки о жизни.

   Низкий голос мадам Эббот очень подходил к ее конспиративной манере поведения, и она сопровождала свои высказывания целым набором всевозможных гримас. Я подозреваю, ей когда-то сказали, что когда она морщит нос, то выглядит привлекательно, после чего она решила разнообразить свой арсенал. Посетителей не было, и мы сели за небольшой вычурный столик в дальнем углу.

   – Все, с кем я говорил, – сказал я, – считали, что мистер Дэшампс был недалек от блаженного состояния, с той лишь разницей, что он был баптистом. Что вы думаете по этому поводу, мисс Эббот?

   – De mortuis nil nisi bonum, – громко прошептала она, раздув ноздри так, что начали косить глаза. – Вы, разумеется, знаете, что это значит. – После этого она состроила три быстрых гримасы, дав мне понять, что абсолютно уверена в обратном.

   – О мертвых или хорошо, или ничего, – сказал я. – Неопределенно, но достаточно.

   Она уронила челюсть и покачала ею, затем подмигнула и показала большой палец.

   – Блестяще, детектив Райдер.

   – Эта фраза часто ассоциируется со злом, которое может быть выявлено, но о котором не говорят, – сказал я.

   Эббот подмигнула и сморщила нос.

   – Правда?

   – Возможно, мистер Дэшампс вел не такую уж праведную жизнь, как меня пытались убедить.

   Она приподняла брови и сжала губы.

   – Думаю, по большей части жизнь его все-таки была праведной.

   – А как же насчет оставшейся части?

   Эббот скорчила очередную серию гримас, которые должны были выражать, насколько я мог догадаться, некую форму ужаса.

   – Два месяца назад, – сказала она, – одна моя подруга была со своей подругой на двойном свидании в Оранж Бич. То есть с подругой моей подруги. Ее подругой. И угадайте, кого подруга моей подруги привела туда в качестве мужчины для нее?

   Пока я разбирался в этой веренице подруг и друзей, Эббот выдала на своем лице такой обескураживающий набор всевозможных ужимок, что мне пришлось отвернуться, чтобы подумать, не отвлекаясь.

   – Не был ли это Питер Дэшампс?

   Эббот оглянулась по сторонам, словно переходила через улицу с оживленным движением, и нагнулась ко мне.

   – Это было через два месяца после того, как он сделал предложение Черил.

   – Друзья выехали вдвоем на невинную вечеринку.

   – Это, конечно, может быть. – Она три раза подмигнула и заулыбалась.

   – Вы считаете, что там было что-то большее?

   – Подруга моей подруги – как бы это сказать? – очень энергичная женщина, физически энергичная. – Эббот захлопала ресницами. – Вы меня поняли?

   – То есть она… славится своим либидо?

   Эббот подмигнула, кивнула, сжала губы, ухмыльнулась, состроила гримасу и нахмурилась.

   Я воспринял это как да.


   – Ну что, поедем навестить эту «подругу подруги»? – спросил Гарри.

   – Но сначала остановимся у морга?

   Гарри не сказал ни слова. Он развернул машину поперек улицы под возмущенный рев сигналов, а я закрыл глаза и схватился за ручку двери. Через несколько минут мы были уже у морга.

   – Я недолго, – сказал я, захлопывая дверь.

   – Карсон!

   Я обернулся. Гарри поднял вверх большой палец.

   – Удачи! – сказал он.

   Эйва сидела за своим письменным столом и занималась бумажной работой. Я зашел в кабинет и прикрыл за собой дверь.

   – Убирайся, – резко бросила она. Под покрасневшими глазами были мешки.

   – Я хотел пригласить тебя на ленч или на ужин. Если не можешь сегодня, как насчет завтра?

   Она поспешно дописала бланк, порывисто отодвинула его через стол и схватила другой.

   – Ни за что на свете.

   Я подошел к краю ее стола.

   – Нам нужно поговорить о том вечере в пятницу.

   Она начала заполнять бланк, но ручка в ее руке порвала бумагу. Она швырнула ручку в корзину для мусора и уставилась на меня.

   – Здесь абсолютно не о чем говорить.

   – Я был напуган, – сказал я.

   – Ты был что?

   – Возможно, точнее будет сказать «встревожен». Послушай, Эйва, я считаю тебя другом…

   – А я считаю, что ты повсюду суешь свой нос и вмешиваешься, куда тебя не просят. Полагаю, что ты уже успел разболтать об этом половине города.

   – Я никому ничего не говорил. Это никого не касается. – О Гарри я не упомянул; рассказать ему было все равно что написать секрет на листке бумаги, прицепить к нему груз и бросить в Марианскую впадину.

   – Ох, можно подумать! Я в этом сильно сомневаюсь.

   – Послушай, Эйва, я знаю людей, у которых есть большой опыт в такого рода вещах. Хороших людей. Может быть, тебе просто нужно немного помочь…

   Она вскочила так резко, что стул отлетел к стене.

   – Я понятия не имею, что вы, черт побери, имеете в виду под этим «немного помочь», детектив Райдер. Возможно, я действительно слишком много выпила в тот вечер. Это была моя ошибка, и больше она не повторится. Мне и тогда не понравились ваши инсинуации, а сейчас нравятся и того меньше. Мы должны сотрудничать по долгу службы – с этим я еще могу смириться. Но на личном уровне я не хочу иметь с вами ничего общего, причем сюда входят любые разговоры, намеки, недомолвки, советы и совместные обеды. Если вы действительно хотите мне помочь, закройте дверь с той стороны. Если вы не знаете, как это делается, я могу вызвать службу безопасности, и они с радостью окажут вам помощь.

   – Как все прошло? – спросил Гарри, когда я хлопнулся на переднее сиденье.

   – Как там называется эта здоровенная речка в Египте? – спросил я, закрывая глаза от слишком яркого солнца.

   – Нил, – ответил он, не задумываясь.


   Подругу подруги мисс Эббот звали Моника Талмидж. Ей было за тридцать, и жила она в западном Мобиле в дорогом кирпичном доме с идеально подстриженной лужайкой и канареечно-желтым «бумером» на подъездной аллее. Нашему приходу Моника была не рада.

   – Я никогда не слышала о Питере Дэшампсе. Можете мне поверить.

   На ней были босоножки на высоких каблуках, лиловые джинсы и больше макияжа, чем обычно требуется для середины дня. Бюстгальтер оптимально подчеркивал небольшую грудь; облегающая, с широким вырезом розовая рубашка также была ей к лицу. Волны золотисто-каштановых волос свисали до середины пути по спине к ее выступающей попке, круглой и обтянутой, словно пара апельсинов.

   – Послушайте, парни, офицеры, или как там правильно, с минуты на минуту здесь будет мой муж.

   Гарри посмотрел на часы.

   – Возможно, он и поможет нам разобраться с этим вопросом насчет Дэшампса.

   – Нет! Я хотела сказать, что он ничего не знает.

   – Ничего не знает или ни о чем не догадывается, миссис Талмидж? – мягко спросил Гарри.

   Моника уставилась на пальцы своих ног, словно хотела в деталях запомнить их для теста на память. Я мог бы помочь точно описать их: идеально загорелые, с чудесным педикюром, ногти покрыты розовым лаком. Я понимал, что в ней происходит внутренняя борьба: говорить правду или нет? Когда она подняла голову, взгляд ее был тверже и тени жестче.

   – Мы с Питером несколько раз вместе выезжали, так, по-дружески.

   – Сдержанно и по-дружески? – сказал Гарри.

   Наступила долгая пауза, глаза ее сузились.

   – Послушайте, мой муж – человек из тех, кого называют настоящими мужчинами. Это означает, что если он не околачивается в какой-нибудь гребаной Монтане или Канаде с толпой других мужиков, охотясь на лосей, бобров или еще кого-нибудь, то находится в открытом море, занимаясь рыбалкой днями напролет. Если он не пытается стать спортсменом номер один в Америке, то торчит на другом конце земного шара и продает какие-то там генераторы. Я выросла в передвижном трейлере в Робертсдейле, и мне очень нравится все это… – Она сделала широкий жест рукой вокруг себя, имея в виду машину, дом, район. – Но есть еще кое-что, что мне тоже очень нравится. Я просто стараюсь немного поддерживать баланс в своей жизни, понимаете? Поэтому когда Питер ответил на мое объявление…

   – Ваше объявление? – переспросил я.

   – Я дала объявление в одной гнусной газетенке, «Ньюс-Бит». В разделе «Личное». Наполовину свободная женщина ищет наполовину свободного мужчину. Человека для разумных взрослых развлечений, никаких сказок, никто не водит друг друга за нос.

   Послышался звук приближающегося автомобиля, и Моника оцепенела. Когда выяснилось, что это не муж, она облегченно перевела дыхание. Гарри сказал:

   – Что же произошло после выхода объявления?

   – Я получила пачку отзывов. Больше, чем могла себе представить. Питер приложил свое фото, а выглядел он сногсшибательно. Мне идеально подходило, что он был помолвлен и тоже должен был быть очень осторожен. у нас было всего несколько свиданий, ничего серьезного, просто хорошо развлеклись, понимаете?

   – У вас не сложилось впечатления, что это свидание, хм… что он делал это и раньше?

   – Нет. Я думаю, ему просто хотелось оторваться напоследок, прежде чем он женится. Что он и делал. Для меня в этом тоже был свой смысл.

   – А у вас не возникало ощущения, что у мистера Дэшампса может быть другая ориентация, помимо гетеросексуальной?

   – Господи, нет! – выпалила она. – Он был таким мужественным! Не хотите же вы сказать, что он…

   – Не хотим. Но по поводу убийств нам приходится задавать самые разные вопросы.

   – Когда я узнала об этом, я плакала. Такой славный парень. Великолепное тело. Мне так жаль его подружку.

   – Почему вы разорвали свои отношения?

   – Мы сделали это как бы одновременно. Наши отношения, так сказать, исчерпали себя.

   Я услыхал рев мощного дизеля. Ее взгляд устремился мимо нас в сторону улицы.

   – О боже, это Лари! Пожалуйста, не говорите ему ничего, прошу вас, прошу вас, прошу вас…

   Я увидел, как на подъездную аллею въезжает большой черный автомобиль; водитель внимательно рассматривал нас через лобовое стекло.

   – Улыбнитесь и покачайте головой, миссис Талмидж, – сказал я.

   – Что?

   – Широко улыбнитесь, но отрицательно покачайте головой, в смысле нет.

   Она быстро поняла и все так и сделала, добавив от себя небольшой смешок, который, впрочем, потерялся в пугающем грохоте мотора у нас за спинами. Я подмигнул Гарри, и мы дружно помахали миссис Талмидж на прощание рукой. Мы обернулись и увидели ее мужа, который вылазил из доджа «Рэм-3500» с дизельным двигателем, сдвоенными колесами и выхлопной трубой, напоминающей дуло гаубицы. Все неокрашенные детали были хромированными. Надпись на двери гласила «ПРОДАЖА ПРОМЫШЛЕННЫХ ГЕНЕРАТОРОВ «АТЛАС» – ВАША НЕЗАВИСИМАЯ ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ КОМПАНИЯ». Лари оставил дверцу открытой, а двигатель – работающим. Росту в нем было где-то метр девяносто, вес – килограммов сто пятнадцать, шея – под стать Гарри. Из-под воротника рубашки-поло выбивались облака густых седеющих волос. Лицо было красное, грудь широко развернута в решимости защищать свою территорию; возможно, мы прошли как р'аз по тому месту, где он любит пописать.

   – Эй, – рявкнул он, – какого черта вы здесь делаете, ребята?

   – Еще раз спасибо, миссис Талмидж, – сказал я, оборачиваясь через плечо, – извините за беспокойство.

   – Я спросил, что вы тут делаете? – проревел Лари. Я улыбнулся. Славный песик.

   – А вы, должно быть, мистер Талмидж, – вежливо ответил я, раскрывая бумажник и показывая ему свой значок. – Вчера в туннеле Банкхэд произошла серьезная авария, нарушитель скрылся. Свидетель успел заметить часть номерного знака и сказал, что это был желтый спортивный автомобиль… – Я специально говорил достаточно громко, чтобы Моника могла слышать меня.

   – Вы не поверите, сколько желтых автомобилей имеют похожие номера, – сказал Гарри раздраженным тоном. Шоу имени Гарри и Карсона.

   Теперь была моя очередь.

   – Мы объезжаем все возможные автомобили и проверяем, нет ли повреждений на правом переднем крыле. Совершенно очевидно, – я выразительно посмотрел на «бумер», – что это была не машина вашей жены.

   – А-а-а… ну ладно, – пропыхтел Лари.

   Мы поехали, а Лари принялся выгружать чемоданы из своего черного монстра. Мы с Моникой встретились глазами. «Спасибо» произнесла она одними губами, после чего тепло и приветливо повернулась к настоящему мужчине Лари, наконец вернувшемуся домой с гор и морей.

Глава 13

   К счастью для меня, кладбище на Черч-стрит было пустынным. Расположенное позади главной библиотеки Мобила на Гавермент-стрит, это маленькое кладбище было местом, где можно было медленно побродить под сенью старых деревьев, поразмышлять среди надгробий и посчитать ушедшие годы. Гарри нужно было отдать в библиотеку пару книжек, и меня потянуло предаться воспоминаниям о прошлом среди приглушенных звуков кладбища.

   Когда дело Эдриана вновь врывается в мою голову воем полицейских сирен, образами крыс, пламени, выжженных глаз юной девушки, я часто прихожу сюда, чтобы просто посидеть под деревьями и послушать тишину. Хотя убийство Тессы Рамирес было невообразимо жестоким, все могилы выглядят умиротворенно, словно смерть взяла паузу в своем бесконечном путешествии по мирам, чтобы дать возможность избранным оформить свои воспоминания об ушедших, придя сюда, в прохладную тень и эту непритязательную обстановку. Несмотря на то что Тесса была похоронена в Техасе, мне казалось, что одно кладбище – это все равно что все остальные кладбища, что все они как-то связаны между собой, под землей или над землей. Я надеялся, что мертвые с Черч-стрит позвали эту миниатюрную темноволосую девушку в свою среду; возможно, здесь они опекают ее и дарят ей понимание.

   Понимание должно быть обязательно, думал я. Ради чего еще Вселенной пускать нас в наше существование, кроме как чтобы дать нам возможность осуществлять собственные путешествия во имя открытий – или находок, если хотите, – чтобы затем нити всех наших путей слились в одном высшем понимании, великом космическом шепоте: «Да. Как все элегантно! Как просто! Как же я сам раньше не догадался?»

   А может быть, все это случайность. Наша самая блестящая ложь – та, которую мы приберегли для самих себя.

   – Повсюду тянутся невидимые нити, – сказал Гарри, вырывая меня из размышлений о человеческих мечтах. Он уже вернулся из библиотеки и сейчас, нагнувшись, рассматривал могилу человека, похороненного за тридцать лет до начала двадцатого века. Невидимыми нитями Гарри называл связи, соединявшие в делах об убийстве, казалось бы, никак не связанные события. Невидимые с первого взгляда, они постепенно проявляют себя, пока мы наконец не обнаруживаем, что только и делали, что постоянно спотыкались о них.

   – Все дело в словах, написанных на телах, – сказал я. – Это послания со своим смыслом и целью.

   Текст посланий не сообщался прессе и широкой публике, чтобы отсечь тех, кто через собственные страхи изгонял в себе бог знает что, признаваясь во всех необычных убийствах. Ни один человек не приходил с признанием в убийстве уличного торговца наркотиками, но стоило найти жестоко изуродованный труп женщины, как тут же из людей с дикими глазами, желающих в этом сознаться, выстраивалась очередь на целый квартал.

   – Смысл и цель здесь могут быть только в том случае, если ты окончательно свихнувшийся тип, – сказал Гарри.

   Я присел на могильный холмик, и Гарри устроился рядом. Он вздохнул и, подняв голову, принялся рассматривать облака и верхушки деревьев. Когда он снова повернулся ко мне, в глазах его была печаль и участие, которых я не видел там уже очень давно.

   – Я волнуюсь за тебя, дружище.

   Я напрягся.

   – Ты имеешь в виду историю с Эйвой? Я, конечно, переживаю за нее, но это…

   – Нет, не то. Ты ведь не делаешь ничего самостоятельно? Я имею в виду эти дела с обезглавленными трупами.

   Я даже подскочил на месте.

   – А что я, черт возьми, могу делать самостоятельно, Гарри?

   Его глаза внимательно изучали мое лицо.

   – Что-то вроде независимого расследования. Я знаю, что иногда ты становишься очень раздражителен.

   – Значит, ты думаешь, что я что-то от тебя утаиваю, Гарри, так получается? – Мой голос сорвался, и я сам услышал за внешней злостью чувство вины.

   Его голос был спокойным и рассудительным.

   – Я этого не сказал. Мне просто интересно, не занимаешься ли ты какими-нибудь фантазиями. Знаешь, во время расследования дела Эдриана складывалось впечатление, что ты периодически звонишь по какой-то психологической «горячей линии». Психиатры и специалисты этого профиля говорили нам, что Эдриан, выжигая огнем глаза жертвы, как бы прятался, что он знал свои жертвы. Затем внезапно, словно из воздуха, появляется твоя идея насчет того, что это механизм соединения.

   – Это была просто случайная идея, которая подтвердилась, чисто интуитивно…

   Гарри поднял палец, прервав меня.

   – Далее ты решил, что все жертвы были выбраны, по принципу близости к другому огню в их недавнем прошлом. И это оказалось правдой. Ты предложил начать следить за пожарной командой, проверять места потенциальных поджогов и попытаться найти парня, выслеживающего следующую жертву. Мы сделали это, и – о-па, джекпот! – ты увидел того парня с этими проблемами… насчет вырывания собственных волос… Как это правильно называется?

   Я отвел глаза в сторону, ненавидя то, как дело Эдриана и его обломки всплывают в настоящем и подталкивают меня в задницу.

   – Карсон, как называется эта проблема с волосами? Ну, когда их вырывают?

   – Трихолломания, черт бы ее побрал!

   – Ну да. Ты увидел парня, который на пожаре выдирает свои волосы, словно кромсает старый свитер. И вот он перед нами, Джоэл Эдриан.

   Я боролся с желанием уйти.

   – Я был там, Гарри. Я все это помню.

   – Возможно, есть еще один момент, которого ты все-таки не помнишь. Или не хочешь вспоминать.

   Моя попытка засмеяться окончилась неудачей: еще не дойдя до губ, смех превратился в хрип.

   – Думаешь, я старею? Ты это хочешь сказать?

   – Лучше всего мне лично запомнилось то, что было после окончания этого дела. Ты лежишь в госпитале в полном упадке сил, и…

   Я рванулся к нему, жестами прося тайм-аут, как в баскетболе.

   – Погоди, хм… стой. Все было не так, черт возьми.

   Гарри с невинным удивлением поднял на меня глаза.

   – Что именно не так?

   – Упадок сил, черт побери! Это просто был стресс и последствия недосыпания. И ничего больше… ничего, связанного с психикой.

   – А разве я говорил о психическом срыве? По-моему, нет. Я имел в виду срыв физический, изнеможение. Как ты и сам уже сказал, стресс, слежка и спешка, переживания, бессонные ночи. Я даже вспоминаю такое слово, как депрессия.

   – Отсутствие сна в сочетании со стрессом может напоминать симптомы хронической депрессии.

   – Все, что я знаю, – это то, что ты примерно месяц не мог толком ходить и говорить.

   Я встал и посмотрел на часы, хотя и не соображал, что они показывают.

   – Возможно, мы еще можем что-то выжать из сегодняшнего дня. В смысле, можем еще поработать. – В голосе моем прозвучало больше злости, чем я ожидал.

   Гарри положил руки на колени и медленно поднялся, словно на плечах у него лежал мешок с цементом.

   – Я только хотел сказать, Карсон, что ты провел громадную работу по делу Эдриана, но это дело провело такую же громадную работу с тобой. Просто держи меня в курсе, дай знать, о чем думаешь. Всегда приятно, когда удается помочь напарнику, верно? – Он указал на свою голову. – У меня здесь порой бывает одиноко, Карс. Люди быстро принимают решения, не давай никому влиять на них.

   – Как скажешь, Гарри.

   Я сказал это уже через плечо, успев уйти вперед и размышляя над тем, что – черт возьми! – все это должно означать.


   В результате перестрелки в три часа ночи в печально известном месте, где народ собирается после работы, осталось двое убитых и пятеро раненых. Сама по себе эта перестрелка не стала бы чем-то таким уж примечательным, если бы одной из раненых не оказалась дочка видного священника, причем предварительное расследование показало, что она могла получить травму бедра в ходе занятия древнейшей профессией. Пресса работала с полным напряжением сил, в комнате детективов царил полный хаос, взад и вперед метались копы, люди вопили, телефоны разрывались от звонков осведомителей, вовсю грузивших бесполезные выдумки, а корреспонденты пытались прорваться во все это через черный ход.

   Мы уединились в комнате для совещаний размером со средний шкаф и разложили на крошечном столе файлы и фотографии. Никто из нас до этого не был в квартире у Нельсона, не имел возможности изучить перечень его личных вещей, поэтому мы закопались в записи детективов. Перечень этот был небольшим, но мы тщательно просеивали песок в поисках любых крупиц, которые могли связать Нельсона с личными объявлениями, поскольку именно они связывали Дэшампса с Талмидж.

   – Кое-что есть, – сказал Гарри. – Страница три, позиция двадцать семь: «В шкафу одна металлическая серебристая (алюминиевая?) коробка для документов. Личные бумаги. Страховые бланки. Вырезки из газет». Вырезки из газет? Интересно, из каких газет? Если это «НьюсБит», было бы интересно еще больше.

   – Сейчас возьму машину, – сказал я.


   Нельсон жил в меблированных комнатах недалеко от Брукли Филд. Длинный общий коридор с запахом чего-то жареного. На ковровой дорожке пятна плесени или какого-то другого грибка. Громкая музыка из-за дверей в конце коридора. Мы с Гарри проследовали за менеджером, Бриско Шелтоном, до коричневой двери с надписью маркером «8-Б». Шелтон был тощим, потрепанным, деревенского вида мужчиной под пятьдесят, от которого пахло сигаретами и универсальной смазкой WD-40. На нем были малярные штаты, все в пятнах, и футболка без рукавов, которая когда-то была белой. С его ремня в карман свисала тяжелая цепочка. Когда он дернул за нее, на свет вылетела звенящая связка ключей и эффектно приземлилась к нему в ладонь. Можно с уверенностью сказать, что это движение он отрабатывал часами. Гарри убедился, что приклеенная на двери полицейская лента в целости и сохранности, и разрезал ее перочинным ножом.

   – Знаете, я никогда не любил этого маленького сукина сына, – заявил Шелтон, тыча в замок одним ключом за другим. – Никогда вовремя не платил за квартиру, но всегда умудрялся сделать это как раз перед тем, как у меня появлялись законные основания выселить этого умника.

   – А были у него какие-нибудь постоянные гости, мистер Шелтон? – спросил я.

   – Да через его квартиру народ ходил толпами. Мужчины, женщины, мальчики, девочки и еще эти, как их… В общем, сразу и не скажешь, кто они такие, понимаете?

   – Кто-то задерживался подолгу?

   – Была одна полная девушка с лицом, как ванильный пудинг, и голосом, как у Микки-Мауса. Она проводила здесь много времени пару месяцев назад. Сначала настоящая любовь-морковь, а потом много визга и всякого дерьма.

   Судя по времени и описанию, я решил, что это Терри Лосидор. Шелтон поднес связку к лицу и, прищурившись, уставился на нее, выбирая очередной ключ.

   – Был еще один парень, которого я запомнил, потому что он не был похож на этот сброд извращенцев. Он был постарше, чем весь этот зверинец. Всегда приходил только ночью. Он оставлял машину у дальнего конца дома и спешил так, будто у него печет в заднице. Потом они выходили и уезжали, и, знаете, иногда после этого я не видел умника по нескольку дней.

   – Когда это было? – спросил я.

   Ключ наконец подошел, и дверь распахнулась. Оттуда, словно запертые воспоминания, вылился горячий, застоявшийся воздух. Гарри протопал к выключателю, в результате чего жильцы снизу, видимо, решили, что их потолок обваливается.

   – Где-то пару месяцев назад. Он регулярно вынюхивал тут что-то приблизительно с месяц, после чего я его больше не встречал. Но это не значит, что он сюда не приходил, просто я его больше не видел. Я не шпионю за своими жильцами. Даже за извращенцами.

   Пока мы с Гарри осматривали квартиру, Шелтон стоял в дверях.

   – Когда закончите, захлопните дверь. Сколько еще времени должно пройти, пока я смогу сдавать эту долбаную комнату?

   – Не знаю, мистер Шелтон. Наверное, еще неделю, пока мы не закончим, – сказал я.

   Шелтон почесал свою одутловатую физиономию.

   – Значит, пройдет месяц, пока я смогу впустить сюда кого-то еще.

   – Почему так, сэр? – спросил Гарри.

   Шелтон продемонстрировал нам свои желтые зубы.

   – Потому что минимум три недели уйдет на то, чтобы отсюда выветрился запах гомика.

   – Веселый парень! – сказал Гарри, когда шаги Шелтона стихли в конце коридора. – Интересно, он устраивает вечеринки?

   Пока Гарри искал коробку для документов, я расхаживал среди того, что осталось от жизни Джерролда Элтона Нельсона. Если бы мне дали словарь и сказали выбрать одно слово для описания окружающей обстановки, я бы обвел кружочком скудный, выбрав при этом британское написание этого слова, чтобы добавить ко всей этой разреженности немного диккенсовского колорита. Мебель, похоже, была взята у кого-то из предыдущих жильцов в счет уплаты за квартиру, причем сохранилась ровно настолько, чтобы за нее еще можно было хоть что-то выручить. Телевизор с экраном девятнадцать дюймов производства фирмы, о которой я никогда не слыхал. Вилки и ложки, прихваченные в дешевых ресторанах. Очень большая пружинная кровать и еще один матрас на полу. Рядом с кроватью стоял низенький сундук, в котором я нашел двадцатку, две десятки и горсть мелочи, в основном монетами по одному пенсу. Посреди гостиной стояла гимнастическая скамья, вокруг которой в беспорядке валялись гири, гантели и разные утяжеления. Когда дверь шкафа была закрыта, в зеркале на его дверце отражалась кровать.

   Единственным местом, где царило полное изобилие, была ванная. Здесь у Нельсона было больше средств для прихорашивания, чем в дорогом салоне для собак: всяческие шампуни, кондиционеры, ополаскиватели, фиксирующие лаки. Здесь также были полоскания для рта, протирания для кожи, кремы, лосьоны, гели. Я насчитал семь расчесок и три фена для волос. У него было четыре вида разных щипчиков. Что и где он ими выщипывал, интересно?

   Пока я пересчитывал бутылки с одеколоном – как раз дошел до одиннадцати, – вошел Гарри с алюминиевой коробкой в руках и протянул ее мне для осмотра. Она была больше, чем коробка для ленча, но меньше, чем кейс. С ручкой. Сверху крышка на петлях.

   – Ну и?… – поинтересовался я.

   Гарри перевернул коробку вверх ногами, и крышка распахнулась. Но оттуда ничего не вывалилось.

   – А внутри только эхо. Никаких тебе бланков, банковских выписок или газетных вырезок.

   – Но они должны быть здесь, – сказал я. – Ведь в перечне они присутствуют.

   Гарри швырнул коробку на кровать.

   – Ну да, Карсон, похожие вещи я произношу каждое Рождество… Кто-то успел побывать здесь до нас, и что бы там ни было в этой коробке, оно уже сплыло.

   Я стоял посреди этой запущенной квартиры и чесал подбородок, в точности как зашедший в тупик детектив из какого-нибудь телесериала.

   – М-да. И что же из всего этого можно извлечь? – озадаченно сказал я.


   После посещения высокого начальства Скуилл учредил ежедневные совещания в 16:30. На них приходил он сам, Барлью, лейтенант Гьюдри из Отдела борьбы с преступлениями против личности, Том Мейсон и еще кто-нибудь из детективов – кто, по их мнению, мог быть полезен в данный момент. Сегодня это были Джим Арчиболд и Перк Делкус из второго округа. Обычно эти совещания были посвящены докладам о сообщениях осведомителей, которые, как и большинство поступающих от информаторов сведений, строились на надеждах и всяком бреде. На преследование фантомов по наводке осведомителей уходило сотни человеко-часов. Скуилл докладывал о результатах совещаний начальству, предоставляя выжимку из полученной информации. После того вселенского сборища я видел шефа ровно один раз, по телевизору – он выглядел спокойным и уверенным и пользовался выражениями из лексикона Скуилла.

   Вошел Скуилл и сел во главе стола. Рядом с ним устроился вездесущий Барлью, жующий свою вечную жвачку. – Давайте сегодня проведем все по-быстрому, ребята: у нас полный аврал в связи с этой дешевой потаскухой, дочкой преподобного Дейтона. Есть что-то новое по делу Нельсона – Дэшампса?

   Глаза Скуилла горели, и я решил: это благодаря тому, что по поводу инцидента с дочерью священника ему приходилось много работать с прессой, а это был его единственный настоящий талант.

   Совещание началось с докладов других команд, причем довольно многословных. Мы уже успели этим утром обменяться информацией – без большого стола, без Скуилла в качестве председателя и без потери в общей сложности десяти человеко-часов рабочего времени. Тобиас и Арчер выяснили, что Дэшампс участвовал в гражданской тяжбе, пытаясь через суд вернуть деньги, которые ему задолжали за дизайнерские услуги. Нельсона два года назад арестовали в Пенсакола за приставание на улице. Эти эпизоды следовало бы для проформы проверить, но было непохоже, чтобы они могли иметь какое-то отношение к делам об убийстве. Скуилл тем не менее заявил прессе, что обнаружены две перспективные зацепки.

   Когда все закончили, я выложил информацию, которая имелась у нас.

   – У нас произошел странный случай, капитан. Когда в квартире Нельсона производили досмотр, в рапорте была указана коробка с банковскими выписками, перепиской, газетными вырезками и тому подобным. Мы с Гарри проверили эту коробку – ее содержимое исчезло.

   Скуилл сделал широкий царственный жест, каким принимаются оправдания на собраниях по распределению бюджетных средств.

   – Ошибочная запись в перечне, – заявил он. – Случается постоянно, хотя нам и очень хотелось бы верить в противоположное. Слишком много коробок, слишком мало людей, уставшие глаза человека, составлявшего список…

   – Осмотр квартиры проводили Билл Хэролд и Джамал Тейлор. Тейлор четко помнит, что видел эту коробку и вносил ее в перечень вещей.

   – Тогда это был вор, Райдер. Мы не можем приставить круглосуточную охрану к каждому фонарному столбу.

   – Дверь была опечатана. К тому же этот вор проигнорировал телевизор и пятьдесят баксов наличными ради того, чтобы украсть именно эту пачку бумажек.

   Скуилл удивленно покачал головой.

   – Что это могло бы вам дать?

   – Это отражено в нашем рапорте. Дэшампс и Талмидж встретились через личное объявление в «НьюсБит». Я хотел посмотреть, не было ли среди указанных бумаг газетных вырезок из «НьюсБит» или из раздела личных объявлений «Реджистер». Возможно, убийца вошел в контакт с Нельсоном таким же образом. Это дело непростое, но я все же хотел бы исключить персональные объявления как способ выбора жертв.

   Барлью издал какой-то непонятный звук: то ли рыгнул, то ли хрюкнул. Скуилл посмотрел на него, а потом перевел взгляд на меня.

   – Это не ваша работа, Райдер. Предполагается, что вы с Наутилусом входите в команду по психопатологическим преступлениям. Насколько я помню из положения об этом топорно сколоченном подразделении, именно этим вы и должны заниматься. А где здесь психологический аспект? Например, что означают эти надписи на телах?

   – Понятия не имею.

   – Не имеете понятия? Прекрасно. Тогда такой вопрос: знаете ли вы, насколько важны эти надписи?

   – Для убийцы – безусловно. Но все это может быть настолько глубоко личным, что…

   Скуилл ухмыльнулся.

   – Вы считаете, что это важно. И при этом гоняетесь за собственным хвостом с какими-то мифическими обрывками газет.

   – Это все, что у нас есть.

   Скуилл покачал головой.

   – Вот здесь вы, черт побери, правы! После всех ваших картинных падений в кусты и всяких бормотаний результат – ноль. Ничего. Пусто. Кто этот человек? Как он мыслит? Что означают эти слова на телах?

   – Не получается просто потереть руки над этими словами, чтобы тут же пришел ответ.

   Его ухмылка превратилась в хищный оскал.

   – Оставьте свои шуточки при себе, мистер.

   – Я только объяснил, почему бумаги, похищенные из дома убитого, могут быть нам важны.

   Скуилл откинулся на спинку кресла и, неожиданно потеряв к этому интерес, заявил:

   – Давайте оставив повседневную рутину районным детективам, Райдер. Если ПИС-ПИС не делает ничего, кроме как идет по следам других команд, – он выразительно развел руками, – тогда зачем она вообще нужна?

   – Именно идя по чужим следам, мы выяснили, что на первой квартире пропали бумаги, – сказал Гарри.

   Скуилл не обратил на его слова внимания и встал.

   – Кто-нибудь хочет еще что-то сказать?

   По тону было понятно, что лично он этому совершенно не обрадуется.

   – Все свободны, – сказал он. – В следующий раз давайте поищем ниточки понадежнее.

   Выходя из комнаты, он презрительно бросил ПИС-ПИС достаточно громко, чтобы услышали все.

   Присутствующие расходились, мы с Гарри сидели за столом, глядя на собственные руки. Проходя мимо, Том похлопал каждого из нас по плечу.

   – Вы еще наедитесь тут дерьма, ребята, – уныло сказал он. – Буду чертовски рад, когда вы вернетесь ко мне.

   – Мы тоже будем этому чертовски рады, – проворчал Гарри.

   Мы вернулись в кабинет, и я швырнул свои записи на письменный стол.

   – Скуилл то зовет нас, то выгоняет. То хочет, чтобы мы работали на улице, то забирает оттуда. Он сам не понимает, какого черта ему нужно.

   Гарри тяжело опустился на стул.

   – Это же Скуилл, Карс. Он-то как раз точно знает, чего хочет. Беда в том, что мы этого не знаем.

   Мысли в моей голове путались.

   – Гарри, как может быть какое-то доверие к нашей команде, если ПСИ находит зацепки, а кто-то другой их уничтожает?

   Ответ на этот вопрос читался в грустных глазах Гарри. Мы долбим эти дела днем и ночью, а взамен нам сообщают, что мы некомпетентные выскочки, – и мнение это сейчас пошло наверх, к начальству. Но если мы действительно что-то обнаружим, то Скуилл может все это перекрутить, заявив, что эти версии возникли в ходе обычного расследования и не имеют с ПСИ ничего общего. Мысленно я уже слышал тиканье часов, отсчитывавших последние дни существования нашей команды. И это очень напоминало слабые отзвуки погребального колокольного звона.


   Офис редакции газеты «Мобил НьюсБит», располагавшийся возле большого торгового центра в южной части города, ютился между аллеей и бывшим магазином для коллекционеров. На окне липкой лентой была приклеена написанная от руки вывеска, через которую проступало название прошлого обитателя этого помещения – AAA Принтинг. За окном царила темнота, а из таблички на магнитах с внутренней стороны стеклянной двери я понял, что опоздал на полчаса. Прижавшись к стеклу и руками прикрыв глаза от наружного света, я заглянул внутрь и увидел приемную с дешевой пластиковой мебелью. Переднюю часть комнаты от задней, рабочей зоны отделяла стойка. Вывеска, приклеенная на одной ее стороне, гласила: «ОБЪЯВЛЕНИЯ: БРАЧНЫЕ И ЛИЧНЫЕ». Все производило впечатление чахлого, разваливающегося предприятия, и я решил, что оптимальным работником для него должен быть репортер, умеющий работать на пишущей машинке и одновременно продавать газетную площадь для объявлений. Отметив для себя время открытия, я взял со стеллажа возле двери последний номер газеты и направился домой. Я уже ехал на юг по шоссе 1-10, когда машина внезапно сама проскочила нужный поворот и повернула на север, словно откликаясь на сигнал бедствия из другого мира.


   Эйва жила в компактном белом коттедже в конце тупика. Я подъехал медленно, крадучись, придерживаясь тени и надвинув кепку на самые глаза. Вдоль подъездной аллеи к дому росли цветы и шесть кустов мирта, на крыльце было несколько ящиков с цветами. В кольце сосен стояла японская магнолия. Все здесь жаждало полива, включая желтеющую лужайку. В ручке двери торчала утренняя газета. Ее «кэмри» стояла здесь же, на дорожке. Я позвонил в морг, трубку взяла Вера Брейден. Я быстро заговорил с северным акцентом, стараясь произносить звуки в нос.

   – Мне нужно поговорить с доктором Даванэлле, причем прямо сейчас.

   – Мне о-очень жаль, но ее сегодня нет в о-офисе, – послышался сочный медлительный голос Веры. – Может быть, оставите для нее сообщение, сэр?

   – У нее сегодня выходной? Это Сэндерсон, я торговый представитель из «Уонквел Тестинг». Черт! Мне казалось, она говорила, что выходной у нее был вчера. Послушайте, у меня есть несколько новых изделий, которое я хотел бы показать вашим людям…

   В южном говорке Веры появились ядовитые нотки.

   – Она должна была быть сегодня на работе, мистер Сандерсон, но потом перезвонила и сказала, что заболела. Я ей обязательно передам, и она позвонит вам, когда будет чувствовать себя достаточно бодро для того.

   В трубке раздались короткие гудки.

   Затем я позвонил Эйве. Когда сработал автоответчик, я ничего не стал говорить и уехал.

   Я проехал уже пару кварталов, но потом вернулся. С боковой стороны дома лежал садовый шланг, и я все хорошенько полил – казалось, я слышу, как лужайка жадно впитывает воду, стараясь вернуть себе натуральный зеленый цвет. Парадоксально, что обычно слово сухой ассоциируется с трезвым человеком, а буйный – с пьяным, тогда как лишь очень немногие вещи испепеляют тело и мозг сильнее, чем пристрастие к алкоголю. Я пробыл здесь минут пятнадцать, но так и не постучал в дверь. Если она не спала, то знала о моем присутствии, а выйти ко мне или нет было уже ее выбором.

Глава 14

   Утром я прямиком направился в редакцию «НьюсБит», рассчитывая получить информацию, от которой будет зависеть план на сегодняшний день. У Гарри была встреча в кабинете окружного прокурора по предыдущему делу, и ему предстояло провести большую часть этого дня либо там, либо в зале суда. Еще не успев свернуть на улицу, где находился офис «НьюсБит», я почувствовал запах горелого. Там, где еще вчера располагалась альтернативная газета, сегодня стояло полностью уничтоженное огнем здание. Внутри валялась промокшая гора всяких обломков, почерневший каркас офсетной машины и искореженные пластиковые ящички картотеки. В задней части здания высокая, долговязая, как печная труба, женщина в черной рубашке, джинсах и рабочих рукавицах с несчастным видом разбирала обгорелые останки офиса.

   Мимо меня под вой сирены проскочила патрульная машина – на руле лежала тяжелая рука офицера Бобби Ниланда. Ниланд был деревенщиной, квадратного вида тридцатилетним мужиком, который никогда не улыбался, если мог ухмыльнуться, и никогда не смеялся, если мог отпустить насмешку. Даже самые безнадежные компании копов «У Флэнегана» избегали Ниланда и за спиной насмешливо называли его Крошка Член. Для жалоб на него по поводу чрезмерного применения силы была даже заведена отдельная папка, но поскольку у пострадавших никогда не было свидетелей, ему удавалось вывернуться. Ниланд медленно опустил стекло и посмотрел на мрачное пожарище.

   – Почему ты здесь, Райдер? Никто ведь не умер. – Покрывавшие его нос угри напоминали следы от карандашного грифеля.

   – Я ехал мимо по кое-каким делам, Бобби. Что здесь произошло, черт побери?

   Ниланд снял очки и сунул дужку в рот; когда он говорил, то громко причмокивал.

   – Кто-то разбил окно и бросил внутрь банку с бензином. – Он ухмыльнулся. – И прощай, хипповская газетка!

   – Есть какие-то соображения, кто это мог быть?

   – Зайди со стороны аллеи, Райдер. Там есть автограф.

   Я обошел здание сбоку. На обгорелой стене баллончиком с краской полуметровыми буквами было коряво написано ВЛАСТЬ БЕЛЫМ. Собственно, написано было только ВЛАСТЬ БЕ… а. последние три буквы вытянулись в одну горизонтальную линию, уходившую в сторону дальнего конца аллеи.

   Когда я вернулся, Ниланд уже покусывал свои очки маленькими острыми зубами. От этого скрежета меня начало тошнить.

   – Кто бы это ни был, он больше думал о том, чтобы смыться, чем о том, чтобы оставить послание, Бобби.

   – А? Что ты сказал?

   – Ладно, неважно. Забудь.

   Он нацепил влажные от слюны очки и уставился на меня через темные овалы стекол.

   – Говорят, что эта газета в последнее время писала о белых расистах. Ну и, думаю, ребята немного обиделись. Блин, Райдер, вот ты заканчивал колледж, хоть ты скажи мне, почему так получается, что для этих нег… темнокожих существуют всякие дела типа Акта защиты конституционных прав, а если белый человек хочет отстоять свое кровное, из этого сразу же раздувают целую проблему? Я хочу сказать, где тут, блин, справедливость?

   В голове у меня начинало шуметь.

   – Знаешь, кто эта женщина, которая бродит по зданию?

   – Ей принадлежит эта газета. Не так: ей принадлежала эта газета. По распоряжению командира пожарных ей запрещено находиться здесь. Час назад я уже выгонял отсюда ее тощую задницу, теперь придется повторить. Оставайся, Райдер, посмотришь. Будет весело: эта сука просто ненавидит полицейских.

   – Придержи свою прыщавую задницу на сиденье, Ниланд. И уезжай отсюда.

   – Не понял, что ты сказал?

   – Отправляйся заниматься своим детским членом.

   – Ты не можешь со мной так разговаривать, сволочь!

   Я наклонился к нему: провокация близкой опасности.

   – А мне кажется, что я уже сделал это, Бобби.

   Костяшки пальцев лежащей на руле руки Ниланда побелели от напряжения. Я буквально чувствовал поток ненависти, бьющей через его очки; видно, стекла были не поляризованные. Голос его срывался от ярости.

   – Убери от меня свою рожу, пидор, а то у нас сейчас будут большие проблемы.

   Я сорвал с него очки и швырнул их через плечо, после чего открыл дверцу и сделал шаг назад. Без очков огонь в глазах Ниланда угас, он начал часто мигать. Потом он вывалил вперед свою толстую челюсть и заорал, не выходя из автомобиля:

   – Я знаю, чего ты хочешь, психованный ублюдок! Я сейчас надеру тебе задницу, и кто за это потом будет отвечать? Я. Ты не сможешь меня спровоцировать, Райдер. Я тебя насквозь вижу.

   Я дал Ниланду время схватиться за ручку дверцы изнутри и захлопнуть ее. Визжа резиной по асфальту, он укатил прочь, выкрикивая через окно проклятья. Его мокрые от слюны солнцезащитные очки валялись на тротуаре. Опасаясь подхватить бешенство, я оставил их там, но потом вернулся и наступил на них, не желая, чтобы заразился кто-нибудь еще.

   На стене здания был алюминиевый навес, и я наслаждался в его тени, пока из развалин не появилась женщина лет сорока с небольшим. Она казалась пугающе знакомой, пока я не сообразил, что она здорово похожа на Авраама Линкольна. Во-первых, ее глаза – глубоко посаженные под нависающими бровями, честные и черные, как угольки. Скулы были высокими и выдавались вперед, подбородок – твердым и квадратным. Волосы, прихваченные на затылке синей банданой, лежали, как черная волна. Хотя движения ее были скованными, ноги при ходьбе она поднимала высоко и как-то даже игриво, и вся ее долговязая фигура словно следовала за большими ботинками, сама удивляясь, куда идет. Она села на бордюр стоянки для автомобилей и сняла перчатки, продемонстрировав красивые руки. Потом откинулась назад, оперлась на локти и закрыла глаза.

   – Удалось что-то спасти? – спросил я.

   Она подняла глаза, щурясь на солнце.

   – А вы-то по этому поводу чего переживаете? – Она видела меня с Ниландом и знала, что я коп.

   – Да вот, переживаю.

   – Мы напечатали столько негативных материалов о ваших людях, что я в этом сомневаюсь.

   Я сел рядом с ней. От ее одежды исходил сильный запах дыма.

   – О моих людях? Родственниках, что ли? По линии папы или мамы?

   Глаза-угольки внимательно изучали меня.

   – Я прочел статью о движении «Власть белым» вчера вечером, – сказал я.

   – Ну и?…

   – Она вызвала у меня злость на людей, чья ненависть основывается на таких очевидных вещах, как цвет кожи или личные убеждения. А потом я понял, что большинство этих людей варятся в предрассудках, потому что просто привыкли к такому миру.

   – Не нужно пытаться их оправдать. Они тоже имеют возможность измениться.

   – Многие действительно могут… Но только не те, кто живет, захлебываясь собственным ядом, не находя счастья и с годами превращаясь во что-то непотребное. Их наполненные ненавистью жизни кажутся достаточным наказанием за ту отраву, которую они несут в мир. В общем, все это очень грустно, как ни посмотри.

   Она на мгновение задумалась, потом ткнула пальцем в сторону витрины булочной дальше по улице.

   – Может, по чашечке кофе?

   По дороге в булочную мы познакомились. Я узнал, что Кристел Оливет-Толивер была редактором и издателем «НьюсБит», и изложил свое мнение о случившемся, стараясь не слишком открывать факты, которые у меня имелись.

   – Давайте начистоту, – сказала она, размешивая сахар в чашечке дымящегося кофе. – Вы ведь не абсолютно уверены, что прошлой ночью это были парни из «Власть белым»?

   – Заметьте, как только я начал интересоваться личными объявлениями «НьюсБит», сразу же произошел пожар. Такие совпадения не приводят меня в восторг.

   Она нахмурилась.

   – Вы ведь расследуете эти убийства с отсечением головы?

   – Ну если не вдаваться в детали, то да.

   – А что вам нужно от меня?

   – В основном, узнать, как работают эти личные объявления.

   Она обхватила фарфоровую чашку изящными, как у скрипача, пальцами.

   – Допустим, вы хотите дать объявление. Все, что нужно сделать, это составить текст и прислать его в «НьюсБит» по электронной почте. Мы присваиваем вашему объявлению кодовый номер и публикуем его. Если, допустим, какая-нибудь Маффи Даффи захочет на него ответить, она…

   – Никогда в жизни не встречал никого с таким именем – Маффи.

   Она махнула палочкой для размешивания сахара.

   – Ладно, Гортензия… Так вот, она заходит на нашем веб-сайте в раздел личных объявлений и отправляет свой ответ по электронной почте. А наша компьютерная система переправляет его на присвоенный вам кодовый номер.

   – А как за это платят?

   – Доска личных объявлений у нас что-то вроде клуба, здесь очень низкая плата с обеих сторон. Платят в он-лайне или по почте отсылают в редакцию чек либо денежный перевод.

   – Выглядит не слишком надежно, особенно если при этом используются чеки или пластиковые карточки.

   – Зато никто не может узнать, кто давал объявление или кто на него ответил. Люди доверяют нам, и мы оправдываем их доверие.

   Я скептически покачал головой.

   – Но компьютер – это всего лишь компьютер. Я уверен, что где-то в его памяти хранится список электронных адресов всех респондентов. Думаю, технически подкованный человек мог бы их оттуда выудить.

   – Возможно. При наличии постановления суда… и компьютера. – Она выразительно ткнула большим пальцем через плечо, в сторону сгоревшего здания.

   – Что, все сгорело?

   Она печально улыбнулась.

   – Пепел и головешки, больше ничего.

   Не слишком много для отдела личных объявлений… Я сменил тему.

   – Никто подозрительный не околачивался у вас в последнее время?

   – Вроде расистов? Скинхэдов? Татуированных подвыпивших ребят? Вроде кого? Копы уже спрашивали меня об этом. У нас постоянно встречаются всякие странные личности.

   – А ничто не насторожило вас в последнее время?

   Она сложила ладони домиком и принялась постукивать кончиками пальцев друг о друга – как бабочка, которая сушит на солнце крылья.

   – Только один небольшой эпизод. Два дня назад я обратила внимание на машину, стоявшую напротив офиса на другой стороне улицы. Когда я за полчаса до этого выносила мусор, по аллее ехала эта же машина.

   – Что за машина?

   – «Ягуар». Серии XJ. С трехсотсемидесятисильным восьмицилиндровым V-образным двигателем и удлиненной колесной базой.

   Я внимательно посмотрел на нее.

   – Эй, ну и что такого? Даже мы, держащиеся за стенки, надорвавшиеся феминистки-коммунистки-анархистки, имеем право помечтать.

   – Это ваши титулы из заголовка газеты?

   Она вздохнула.

   – Из моей почты.

   – А водителя вы видели?

   – Я только запомнила, что стояла машина и что у нее были полностью тонированные стекла. Больше ничего.

   – А номер?

   – Я смотрела на него ровно полсекунды, еще две секунды думала об этом. А потом что-то меня отвлекло… – И она жестом показала, как разлетелись ее мысли.

   – Вы запомнили машину, потому что это автомобиль вашей мечты?

   – Частично да. Но еще и потому, что на другой стороне улицы нет ничего, кроме магазина подержанной одежды и разорившейся прачечной самообслуживания. Эта машина ни к тому, ни к другому отношения иметь не могла. Такая вот небольшая фальшивая нота.


   Фальшивая нота, фальшивая нота… Эти слова мисс Оливет-Толивер эхом отдавались в моей голове весь день и даже по дороге домой. Они преследовали меня, когда я на кухне стоя заправлялся прямо из кастрюли холодными красными бобами и рисом, и потом на веранде, где я уселся, закинув ноги на перила. Солнце уже садилось, и несколько местных жителей процеживали волны прибоя маленькими белыми сетками. Глядя на их занятие, я медленно осознал послание Авраама Линкольна: это дело было диссонирующим.

   Диссонирующим. Вероятно, фальшивые ноты. Или ноты правильные, только сыграны неправильно, с каким-то искажением по времени или исполнению. Я всегда был очень чувствителен к фальши, – музыкальный слух, наверное, – поэтому обращал внимание даже на незначительную дисгармонию.

   Что-то в этом деле сразу показалось мне неправильным, с первого же момента, когда я взглянул на обезглавленное тело Джерролда Нельсона. И мое психологическое равновесие было нарушено не столько неестественным видом тела без головы, сколько отсутствием экспрессии в этом преступлении или на месте его совершения. Если мотивом было убийство из мести, как об этом трубит на каждом углу Скуилл, то где же атрибуты мести, ярость? Ничего этого не было ни в аккуратном, как по учебнику, отделении головы, ни в занимающем много времени расписывании трупа. И то, и другое скорее напоминало работу дьявольского бухгалтера, чем действия убийцы в порыве ненависти или согласно какому-то ритуалу. А если это так, то в чем смысл подобной педантичности и непринужденности беспощадного и необузданного лишения жизни?

   Чем больше я об этом думал, тем больше испытывал ощущение диссонанса.

   Я все больше настраивался на него, антенна из моего детства сканировала окружающее пространство в поисках тонких вибраций, предшествующих выбросу агрессии; похожим образом сейсмологи используют лазеры и зеркала, чтобы уловить перемещение целых гор даже на волосок. Все мы хотим получить предупреждение о надвигающемся землетрясении.

   Я научился хотеть этого больше других.

   По правде говоря, первое воспоминание в моей жизни. Как раз связано с чем-то вроде землетрясения. Тогда никакого предупреждения я не получил, и никто снаружи нашего дома даже ничего не почувствовал. Хотя прошло уже двадцать четыре года, время не только не затуманило моих воспоминаний, наоборот – картины стали даже более отчетливыми.


   Ночь. Я поднимаюсь с постели и в каком-то похожем на сон оцепенении иду по узкому и очень длинному, как мне кажется, серому коридору. Впереди виден темный квадрат проделанного в стене проема, который тянется прямо в небо. Это холл нашего дома недалеко от Бирмингема, он серебрится от проникающего сквозь стекло лунного света, а темный квадрат – это дверь в комнату моего брата Джереми. Из темного квадрата слышны крики.

   Мне шесть, а моему брату Джереми двенадцать.

   Я стою на пороге и прислушиваюсь, каким-то образом зная, что не должен туда входить. Мне нужно в туалет, и я должен пройти дальше по коридору мимо комнаты мамы. Она швея, которая специализируется на пошиве свадебных платьев. Мама сидит за швейной машинкой, по которой, словно жидкость, струится белая ткань. Мамины руки неподвижны, глаза сосредоточены на шитье. Жалобный стук машинки заглушает бормотание и вскрики, несущиеся по коридору. Подо мной скрипит половица, и мама оборачивается. Ее мокрые глаза широко открыты, и она говорит, еще не зная, что я запомню ее слова, сохраню их навсегда.

   – Я знаю, что это неправильно, – шипит она сквозь стиснутые зубы. – Но он так много работает… Он профессионал, инженер. Кто бы мог подумать, что кто-то вроде меня выйдет замуж за…

   Вопль прорезает коридор, словно косой. Мама морщит лоб, и на мгновение ее руки выходят из-под контроля и взлетают, будто стайка перепуганных воробьев.

   – И что я вообще могу сделать?

   Мама справилась с руками и возвращается к шитью, но замирает, голова ее поникает. Белая ткань укрывает ее колени, как призрак. Она шепчет мне: «Иди спать, скоро все успокоится…»


   В возрасте, когда большинство детей учатся кататься на велосипеде, я изучал те трансформации, которые предшествовали подобным событиям, случавшимся поначалу примерно раз в два месяца, а затем со все возрастающей частотой. Казалось, я мог ощущать, как атмосфера нашего дома заряжается отрицательными частицами, которые набирают силу и энергию, чтобы однажды ночью разрядиться черной молнией. Я научился находить убежище при первых намеках на приближающуюся грозу, прятаться на ночь в своем домике на дереве в лесу или на заднем сиденье автомобиля. После того как буря миновала, я снова проникал в дом, раскручивая свою антенну в поисках вибраций, предшествующих следующему взрыву, и всегда был готов к бегству. А потом, в ленивый послеобеденный час одного летнего дня все это закончилось.


   …В лесу позади нашего дома было много карибских и ладанных сосен. Земля здесь была покрыта мягким ковром коричневых иголок, усеянным упавшими шишками, и я целые дни проводил под сенью тихонько перешептывающихся деревьев. На старом виргинском дубе я построил свой форт, и хотя он представлял собой шаткую конструкцию из деревоплиты, брусьев два на четыре дюйма и другого материала, спасенного из костров, уничтожающих мусор на строительной площадке, толстые ветви дуба держали его прочно. В лесу, в тесной прохладной крепости в трех метрах над землей я чувствовал себя в полной безопасности. Недавно отец напугал меня, как никогда в жизни. Он начал наблюдать за мной, хотя прежде этого не делал.

   Глаза у него очень злые. Он говорит, что я глупый.

   Мне девять лет.

   Однажды через доски форта я увидел брата…

   Джереми было пятнадцать.

   Однажды через доски форта я увидел брата, который вбежал в лес с визжащим поросенком под мышкой. Поросенок был с фермы Хендерсонов, находившейся дальше по дороге.

   Я лежал на животе и смотрел, как брат привязывает поросенка к дереву и большим ножом делает с ним такое, отчего тот громко кричит. Я был уверен, что он посмотрит наверх и увидит среди листвы и обломков досок мои глаза. Но брат, должно быть, посмотрел на что-то другое и снова принялся за поросенка. Это продолжалось долго, после чего он закопал все эти кровавые штуки глубоко в покрытую иголками землю. Он вытер нож о листья и сунул его в карман…

   После этого прошло не так много времени, и однажды я заметил возле нашего дома свет мигалок. Я был один в своем форте на дереве и, когда прибежал домой, увидел, что приехала окружная полиция.

   Когда, стоя перед домом, я поднимал взгляд, от ярких вспышек мигалок у меня болели глаза, поэтому я смотрел на руки полицейского. Костяшки пальцев у него были как каменные, и он держал свою шляпу на уровне паха. Глаза его были спрятаны за зеркальными стеклами очков. Джереми наблюдал все это с дивана-качалки на крыльце; одна его нога стояла на полу, и он мягко раскачивался вперед-назад.

   – Мы не знаем, как это…

   – Перекроем дороги округа, пока не найдем…

   – Коронер уже здесь, он…

   – Вам не нужно туда ходить… ваш муж… не стоит вам такое видеть…

   – Мы обязательно найдем этого сумасшедшего, мэм. Примите мои соболезнования…

   Через некоторое время полицейские уехали. Я оторвал глаза от земли и не увидел ничего, кроме пыли на дороге. Посреди двора седой статуей стояла мама. Я видел, что она, похоже, разговаривает с Богом, но слова ее были очень тихими.

   А потом я увидел, как Джереми подмигнул мне и издал звук, очень похожий на хрю.

Глава 15

   У Сартра есть короткий рассказ «La Chambre».[15] В нем человека по имени Пьер изводят злобные статуи, которые постоянно бормочут вокруг него, все больше погружая в безумие. Единственным способом повлиять на них является циутр – полоски картона, склеенные между собой в форме паука. На одной полоске написано слово Черное, на другой – слова Против козней, на третьей нарисован портрет Вольтера. Я сидел в темноте, чувствуя, как образы Джереми и моих родителей с бормотанием витают вокруг, словно мрачные статуи, и мечтал, чтобы у меня был циутр, когда услышал, что к дому подкатывает автомобиль. Прозвучал длинный сигнал, и я увидел на подъездной аллее такси и в свете фар поднятую им белую ракушечную пыль. Снова раздался сигнал, и я распахнул дверь, думая про себя: «Господи, дай мне циутр от всех идиотов-таксистов на свете».

   – Я такси не заказывал! – заорал я. – Ты, блин, приехал не по адресу.

   Из окошка высунулся здоровенный парень с валиком черных волос «а-ля Помпадур» на голове. Свет охранного освещения бил ему в глаза, и он, прикрываясь, поднес ладонь ко лбу, словно отдавая честь.

   – Ты должен мне шестьдесят три бакса, – заявил он. – За поездку от Мобила.

   – Послушай, приятель, ничего я тебе…

   Задняя дверца со стороны пассажира открылась, и оттуда, спотыкаясь, выбралась Эйва. Она сделала два неровных шага в сторону дома, после чего колени ее подогнулись и она грохнулась на землю.

   – Карсон, помоги мне, пожалуйста! – крикнула она, пытаясь подняться. Голос ее был наполнен слезами и алкоголем.

   Мы с водителем подняли ее по ступенькам и усадили на диван. Я сунул ему в руку четыре двадцатки, и он с радостным видом исчез. Эйва попыталась встать, отряхивая песок с лица и бессвязно бормоча:

   – Я напилась, Карсон… Я дура, и я напилась… Я не должна была делать этого, но я напилась, и…

   – Ш-ш-ш… Можешь ничего не объяснять.

   – Мне нужна поддержка.

   От нее разило выпивкой, потом и страхом. Я раздел ее и затащил под душ, отрегулировав струю прохладной воды. Она сидела, положив голову на колени, дрожала и всхлипывала, а я поливал ее водой.

   Через несколько минут я помог Эйве подняться и прикрыл халатом, чтобы она сняла белье. Она говорила уже более связно, и по ее словам мне удалось восстановить отрывочную и неприглядную картину последних нескольких часов. Она работала в субботу, а в воскресенье и вчера была выходной. Она напилась в субботу вечером и не смогла остановиться. Сегодня утром она проснулась больной и пристыженной. Она позвонила сказать, что заболела, и нарвалась на Клэр, которая по полной программе отчитала ее за отсутствие на месте, отметив, что это происходит все чаще. Эйва смотрела на меня глазами, в которых было больше красного, чем белого.

   – Я думала, что сегодня отойду, а завтра поеду на работу, что как-то прорвусь через это и прекращу всю эту… гадость. Вчера такое должно было быть в последний раз. – Она обхватила себя руками и затряслась.

   – Но как только ты положила трубку, ты начала пить. Ее кулаки с силой сжались. Я уже видел это ее движение, когда прятался в кабинете Уилла Линди.

   – Я не могу остановиться. Что со мной происходит что со мной происходит что со мной…

   – Ты должна обратиться в центр детоксикации и вывести из себя яд.

   Она вцепилась в меня железной хваткой человека, находящегося на грани истерики.

   – Нет! Я не могу. Люди все узнают. Я не могу этого сделать. Нет. НЕТ!

   – Ладно, все в порядке, успокойся. Мы можем сделать все это здесь.

   – Ты никому не рассказал о том вечере в пятницу… Я все ждала, что люди будут глазеть на меня, что они все узнают. Ты сказал, что не сделаешь этого, и не сделал…

   – Конечно, не сделал. Это никого не касается.

   Она вытерла слезы тыльной стороной руки.

   – Я здесь больше никого не знаю… Я чувствую себя такой одинокой. А потом я увидела возле дома, увидела, как ты… Ты никому ничего не рассказал, а потом приехал ко мне и все полил. Я тоже хотела, но не могла выйти на улицу… Я не могла допустить, чтобы соседи увидели…

   – Пора спать, – сказал я, взял ее за руку и повел в спальню. – Поговорим завтра, когда тебе будет лучше.

   – Она ненавидит меня! – выпалила Эйва. – Она просто ненавидит меня! Я не виню ее… Я уже столько напортачила, с тех пор как попала сюда…

   – Кто тебя ненавидит?

   – Доктор Пелтье. Даже когда я стараюсь изо всех сил, она ненавидит меня, я… я…

   Я схватил корзину для мусора, и Эйву вырвало. Я подождал, пока она закончит, и отвел ее в кровать.

   – Единственное, чем мне хотелось заниматься, была моя работа… И я училась по ночам, повторяла пройденное, пыталась узнать еще и еще… И чем больше она ненавидела меня, тем больше я пила! Иногда я просто хотела умереть… Я просто хотела умереть я просто хотела…

   Я успокоил ее, укрыл одеялом и поставил корзину для мусора рядом с кроватью. Она лежала, уставившись в потолок, и сжимала в кулаках невидимые теннисные мячики. По ее щекам тихо текли слезы. Я закрыл дверь и на цыпочках удалился.

   Большую часть ночи Эйва ворочалась и стонала – за три дня пьянства все биологические ритмы сбились. На рассвете ей удалось заснуть, и, когда я приоткрыл дверь, лицо ее было умиротворенным. Я надеялся, что она почерпнет в этом спокойном сне силы вернуться к непростым выборам своего жизненного пути.


   Мистер Каттер сидел на стальном металлическом стуле в темноте своего чулана. Его грудь тихо поднималась и опускалась, и это были единственные его движения. У него не было искушения жульничать, потому что его никто не видел. Внутри него все пульсировало, било струей, медленно перетекало. Он ничего не мог с этим поделать.

   Он сидел на этом стуле часами – спина прямая, колени вместе, руки на бедрах. Он был Хорошим Мальчиком.

   До того момента, час назад. Он не смог сдержать свою жидкость, и хотя он боролся с этим, без единого подрагивания руки или покачивания ноги, ему пришлось сдаться. Сначала всего несколько капель… Но вместо того чтобы принести облегчение, это только усилило агонию, и он в конце концов расслабился и позволил жидкости вытечь.

   В аду все равно придется расплачиваться за все, думал он, когда после расслабления горячее и раздражающее полилось по его ногам, заполнило вогнутое сиденье стула. Но теперь с этим покончено. Все меняется. Картины в его мозгу становились явью: он заставлял их реализовываться.

   Он думал о том, чтобы пойти в секретную комнату, где он держал свою мечту и работал над ней. Но сегодня рабочий день, и ему нужно работать снаружи и носить маску для окружающих.

   Через несколько минут мистер Каттер неуверенно встал и принялся растирать замерзшие бедра и сведенные судорогой икры. Затем неуклюже отправился в ванную принять душ. По пути выбрал галстук на сегодняшний день. Носки. Туфли. Осмотрел брюки. Хороший мальчик, аккуратный, во всем выдерживает общий стиль. Он уже без остановок почти прошел кухню, – сегодня было много дел, пора было уже включать скорости, – но тут его позвал любимый ящик. У каждого из нас есть свой секретный помощник. Он вынул длинный нож для хлеба – Мамин нож для хлеба. Она пекла вкусный хлеб, но он должен был хорошо себя вести, чтобы получить его. Поскольку он сегодня описался, хлеба ему не положено вообще. Вот сука! Затем из ящика появилось стальное точило, и мистер Каттер провел по нему лезвием. Этот звук был настоящей музыкой. Однажды он ходил на хоккей, и его сердце пело от радости, когда он слышал тот же самый звук из-под режущих лед коньков – в нем звучали льдинки идеального холода: ежик, ежик, ежик…


   Когда я заезжал на автостоянку перед моргом, в моем багажнике звякнули бутылки. Там находилась вся выпивка из моего дома, до последней капли. Я даже сунул туда листерин: для человека, больного алкоголизмом, выпивкой является любой алкоголь.

   Эйва наконец достигла порога Истины: признала существование проблемы. Теперь моя задача заключалась в том, чтобы подхватить эту вырывающуюся и кусающуюся Истину на руки, усадить ее на колени Клэр и только надеяться, что после всего этого Эйва все-таки не лишится работы.

   Я подъехал к заезду для катафалков возле заднего входа. Было еще рано, и дверь была заперта. Я нажал кнопку звонка. Мне открыл Уиллет Линди с ящиком для инструментов в руках.

   – Только не говорите, что вы еще и водопровод ремонтируете, Уилл.

   Он звякнул своим ящичком.

   – Если что-то ломается, я чиню. Если что-то требуется, пишу заявку. Если все это невозможно, болтаюсь без дела.

   – Мне нужно поговорить с Клэр. Она на месте?

   Линди вздрогнул.

   – Да. Но у нас сейчас время составления годового бюджета, а сегодня на работе нет одного прозектора для вскрытий. Так что держи дистанцию, чтобы она тебя не укусила.

   Я шел по коридору и старался удержать на лице бодрую улыбку, которая помимо моей воли постоянно соскальзывала, как приклеенные на Хэллоуин усы.

   – Доброе утро! – сказал я, заглядывая в полуприкрытую дверь. На Клэр был темный пиджак и простая белая блузка. Видно было, что она в юбке и туфлях на высоких каблуках. На носу у Клэр красовались очки для чтения со шнурком на шее, а авторучка летала по официальному бланку.

   – Я занята, Райдер. Мне некогда болтать.

   – Это важно, Клэр.

   Она нетерпеливым жестом пригласила меня войти.

   – Не возражаете, если я прикрою дверь? – спросил я.

   Глаза Клэр удивленно сузились, и она кивнула. Я сел в потертое кожаное кресло напротив старинного письменного стола из мореного дуба. Как высокопоставленный государственный служащий, патологоанатом, Клэр имела право на оформление своего кабинета по полной программе, включая дорогую мебель, драпировку, книжные полки, купленные на деньги налогоплательщиков. Но в ее кабинете единственной подвижкой в сторону роскоши была замена флуоресцентных ламп на потолке более теплым светом напольных и настольных ламп и эргономическое кресло, которое стоило баксов на десять дороже тех, на которых сидят толстые девицы в любом брачном агентстве.

   В моей работе умение читать вверх ногами является очень полезным навыком. Таким образом я рассмотрел заголовок официального вида бумаги на ее столе: ВЫГОВОР.

   – Это выговор доктору Даванэлле? – Я показал на листок.

   – Мне кажется, вас это никаким образом не… – Клэр замолчала и устало прикрыла глаза. – Почему-то мне кажется, что это и так уже плохое утро дальше будет еще хуже.

   – Она сейчас у меня дома, – сказал я. – Она не могла выйти на работу сегодня и вчера, потому что напилась. Она пьет с субботы. Она в беде, Клэр.

   Она уронила ручку на стол и принялась тереть глаза.

   – Это многое объясняет. За последние шесть месяцев она семь раз пропускала работу по болезни. Четыре из этих дней были понедельниками. Вероятно, все дело в «пропавших выходных».

   – Вероятно, – сказал я.

   – Вы знаете, как я руковожу этой организацией, Райдер. У меня есть три пути, чтобы управиться с основной массой медицинских процедур. Я стараюсь лично делать здесь как можно больше, но в основном по горло занята административными вопросами. Мне нужны люди, которые приходят по графику и работают.

   – Она пройдет курс лечения. Это болезнь, Клэр.

   Она подняла ручку и занесла ее над выговором.

   – Я не могу держать здесь алкоголика, Райдер, даже если он находится на лечении. Эта должность требует внимания к мельчайшим деталям. И уже не имеет значения, насколько доктор Даванэлле способная или целеустремленная, – здесь подставляется не ее задница, а моя. Мое отделение, моя репутация. Она уволена.

   Ручка поставила на бумаге точку. Я поймал брошенное Клэр слово способная и в отчаянной попытке ухватился за него, как за соломинку.

   – Но ведь Эйва хороший специалист своего дела, способная, как вы сказали!

   – Учитывая ее возраст и опыт, она лучшая из тех, кого я когда-либо видела. Когда я проводила собеседование с претендентами на эту должность, близко к ней был только один человек – доктор Колфилд.

   Колфилд был патологоанатомом, которого взяли на работу шесть или семь месяцев назад, сразу после окончания учебы. Он проводил вскрытие неприметного садомазохиста по имени Эрнст Мюллер, когда сдетонировала бомба, находившаяся у того в толстой кишке. Тогда выдвинули версию, что Мюллер перешел дорогу кому-то, знающему толк во взрывчатке. Копы с черным юмором окрестили злоумышленника «Задний террорист»: предполагалось, что он напоил Мюллера, сунул ему взрывное устройство и оставил в расчете, что тот проснется, начнет вынимать бомбу и погибнет жуткой смертью. Непутевый Мюллер избежал возмездия, скончавшись во время сна от сердечного приступа. Единственным пострадавшим оказался Александр Колфилд, который потерял три пальца и свою карьеру. Дело осталось нераскрытым…

   – Если Эйва была так хороша, почему вы взяли доктора Колфилда? – спросил я.

   Клэр тяжело вздохнула, отложила ручку в сторону, встала и подошла к окну.

   – Не думаю, что вы поймете меня, Райдер.

   – Других удивляет моя сообразительность. Испытайте меня.

   Последовала долгая пауза, в течение которой Клэр смотрела на облака.

   – Я жесткая и непреклонная, – сказала она наконец, словно читая по бумажке. – Я требую от персонала мастерства каждую минуту, когда они находятся здесь, и не имею ни малейшего желания вникать в их жизнь, когда их здесь нет. Это тяжелая работа на любом месте, особенно для женщины. – Она протянула руку и коснулась окна, словно желая убедиться в его существовании. – Не считайте, что я хнычу, Райдер: трудности заложены в самой системе, и так будет еще долго. Чтобы выполнять эту работу, я должна быть твердой. – Она отвернулась от окна. – Я не была уверена, что смогу быть несгибаемой с женщиной-патологоанатомом. Я помню свою внутреннюю борьбу: делать поблажки, даже, возможно, стать… – Клэр сделала в воздухе жест рукой, словно стараясь ухватить подходящее слово.

   – Стать сочувствующей?

   – Что-то в этом роде. Могла измениться динамика и индивидуальность учреждения.

   – А с мужчиной можно было выдерживать дистанцию.

   – Только после того как с доктором Колфилдом случился этот… несчастный случай, я задала себе вопрос, почему взяла на работу именно его и какими были мои мотивы.

   – И вы взяли доктора Даванэлле.

   Она снова села за письменный стол, положив кончики пальцев на выговор.

   – Это место всегда было ее и доктора Колфилда. У всех других претендентов был совсем другой уровень.

   – Но ведь вам все же удалось избежать сочувствия, Клэр? Вы здорово придавили ее.

   Ее голос стал жестче, в нем слышались оборонительные нотки.

   – Она была человеком новым, а новые люди допускают ошибки, Райдер.

   Внутри у меня все напряглось.

   – Я уверен, что вы были правы, указывая на ее ошибки.

   – Когда она портачила, я говорила ей об этом. Она должна была это знать.

   Я хлопнул рукой по столу и заговорил сквозь зубы.

   – Как это правильно, черт побери: она должна была это знать! Пропустить ее через все, через что вы прошли сами! Никакого сочувствия, никакого участия, никакого милосердия. Выпороть маленькую мерзавку. Показать ей, какой может быть Клэр Пелтье. Швырнуть ей все это в лицо.

   Слова обжигали мне язык, я сам не понимал, откуда они взялись. Клэр вскочила.

   – У вас нет никакого права разговаривать со мной таким тоном…

   – Она думает, что вы ненавидите ее, что вы всегда ненавидели ее и всегда хотели, чтобы она здесь не работала.

   – Да как вы смеете даже думать, что можете позволить себе… – Тут мои слова дошли до нее, и огонь в глазах сменился смущением. – Что? Повторите это еще раз, Райдер.

   – Эйва считает, что вы ненавидите ее и хотите, чтобы она ушла. Это правда?

   – Я ненавижу ее? – Клэр покачнулась, будто пол под ней начал крениться. Она села и схватилась за ручки кресла. – О боже, нет, я… я как раз думаю, что она исключительная, я считаю…

   – Так вы не испытываете к ней неприязни?

   – Господи, да нет же! Мне и в голову не приходило, что она может подумать… – Она отвернулась в сторону и часто замигала. – Наверное, я…

   – Пришло время проявить немного сочувствия, Клэр. Может быть, даже несколько с опозданием.

   Клэр закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Когда она снова открыла их, то взяла ручку и чиркнула ею по выговору. Четырнадцать раз. Затем сунула ручку в карман.

   – У нее есть неделя и следующие выходные, Райдер. Я оформлю это как срочный отпуск по семейным обстоятельствам. В следующий понедельник я жду ее на работе, свежую и трезвую. Одно нарушение, даже самое незначительное, и доктор Даванэлле будет уволена еще до того, как на полу остынут ее следы.

   Я уже переводил дух на полпути к выходу, когда Клэр окликнула меня:

   – Райдер?

   – Да?

   – А почему она пришла к вам? У вас с ней романтические отношения?

   – Нет. Думаю, она мне друг.

   Я уже закрывал дверь, когда она снова позвала меня:

   – Карсон?

   Я просунул голову в дверь.

   – Да, Клэр?

   – Я знаю, что вам своего дерьма хватает со всеми этими делами с трупами без голов. Но помогите ей, насколько сможете. Прошу вас!

   Я кивнул и закрыл дверь. Я никогда не слышал, чтобы Клэр кому-то говорила «прошу вас», и никогда еще не видел ее такой прекрасной.

Глава 16

   – Я внес несколько изменений в назначения, – сказал Скуилл, раскладывая на столе бумаги, словно раздавая карты. Я прихлопнул полетевший в мою сторону лист. – Не читайте раньше времени, Райдер, – сказал он. – Я сам вам все объясню.

   На сегодняшнем совещании присутствовала обычная толпа. Плюс Блейзингейм привел одного из своих сержантов, Уолли Дэллера. Барлью стоял возле стены, отталкиваясь и снова опираясь о нее и еще больше заминая складки на своем и без того мятом коричневом пиджаке. Я чувствовал исходивший от него унылый запах пота, будто открыли давно запертый шкафчик в спортивном зале. Прежде чем сесть, он подождал, пока его хозяин раздаст бумаги.

   Скуилл сказал:

   – Одна из причин, по которой это дело катится в никуда, состоит в распыленности. Нет сфокусированности, плохое взаимодействие.

   – Извините, капитан, – сказал я, – но ведь мы проводим совещания каждое утро.

   Скуилл бросил свой листок на стол.

   – Другая причина состоит в том, что я двух слов не успеваю сказать, чтобы вы не начали со мной спорить, Райдер.

   – Я не спорю, я уточняю.

   – Похоже, я собрал здесь всех остряков, каких только можно.

   Гарри лягнул меня под столом ногой.

   – Мы слушаем вас, капитан, – сказал он.

   Скуилл подождал, пока установившаяся в комнате тишина стала тягостной.

   – Все бегут в одном и том же направлении. Нам требуется специализация. Каждая команда возьмет свою часть задачи и будет ее решать.

   Я открыл было рот, но удар коленом Гарри заставил меня умолкнуть. Скуилл щелкнул сияющим полированным ногтем по лежащему перед ним листку.

   – Я сделал новые назначения. Я хочу, чтобы Наутилус и Райдер сконцентрировались исключительно на Дэшампсе. Я хочу знать всех, с кем он разговаривал за последние шесть месяцев, чем он питался, кого трахал в своих самых грязных снах.

   Руки мои впились в край стола. Спокойно. Дыши глубже.

   Скуилл тем временем продолжал:

   – Что касается Нельсона, то я хочу, чтобы расследование продолжалось тем же образом, но уже под руководством сержанта Дэллера.

   Уолли Дэллера?

   – Спокойно, Карс, – шепнул мне Гарри.

   Я любил Уолли. Все любили Уолли. Он был нашим комиком и знал невероятное множество всяких неприличных историй. Но у него было туннельное видение с аналитической точки зрения: попроси его сделать осмотр дороги, и он опишет разметку с точным указанием общего числа всех белых полосок. Я считал, что Нельсон находится на пересечении невидимых линий: он был первым; пропавшие газетные вырезки; образ жизни, которым скорее должен заниматься специалист по отклонениям психики. Уолли ничего не знал о психических дисфункциях, его понимание было на уровне доклада типа: «Здесь находится священник, раввин и шлюха с задранной юбкой…»

   – Я прошу прощения у капитана, – сказал я, – но мы с Гарри уже установили контакты с людьми, близкими к Нельсону. Мы как раз распутываем ниточки, которые могут…

   – Вы подобрались слишком близко к этим людям. Здесь нужен свежий взгляд и новые ниточки.

   – Свежий взгляд? Вы имеете в виду начать все с самого…

   – Вы ходите по кругу, это не срабатывает, – фыркнул Скуилл.

   – В деле Эдриана я тоже двигался между жертвами, чтобы…

   – Выйдите из комнаты, Райдер, к чертовой матери!

   – Вы сказали, что мы ходим по кругу? Что это значит?

   – Немедленно выйдите отсюда, Райдер! Здесь для вас все закончено.

   – Там погибли люди. И ничего для меня не закончено. – Я чувствовал, как к горлу подступает горячий песок, голос становится хриплым.

   – Вот мерзавец! – шепнул Гарри.

   – Каждый раз, когда я пытаюсь что-то сказать, вы затыкаете мне рот, рассказывая, что я не прав, – сказал Скуилл. – Нарушение субординации – серьезный проступок в моем отделе, мистер. Убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову, пока вы еще детектив!

   – Нарушение субординации? Да если вы думаете, что…

   – Мерзавец, черт возьми! – прошипел Гарри.

   Я захлопнул за собой дверь, сжимая в кулаке хрустящий скомканный лист с назначением. Я вернулся за свой стол и принялся ждать. Гарри появился через десять минут. Он не успел пройти и полпути от двери, как я уже был возле него.

   – Уолли! Он поставил Уолли Дэллера вести расследование, Гарри! Он хочет отодвинуть нас от Нельсона. Почему?

   Гарри тяжело сел и уперся кулаками в виски.

   – Ну давай же, Гарри! Мы не можем ему позволить…

   – Заткнись, Карсон. Хоть ненадолго. У меня уже уши болят, дай им отдохнуть.

   – А какой-то парень отрезает людям головы…

   Он стукнул кулаком по столу. Все, что было на нем, взлетело в воздух.

   – Ты думаешь, я этого не знаю? Ты думаешь, мне все равно? Да? Ты думаешь, ты один человек на весь отдел, Карсон-блин-Райдер… дай пять, Гарри… мы подтерли им задницы, Гарри…

   Я ткнул пальцем в сторону комнаты для совещаний.

   – Там ты не сказал ни слова.

   У Гарри задергалась челюсть.

   – Не нужно рассказывать, когда мне открывать рот.

   – Почему ты не поддержал меня?

   – По той же причине, по которой не ставлю на скачках на хромых лошадей.

   – Я пытался удержать дело Нельсона у нас в руках. Именно там будет прорыв.

   Гарри поднял руку и, соединив большой палец с указательным, показал мне «ноль».

   – Ты буквально на волосок не дошел до того, чтобы нас с тобой вышибли отовсюду, вот что ты сделал.

   – Скуилл этого не сделал бы.

   – Он делает это прямо сейчас, просто ты слишком туп, чтобы увидеть это. Он поддевает, ты вопишь. Он бежит к Хираму и рассказывает ему, что ты – не соблюдающая субординацию заноза в заднице, которой однажды повезло, но которая сейчас только путает все карты. Хирам кивает и говорит: «Делайте то, что должны, Терренс».

   – Мы сможем раскопать все, если он даст нам свободу действий.

   Гарри только закатил глаза.

   – Что? – сказал я. – Скуилл не хочет раскрыть это дело?

   – Хочет, но только на его условиях… и чтобы вся слава досталась ему одному. Есть поразительная новость, Карс: ты не единственный детектив в нашем отделе.

   – Это дело ПИС-ПИС, Гарри. Наше с тобой дело.

   – Слушай, сколько можно витать в облаках! Когда ты уже вырастешь, Карсон: нашим является только то, о чем Скуилл скажет, что оно наше.

   – В Положении сказано…

   – А если в Положении будет написано, что в полдень с неба начнут вагины сыпаться, ты что, побежишь на улицу с сачком?

   Я открыл ящик стола только для того, чтобы со злостью захлопнуть его. Телефон Гарри был включен на громкую связь, и секретарь из приемной сообщила о вызове для него.

   – Человек говорит, что его зовут Джерси, Гарри. Сказал, что ты просил его позвонить.

   Гарри выключил динамик и отвернулся в сторону, прикрывая трубку ладонью. Я подумал, что Гарри разговаривает со стариком Поуком Тренари, уборщиком в здании мэрии. Несколько раз, находясь в этой цитадели зеркал, я видел, как Гарри отводил медленно трущего пол шваброй Поука в тихий уголок для быстрого слива молока. Гарри положил трубку и шепнул:

   – Черт побери!

   – Черт побери кого? Янки? Торпеды?

   – Я думал, если Хирам собирается на пенсию в сентябре, назначение шефа полиции тоже будет в сентябре. Я не учел времени на подготовку. Члены городской комиссии принимают решение раньше, затем начинается все это переходное дерьмо. Решение будет приниматься на следующем заседании, которое пройдет за закрытыми дверями. Они не будут голосовать или что-то подобное, но взвесят имеющиеся варианты и примут решение, которое не будет разглашаться до официального представления через несколько недель.

   – И когда же произойдет эта неофициальная коронация?

   – Через восемь дней, начиная с сегодняшнего.

   – Восемь… Тогда неудивительно, что нам рубят ноги по колено.

   – Наконец-то ты понял! Скуилл до этого времени собирается придержать нас и поприжать. После ему уже будет все равно. Он либо станет заместителем шефа полиции, либо не станет.

   – И как Поук расценивает шансы? – спросил я.

   Любой человек, имеющий пристрастие к политическим интригам, в той или иной степени страдает от паранойи. Гарри нервно осмотрелся: не направлены ли в нашу сторону микрофоны?

   – Никто не должен этого слышать, – прошептал Гарри.

   Я хлопнул себя по лбу.

   – Блин! Дэн Разер предлагает пятьдесят тысяч, чтобы услышать, что Поук узнает, вычищая корзины для мусора в здании мэрии.

   Гарри вздохнул.

   – Скажи малышу Дэнни, что ставки сейчас где-то пять к трем в пользу Плаккета… и что дружище Скуилл висит у того на сиське.

   – Так нас на девять дней отстранят от Нельсона? Тогда, если повезет и мы раскроем это дело, может быть, мы превратим назначение шефа полиции в напряженные гонки в лучшем смысле этого слова?

   – Скуилл приготовился сделать скачок сразу через две ступеньки, Карс. Он сейчас даже денег не хочет.

   – Расскажи это следующему парню, который будет смотреться в лезвие ножа мистера Каттера.

   Гарри отправился за кофе. Я следил за тем, как он медленно идет в лабиринте столов, давая себе время подумать. Он вернулся через три минуты с твердой решимостью в глазах.

   – Все больше и больше смахивает на то, что в этом деле нам отводится роль негров на плантации, дружище. То есть сделать большую часть работы – и ни капли благодарности. Как тебе такой расклад?

   – Именно этим мы и занимаемся в данный момент, – сказал я, поднимаясь и засучивая рукава. – Давай-ка обгоним и похороним их.

   Гарри печально покачал головой.

   – Пока что это еще ничего не значит, Карс. А они должны были что-то для нас придумать.


   Управляющий меблированными комнатами Бриско Шелтон не слишком расстроился из-за того, что его оторвали от телевизора. Судя по раздававшимся из-за двери звукам, шла какая-то паршивая опера – перегруженная басами синтетическая музыка с похожими на стон завываниями. Я вернулся сюда, неудовлетворенный вчерашним осмотром, который Скуилл на совещании разбомбил в пух и прах. Гарри старательно топтал тротуары, отрабатывая контакты Дэшампса. Он делал то, что мы, по идее, должны были делать вдвоем, а я, занимаясь тем, что, как мы надеялись, действительно должно сработать, решил сделать еще один, последний заход, прежде чем сюда притопает Уолли. Если Скуилл узнает об этом, корпеть мне до конца дней где-нибудь на нефтяной скважине, время от времени подавая Гарри нужные инструменты.

   – Ребята, как насчет того, чтобы все-таки закончить осматривать эту квартиру, чтобы я мог ее сдать? – виноватым тоном жалобно проскулил Шелтон после очередного выполнения своего номера с выдергиванием связки ключей из кармана.

   – А как насчет того, чтобы вам спрятать свою извиняющуюся задницу назад в комнату и продолжать валять дурака? – ответил я. К черту связи с общественностью, зачастую дело того не стоит!

   Внутри было душно, как в парной. Я нажал на свистящем оконном кондиционере кнопку с неправильным обозначением «Сильно», рассчитывая, что станет свежее. Содержимое алюминиевой коробки на свое место волшебным образом не вернулось, поэтому я занялся ящиком с хламом, где доживало свои дни всякое барахло. В данном случае это были книжечки картонных спичек, сломанные расчески и щетки для волос, погнутый пинцет, пара отверток, щипчики, перекошенные свечки, полрулона ленты для герметизации труб и куча разных меню.

   Я устроился под прохладным ветерком из кондиционера и принялся просматривать меню. Пицца. Бутербродная. Палатки по продаже гумбо. Закусочные. Опять пицца. Масса меню служб доставки. Это точно имело смысл: судя по малочисленности посуды на кухне, в «Спаго»[16]Нельсон не стажировался. Я уже приготовился двинуться дальше, как вдруг заметил меню из номера отеля «Оукс» в Билокси, который был частью комплекса заведений для азартных игр «Хай Пойнт».

   За несколько месяцев до этого я останавливался в «Оукс» с одной подругой, хотя первоначально мы поселились в отеле «Дэйс». После чеддера с трехслойным печеньем и ряда экспериментов из области гидродинамики во второй половине дня мы двинулись в казино «Хай Пойнт», чтобы испытать судьбу за столом для игры в блек-джек. В результате вовремя пришедшего туза передо мной оказалось более тысячи долларов выигрыша. Поэтому мы перенесли наши эксперименты в «Оукс» и оставили сыр с крекерами удачливому хозяину первой гостиницы.

   Две ночи в «Оукс» превратили неожиданный доход в дым. Точнее, если выразиться более романтично, в воспоминания. Я запомнил кровать, способную своими размерами привести в замешательство землемера, гидромассажную ванну с позолоченной арматурой и настоящее биде, которое продолжает сбивать меня с толку до сих пор. Хотя все это и было здорово, когда мы уезжали, я испытал чувство облегчения, словно уже достиг какого-то уровня пресыщения.

   Поэтому возникал вопрос: что делал парень-проститутка уличного пошиба с маленьким кошельком и большими мечтами в «Оукс», если он действительно там был? Я, постукивая по меню, вспоминал казино и то, как мне подмигнул одноглазый туз, когда я поднял край своей карты.

   Возможно, пришло время для еще одной удачи.


   – Я очень занят, приятель, – недовольно проворчал в телефонную трубку тусклый голос. – У тебя одна минута. Тед Фридман был помощником директора отеля «Оукс» по безопасности – невеселый человек с выраженным сред-незападным акцентом: возможно, Детройт или рабочие кварталы Чикаго. Он говорил, не вынимая сигару изо рта. Я кратко объяснил ему, что хотел бы выяснить, и услышал на заднем плане стук клавиш компьютера.

   – Если ваш мальчик был гостем нашей гостиницы в течение года, я смогу тебе сказать. Лесси… Нейлен, Наутон, Нейвис, Нейлор…

   Фридман говорил, и мое воображение рисовало картину, где хмурого вида здоровенный как шкаф детина в густом тумане табачного дыма прокручивает на экране компьютера список посетителей, а по стенам его кабинета развешены мониторы, показывающие, что происходит в коридорах и лифтах.

   – …Небнер, Неддлс, Ниланд, Нилер, Нефингтон, Неклер, Нельсон. За последний год было три Нельсона. Линда Нельсон из Опелейка, Рассел и Патриция Нельсон из Грин Бэй, Джон и Барбара Нельсон из Тексаркана. Вот так-то, друг. Помогло тебе?

   – Не то, что я хотел.

   – Было приятно с тобой поговорить. Пока.

   Я вспомнил о целом наборе других имен Нельсона.

   – Подождите секундочку, мистер Фридман, у моего человека была привычка менять имена.

   – Время истекло.

   – Еще пару минут, мистер Фридман, максимум пять.

   – Я кладу трубку, приятель. Я ушел на перерыв.

   Я услышал, как он убрал телефон от уха.

   – Ты из бывших копов, толстая задница? – заорал я.

   Могу поклясться, что услышал, как он снова подносит трубку к уху. Похоже, от сигарного дыма его дыхание стало хриплым.

   – БАТФ.[17] Двадцать лет реального обеспечения правопорядка.

   – И всегда ненавидел работать с полицейскими на местах? – спросил я.

   Он удовлетворенно хмыкнул.

   – Особенно с такими, как ты.

   – Я этого никогда не мог понять. Доставляет удовольствие отказывать?

   Я почувствовал, что он улыбается.

   – Перейдя на другую сторону, возвращаю долги, – прогудел он сквозь сигару. – Не так уж и плохо.

   – Что я тебе сделал? – спросил я.

   – Постоянные придирки. Штрафы за нарушение правил движения. Обычные неприятности от копов в небольшом городке.

   – Что-то я тебя не помню, – сказал я.

   – Значит, это был один из твоих собратьев.

   – Почему бы тебе не сбросить камень с души, Фридман?

   – А почему бы тебе не отвалить, приятель? Я дал все, что ты просил.

   – Знаешь, кто этот Нельсон, которым я интересуюсь? У нас его труп. Без головы. Еще один такой же лежит в холодильнике через ячейку от него. И я в любой момент ожидаю появления третьего. Когда это случится, некоторым толстым задницам из «Оукс» сразу может стать не все равно, потому что газетчики займутся этим по полной программе. Особенно если окажется, что задница эта – из бывших федералов. Ты можешь проконсультироваться на этот счет со своим директором по связям с общественностью.

   Последовала пятисекундная пауза, прежде чем Фридман ответил.

   – Ты купил для себя еще две минуты, приятель, – невнятно сказал он, и я подумал, уж не связано ли это с тем, что он от переживаний сунул сигару в рот не тем концом. – Так какого черта тебе все-таки нужно?

   У меня в голове зазвучал голос Хембри: Джерролд Элтон Нельсон, он же Лил Элтон, он же Нельсон Джералд, он же Элтон Джерсон. Пока дело не закрыто, я помню такие вещи в точности, и при необходимости мой мозг чудесным образом выдает информацию.

   – Попробуй «Джералд». Ты можешь вести поиск по первому и по второму имени?

   Фридман вздохнул. Я услышал, как сигара тушится о металлическую пепельницу, после чего раздался стук клавиатуры.

   – Второго имени Джералд у меня нет, зато есть два первых: Джералд Стаутон из Монреаля и Джералд Бойетт из Мемфиса.

   – Не то.

   За следующие пять минут он перепробовал все комбинации из имен, которые я вспомнил. Затем Фридман прокашлялся и сказал:

   – Слушай, я обратил внимание, что из букв слова Элтон составляется фамилия Нолтэ, как у актера Ника Нолтэ.

   – Попробуй так.

   Опять застучали клавиши, после чего последовала пауза.

   – Вот, вот… Я нашел тут Э. Дж. Нолтэ из Мобила.

   Инициалы Нельсона и анаграмма среднего имени. Мое сердце, казалось, замерло.

   – Он останавливался у нас на четыре ночи в мае, – сказал Фридман и назвал мне точную дату.

   – Как он расплачивался: карточкой или наличными?

   – Наличными при отъезде.

   – В этом есть что-то необычное? – Хотя я и так знал, что ответит Фридман.

   – Ну-у… Приезжает сюда деревенщина, выигрывает денег и, вместо того чтобы останавливаться в каком-нибудь клоповнике, решает остаться здесь. Мы сразу же делаем распечатку с его кредитной карточки. Если счет оплачивается наличными, распечатка уничтожается. Она нам больше не нужна, остаются только основные данные, указанные при регистрации. В бланке есть только строчка для домашнего адреса и названия компании. Элтон вписал туда Мобил, Уотер-стрит, двадцать три, «Бейсайд Консалтинг». Вот и все.

   Я все это записал.

   – Есть что-нибудь еще, мистер Фридман?

   – Судя по расходам, Нельсон прекрасно провел здесь время. Много услуг по доставке еды и напитков в номер – похоже, он только так и питался. Множество чеков из бара, в том числе с доставкой в номер. За четыре дня они просадили больше трех тысяч.

   – Они?

   – В первый вечер в номер отправилось одно основное блюдо и салат; в следующие три вечера мы уже ели за двоих. Если только твой мальчик, судя по его аппетиту, не приобрел раздвоение личности…

   – Я понял.

   – Так или иначе, но очень похоже, что заказы из номера пятьсот девятнадцать делались на двоих. Номер, кстати, стоит четыреста семьдесят баксов за ночь.

   – На ваш профессиональный взгляд…

   – Для меня, детектив, это выглядит так, будто двое людей снимают комнату, вешают снаружи на дверь табличку «Не беспокоить» и чудно проводят время за рок-н-роллом, даже не выходя на свежий воздух.


   Проверка списка телефонов компании «Бейсайд Консалтинг» не выявила. Телефонист также ничего не подсказал. Адрес был вымышленным. Я направил запросы в Торговую палату и Бюро по совершенствованию бизнеса. Если такая компания зарегистрирована, где-то должны быть соответствующие записи. Хотя я не рассчитывал здесь что-то обнаружить.

   Возможно, конечно, что поездка Нельсона в Билокси не имела никакого отношения к убийствам. Его, видимо, использовали как мальчика для развлечений по очень многим мотелям и гостиницам региона. Но как раз перед смертью он хвастался, что нашел золотую жилу, сладкого папашу или мамашу, готовых потратить несколько тысяч на затяжную частную вечеринку на выходных.

   Я позвонил домой, но мне никто не ответил. Было уже больше восьми вечера. Я разговаривал с Эйвой в 6:30 – она только что проснулась, и голос был усталым – и сказал, что скоро буду дома. Она снова улеглась спать, объяснил я себе ее молчание, телефон лежит далеко, или она просто слишком паршиво себя чувствует, чтобы разговаривать. Я оставил для Гарри записку с подробностями проделанного за день и направился на остров Дофин. Моей следующей задачей было рассказать Эйве, о чем я договорился с ее боссом.

   Я верю тебе…

   Где же, черт побери, этот циутр?

Глава 17

   В начале девятого я вошел в дом с полными руками гастрономических покупок, которыми хотел заполнить пустующие полки своего холодильника, плюс прихватил напиток для спортсменов, чтобы поддержать организм Эйвы и воспрепятствовать обезвоживанию. Я также купил тиамин и другие витамины. Напиток и витамины – это рекомендация моего бывшего напарника, Медведя. Я позвонил ему по дороге домой и спросил, чего можно ожидать от Эйвы. Его прогноз сводился к «спагетти-вестерну»: хорошее, плохое и уродливое. Проблема заключается в том, сказал Медведь, что прежде чем появится первое, придется по уши наглотаться второго и третьего.

   Дверь в спальню была закрыта, и я решил, что Эйва заснула. Шкафы на кухне были распахнуты – похоже, она искала выпивку. Я порадовался, что спрятал листерин в багажник. Решив, что после этого она вернулась в постель, я постучал и, не услышав ответа, вошел. Там никого не было. Я проверил другие комнаты, заглянул в шкаф. В доме ее не было. Отсутствовало еще кое-что – шестьдесят баксов из ящика бюро. Вместо них она оставила там нацарапанную на салфетке долговую расписку, которую едва можно было разобрать.

   Зазвонил телефон. В моем мозгу вспыхнул сценарий, по которому это звонят копы острова Дофин: они обнаружили шатающуюся по улицам Эйву и сейчас проверяют ее объяснения. Даже если ее задержали пьяной, я, вероятно, смогу забрать ее под свою ответственность. Я схватил трубку.

   – Карсон Райдер.

   – Привет, братишка! Ты не поверишь, но эта тупая гребаная обслуга потеряла еще один сотовый. Этот я уже спрятал. Они такие маленькие, что всего-то и нужно, что немного пластика, чтобы завернуть его, да еще…

   – Я перезвоню тебе, Джереми. У меня сейчас здесь очень срочное дело…

   – НЕТ, НЕ ПЕРЕЗВОНИШЬ! Каждый раз, когда я звоню, ты пытаешься ОТ МЕНЯ ОТДЕЛАТЬСЯ!

   – Я не шучу, Джереми. У меня друг попал в беду.

   – Да? – Его голос упал до шепота. – Это женщина?

   – Какая разница?

   – Она подождет. Все они ЖИВУЧИЕ, Карсон. Она будет на месте, даже если все тараканы попадают кверху брюхом. Только не проси их о помощи, и все будет в порядке.

   – Джереми, я кладу трубку. – И я действительно начал убирать трубку от уха.

   – НЕЛЬСОН И ДЭШАМПС, КАРСОН! – завизжал он. – ГДЕ ЖЕ СТРАСТЬ, брат?

   Я снова поднес трубку к уху.

   – Хай, Карсон, с возвращением! Я читаю газеты. Они были полностью посвящены этим безголовым близнецам, пока на сцене не появилась мыльная опера с дочкой священника. Все, что я понял, – это то, что головы были отделены. Никаких упоминаний об огнестрельных ранах на телах, никаких отбитых яиц или следов от топора. Все было славно и чистенько, брат?

   – Черт! Отчего ты зафиксировал свое внимание на этих делах, Джер…

   – ЗАФИКСИРОВАЛ, ты говоришь? Ничего я не ЗАФИКСИРОВАЛ, брат! А еще я ничего НЕ ЗАФАКТИРОВАЛ, потому что ты НИЧЕГО МНЕ НЕ РАССКАЗЫВАЕШЬ! – Он перешел на сухой, как у учителя в школе, тон. – Что же происходит, когда ты рассказываешь мне о чем-то, дорогой брат? Это позволяет мне вырываться из нынешнего заточения – иносказательно, разумеется, – и видеть пути-дорожки в этом мире через твои карие глаза. Приятно снова оказаться снаружи этих стен, совсем как во времена старика Джоэла Эдриана. И я думаю, что снова мог бы помочь тебе разобраться в этой карте. Я ведь уже был тебе полезен, брат? Я рассматриваю твое молчание как согласие. – Он заговорил дрожащим старческим голосом. – Расскажи изнуренному путнику о телах, Карсон. Хорошо?

   Я глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Одна минута – это все, что я мог ему дать, не больше. Я сказал:

   – В этих убийствах… не было экспрессии…

   – Эй, послушай, ты просто удивительный парень! Это не экспрессия. Это страсть. КРОВЬ! СТРАХ! СЕКС! ОГОНЬ! Здесь ДОЛЖНА быть страсть, Карсон. Укусы. Или порезы. Или малюсенькие кусочки, отрубленные и взятые с собой, чтобы потом их засушить. СУВЕНИРЫ! Были на теле вырезаны какие-то слова? Послания? Может, не хватало пальца? Или кончика члена? А может, были дымовые сигналы из развороченных задниц? ГДЕ ЖЕ СТРАСТЬ, Карсон? Идеальная ненависть или идеальная любовь, идеальная злоба или идеальная радость. Что-то одно или обе сразу, но только не ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ВАРИАНТ!

   Я следил за тем, как секундная стрелка пошла на следующий крут.

   – Мы думали, что экспресс… то есть страсть могла быть продемонстрирована в другом месте. На головах.

   – Ага-ага-ага, – сказал Джереми. – Sur la tête.[18] Старушка cabeza.[19] Забрать полотно, но оставить мольберт.

   – Были еще некоторые попытки передачи сообщения, представляющиеся нам non sequiturs.[20]

   – Ох-хо-хо, постепенно, урывками мой братец все-таки рассказывает свою сказку. Слова?

   Вдалеке послышался вой сирен. «Скорая». Голова моя заполнилась видениями того, как пьяная Эйва, качаясь, бредет посреди проезжей части.

   – Да, черт возьми, слова на теле! Я должен бежать, Джереми.

   – Назови мне эти слова, Карсон. БЫСТРО!

   Я пересказал их, и он начал смеяться.

   – Сдается мне, что ваш паренек еще не закончил со своими друзьями, бросающими вызов собственным головам. Держу пари, что он хочет от них большего, брат. Пообещай, что приедешь навестить меня. Обещай, обещай, обещай!

   – Я обещаю тебе. Скоро.

   – Мы с тобой обсудим эти слова. Они уже сейчас заставляют меня трепетать. Пообещай еще раз.

   – Я обещаю.

   – Не обмани меня, Карсон. Я знаю эти телефонные разговоры: язык болтается перед микрофоном и норовит соврать.

   – Я же уже сказал, что приеду навестить тебя, Джереми. Сколько еще повторять, черт побери!

   – Ах! – проворковал он. – Всплеск эмоций. Да, теперь я верю, что действительно встречусь с тобой. Почти на годовщину нашей с тобой последней маленькой проделки. Ты должен будешь поговорить с мадемуазель Прусси. Попросить ее дать тебе много-много времени, чтобы провести его наедине с братиком. – Он прикрыл микрофон ладонью. – О, это так волнующе, мама: наш мальчик возвращается домой…

   Я бросил трубку и чуть не сорвал дверь с петель, но потом остановился. Первая заповедь рыболова: лови рыбу там, где она есть. Вторая заповедь: не знаешь, где рыба, возьми проводника.

   Я снова позвонил Медведю.

   Эйва, спотыкаясь, бредет через бульвар Бъенвиль, а по улице мчится машина, полная гуляющих малолеток, которые не следят за дорогой…

   – Да, Карс? Чем я могу тебе помочь, дружище? Как там твоя проблема с…

   – Она смылась, прежде чем я добрался домой, Медведь. Вероятно, не так давно. В какое место она сунется, чтобы выпить? Она профессиональный служащий, белый воротничок…

   – В первое же, какое найдет. Она не ищет возможность пообщаться со своей ровней в социальном плане, Карсон, она ищет возможность унять боль. Она знает этот район?

   – Нет.

   Эйва пьяной походкой идет по берегу, решает искупаться, течение подхватывает ее и уносит за волнорезы…

   – Она проезжала какие-нибудь бары или магазины, где продают спиртное навынос, когда ехала к тебе вчера ночью?

   – Парочку проезжала. Но она была пьяна до невменяемости.

   – Она была в сознании? Могла вести хоть какой-то разговор?

   – Да.

   – Глаза алкоголика выхватывают все точки с выпивкой, как сова замечает мышь. Если она так и делала, то заползет в одно из этих мест. Когда вольет в себя пару глотков, то расслабится и уже тогда, возможно, станет искать подходящую обстановку.

   – Спасибо, Медведь.

   – Как я уже говорил, для твоей подруги у меня всегда найдется где остановиться, Карс. Это по-настоящему безопасное место.

   – Будем надеяться, Медведь. Но позже.

   Я рванулся к двери, но тут вспомнил об одежде Эйвы. Она висела на сушилке. Во что же она одета?


   Как и в любом баре с морской тематикой от Бостона до Бойсе, в гриль-баре «Пристань» с потолка свисали рыбацкие сети, стены украшали спасательные круги, ненастоящие сваи были перевязаны грубыми канатами, а обслуживающий персонал – наряжен пиратами. Мне навстречу легкой походкой направился владелец заведения и бармен Солли Винченца.

   – Я ищу одну женщину, Сол. Каштановые волосы, стройная, рост где-то метр семьдесят…

   – Одета в футболку на вырост с надписью «Laissez les bons temps rouler»,[21] под которой, похоже, ничего нет? И в бейсболке «Орвис»?

   Моя футболка. Моя кепка.

   – Да, это моя девушка.

   Солли покачал головой этруска.

   – Заходила сюда час назад, сказала: «Двойную водку и грейпфрутовый сок». Схватила все это двумя руками, осушила за пять секунд и заказала еще. Я обратил внимание на ее глаза – плохие глаза, как у призрака. Я сказал: «Это будет последняя, леди. Думаю, вам лучше отправиться домой». Она меня обозвала пару раз, швырнула на стойку несколько баксов и вышла спотыкаясь. Какие-то проблемы, Карс?

   – Да, это не тот вечерок, который хотелось бы запомнить, Сол, – ответил я. – Куда она отправилась?

   Он снова печально покачал головой.

   – В последний раз, когда я видел ее, она направлялась в сторону бухты, мимо причала.

   Ближайшим к бухте баром был подвальчик, облюбованный местными рабочими, обслуживающим персоналом, матросами с чартерных рейсов и тому подобной публикой. Он напоминал пропахшие пивом душные забегаловки, которые предпочитают мои осведомители. Внутри было довольно холодно, только что пар изо рта не шел, но это не вымораживало зловонный дух прокисшего пива и блевотины. Барменом здесь был крупный мужчина с глубоко посаженными глазами, отметиной от бритвы на лице и синей татуировкой в виде цепи на шее. Если бы он был бульдогом, я бы назвал его Штырь. Штырь считал выручку по бухгалтерской книге и разговаривал с единственными посетителями – тремя кровельщиками, судя по смоле на их одежде и ботинках.

   – Я ищу женщину… – обратился я к нему, перекрикивая музыкальный автомат, изрыгающий из себя хэви-метал восьмидесятых – тематическое музыкальное сопровождение для народа с ограниченными умственными возможностями.

   – Так мы все это ищем, спортсмен! – перебил меня Штырь.

   Я улыбнулся.

   – Рост где-то метр семьдесят, стройная, каштановые волосы, футболка…

   – Словно де-воч-ка… – пропел один из кровельщиков, а остальные дружно заржали. В таких местах постоянно очень весело.

   – Это важно, – сказал я. – Она может быть в беде.

   – Если ты ее бойфренд, спортсмен, то я бы сказал, что так оно и есть, – ответил Штырь.

   Я не сразу уловил, в чем дело, но потом все-таки понял. Поскольку я начинал день с визита к Клэр, то оделся соответственно: галстук, легкий костюм. Я разжег в этих баранах искру классового сознания. С таким нечасто сталкиваешься на острове, где в основном живут люди зажиточные, но когда это все-таки прорывается, то выглядит отвратительно. С этим можно было бороться или смириться, и я решил, что смириться будет проще. Я раскрыл бумажник и, вынув оттуда купюру в пятьдесят долларов, прижал ее пальцем к стойке.

   – Ладно, бросьте, ребята… – Я застенчиво улыбнулся. – Это и в самом деле очень важно. Сами ведь знаете, как это бывает: ну, поссорились немножко… Но если бы вы направили меня в нужном направлении, то я бы вас угостил.

   Внезапно они оказались перед выбором: продолжить насмехаться и упустить пятьдесят монет либо выпить на халяву на непонятно откуда свалившиеся деньги. Штырь тоже смотрел на купюру с вожделением, потому что она все равно должна была оказаться в его кассе.

   – Она пропустила несколько рюмок, – сказал он, – потом ушла. Вела себя очень смело.

   – Куда она отправилась?

   – Уехала с братьями Гаст. У них лодка на…

   – Я знаю, где это, – сказал я и направился к выходу, а кровельщики принялись заказывать выпивку.

   Когда дверь за мной уже закрывалась, я услышал бодрый голос Штыря:

   – Не стоит связываться с этими братьями, спортсмен. Разукрасят тебе физиономию, да еще нагадят сверху.


   Вы можете нанять частный или наполовину частный рыболовный чартер на полдня, начиная от двух сотен баксов, в зависимости от сезона. За эти деньги вы также получаете компетентного капитана, который ориентируется в приливах, отливах и местных течениях и знает, где искать рыбу. От сорока до шестидесяти баксов вам обойдется место на прогулочном катере: четыре часа стоять плечом к плечу с сотней других пассажиров и постоянно путаться с ними лесками. Двадцать процентов клиентов при этом перепиваются пивом и жутко страдают от морской болезни. Причем, по закону подлости, рядом с вами будут стоять именно они.

   Братьям Гаст принадлежал «Пьяный моряк» – развалюха с наихудшей репутацией из всех прогулочных лодок. Туристы об этом не догадывались, поэтому Гасты зарабатывали на жизнь тем, что вывозили клиентов на несколько миль в открытое море и вручали им рыболовные снасти, которые постоянно путались, заедали или вообще разваливались. Если человек хотел сохранить свой улов, Гасты заламывали ростовщические цены за то, чтобы бросить на рыбу пару кубиков льда, да еще целый доллар за пластиковый мешочек, в который все это положить. Береговая охрана постоянно буксировала лодку братьев Гаст в док, и я подозреваю, что они таким образом просто экономили на горючем. Никто во второй раз на «Пьяном моряке» в море не выходил.

   Сами Гасты были еще более грязными и отталкивающими, чем их лодка – настоящие «белые отбросы», только на море, аморальные, словно акулы. Они жили в шлакоблочном пристанище на материке, а на Дофин приезжали только вести свой нечистоплотный бизнес.

   «Пьяный моряк» качался возле свай причала. Здесь на берегу находилась небольшая площадка для пикников, где в полумраке двигались какие-то фигуры, освещенные неровным желтым светом лампы на фонарном столбе. В воздухе стоял сильный запах протухшей рыбы. Я погасил фары, остановил машину на битом гравии и пробежал метров тридцать до зоны отдыха. Эйва сидела за столиком и посасывала из литровой бутылки водку «Очи черные». Моя футболка не слишком укрывала ее. Джонни Ли Гаст, килограммов сто «белых отбросов» очень приличного роста, положил свою грязную пятерню ей на бедро. Эрл, горластый коротышка, склонился к ней, хохоча и чмокая пивом так громко, что казалось, будто он полощет рот.

   – Ну ладно, вечеринка закончена, – сказал я, выходя на свет.

   Эйва обернулась ко мне с пьяной ухмылкой.

   – Каршон? Знаешь, Джимми и Ли собираются взять меня на морскую прогулку. Пех-хали вместе. – Она взмахнула бутылкой, словно била в колокол, и сделала большой булькающий глоток.

   – Давай, Эйва, мы едем домой, – небрежно сказал я, хотя прекрасно понимал, что на самом деле сделать это будет, мягко говоря, непросто. Я знал, как дерутся Гасты. Маленький Эрл был наживкой, а Джонни Ли – капканом. А еще я знал, что Джонни Ли не соображает, когда нужно остановиться и перестать бить, за что и отсидел в свое время три года за непредумышленное убийство.

   – Ах, брось, Каршон! Лучше выпей немножко с нами.

   – Частная вечеринка, Райдер, – сказал Джонни Ли.

   – Пойдем, Эйва.

   – Я же сказал, мальчик, у нас частная вечеринка! – прорычал Джонни Ли откуда-то из глубин желудка. – Двигай отсюда.

   У Эрла был плаксивый монотонный голос, прямо ребенок из песочницы.

   – Ну и что ты собираешься делать, Райдер? Может, в Мобиле ты и дет-тек-тифф, только здесь ты – дерьмо. Мой брат сказал «вали», вот и вали отсюда, сука!

   – Ведите себя хорошо, мальчики, – сказала Эйва и рыгнула. – Ой, простите! – хихикнула она.

   Существует несколько уроков, которые мне преподала служба патрульным на улице. Один из них заключается в том, что в уличной драке нет правил: весь фокус в том, чтобы достать соперника, прежде чем он успел ударить тебя. Если не хочешь никого пристрелить, одним из лучших средств является утяжеленная дубинка полицейского для ночного патрулирования. Меня учили обращаться с ней – по закону и не только – два умеющих крушить доски профессионала: одним из них был специалист по Окинава-тэ[22]из берегового патруля, а вторым – мой старинный приятель Акини. Он взял приемы ниндзя Кога по применению дубинки и добавил в них значительную часть кэндо.[23] Я всегда вожу в багажнике короткую прямую палку, какой глушат пойманную на рыбалке рыбу. В данный момент палка была заткнута за пояс моих брюк и прикрыта сверху рубашкой.

   – Пойдем, Эйва, – сказал я, – дома я сам приготовлю тебе коктейль.

   Ее глаза загорелись.

   – Обещаешь?

   – Не сойти мне с этого места!

   Эйва оперлась о стол, и он покачнулся. Эрл придержал девушку, положив при этом руку ей на грудь. Но в данный момент ее больше интересовал уровень выпивки в бутылке.

   – До свидания, Райдер, – сказал Джонни Ли. – Больше я повторять не буду.

   – Думаю, я пойду с Каршоном, – защебетала Эйва. – Спасибо, мальчики!

   Она попыталась сделать шаг в сторону от Эрла, но он схватил ее за руку.

   – У тебя что, дерьмо в ушах, Райдер? – заверещал он. – Ты не понимаешь, что говорят?

   Джонни Ли почти незаметно двинулся в мою сторону. Эрл притянул Эйву к себе и воркующим голосом заговорил со мной через ее плечо:

   – Эй, Райдер, эта дамочка говорит, что она доктор. Так ты играешь с ней в доктора, Райдер? Эй, Райдер, посмотри на меня! Мне интересно: может, ты хочешь поиграть в доктора с маленькой дамочкой прямо здесь? Провести ей медицинский осмотр?

   – Прекрати плевать мне в ухо, – жалобно захныкала Эйва, пытаясь отодвинуться от Эрла. – И убери руку с моей сиськи.

   – Отпусти ее, Эрл, – сказал я, потянувшись за палкой.

   – Да пошел ты… – бросил Эрл и толкнул Эйву на меня.

   Джонни Ли врезал мне сзади по ногам, словно наехала тачка с кирпичами. Я упал, и Эйва отлетела в сторону. Я стукнулся подбородком в собственное плечо, перед глазами вспыхнули голубые искры. Пока я откатывался в сторону, Эрл сильно ударил меня по спине ногой. Потом на меня набросился Джонни Ли, и я обрушил свою дубинку ему на голени. Он охнул и отскочил. Огни фонарей причала крутились перед глазами, когда я катился к краю, за которым плескалась грязная морская вода с пятнами бензина. Где-то по дороге я выронил свою палку. Джонни Ли нанес мне удар ногой в бедро, и я услыхал вопль – свой собственный. Я пытался нащупать в темноте дубинку, а Джонни Ли в это время молотил меня ногами по рукам. Если бы он попал мне в лицо, со мной все было бы кончено.

   Я стонал и катался по земле, пока наконец дубинка не уперлась мне в спину – я оказался лежащим на ней. Я зацепил пальцем веревочную петлю на рукоятке, но в этот момент Джонни Ли упал на меня, схватил своей толстой, как окорок, ручищей за шею и ткнул лицом в песок. Окружающий мир начал расплываться. Я ощутил во рту вкус крови и услышал ритмичное шипение – признак приближающейся потери сознания. Я слышал, как смеется Эрл – где-то далеко, за сто миль отсюда. Я приподнялся, но тут же снова уткнулся лицом в песок. В глазах у меня потемнело. Я схватил дубинку обеими руками и на последнем дыхании что было сил ткнул ею назад, через плечо.

   От раздавшегося рева у меня чуть не лопнули барабанные перепонки, и я почувствовал, что хватка Джонни Ли ослабела. Спотыкаясь, я поднялся на ноги, упал, снова поднялся… Я жадно дышал, дожидаясь, когда все вокруг перестанет кружиться передо мной. Джонни Ли извивался, словно разрезанный червяк, держась за физиономию и вопя, что он ослеп. Решив, что ему нужно как-то отвлечься от своего глаза, я врезал ему дубинкой по голеням и по предплечьям, попутно делясь своими соображениями насчет парней, которые подлавливают выпивших женщин. Эрл уже был в нескольких десятках метров от нас и все продолжал наращивать скорость. Когда рука моя устала молотить Джонни Ли, я позволил ему покинуть поле боя, и он уполз, оставляя на песке вонючий след из разных биологических жидкостей.

   Эйва в беспамятстве лежала у столика для пикника. Я забросил ее на плечо и захромал к машине.

   – Эйва, все это было бы чертовски забавно, если бы не было чертовски грустно! – назидательным тоном произнес я. Вместо ответа ее вырвало прямо мне на спину.

Глава 18

   Пока я не столкнулся с вызывавшими содрогание выходами Медведя из запоев, я понятия не имел о токсическом воздействии на человека – почище змеиного яда! – больших количеств этилового спирта. В 6:00 утра я вернулся в дом после завтрака на веранде, сложил посуду в раковину на кухне и тут услышал тихие стоны из комнаты Эйвы. Она завернулась в одеяло и неконтролируемо дергалась, уперев сжатые кулаки в подбородок. Это происходило приступами: атака, расслабление, атака. Медведь, описывая эту фазу, назвал ее «распиливание на циркулярной пиле».

   Я сел в изголовье Эйвы и убрал упавшие ей на глаза волосы. Она завернулась в одеяло еще сильнее. Губы ее пересохли. Я принес большой стакан яблочного сока и приподнял ее голову, чтобы она могла пить через соломинку. Попив, она откинулась назад и прикрыла лицо рукой.

   – Что произошло вчера вечером? – прошептала она, прячась за ладонью.

   – Ты отправилась гулять. К счастью, я успел приколоть тебе на воротник записку со своим адресом.

   Она увидела на моем лице царапины и закрыла глаза.

   – Есть у тебя что-нибудь выпить?

   Я постучал по чашке рядом с ней.

   – Яблочный сок. Содовая. Чай. Кофе.

   – Чего-нибудь покрепче. Хоть немножечко. У меня все жутко болит. Мне действительно нужно выпить, Карсон. Господи, я клянусь тебе, что сделаю только один глоток! Это даст мне силы выйти на работу.

   – Ты не пойдешь на работу.

   – Тогда я ее потеряю! Мне нужно добраться домой и привести себя в порядок.

   Она с трудом приподнялась, опираясь на руку, и глаза ее закатились – видимо, закружилась голова. Я схватил корзину для мусора, и Эйва высвободила туда содержимое своего желудка. Она снова упала на спину – глаза влажные и красные, на лбу капельки пота.

   – Один глоток, и все. Мне это необходимо! Я потеряю работу, Карсон!

   Я закрыл глаза и набрал побольше воздуха.

   – Тебя сегодня не ждут на работе, Эйва. Я рассказал о твоей проблеме Клэр. Там все в поря…

   – О господи, нет… ты не мог этого сделать. Скажи, что ты этого не сделал!

   – Если ты сможешь оставаться трезвой, она…

   – Почему ты так поступил со мной? О господи… блин… о господи…

   Я старался рассказать ей все, но она отмахнулась от моих слов и еще сильнее завернулась в одеяло. Времени катастрофически не хватало: до понедельника оставалось пять дней, и если Эйва не получит никакой помощи кроме той, что смогу дать я, то уже никогда не выкарабкается. Я пошел на кухню, позвонил Медведю, договорился с ним и снова вернулся в спальню. Я прикинул, что есть два способа подтолкнуть ее встретиться с Медведем. Один: успокаивать, увещевать и убеждать – несомненно, самый безопасный. Либо я могу раскачать ее, используя сарказм, обиды и даже насмешки. Если, как я думал, она слаба духом, разрушена в самой своей основе, то возможен только первый вариант. Я сделал выбор, когда вошел в спальню. В ее покрасневших глазах светилась боль, но она пыталась выпутаться из постельного белья. Волосы на голове были как после торнадо.

   – Давай выбирайся, где ты там, – сказал я.

   – Пошел ты. Меня уже уволили. Я потеряла работу.

   Я прислонился к стене и скрестил руки на груди.

   – Сейчас все зависит от тебя.

   – Но ведь это ты рассказал доктору Пелтье о моей…

   – Я сказал ей правду. Ты не можешь работать. Ты даже встать не можешь.

   – В течение дня я бы отошла, мне стало бы лучше. Но нет, этот Карсон-блин-Райдер должен был настучать великому доктору Пелтье!

   – Насколько сложно выполнять обязанности, Эйва, после того как выпьешь?

   – Я никогда не являлась на работу пьяной! – Она поджала губы и отвернулась.

   – Ты гордишься, что не приходила туда навеселе, так получается? Восхитительно! Прошу всех встать, леди и джентльмены, и взглянуть на гордость окружного морга Эйву Даванэлле, королеву похмелья и невероятную мученицу. Но не подходите к ней слишком близко – по крайней мере, если вы в новой обуви.

   – Ты ненормальный, отвратительный ублюдок!

   Я присел на кровать. Моя рука коснулась ноги Эйвы, и она резко отдернула ее.

   – Как глубоко тебе предстоит еще падать, королева похмелья? Мне отвечать не нужно, ответь для начала самой себе. Сколько ты еще собираешься падать?

   Ее взгляд красноречиво сказал мне, что если бы у нее сейчас был нож, то я в дальнейшем мог бы петь в хоре кастратов. Я поднялся.

   – Вот как все будет происходить дальше, водочная девушка. Я договорился об одной встрече для тебя. Не нужно так смотреть! Это не больница и не пункт детоксикации, это встреча с моим другом, которого зовут Медведь. Но сначала мы заедем к тебе домой, чтобы ты могла привести себя в порядок и взять чистую одежду.

   – Да пошел ты со своей встречей! Ты поломал мне жизнь… Отвези меня домой немедленно!

   – Ты никуда не уйдешь, пока не пообещаешь, что встретишься с Медведем.

   Мне почему-то казалось, что если она даст слово, то не обманет.

   – Ни за что, блин! Я хочу вызвать такси.

   Я протянул ей свой сотовый. Она неуклюже нажала несколько кнопок.

   – Но он же не работает.

   – Я вынул аккумулятор. А второй телефон запер в шкафу.

   Пришлось пригнуться, потому что телефон просвистел у меня над головой и с шумом врезался в стену: осколки корпуса и электронной начинки разлетелись, словно шрапнель.

   – Я вызову полицию и заявлю, что ты удерживаешь меня здесь против моей воли! – завопила она.

   – Тогда закажи мясной рулет.

   – Что?

   – У местной тюрьмы контракт с кафе «Виндбрейкер». У них там потрясающие мясные рулеты.

   – Я вызываю копов, чтобы они забрали тебя!

   Я расхохотался.

   – Слишком много народу видело, как ты, крошка, вчера вечером шаталась по местным барам, словно последняя пьяница, так что копы тебя слушать не станут. Плюс у меня есть водитель такси, который под присягой подтвердит, что ты не могла с ним расплатиться. У меня есть бармены, которые видели, как ты тратишь деньги. Помнишь, ты стянула у меня шестьдесят баксов? Или твоя память этого тоже не сохранила? – О расписке я решил не упоминать.

   Рот ее безмолвно открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

   – Ты чертов ублюдок!

   – У тебя есть два варианта попасть домой, Эйва. Пообещай, что сделаешь то, о чем я прошу, или… – Я взял ее руку и принялся внимательно осматривать. – Большой пальчик у тебя достаточно трезвый, чтобы сигналить автостопом?

   Она выдернула руку и с трудом, покачиваясь, села прямо.

   – Я, блин, так и сделаю. Я справлюсь! – И снова упала.

   Я вторично обрисовал ей ситуацию в трех предложениях.

   – Хочешь домой? Тогда я хочу, чтобы ты встретилась с Медведем. И еще я хочу, чтобы ты пообещала, что встретишься с ним.

   – Я хочу домой прямо сейчас!

   Чего она хотела на самом деле, по словам Медведя, – это чтобы ушла боль и чувство вины, что означало снова алкоголь. В этой своей роли я чувствовал себя ниже самого последнего подручного на конюшне, но Медведь сказал, чтобы я держался твердо. А еще он был уверен, что если Эйва напьется снова, то будет разбита и не сможет работать в следующий понедельник. У нее на плечах окажется слишком тяжелый груз.

   – Я хочу немедленно отсюда уехать!

   Я указал ей на дверь.

   – Выход здесь, Эйва, как ты, вероятно, помнишь по прошлому вечеру. Постой… А ты вообще помнишь, что было вчера вечером? История вкратце такова: наша очаровательная молодая патологоанатом двинулась в поход по барам. А закончила она с братьями Гаст, грязными подонками. Одета она была в футболку на голое тело и кепку. Я обнаружил ее сидящей за столиком для пикника: ноги расставлены, сиськи болтаются. Эрл Гаст играл с грудью нашей леди, но она была слишком пьяна, чтобы заметить это. И эта троица собиралась отправиться в ночной круиз на лодке. – Я внимательно смотрел ей в глаза. – На десяток миль в открытое море с братьями Гаст. Догадайся сама, какую цену пришлось бы заплатить за этот круиз, Эйва. А платить пришлось бы долго, всю ночь.

   Она крепко зажмурила глаза, и из них брызнули слезы. В возникшей тишине был слышен только шум волн. Наконец она заговорила.

   – Я обещаю! – со злостью бросила она, но я знал, что злится она не на меня. – Ты победил.

   – Мы с тобой не соревнуемся, – сообщил я ей. – Мы играем в одной команде.


   Эйва сказала, что ей потребуется пятнадцать минут, после чего зашла в спальню и закрыла за собой дверь. Я слишком поздно сообразил, что в доме может быть припрятана выпивка. Я распахнул занавески в гостиной и столовой и впустил солнечный свет. Мебель была эклектичной, от старинной до современной, и все подходило одно к другому. На стенах висели картины, хорошо выполненные репродукции Ван Гога, когда он жил в Арле, поля и цветы Франции, плюс немного куртуазности лилий Монэ. Я заметил также несколько мультимедийных работ художника, которого я не узнал, – сияющее смешение красок с шелком и металлической фольгой, абстрактные птицы, замершие на лету на розовых стенах.

   Я открывал и закрывал дверцы шкафчиков в кухне, пока не наткнулся на бутылку в полгаллона водки «Очи черные» крепостью пятьдесят градусов, заполненную на одну треть. Никаких смесей или ликеров. Не было ни портвейна, ни бренди, чтобы отметить какой-то особый случай, только это средство скоростного отключения мозга. Выпивка была вылита в раковину, а бутылку я поставил назад в шкаф.

   Когда Эйва появилась снова, я находился в гостиной и любовался живописью. По ее хмурому, насупленному виду было ясно, что в спальне или ванной она выпивку не держала. Она натянула выцветшие джинсы и футболку с логотипом госпиталя Святого Джона. Волосы после душа были влажными. Когда она шла, за белыми кроссовками «рибок» тянулся развязавшийся шнурок.

   Мы уже стояли на крыльце, когда она вдруг хлопнула меня по руке.

   – Ву-упс. Забыла сумочку. Вернусь за ней. Пожалуйста, Карсон, включи в машине кондиционер.

   Медведь говорил, что анонимные алкоголики демонстрируют определенное безумие, поскольку снова и снова повторяют одно и то же, ожидая при этом другого результата. Я залез в машину и ждал, пока Эйва обнаружит, что бутылка пустая. Я почти был готов к тому, что она может просто-напросто закрыться изнутри и ждать, пока я не уеду.

   Через минуту она вылетела из дома, хлопнув дверью так, что я почувствовал этот удар на расстоянии десяти метров. Она широким шагом подошла к автомобилю и забралась внутрь, на лице ее была написана холодная ярость.

   – Давай покончим со всем этим побыстрее, – сказала она.


   Мистер Каттер принес фотографии к себе в офис. Он должен был принимать решение, а времени было все меньше. У него оставалось еще три претендента, хотя для завершения проекта требовался всего один. Его глаза сканировали их под прикрытием двери. Мужчины на снимках были одного типа: широкие плечи, узкая талия и бедра. Различие заключалось в основном в цвете волос и глаз и в степени мускулистости.

   Что-то здесь было неправильно.

   Все должно быть очень точно. Этот отбор был особенно важным, последняя инкарнация: Мальчик, Мужчина, Воин. Мальчик и Мужчина были идеальными, а вот Воину требовались первобытная ярость и неукротимая мощь. И габариты. Мама могла плавить сталь одним только своим взглядом, и здесь требовался мужчина, отвечающий его задаче. Он взял фотографии и принялся изучать их снова. Похоже, его выбор Воина за последние несколько дней сузился.

   А возможно, он перерастает собственные сны.

   В его голове сформировался новый образ Воина, и он разложил снимки у себя на столе изображением вниз. Он уже знал этого человека, видел его, слышал, как тот разговаривает. Можно сказать, что он был бойцом, мстителем. Подходил ли он в качестве соперника для Мамы? Человека, который возьмет ее, убьет ее, спасет ее?

   Да. Он был Воином, и в нем была сила.

   Мистер Каттер расслабился в кресле за своим письменным столом. Вселенная вновь дала ему ответ. Сначала Мама, затем лодка, теперь Воин. Это было прекрасно. Все, что он должен был сделать, это объявить Воина как свою собственность… вжик, вжик, вжик.

   Снаружи послышались шаги и голоса его сотрудников. Трутни возвращались. Скоро они начнут скрестись в его дверь: «Мне надо, мне надо…»

   Мистер Каттер собрал ненужные сейчас фотографии и заметки в выровненную по краю пачку и вынул из пиджака конверт. Он аккуратно сунул снимки в конверт и сложил его пополам, совместив край, где указывается адресат, с краем для обратного адреса, на котором было напечатано «Бейсайд Консалтинг».


   – Я не хочу сюда.

   – В первый раз никто не хочет. Только после вас.

   Я толкнул дверь небольшого здания бывшей церкви в южной части центрального района города, которое сейчас было местом встречи Анонимных алкоголиков. Эйва неохотно вошла в просторную комнату со столами и стульями, бильярдным столом, древним автоматом для игры в пинбол и двумя автоматами с шипучими напитками. На доске объявлений висело расписание собраний и танцев без алкоголя. Рядом стоял стеллаж с литературой. Лестница в глубине комнаты вела наверх, где находилась небольшая стойка закусочной. За ней пожилой мужчина с шевелюрой Эйнштейна управлялся с огромной, как в ресторане, электрической кофеваркой. На столике у лестницы четверо парней играли в карты. Две женщины у бильярдного стола перебрасывались с ними шуточками. Между игроками в карты и в бильярд произошел обмен любезностями, после чего все расхохотались. У задней стены расположился мужчина в деловом костюме. Он отхлебывал чай из чашки, читал «Уолл Стрит Джорнэл», насвистывал и теребил галстук. Краем глаза Эйва рассматривала присутствующих.

   – А где же все… ну, люди с проблемами?

   – Они вокруг нас.

   – Так разве они пьют? Они же смеются.

   – Они смеются как раз потому, что не пьют.

   Эйва покачнулась и рванулась в сторону туалета, зажав рот рукой. Мужчина за стойкой улыбнулся.

   – Новенькая, – сказал он.

   – В первый раз, – подтвердил я.

   – Здесь она в правильном месте. А вы сами член нашего общества?

   – Нет, но несмотря на это я сторонник вашего дела.

   Он показал мне два поднятых больших пальца и вновь занялся своими кофейными делами. Эйва вернулась через пару минут с красным лицом и слезящимися глазами. Ее по-прежнему трясло. Похмельная дрожь усугублялась страхом перед этим местом, которое говорило ей лишь о том, кем она была, вместо того чтобы показать, какой она может стать.

   – Я не перенесу этого, давай уйдем, Карсон. Вернемся сюда завтра.

   По лестнице рядом с нами загремели тяжелые шаги. Сначала появились большие ноги, на которых высился сам Медведь – настоящий медведь в джинсах и синей трикотажной рубашке, с кепкой сети магазинов «Басе Про» на копне коричневых волос, напоминающих медвежью шерсть. Объятия этих ста тридцати килограмм веса подняли меня над полом, будто мешок с перьями. Обаяние Медведя было каким-то передаваемым: он словно проводами подключился к моему настроению.

   – Нет, – сказал он, – вы только посмотрите на него: по-прежнему держит форму, и все та же дурацкая ухмылка на физиономии.

   – Это уже не та дурацкая ухмылка, Медведь, это ее продвинутая версия.

   – Эй, Джонни! – проревел Медведь мужчине за кофеваркой. – Это мой старый напарник, Карсон.

   Эйнштейн шаркающей походкой вернулся к стойке.

   – Так это вы стянули где-то тачку, чтобы доставить его сюда?

   Медведь повернулся к Эйве. В его массивной лапе ее рука исчезла полностью.

   – Привет, Эйва! Карсон рассказал мне о вас все.

   Эйва резко обернулась ко мне, словно я опять предал ее. Медведь аккуратно обнял ее за плечи.

   – Немного покачивает? – спросил он, поворачивая ее к ступенькам. – Видели бы вы меня в мой первый день здесь! Карсон вываливает меня на пол, будто груду кирпичей, я ору как невменяемый, трясясь, словно нашкодившая собачонка…

   Медведь повернулся ко мне и подмигнул. Затем повел Эйву наверх, медленно, по одной ступеньке. Она пробыла там час, после чего я отвез ее домой. Мы оба выполнили наше соглашение, каждый – свою часть.


   – С тобой все будет в порядке? – спросил я.

   Эйва посмотрела в сторону своего дома, затем снова на меня.

   – Послушай, Карсон. Я хотела тебе сказать…

   Я прижал палец к ее губам:

   – Просто береги себя.

   Наступил неловкий момент: всякие кивки и невнятное бормотание. Наконец Эйва ушла. Когда дверь за ней закрылась, в голове моей раздался высокий жалобный вой; я лихорадочно пытался вспомнить, как вести машину, какие функции выполняют рычаги управления. Я не чувствовал рук, забыл, что делаю и куда направляюсь. После нескольких глубоких вдохов я наконец восстановил координацию и поехал сквозь воздух – шершавый, словно грубая мешковина.

   – Карсон, подожди!

   Я резко затормозил, обернулся и увидел, что ко мне немного неуклюже бежит Эйва.

   – Я боюсь того, что может произойти. Можно, я… Возможно, я прошу слишком многого…

   Она крепко схватилась за мою руку. Она выглядела измученной. Издерганная, выжатая и разрываемая на сотню частей… Но увидел я и кое-что еще: чувство решимости, желание собраться – как частички, которые долгое время были порознь, но теперь, под непрерывным и неумолимым действием гравитации, сходятся вместе в стремлении стать единым целым.

   – Пойдем соберем твои вещи, – сказал я.

   Окружающий воздух из мешковины превратился в бархат.

Глава 19

   – Со слов этого Фридмана ты выяснил, что Нельсон развлекался-кувыркался в Белокси, – сказал Гарри, снял свой лаймово-зеленый галстук и, скомкав, засунул его в карман пиджака. Кончик свисал наружу, словно голова сплющенной лягушки.

   – Судя по всему, все расходы там были кем-то оплачены.

   К Флэнегану, громко разговаривая и смеясь, зашла группа патрульных офицеров дневной смены – они были уже без формы, свободные до завтра. Мы с Гарри покивали знакомым и снова развернулись к столику. Я устроил Эйву у себя и вернулся сюда, чтобы, встретившись с Гарри, провести очередной мозговой штурм и съесть миску гумбо.

   День Гарри был наполнен слишком большим количеством хождений по тупиковым адресам, и настроение у него было соответствующее. Он с досадой бросил ложку в пустую тарелку.

   – Возможно, это не имеет к нашим делам никакого отношения.

   – Здесь присутствует тень человека, которого Шелтон видел с Нельсоном. Человека, не похожего на других. Плюс Нельсон хвастался, что нашел бездонную бочку с медом, легкие деньги.

   – Ну и что? Мессер говорила, что это была его постоянная песня, вечное ожидание главной удачи в жизни.

   – Нельсон был первым. Кто-то вынес бумаги из его квартиры. Там должны были быть улики, напрямую связывающие этого кого-то с ним.

   Гарри тронул невидимую струну, словно играя на арфе. Тишина.

   – Да, я знаю, – сказал я, разваливаясь на сиденье.

   – Что в этом деле тебя больше всего удивляет? – спросил Гарри.

   Я смотрел, как в другом конце зала один из патрульных изображал пьяного за рулем, который пробует выполнить тест с хождением по прямой линии. Коп, разведя руки в стороны, словно шел по натянутому канату, раскачивался из стороны в сторону и семенил очень мелкими шажочками. Зрители вокруг хохотали и аплодировали.

   – Все снова возвращается к отсутствию страсти, – сказал я, цитируя Джереми, опять используя его идею и ненавидя себя за то, что другого выбора не было. – Это не убийство из мести и не серийное убийство. Это что-то другое. Здесь нет ощущения законченности. Он хочет о них большего, чем просто смерти.

   Гарри с сомнением взглянул на меня.

   – Вроде как зомби, ты это имеешь в виду? Живые мертвецы.

   – Работающие мертвецы. Они должны выполнять какую-то работу. Я просто не знаю, что это может быть за чертовщина.

   В другом конце зала патрульный закончил свое представление и сделал финальный пируэт, картинно споткнувшись и упав лицом в пол. Толпа бесновалась от восторга. Гарри поднял глаза, нахмурился, потом снова посмотрел на меня.

   – Не знаю, Карс. У меня просто голова идет кругом, оттого что я пытаюсь сопоставить места преступлений и жертвы и найти точки соприкосновения.

   – Тела очень похожи, – сказал я, постукивая палочкой для коктейля в бокале, словно звонил в колокольчик. – Возраст у них одинаковый. – Дзинь.

   – Вот и я о том, – сказал Гарри. – У мест преступления мало общих точек.

   Под звон своего колокольчика я уточнил информацию о месте действия:

   – Одно снаружи, одно внутри дома. – Дзинь. Затем отбил время суток: – Одно днем, одно ночью. – Дзинь. Потом цвет волос: – Один скорее светлый, другой брюнет. – Потом социальный статус: – Один – белый воротничок, другой – скорее обитатель дна. – Дзинь.

   Гарри забрал у меня палочку, разломил ее пополам и вернул назад.

   – Даже чертова температура тогда тоже была совсем разной: я потел в парке и мерз у Дэшампса.

   Я на мгновение задумался.

   – Значит, там и вправду было холодно, не только мне так показалось.

   – Я даже надел там пиджак. Просто морозилка какая-то. Нащупывалась тоненькая, далекая ниточка – ненадежная, но уже отчетливая.

   – И это притом, – сказал я, – что открывались и закрывались двери, заходили и выходили люди. Вероятно, убийца включил на полную мощность кондиционер, чтобы тело сохранилось как можно дольше.

   – У меня был дядя, который мог жить в морозильной камере, – в его доме от холода изо рта шел пар. Может, и Дэшампс из этой же породы…

   – Невеста прилетала к нему по четвергам с западного побережья. Стоило пропустить рейс – и она уже опаздывает на несколько часов. А что, если убийце было об этом известно?

   – А как же насчет тела, Нельсона? Что сохраняло его? Его небрежно бросили жаркой ночью в парке. Если бы не та сексуально озабоченная парочка, Нельсон пекся бы там еще много часов.

   Пока Гарри задумчиво морщил нос, моя память сфокусировалась на парке Боудери. Тело лежит на свету. Пустынный парк. Страх на лицах зевак. Вспотевшие бегуны на заднем плане перебирают ногами на месте, глядят на происшедшее со стороны.

   Бегуны.

   Извивающаяся дорожка, которая тянется через весь парк.

   Я почти бегом бросился к телефонной будке за справочником.

   – Филипс… Филипс… Филипс… – приговаривал я, водя пальцем но списку.

   Гарри нахмурился.

   – Женщина член Совета?

   – Она живет поблизости от парка Боудери.

   Я позвонил члену Совета Норме Филипс и представился. Она была обеспокоена и вежлива и, извинившись, отправилась взглянуть в свою телефонную книжку с номерами жителей района. Она сказала, что человека, который мне нужен, зовут Картер Селлерс, и добавила, чтобы я перезвонил, если она может еще чем-нибудь нам помочь. Я мысленно пообещал проголосовать за нее.

   – Квартира Селлерса, – сказал голос в трубке. На дальнем плане был слышен звук работающего телевизора.

   Я представился, после чего перешел к делу.

   – Насколько я понимаю, мистер Селлерс, вы являетесь членом местной группы, которая занимается бегом регулярно.

   Он усмехнулся.

   – Мы называем себя ночными рейнджерами. Днем ни у кого нет времени, поэтому мы собираемся пару раз в неделю, чтобы немножко растрясти лишние килограммы.

   – У вас постоянный маршрут?

   – Мы отмеряли для себя пять километров или около того.

   – Он проходит через парк Боудери?

   – Было бы глупо, прокладывая маршрут, обойти парк. Конечно, проходит.

   – Пробегали бы вы там вечером в четверг, если бы не убийство?

   – В десять сорок пять или, черт возьми, очень близко к этому времени.

   – Вы очень точны, мистер Селлерс.

   – Один старик, который постоянно сидит на своем крыльце, называет нас поездом Муссолини: мы всегда пробегаем мимо него в одно и то же время.

   – Каждый четверг?

   – По вторникам, четвергам и воскресеньям, независимо от погоды.

   Я сделал еще один звонок человеку, которого мне не хотелось беспокоить, затем обернулся к Гарри.

   – Черил Ноттс, невеста Дэшампса, утверждает, что термостат был выкручен на десять градусов. Объяснить этого она не может, так как температура в доме всегда была предметом споров: она любила прохладу, а он был очень теплокровным.

   Гарри закивал, начиная подхватывать мысль.

   – Убийца не мог контролировать температуру в парке, но знал, что в десять сорок пять там протопают ночные рейнджеры.

   – В яблочко! – отметил я. – Он лишь чуть-чуть осветил свой товар, чтобы тот не сразу бросился в глаза…

   – Но при этом хотел, чтобы он попал в более прохладное место как можно быстрее. Не хотел, чтобы товар испортился.

   – Кто увидит найденное тело? – Мне нужно было, чтобы это прозвучало вслух.

   Гарри принялся называть всех участников, загибая пальцы.

   – Появятся копы. Появится медэкспертиза. Появятся криминалисты. Спецы по отпечаткам. Техники. Детективы. Водители «скорых». Прохожие.

   – Тело попадает в морг…

   – Сопровождающие. Патологоанатомы. Доктор П. Еще ребята из судебной экспертизы. Копы. Затем уже народ, занимающийся погребением. Похоронное бюро.

   – Возможно, убийца передает послание кому-то в этой цепочке, Гарри. Я думаю, мы можем вычеркнуть отсюда прохожих, дежурную смену пожарных и персонал «скорой помощи». Все они – публика случайная. Как и погребальная команда.

   – Остается морг и криминалисты. И еще мы с тобой Я сложил ладонь лодочкой и поднес к уху.

   – Ты слышишь, Гарри?

   Он щелкнул по стеклу бокала.

   Дзинь.

Глава 20

   – Я начала пить, когда умер мой брат. Два года назад. Я имею в виду, пить серьезно. Мне всегда это нравилось, с самого первого раза, когда я в шестнадцать попробовала пиво. Я чувствовала себя от этого… ну, не знаю… умной, что ли. Я получала степени и все делала правильно, но всегда чувствовала себя тупой. Как будто я всех обманывала.

   Мы с Эйвой медленно брели по берегу. Полночь, вокруг никого, только мы вдвоем, да еще волны и легчайшее дуновение ветерка. Сухой песок шелестел под ногами.

   – Твой брат… – сказал я. – Ты как-то упоминала о нем. Лонни?

   – Лейн. Он был на четыре года старше меня. Я звала его Дымок. Это было ласкательное имя, специально для него, потому что он передвигался очень мягко и бесшумно. Я сижу на крыльце, читаю книжку, а он подплывает, показывает на облако и начинает описывать то, что видит в его формах…

   Она начала говорить сразу же, как только я вошел, – поток разрозненных мыслей, которые объединяло лишь то, что она хотела выпустить их наружу. Я чувствовал, что она хочет поговорить о своем пристрастии к выпивке, отделить эту проблему от себя и рассмотреть со стороны. Ей хотелось понять, как заземлить себя, когда в голове шипит и обжигает черная молния, как безопасно направить ток в землю.

   – Мы могли просидеть с ним полдня, рассматривая облака. Или я могла смотреть, как он рисует…

   Мы направились назад, к моему дому, по волнам дюн.

   – Сколько себя помню, он всегда был художником – не ребенком, который занимается искусством, а именно художником. Он поражал людей глубиной видения и мастерством. У меня дома шесть его картин.

   Я вспомнил прекрасно выполненные абстрактные полотна на стенах ее дома – контролируемые вспышки цвета и радости.

   – Я видел их. Нет, не так: меня тянуло к ним.

   – Ты о той, возле кушетки? Красное с золотым и с зеленым? Она называется «Вороны». Большинство видят в них просто грязных черных птиц, а Лейн видел глубже, видел их красоту. Это касалось и меня, и я чувствовала это, когда он был рядом. Он часто звонил мне или даже приходил, когда я была в школе. Благодаря ему я жила… Я чувствовала себя полной жизни.

   – Как он умер?

   Эйва остановилась. Позади нее, где-то далеко на пляже, я видел летающие звезды. Подростки жгут бенгальские огни, скоро четвертое июля.

   – Он покончил с собой, – сказала она. – Оказалось, что он долгие годы ходил к психиатру. Депрессия. Это разорвало мою семью на куски.

   Я следил за искрящимися огоньками и молчал.

   – Я вспоминала время, когда он казался таким счастливым, таким живым… Но это уже было в нем – этот ментальный рак, чудовище со щупальцами, которое продолжало расти, пока не оторвало его от меня, от нашей семьи, от всего на свете. Это был первый раз, когда я почувствовала себя страшно одинокой. Моя злость обернулась пьянством Я взяла в школе отпуск и целый семестр пила. Больная, низкая пьяница… В школе знали о Дымке, о Лейне. Они думали, что я просто беру передышку, чтобы справиться с горем.

   Я положил ей руку на плечо.

   – Ты это и делала. Только неправильно.

   – Когда я начала работать здесь… не было Дымка, чтобы позвонить мне ночью, не было никого, кто сказал бы, что у меня все будет хорошо. У меня был плохой день с доктором Пелтье, я должна была поехать домой и выпить… Как вдруг наступило утро, я оказалась на диване, а на кухне стояла пустая бутылка. Я боролась с этим до выходных, а потом опять почувствовала одиночество. Потом мне было очень стыдно, что я… – Она опустила голову. – Черт возьми, Карсон, у меня ведь степень доктора медицины, а я не могу хотя бы как-то объяснить себе собственную склонность к алкоголю! Пить для алкоголика – в высшей степени иррациональное действие. И тем не менее, при всей своей научной и логической подготовке, я пила. Полный абсурд.

   Мы стояли и смотрели, как бенгальские огни разбрасывают серебряные искры, пока всё не погрузилось в темноту. Мы направились к дому. Сквозь шум моря я услышал музыку: труба Луи Армстронга выводила мелодию «На Алабаму упали звезды». На подъездной дорожке в своем стареньком красном «вольво» сидел Гарри и посасывал из бутылки пиво. Он услышал наши шаги и убавил звук.

   – Прости, если помешал, Карс, но я хочу обсудить с тобой пару вопросов.

   Пока мы поднимались по ступенькам, я старался вести себя непринужденно.

   – Гарри, это Эйва Даванэлле, Эйва, это Гарри Наутилус.

   – Мы уже встречались пару раз на вскрытии, – сказал Гарри Эйве.

   – Вероятно, я была не самой приятной компанией. Простите.

   – Я этого не заметил, доктор. Я стараюсь держаться от бойких девушек подальше.

   Мы зашли в дом. Эйва нашла книжку, взятую у анонимных алкоголиков, и сказала, что пойдет читать. Гарри уселся на диван, хлопнув ладонями по коленям.

   – Ей лучше, Карс? – спросил он, когда дверь за Эйвой закрылась.

   – Она истощена, еще очень слаба, но сегодня вечером хоть немного выговорилась. Что привело тебя на мой берег, дружище?

   Гарри хмуро взглянул на чай со льдом, который я поставил перед ним.

   – А есть что-нибудь покрепче, Карс?

   – В багажнике.

   – Я сейчас точно пропустил бы глоток виски.

   Я сходил к стоявшей под домом машине и принес «Гленливет».[24] Я держал в руках бутылку и вспоминал, как рылся в машине у Эйвы и нашел водку. Сейчас я стоял внизу, под своей спальней и слышал шаги Эйвы над головой.

   Моя хижина на сваях, висящая над островом…

   Наступал отлив, волны тихонько шелестели уже в ста метрах отсюда. Я слушал, как Эйва мягко ступает по деревянному полу, и надеялся, что мое маленькое убежище сможет стать местом, где она найдет уют. Что оно сделает для нее то же, что в свое время сделало для меня.

   На первом году обучения в колледже, устав от бесконечных вопросов «А имеете ли вы какое-то отношение к…» и необходимости лгать в ответ, я сменил фамилию с Риджеклифф на Райдер. Я взял это имя у Алберта Пинкхэма Райдера, художника девятнадцатого века, на чьих самых известных картинах были изображены люди в маленьких лодках на темных вздымающихся волнах. Смена фамилии была только одним из множества изменений, которые были направлены на то, чтобы как-то разрушить тот неподдающийся разрушению факт, что я являюсь сыном садиста и братом человека, который убил пятерых женщин.

   Я бросил колледж, пошел служить во флот, снова вернулся в колледж, менял профиль обучения как перчатки, пока наконец не углубился в изучение психологии. Подружки приходили и уходили, как в калейдоскопе. Я менял прически, автомобили, манеру говорить, журналы, на которые подписывался. Однажды у меня в течение года поменялось пять адресов, не считая машины. Имя-то я поменял.

   Но каждое утро я снова просыпался тем же самым, самим собой.

   Умерла мама. Я намеревался потратить полученные в наследство деньги на то, чтобы купить одинарный трейлер, а остальное пустить на скромное, но жизнеспособное существование. Когда спишь по двенадцать часов в сутки, обеспечить основные необходимые для жизни вещи не так уж и сложно. Однажды, ловя рыбу в прибойных волнах, я увидел это место. Дом висел в воздухе, но опоры были прочными. Широкие окна. Веранда, выходившая на бескрайний морской простор… На нем висела табличка «ПРОДАЕТСЯ».

   Я не мог выбросить это место из головы, оно мне даже снилось: иногда в виде дома, порой в виде тропического шлема с козырьком. Я купил его через две недели, понимая, что для того, чтобы его содержать, должен пойти работать. Вдохновленный замечанием Гарри, что из меня получился бы неплохой коп, я пошел служить в полицию и понял, что это уважаемая и необходимая работа. Это также позволило мне впервые в жизни наконец ясно увидеть то, что было перед моими глазами много лет.

   За первые несколько месяцев патрулирования на улицах я понял, что значительная часть нищеты, с которой я сталкивался, происходит из-за неспособности людей отделаться от своего прошлого. Старое пренебрежение перерастает в злобу, злоба – в стрельбу. Наркоманы, шаркающей походкой неумолимо переползающие от последнего ареста до новой дозы. Я видел уличных проституток, которые связываются, рвут и снова связываются с сутенерами, которые в конечном счете убивают их, в прямом или переносном смысле этого слова. Не делайте этого, умолял я, глядя на лица этих людей, запутавшихся в дорогах, по которым они считали необходимым идти. Остановитесь. Подумайте. Это не должно так продолжаться. Прошлое – это всего лишь цепочка воспоминаний, вы ему не принадлежите. Измените все, пока еще не поздно.

   Никто меня не слышал.

   Одним из аспектов тектонического сдвига в самосознании – во внутреннем откровении, если хотите, – является его невысказанность, его нельзя описать. Поэтому могу сказать только, что однажды тысяча пятьдесят два дня назад я полез в запертый солдатский сундучок, стоявший в самом дальнем углу шкафа, и достал оттуда нож с черной рукояткой, который у меня на глазах втыкался в визжащего несчастного поросенка. Нож, который Джереми спрятал в подвале нашего дома. Я сунул нож под рубашку и сел на паром через самое широкое место бухты Мобил. На середине пути, без всяких церемоний и даже не взглянув на него еще раз, я отправил этот нож к металлолому на дне, оставшемуся там после прошлых войн. Паром доставил меня в мой дом, который теперь здесь (не там!) и сейчас (не тогда!). Мне кажется, что если мы и являемся узниками своего прошлого, то одновременно являемся и тюремщиками.

   Я развернулся, чтобы подняться в дом, и услышал скрип половиц под шагами Эйвы. Она остановилась прямо надо мной, и на мгновение мы оказались на одной линии между морским песком и звездами. Внутренне сопротивляясь своему порыву как старомодному и смешному, я все-таки приподнялся и дотянулся рукой до перекрытий над головой. Они были деревянными, грубо обтесанными и пропитанными солью, но моим пальцам показались священной реликвией – обобщенной человеческой слабостью и бесконечной верой… остовом света, может быть.

   Я услышал, как наверху открылась дверь и Гарри выкрикнул в ночь мое имя, удивляясь, где меня носит.

Глава 21

   Я налил Гарри виски с содовой, и мы уселись в гостиной. Катая стакан между ладонями, Гарри сказал:

   – После того как ты уехал сегодня вечером, я еще задержался «У Флэнегана». И знаешь, кто там появился? Pea Плайт.

   – Из судейских.

   – Ведьма-баба, сексуальная и кого хочешь околдует. Мы с ней разговорились. Речь зашла о компании «Бейсайд», и она сказала, никаких проблем, существует база данных всех фирм штата. Тут Pea достала крошечный компьютер, подключила его, и ее очаровательные пальчики принялись печатать. И вот джекпот! Pea читает мне о компании под названием «Бейсайд Консалтинг». Зарегистрирована пару лет назад. Хозяин один, занимается чем-то, связанным с оценкой медицинского оборудования. Мутное дело.

   Я почувствовал словно удар током.

   – Один владелец. Обычно это связано с малым бизнесом. Дальше?

   Гарри уставился на свои мокасины сорок шестого размера и покачал головой.

   – Что? Давай, рассказывай, – сказал я.

   – Мне кажется, что здесь ниточки путаются.

   – То есть? Что ты хочешь?…

   Он поднял на меня глаза и сказал:

   – «Бейсайд Консалтинг» принадлежит Клэр Пелтье.

   У меня перехватило дыхание. Я закрыл глаза и услышал тихое урчание холодильника, стук капель в душе, дыхание Гарри. Я услышал, как Эйва перевернула страницу книги, которую читала за закрытой дверью в десяти метрах отсюда.

   – Этому есть простое объяснение, – сказал я.

   – Разве доктор не проводит много времени вне города?

   – Она ведь консультант, Гарри. Она консультирует за городом. Это есть в описании сферы деятельности фирмы. Еще она ездит на семинары, симпозиумы.

   – Было бы интересно, если бы она была на симпозиуме в то же время, когда Нельсон был в Билокси…

   После того как Гарри уехал, я попытался расслабиться на веранде, но ночь была безветренная, а комаров – целая туча. Когда я пошел спать, в голове, помимо воли, прокручивалось неприятное кино: Нельсон, Клэр… полусвет далеких миров, переходящий в одну грязную тень. Я слышал скрип пружин под ворочающейся в постели Эйвой. Медведь говорил, что во время сна ей будет нелегко: алкоголь сдвигает внутренние часы человека и посылает ему тяжелый, наполненный страхами сон. Натянув футболку и шорты, я постучал к ней в комнату и сказал, что тоже не могу заснуть и что, может быть, легче бодрствовать вместе. Она лежала под одеялом и похлопала по кровати рядом с собой. Я лег, и мы ненадолго погрузились в приятную темноту.


   Когда беспорядочные сны рассеялись, за занавесками уже загорался рассвет. Мой взгляд остановился на Эйве, лежавшей ко мне лицом: голова уютно устроилась на подушке, изящные руки под подбородком. Я поднялся очень осторожно, чтобы не прерывать ее безмятежный сон.

   Полностью проснулся я уже в воде. Волны, прохладные от прибрежного течения, солоноватый привкус во рту, морская вода, пощипывающая глаза… Солнце было в дымке, а летний воздух уже цепенел от приближающейся жары. Я смыл соль под холодным душем и поднялся наверх на запах кофе. Одевшись и зайдя в кухню, я увидел за столом Эйву, которая читала газету. Возле ее локтя стоял стакан с апельсиновым соком и тарелка с крошками от тостов.

   – Я смотрела, как ты плаваешь, – сказала она. – Почему так далеко в открытое море? Почему не туда и обратно вдоль берега?

   – Я плыву прямо, пока не сбивается дыхание и я уже не могу сделать ни одного взмаха руками, потом поворачиваю обратно.

   Она непонимающе подняла брови.

   – Я ненавижу зарядку, – пояснил я. – Я или плыву, или тону. Это хороший стимул.

   Она кивнула головой.

   – Как я это понимаю!

   Я внимательно посмотрел на нее.

   – Ты выглядишь лучше.

   Она ткнула пальцем себе в грудь: розовая полосатая безрукавка, белые джинсы, волосы зачесаны назад и собраны золотистой заколкой.

   – Анонимный алкоголик на палубе. Бессистемное одеяние пьяницы на излечении.

   – Я имел в виду не одежду, а тебя, – сказал я. – Возвращается цвет лица. Твои…

   – …руки уже не так трясутся, – сказала она, вытягивая перед собой руку со стаканом, сок в котором почти не плескался. Потом сделала глоток и поставила стакан на стол. – Я хорошо спала, – продолжала она. – В другие… плохие времена я… нет, черт возьми, во время других запоев я всегда жутко спала, когда бросала пить. А сегодня проснулась, услышала твое дыхание, подумала, что я в безопасности, и снова заснула.

   Я обошел ее сзади, взял за плечи и принялся тихонько массировать их пальцами. Она прижалась щекой к моей руке. Солнце поднялось на востоке, над крышей соседского дома, и на кухне стало светлее от лучей, пробивавшихся сквозь занавески. Пылинки вспыхивали в солнечном свете, как крошечные сигнальные огни. Я смотрел на них и чувствовал странное умиротворение.

   Эйва сказала:

   – Я думала о том, о чем мы с тобой разговаривали в первый вечер. Я помню, хоть и смутно, что мы обсуждали физическое сходство между Дэшампсом и Нельсоном, говорили, что они в основном одинаковы, только у Дэшампса более развитая мускулатура.

   Я сел рядом с ней.

   – Близнецы или братья, как ты тогда сказала, но один работает больше другого.

   – У меня в голове всплыло еще кое-что. – Эйва отхлебнула сок и сосредоточилась. – У нас на следующий день после открытия нового морга была жертва с черепно-мозговой травмой. Девятнадцатилетний мальчишка с вечеринки в северной части округа. Полиция округа привезла тело к нам, и я делала вскрытие.

   Я помнил этот случай, но дело было не в нашей юрисдикции, поэтому я не уделил ему особого внимания.

   – У него был тот же тип тела, высокий, с длинными конечностями, плюс гладкая и чистая кожа, без заметного волосяного покрова.

   – А мускулатура?

   – Очень похожа на Нельсона. Возможно, поднятие меньшего веса с большим количеством повторений дает большую рельефность и меньшую объемность, особенно на руках и плечах.

   – Причина смерти?

   – Его ударили по голове круглым тупым предметом. Судя по ранам, это был камень размером с мячик для софтбола. Или что-то очень на него похожее.


   Мой звонок сержанту Клинту Тейту из полиции округа Мобил несколько раз переадресовывался, пока наконец сигнал достиг его патрульной машины в Цитронелле.

   – Там была полуподпольная тусовка, толпа молодежи на арбузном поле, – сказал Тейт; голос его сопровождался постоянным потрескиванием, будто кто-то рядом мял пакет с сухариками. – Всегда узнаем об этих сборищах, когда они уже состоялись, а то можно было бы многого избежать. Они заплатили местному фермеру пару сотен баксов за аренду нескольких акров земли. Затянули туда генератор для освещения и музыки – вот вам и вечеринка. Жертва, о которой ты говоришь, парень по имени Джимми Фариер, студент Южно-Алабамского университета. Никаких трений с законом, ничего такого. Приличный молодой мальчик, который услышал где-то об этой вечеринке и решил: «Дай-ка я себя здесь попробую!» Мы еще копаем это дело, но территория большая, а людей не хватает.

   – Как это произошло?

   – Самое вероятное, он кого-то достал. Травма нанесена тупым предметом в русле пересохшего ручья, в лесу, в сотне метров от места тусовки. Умер он не сразу.

   – Кто обнаружил тело?

   – Анонимный звонок примерно в два часа ночи. Голос изменен. Голос детский, девичий. Возможно, под кайфом зашла в лес и наткнулась на него.

   – На теле было что-нибудь необычное? Может, какие-то следы на шее, царапины, порезы?

   – Все, что я помню, это то, что его одежда была… – Послышалось несколько громких щелчков, и голос Тейта зазвучал прерывисто, будто он захлебывался: – …немного… змейка… шеи.

   – Я не расслышал, сержант. Повтори, пожалуйста.

   – Я говорю, одежда на нем была немного в беспорядке. Змейка на брюках расстегнута. Рубашка задрана до шеи.

   – Какие-нибудь зацепки есть? – спросил я, перекрикивая электронные помехи. На мгновение сигнал установился настолько хорошо, что я услышал, как сержант Тейт вздохнул.

   – Там было около двух сотен полуголых обкуренных юнцов, танцующих на освещенном пятачке посреди леса. Не вечеринка, а просто мечта убийцы, детектив.


   – Когда закончишь, Карсон, просто брось это у меня на столе.

   Вера Браден оставила меня наедине с тремя файлами в одной из маленьких комнат для совещаний. Ни Клэр, ни Уилла Линди в это утро на месте не было: что-то, связанное с собранием по бюджетным вопросам. Вера не знала, когда они должны вернуться.

   Из фотографий, сделанных, когда Фариера привезли в морг, я выбрал снимок его лица. Квадратное безбородое лицо ребенка с пятнышками прыщей. Оттопыренные уши и прическа с выбритыми с боков волосами. На губах и зубах грязь с поля, где он упал. Я взял фото в полный рост и положил рядом с Фариером аналогичный снимок Джерролда Нельсона.

   Передо мной лежали тела братьев-близнецов. Размеры, мышцы, рельеф, тон кожи – все было похоже. Даже пупки и соски можно было перепутать. У Фариера над левым соском была вытатуирована выпрыгивающая из воды меч-рыба. У Нельсона тоже была татуировка: восточный дракон над правой лопаткой.

   Я вытащил из третьего файла фото Дэшампса и положил его рядом с другими. Словно третий брат появился в этой комнате – старший, видимо, более сильный, мышцы на руках, плечах и бедрах помассивнее. Я отодвинул снимок Дэшампса в сторону и сконцентрировался на близнецах.

   Почему отрезали голову Нельсону, а не Фариеру?

   Я внимательно изучал Нельсона. Как и Дэшампс, он лежал навзничь, лицом вверх. Посветлевшие трупные пятна ограничивались только его спиной. Я заметил, что у Фариера было два более темных трупных пятна, и стал рыться в его файле, чтобы рассмотреть их. С близкого расстояния они были похожи на синяки.

   За дверью послышались чьи-то шаги. Я подавил в себе желание немедленно спрятать фотографии. Дверь открылась, за ней стоял Уолтер Хаддлстон, лаборант-препаратор. Взгляд его красных глаз пронзил меня, словно лазером, потом перешел на снимки. Он проворчал что-то и закрыл дверь, направившись, видимо, в свою каморку.

   Я читал отчет о вскрытии Фариера и слышал голос Эйвы, которая надиктовывала это для дальнейшей перезаписи. Следы ушибов на грудной клетке указывают на сильные удары, нанесенные до момента смерти, которые соответствуют полукруглой туфле спортивного стиля и подобной ей. Предположение: два тяжелых удара ногой по лежащему на земле телу…

   Я собрал все материалы и отнес их Вере, сидевшей за своим столом. Оборачиваясь, чтобы уходить, я вдруг щелкнул пальцами.

   – Чуть не забыл, Вера. Я выстраиваю цепочку событий по времени, и мне нужно расписание вскрытий за май.

   Она посмотрела на меня поверх очков для чтения.

   – Все эти ежемесячные бумаги пакуются в файлы и идут прямо к доктору Пелтье. Они заперты в офисном шкафу в ее кабинете.

   Я пожал плечами.

   – Не важно, я просмотрю их в другой раз.

   По пути к выходу я проходил мимо кабинета Клэр. Дверь была открыта, и я заглянул внутрь. Я ничего не искал там, просто хотел ощутить присутствие женщины, которой восхищался и о которой думал, что знаю ее.

Глава 22

   – Я не ходил на эту тусовку, – сказал Мак-Феттерс, поглаживая жидкие усики. – Работал в ту ночь. Пиццерия «Пицца Джанкшн».

   У Мак-Феттерса была бритая голова, причем, судя по тому, что он периодически тянулся поправить невидимые пряди, стрижка эта появилась недавно. Он расхаживал по гостиной, приглаживая отсутствующие волосы и теребя серебряную серьгу в ухе. Джинсы его, похоже, не были в стирке лет десять. Он был без рубашки, и на его тощем теле любой желающий мог пересчитать все ребра. Один из тонких, как ручка швабры, бицепсов опоясывала татуировка, напоминающая кольцо из колючей проволоки.

   – Знаете, на его месте мог быть я. Я бы пошел туда, если бы не работа.

   Мак-Феттерс и Джимми Фариер снимали одноэтажный двухквартирный домик недалеко от университета. Обставленное мебелью за двадцать баксов и вещами с распродаж на фоне ярко-желтых стен, их жилище оставляло впечатление, будто находишься внутри лимона.[25]

   – Но это был не ты, – сказал я, прислоняясь к ярко окрашенной стене. – Это был Джимми. И мне нужно понять, почему именно он.

   Мак-Феттерс возмущенно вскинул руки вверх. Это были очень неопрятные руки, и я понадеялся, что он лично никогда не готовил те пиццы, которые мне приходилось есть.

   – Я все уже рассказывал окружной полиции.

   – А теперь расскажешь мне.

   Он шлепнулся в засаленное глубокое кресло, которое, похоже, удалось спасти от мусорного контейнера.

   – Кроме этого, я ничего не знаю.

   Как и положено студенту-компьютерщику…

   Я пересек комнату и подошел к пробковой доске рядом с телефоном, на которой кнопками были приколоты меню магазинов доставки еды на дом. Там же висело несколько фотографий. На одной из них Фариер и Мак-Феттерс загорали в шезлонгах во дворике своего дома. Я наклонился, чтобы рассмотреть снимок поближе. Ребята сидели без рубашек и щурились от яркого солнца. Джимми выглядел смущенным, тогда как Мак-Феттерс принял позу «белого парня – крутого рэпера». Тело Мак-Феттерса было бледным и тощим, Джимми Фариера – загорелым и сильным. Лицо у него было мягким; скорее, лицо ребенка, чем взрослого: безбородый, в глазах ранимость, прыщи на щеках и на лбу. Было видно, что это человек тренированный. Бицепсы и трицепсы крепкие и увеличенные, плотные плечи, выпирающие грудные мышцы. Выше переделанных из джинсов шортов видны были широкие мышцы спины. Над соском выпрыгивала из воды маленькая яркая меч-рыба. Дата на фото говорила, что сделано оно почти год назад.

   Я повернулся к Мак-Феттерсу.

   – Джимми пошел на тусовку, чтобы с кем-то там встретиться, Дейл?

   Тот пожал плечами.

   – Он не говорил. Может быть.

   – У него была постоянная девушка или знакомая?

   Мак-Феттерс, поглаживая крошечные усики, разглядывал лимонный потолок.

   – Женщина? Вроде была… но больше надежд, чем дела.

   – В общем, он не мастер снимать баб.

   Его смех напоминал рев тюленя. Если бы он сейчас еще и похлопал руками-ластами, я бы, ей-богу, дал ему рыбку.

   – Он никогда не встречался с девушками через личные объявления? – спросил я.

   Мак-Феттерс как-то странно на меня глянул, слез с кресла и пошел в спальню Фариера. Вернулся он со старым номером «НьюсБит», открытом на разделе личных объявлений.

   – Лежало рядом с его кроватью, – сказал Мак-Феттерс. – Он всегда их просматривал. Посылал письма, но… – Костлявые плечи его дернулись.

   – Ты что-нибудь знаешь об ответах на эти письма? – сказал я.

   – Уф-ф…

   – Вещи Джимми по-прежнему в комнате? – спросил я.

   – Его мать сказала, что они приедут и заберут их, но так и не приехали.

   Я поднялся.

   – Не возражаешь, если я взгляну?

   Он махнул рукой в сторону комнаты Джимми.

   – Только ноги не поломайте.

   Типичная студенческая комната. Плакаты какой-то группы, о которой я никогда не слышал: тощие гермафродиты в черной одежде с нагримированными мрачными физиономиями; нигилизм за деньги спонсора – пивной компании. Постель была застлана. На письменном столе в углу компьютер. На полке учебники, между страниц вставлены сложенные бумажки. Вокруг скамьи для поднятия тяжестей гантели. В шкафу обычная одежда, плюс доска для сёрфинга по мелководью или по откатывающейся волне и снаряжение для плавания с маской и трубкой – весьма приличные вещи.

   Я выдвинул центральный ящик стола. Ручки, карандаши, скрепки, самоклеящиеся листочки для записей. Расписание занятий. Небольшая фотография Фариера в рамке с матерью, отцом и младшей сестрой. На заднем плане горы. Все улыбаются, похлопывают друг друга по плечам. На лицах неподдельная теплота, близость. Под ней фотография без рамки: Фариер с матерью в день окончания средней школы, мальчик в черной мантии, мать рядом, положила голову ему на плечо. Гордо улыбаются, выглядят счастливыми. Я обратил внимание, что снимки эти лежат не на столе, где сосед по квартире или гости могут их увидеть, но и не на дне шкафа, тыльной стороной вверх. Я заглянул в боковые ящики. В верхнем лежали тетради по разным предметам, в нижнем – пачки презервативов: «Курс Лайт» из шести штук и «Рамзез» из двенадцати, обе не распечатаны.

   Вечеринка продолжается, Джимми, где бы ты сейчас ни был…

   Я включил компьютер и провел поиск файлов по названиям: личные объявления, письма, «НьюсБит»… Ничего. Я перешел к поочередному просмотру файлов и в папке «Разное» нашел еще одну папку «ЛичПис». Оказалось, что это сокращенное «личные письма», а внутри находились ответы на объявления в «НьюсБит», семь за восемь месяцев, прошедших со времени возобновления работы «НьюсБит».

   Ответы Джимми на каждое представляли собой вариации основной темы:

...

   Дорогой (номер объявления)!

   Я прочел твое объявление в «НьюсБит» и был бы рад познакомиться с тобой. Меня зовут Джимми, я студент ЮАУ, изучаю компьютерное дело. Я обожаю пляж и сидел бы там целыми днями, если бы не занятия. Я человек довольно тихий, но могу быть и неистовым, если нахожусь рядом с соответствующим человеком. У меня темно-каштановые волосы и сине-зеленые глаза, я люблю работать с отягощениями. Возле ЮАУ есть местечко под названием «Чашка», там подают кофе и по средам, пятницам, субботам играет живая музыка. Возможно, мы могли бы пойти туда вместе. Или в другое место, какое ты выберешь. Надеюсь получить ответ.

   Я распечатал письма и список с датами ответов Джимми и оставил Мак-Феттерса в его лимонном мире.


   – Так Каттер нашел их по объявлениям, Карсон?

   Я устроился на заднем сиденье и, заложив руки за спину, изучал серый потолок автомобиля. Рядом с плафоном виднелся отпечаток ноги. Примерно моего размера. Сзади начали сигналить, и Гарри добавил скорость.

   – Просто пришла такая мысль. Дэшампс познакомился с Талмидж через личные объявления в «НьюсБит». А теперь выясняется, что и Фариер их использовал.

   Я протянул Гарри через спинку одно из писем Фариера. Он принялся изучать его, продолжая вести машину, – в таких случаях я всегда начинаю нервничать. Через минуту он сунул мне письмо обратно.

   – О'кей, Карс. Допустим, убийца выбрал Фариера таким способом. Почему же тогда он забраковал его?

   – Не знаю. Что-то с Фариером оказалось не так.

   Я смотрел на верхушки проплывавших мимо деревьев. Что-то беспокоило меня, какое-то несоответствие, но все было очень смутно, на грани понимания. Мысли мои постоянно возвращались к картинке татуировки на груди Фариера: четкая и заметная, яркая, как комиксы в воскресной газете. Перед глазами проплывали улыбающиеся лица с фотографий из письменного стола Джимми Фариера. Я слышал обеспокоенный голос его матери:

   – Джимми, татуировка? Ты не должен этого делать. Это не твое.

   – Все в порядке, мам, – с улыбкой отвечает Джимми. – Это просто…

   Я хлопнул по карманам в поисках записной книжки, нашел в ней последний записанный номер и набрал его.

   – Уф-ф? – прозвучало в трубке.

   – Дэйл, это детектив Райдер. Я только что был у тебя.

   – Уф-ф, я помню.

   – Дэйл, расскажи мне о татуировке у Джимми. Эта меч-рыба была настоящая?

   Он не понял.

   – Рыба? Она была вроде как рисунок.

   – Это я знаю, Дэйл. Но это ведь была не настоящая татуировка, так?

   Снова послышалось тюленье урчание.

   – Да нет, приятель, только не Джимми. Это была временная татуировка, как переводные картинки. Она наносится с помощью воды, а стирается спиртом. Обычно можно определить, что это подделка, у них цвет такой, яркий.

   – А у Джимми их было много?

   Последовала длинная пауза.

   – Хм, вроде как, но только когда мы собирались на вечеринки. Когда возвращались, он их тут же стирал, опасался, вдруг отец или мать завалят без звонка, они такое иногда делали. Он боялся, что они начнут переживать, что он испорченный, вроде как байкер или кто-нибудь такой.

   – Еще пара вопросов, Дэйл. Джимми с некоторыми письмами посылал свои фотографии, верно?

   Снова долгая пауза, прежде чем шестеренки войдут в зацепление.

   – А, картинки… Да. Я сам делал несколько снимков на пляже прошлой весной.

   – Он там был без рубашки?

   – В одних плавках.

   – Теперь подумай хорошенько, Дэйл. На тех фотографиях у него была татуировка? Ему нравилась меч-рыба. Она была у него тогда?

   Мы проехали уже три квартала. Я спросил:

   – Дэйл, ты еще здесь?

   – Я, это, типа думаю.

   Я извинился, что побеспокоил его. Проехали еще три квартала.

   – Я вспомнил, приятель, – выпалил Мак-Феттерс. – Он сказал, что некоторые девчонки тащатся от татуировок, а другие наоборот. А он не хотел оттолкнуть этими снимками ни тех, ни других, понимаете?

   Татуировки не было.

   По крайней мере, на фото, посланных в «НьюсБит». Грудь у Джимми Фариера была чистой, как у младенца. Но на тусовку он сделал себе временную татуировку, видимо, решив, что так будет круче. Я выключил телефон и сунул его в карман. Гарри наблюдал за мной в зеркало заднего вида. У него были вопросы, но он понимал, что я как раз работаю над ответами на них. Я уселся и закрыл глаза.

   Пройдись по тому месту, представь эту тусовку…

   Я стоял посреди арбузного поля и смотрел на танцующих – потных призраков с блестящими цепочками на шее и бутылками воды в руках. Чуть в стороне я видел парня с детским лицом. Он дергает головой в такт музыке, посасывает пиво, ведет себя застенчиво и стоит сам по себе, не с толпой. Он кого-то ждет – по крайней мере, как он надеется. Со стороны темной стены леса к нему движется тень. Что-то шепчет ему или, может быть, что-то показывает: пиво, косячок, таблетку.

   – Пойдем, приятель, расслабимся! Это же вечеринка, будь крутым…

   Будь крутым – безотказная фраза для молодого человека. Двое идут, спотыкаются о вьющиеся растения, переступают через совокупляющуюся парочку, обходят стороной человека, который что-то рассказывает арбузу о Боге. В крутящейся, перемешанной, оглушенной музыкой толпе эта пара незаметна. Потом их лиц касаются ветки деревьев, и тусовка становится для них лишь костром вдалеке. Затем Фариера хлопают по плечу, и он превращается в сплошной взрыв боли и темноты, непонятный вкус просачивается откуда-то сверху, намного выше его языка. Он лежит на земле, в густом кустарнике на краю поля. У тени есть фонарик, ручка и какое-то длинное острое лезвие. Брюки Фариера расстегивают, идет подготовка к нанесению надписи. Поднимается рубашка.

   Татуировка…

   Откуда она взялась? Сине-красно-зеленая на розовато-коричневой плоти. Все неправильно: вся работа, вся слежка, все шансы… Абсолютно все неправильно. В ярости убийца дважды бьет Фариера ногой и оставляет умирать, не тронув голову. В разможженном мозгу продолжают сочиться воспоминания, пока не остается ничего, кроме первичных импульсов, – Фариер умирает с полным ртом земли, словно пытаясь сосать грудь.

   Внезапно меня подбросило вверх, и я хлопнул Гарри по плечу.

   – Фариер, которого убийца хотел, был не тем Фариером, которого он получил! – выпалил я. – Разворачиваемся.

   Он резко крутанул руль, и нас занесло на площадку перед автомойкой, где с полдюжины черных ребят вытирали белый «мерседес». Они с любопытством смотрели, как я пересаживался с заднего сиденья на переднее, потом встретились со взглядом Гарри, узнали глаза копа и тут же вернулись к своему ответственному занятию.

   – Каттер выбрал Фариера по фото, которое этот мальчик послал с письмом, – сказал я, захлопывая дверцу. – На снимке Фариер был без татуировки, он использовал временные тату, переводные картинки. Но делал их только по случаю, как на эту тусовку. Каттер отобрал Фариера и убил его, но когда задрал его рубашку, чтобы начать писать…

   Гарри кивнул.

   – Сюрприз. Оказалось, что мальчик балуется с чернилами.

   – По какой-то причине татуировка удержала убийцу от того, чтобы отрезать Фариеру голову.

   Гарри поднял руку, останавливая меня и выступая оппонентом.

   – Может быть, Каттера просто спугнули.

   – По словам сержанта Тейта, в той обстановке Каттер мог делать все, что угодно.

   Гарри на мгновение задумался.

   – Но у Малыша Джерри, Карсон, татуировка была, дракон, а он все же остался без головы.

   Внутри меня все дрожало от ощущения, что должно быть другое объяснение. Такое бывает, когда я чувствую, что есть еще одна, невидимая ниточка и нужно, вытянув перед собой руки, слепо идти вперед, пока не коснешься ее. Перед глазами возникли фотографии из морга, и я принялся мысленно снова просматривать их. Сзади Нельсон и Дэшампс были в пятнах – спины темные, напоминающие сплошной синяк. А передняя часть тела была намного светлее, почти натуральная, без запекшейся крови.

   – Трупные пятна… – прошептал я. – Нельсон и Дэшампс лежали на спине, Гарри. Кровь не должна была прилить к передней части и испортить цвет. Он не потому хотел, чтобы они лежали на спине, что так удобнее писать, – внешний вид передней части тела был очень важен.

   Большие пальцы Гарри отбивали дробь на руле.

   – А Фариер лежал на боку, потому что это уже не имело значения?

   – Совершенно верно. Как только Каттер увидел татуировку, он решил, что она настоящая, и Фариер стал для него бесполезным.

   – Внешний вид… – задумчиво произнес Гарри. – Боди-арт, тело как предмет искусства. Может, в этом все дело? Это и есть его сокровище? Что-то совсем простое, как снимок идеального тела? Идеальный труп, чтобы донести до кого-то свое идеальное послание?

   – Идеальный посланник. Черт, Гарри, а что, если он посылает какие-то воплощения?

   – Копии самого себя? – спросил Гарри.

   – Скорее, дублеров, – сказал я.

   – И куда мы двинемся с этой точки, Карсон? Твой ход.

   Мне показалось, что по ладони моей скользнуло что-то тонкое, словно паутинка. Я сжал руку, но было уже поздно – она пропала. Я рассказал Гарри о расписании дежурств в морге и о том, что я выудил их у Уилла Линди. Затем мы обратили внимание на Фариера и его связь с «НьюсБит». Я взглянул на распечатки его ответов на письма.

   – У меня есть даты, когда Фариер отвечал на объявления, но нет самих объявлений, с которыми эти даты можно сопоставить.

   Гарри нахмурился.

   – Тебе нужны объявления? Те, которые были напечатаны в газете?

   – Сами записи уже превратились в пепел, но мы можем узнать, на какие из этих объявлений Фариер отвечал, по их номерам, у каждого был свой код. Это, конечно, очень призрачно, но все-таки…

   Гарри подумал и сказал:

   – Помнишь, есть один парень во Фломатоне… Живет в доме, забитом картами, какие только смог достать. О нем еще писали в прошлом году.

   Я вспомнил – все слишком странно, чтобы об этом забыть. Я вырезал ту статью и вложил в папку «Необычное в мире».

   – Ему присылали карты отовсюду. Токио. Мурманск. Улан-Батор. Спутниковые карты, топографические, карты геологических разломов, плотности населения, количества собак на квадратный километр.

   – Коллекционирование карт… Что ты думаешь по этому поводу?

   Я порылся в своем файле профессионального жаргона.

   – Обсессивно-компульсивное поведение. Возможно, даже бредовое состояние – в зависимости от того, какое назначение он приписывает этим картам.

   Гарри прибавил газа, и мы вылетели со стоянки как раз перед машинами, тронувшимися на зеленый-свет. Дальше по улице нас сопровождал возмущенный вой сигналов.

   – Кстати, о цели, – сказал Гарри, не обращая внимания на эту какофонию. – Я хочу, чтобы ты посмотрел на одно место, а потом сказал, существует ли оно на самом деле.

Глава 23

   Двухэтажный дом из обивочных досок располагался в глубине участка: заросли сорной травы, электрические столбы, деревья с широкими листьями, скрывающие большую часть заднего и бокового двора. Мы остановились на улице с покрытием из шуршащего гравия и прошли мимо двух замасленных велосипедов, к одному из которых сзади тряпками была привязана тележка. На гравии подъездной аллеи стоял старый седан «чекер»; краска на нем настолько выгорела, что, казалось, просто испарилась. Знаток автомобилей как-то рассказывал мне, что как только пробег этих желтых такси достигал пятисот тысяч миль, их продавали Мексиканской армии, где на них ставили артиллерийское вооружение и использовали в качестве танков. Я так до сих пор и не знаю, шутил он или говорил серьезно.

   С находившегося поблизости склада металлолома доносились звуки работающих кранов, которые грузили металл в товарные вагоны. В воздухе пахло ржавчиной и соленой водой. После того как Гарри постучал, засовы отодвигались целую минуту. За дверью стоял высохший лысый негр в выцветшем синем комбинезоне поверх поношенной белой рубашки и черном галстуке-бабочке. Ему могло быть лет шестьдесят, а могло и все триста. Поклонившись, он сказал:

   – Наутилус всплыл на поверхность.

   Он повторил это трижды, как заклинание.

   Мы вошли в большое фойе с облупившейся краской на стенах. В комнате справа был письменный стол и гладильная доска, на которой лежали несколько газет и стоял парующий старинный утюг. Я заглянул в три соседние комнаты. Стопки газет под потолок. Старик смотрел на меня с опаской, как будто ожидал, что я могу укусить.

   – У вас какая-то неясность? – тихо спросил он. – Обвинение со стороны государства?

   Я порылся в памяти в поисках цитаты из далекого курса политологии и ответил:

   – «Если бы стоял выбор между правительством без газет и газетами без правительства, я бы без колебаний поддержал второе».

   Старик внимательно изучал мое лицо, словно стараясь его запомнить. Он протянул руки, обхватил мои пальцы ладонями, потом поклонился и коснулся лбом моей руки.

   – Я знаю те же песни, что и Томас Джефферсон, – прошептал он.

   Я мог только кивнуть. Конечно.

   Гарри объяснил ему, что мы ищем. Старик повел нас через лабиринт комнат, зачастую пробираясь боком через особенно узкие проходы и упираясь носом в пожелтевшие газеты. У него была странная манера передвигаться: он то скользил, как на коньках, то скакал, будто с камня на камень через ручей. Мы быстро шагали следом, чтобы не потерять его из виду. Пачки, мимо которых мы проходили, были уложены идеально ровно: подшивки газет лежали толстой частью попеременно то в одну, то в другую сторону. Допускаю, что если бы у меня был с собой уровень, то на верхней газете любой из стопок его пузырек стоял бы строго посередине.

   На пачках я видел названия газет Алабамы, из больших и маленьких городов: «Мобил Реджистер», «Дотан Бьюгл», «Джексон Дейли Брюс», «Хантсвил таймс», «Кулман таймс».

   – А «Нью-Йорк таймс»? – спросил я. – «Вашингтон Пост»?

   Он покачал головой.

   – За это я не отвечаю.

   Мы боком пробрались по скрипучим ступенькам, на которых стояли уложенные уступом пачки «Монтгомери Адвертайзер» за прошлые годы. С первой страницы хитро смотрел ломкий и пожелтевший Ричард Никсон. В темной комнате щелкнул выключатель, зажегся свет, и старик подвел нас к пачке газет высотой сантиметров в тридцать, стоявшей в углу.

   – «Мобил НьюсБит», – сказал он, словно читая карточку из имеющейся в его голове идеальной картотеки. – Выходила еженедельно по четвергам. Дата первой публикации – одиннадцатое мая тысяча девятьсот девяносто шестого года. Публикации прерваны семнадцатого августа две тысячи второго года в связи с финансовыми трудностями. Куплена новым хозяином в октябре прошлого года и возобновила публикации.

   Гарри кивнул.

   – Мы бы хотели одолжить последние номера, если это возможно.

   Старик снова поклонился.

   – Для вас, Гарри Наутилус, все, что угодно.

   Гарри нагнулся за газетами, а старик прошептал мне:

   – Пять лет назад я держал свою работу в Мобиле. Городские власти назвали это общественным беспорядком и пожароопасным объектом и намеревались выбросить все на свалку. Гарри Наутилус нашел это место и помог нам переехать… – Он бросил на Гарри изучающий взгляд и снова зашептал: – Он может быть хуже дьявола, но порой у него вырастают крылья, у этого Гарри Наутилуса.

   Мы повторили наш извилистый путь в обратном направлении. Гарри нес тонкую стопку «НьюсБит» перед собой, словно корону на бархатной подушечке. Старик, одобрительно кивая, шел за нами. Мы проходили мимо невысокой стопки, которая бросилась мне в глаза, и я поднял верхнюю газету. Обернувшись к негру, я показал ему свежий выпуск «Ле Монд» и удивленно поднял брови.

   А это что?

   – Есть такая слабость, – сказал он, улыбаясь, как Мона Лиза.


   Мы вернулись в участок и выгнали из маленькой комнаты для совещаний двух уборщиков, игравших там в карты. Я позвонил Кристел Оливет-Толивер по поводу кодов личных объявлений. Она была в восторге, когда я рассказал, что мы можем одолжить ей выпуски «Мобил НьюсБит», датированные еще прошлым ноябрем, и когда я попросил ее за это только отутюжить газеты перед их возвращением, она охотно согласилась. Я объяснил Гарри принцип буквенно-цифрового кодирования, который использовала Кристел, и мы начали просматривать объявления, начиная с последних ответов Фариера.

   Чтобы сфокусироваться на мелком шрифте, Гарри пришлось вытянуть руку вперед.

   – Еще чуть-чуть, и нужны будут очки, – сказал он и прочел объявление: – «Ищу друга. ОБЖ,[26] двадцать четыре, ищет сначала дружбу, затем возможны ДСО с привлекательным, веселым, порядочным мужчиной от двадцати двух до двадцати восьми. Любит гулять в парке, танцевать, зажиматься, а еще я люблю пляж». Что такое ДСО?

   – Долгосрочные отношения.

   Гарри хмыкнул.

   – М-да. Вот так одинокие люди говорят, что хотят жениться, обустроиться и нарожать деток.

   – Фариер был пляжным человеком. Возможно, он отвечал на упоминание о пляже в объявлениях.

   Гарри просмотрел другую газету и прочел:

   – «Ищу родственную душу. Активная, общительная ОБЖ двадцати семи, блондинка с карими глазами ищет милого человека, родственную душу для ужинов, кино, прогулок под луной по пляжу. Должен быть в форме и любить качаться. Сначала дружба, потом?…»

   – Опять пляж. Аспект фитнеса. Ничего примечательного.

   Мы быстро пробежали следующие четыре объявления. Они были полными клонами первых двух как по тону, так и по интересам, и я снова начал чувствовать тяжелый стук в голове. Гарри взял последнюю «НьюсБит». Он раскрыл газету и пробежался пальцем вниз по странице, читая про себя. Затем палец остановился и пошел по второму кругу.

   – Бли-и-ин… – прошептал он и, развернув газету ко мне, ткнул пальцем в одно из объявлений. Я прочел его и понял, что на ночные кошмары, как и на молитвы, может быть получен ответ.

...

   Недавно в городе и ищу кого-то особенного. ОБЖ ищет ОБМ. У меня абсолютно сумасшедшая тяга к мужчине 183–188 см, 80–85 кг, 20–30 лет. Я люблю гладкую, чистую грудь, практически без волос, внушительные бицепсы и крепкие плечи. Никаких аппендицитов или других шрамов. Мне нравится плоский брюшной пресс. Я ОБЖ, деятельная, 170 см, 54 кг, блондинка, длинные ноги и большая грудь, масса тайных и особых желаний. Если у вас уже есть отношения, я могу быть очень осмотрительной. Если приведенное описание к вам действительно подходит, пришлите письмо и фото (в обнаженном виде или в плавках, пожалуйста, – если стесняетесь, лица на снимке может не быть) и позвоните, пожалуйста. Отвечу на все отклики, пришедшие в течение недели.

   – Лица на снимке может не быть, – сказал Гарри, – потому что носить тебе его после этого недолго.

   – Как ты думаешь, сколько он получил откликов? – спросил я, пораженный таким наглым рекрутированием.

   – Единственный параметр, по которому прохожу я, это рост, – ответил Гарри, – но лично я писал бы ответы на такое днями напролет.

   – Терри нам соврала, выходит, – сказал я. – Она познакомилась с Нельсоном через объявления. И Каттер тоже.

   – Есть только две причины приврать, приятель, – сказал Гарри. – Чтобы что-то потерять, если ты этого не сделаешь, или что-то приобрести, если сделаешь.


   На этот раз Терри была более осмотрительна: прошло несколько секунд, прежде чем она перестала рассматривать нас в глазок, зазвенела цепочкой и отодвинула засов.

   – Ну что, ДКЗК? – прошептал Гарри, имея в виду схему «добрый коп – злой коп».

   – Всегда приятно обратиться к классике. Я буду ЗК.

   – Да? – обеспокоенно сказала Терри через полуприкрытую дверь.

   – У нас появились вопросы, – сказал я. – Открывайте.

   – Это займет каких-нибудь пару минут, мисс Лосидор, – сказал Гарри. – После этого мы уйдем.

   Она провела нас в кухню. После работы она, видимо, заезжала в супермаркет и сейчас распаковывала покупки.

   – В тот раз я рассказала все, – сказала она, засовывая упаковку из двенадцати бутылок диетической содовой под стойку.

   Я стоял возле мойки, а Гарри вынимал продукты из стоящих на столе фирменных пакетов магазина и передавал их Терри.

   – Мы показывали фотографии Джерролда в клубе, где, по вашим словам, вы и познакомились, но никто не смог его припомнить. Не могли бы вы описать, как выглядел официант или официантка, которые вас обслуживали? У нас есть к ним вопросы.

   Терри поднялась на носочки, чтобы поставить банку с ореховым маслом на верхнюю полку.

   – Ну, я не очень хорошо это помню, но…

   – Мисс Лосидор, – прервал ее я, – почему вы не рассказали нам, что познакомились с Джерролдом через отдел личных объявлений в «Мобил НьюсБит»?

   Она вздрогнула, и банка с маслом оказалась на полу.

   – Обожаю пластиковую упаковку, – одобрительно заметил Гарри.

   Терри повернулась к нам.

   – Я познакомилась с ним в клубе. Я уже говорила вам…

   – Вы познакомились с ним по объявлению. Я знаю это, детектив Наутилус знает это, и сейчас мы просто ждем кого-то, кто расскажет об этом вам.

   Терри на мгновение задумалась, потом потерла виски. Движение выглядело театральным и позаимствованным из школьного спектакля.

   – Вы правы! – сказала она, поднимая голову и делая грустные глаза. – Мне очень жаль.

   – Вам очень жаль, что мы правы?

   – Мне жаль, что я ввела вас в заблуждение, просто…

   – Просто вы хотите попасть в тюрьму за воспрепятствование отправлению правосудия.

   Она смотрела на свои руки.

   – Мама всегда говорила, что личные объявления существуют для людей… ну, в общем, для людей, больше заинтересованных… в сексе, чем в налаживании отношений. Мне было неловко.

   – Вы писали это сами или у вас в труппе есть специальные комедианты? – Я закатил глаза и мерзко хихикнул. Возможно, это тоже было из школьного спектакля.

   – Веди себя культурно, Карсон, – сказал Гарри. – Ведь все уже выяснилось.

   – Я устал слушать, как она вешает нам дерьмо на уши.

   – Эй, подбирайте-ка выражения! – раздраженно бросила Терри. – Вы, блин, все-таки в моем доме.

   – Ну да, – сказал я. – В доме, где живете вы и мистер Пуфф. Помните последний раз, когда мы были у вас? Тогда мистер Пуфф еще что-то опрокинул в спальне?

   Взгляд ее стал встревоженным.

   – Он сбросил книжку с полки. Ну и что?

   – Это тот самый мистер Пуфф… такой весь белый и пушистый, с красивым розовым ошейником?

   – Я не понимаю, какое это имеет отношение…

   – Тот самый мистер Пуфф, которого мы увидели под дверью, как только вышли отсюда?

   Рот Терри Лосидор, не произнося ни звука, принимал самые разные формы. На синхронизацию ушло несколько секунд.

   – Вы суете нос в мою личную жизнь! Вам пора уходить.

   – Вы порвали с Джерролдом после того случая с деньгами? – спросил я. – Или продолжали с ним трах… встречаться?

   Он указала нам на дверь.

   – Я хочу, чтобы вы немедленно ушли.

   – Мы будем здесь, пока я не услышу правду! – рявкнул я и направился в сторону жилых комнат мисс Лосидор. Решительно выдвинутая челюсть Терри говорила, что она хочет остаться, но ноги начали пятиться сами.

   Гарри хлопнул меня по плечу:

   – Остынь, Карсон, и дай нам с мисс Лосидор поговорить.

   Я прислонился к стене и обиженно надул губы. Гарри повернулся к мисс Лосидор:

   – Мы просто пытаемся установить факты, мэм.

   Мисс Лосидор повторила все свои заявления – механически, слово в слово. Чем больше времени я проводил с Терри, тем больше убеждался, что снаружи она мягкая и безобидная, а внутри – жесткая и неподатливая. Я хотел добраться до сердцевины, посмотреть, что скрывается там. Но рычагов воздействия на нее у нас не было: все, чем мы располагали, – это пара камешков при полном отсутствии идеи, куда их кинуть. Я оттолкнулся от стены и наудачу бросил самый большой из имевшихся.

   – Держу пари, она знает, что Малыш Джерри делал в Билокси. И с кем он это делал.

   Камешек произвел больший эффект, чем ожидалось: в глазах Терри вспыхнул страх. Она постаралась замаскировать его, перейдя на крик.

   – Какого черта? О чем вы говорите?

   – Леди, у меня есть три трупа и убийца, действующий через личные объявления в «НьюсБит». Почему вы не рассказали нам, где нашли этого улыбающегося Джерри, просто машину любви?

   Она ткнула пальцем в мою сторону и выпалила:

   – Вы… все… мерзкие извращенцы!

   Гарри встал между мной и Терри.

   – Карсон, это ни к чему хорошему не приведет. Пойди куда-нибудь и успокойся.

   Терри заскулила, Гарри принялся ее утешать, а я прислонился к стойке. На ней стояла пепельница – пустая, за исключением двух окурков в губной помаде и чего-то серого, напоминающего куколку насекомого. Я видел подобные штуки в пепельницах у нас в участке. Терри смотрела на Гарри, и я незаметно тронул этот странный предмет пальцем.

   Удивительно.

   На ощупь все было правильно. Неужели это возможно? Я принялся доставать эту штуку, но тут Терри повернулась в мою сторону, все еще придерживаясь своей версии с клубом.

   Я рванулся через кухню и отодвинул Гарри плечом.

   – Ну, вы меня окончательно достали, леди! Если вы не прекратите врать, то проснетесь в камере, ГДЕ ЛЕСБИЯНОК БУДЕТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ В ЭТИХ ХРЕНОВЫХ НИДЕРЛАНДАХ!

   Она взвизгнула и побежала в ванную. Я вернулся к стойке, положил предмет в карман и кивнул Гарри, замершему с широко раскрытыми глазами. Сваливаем. Лосидор стояла в дверном проеме, трясла кулаком и грозила адвокатами, если мы немедленно не уберемся из ее дома. Гарри успокаивающе поднял ладони, пятясь к выходу и делая вид, что вытаскивает меня.

   – Мы уже уходим, мисс Лосидор. Извините за беспокойство. Просто у моего напарника плохой день: сегодня утром умер его любимый хорек. Спасибо, что уделили нам время. Всего хорошего.

   Мы забрались в машину.

   – Не знаю, чего ты пытался добиться, – сказал Гарри, – но качество представления тянет на «Оскара». Мисс Терри водит нас за нос. Я это чую.

   – А что ты, интересно, чуешь здесь? – спросил я, вытаскивая странный предмет из своего кармана.

   Гарри уставился на него.

   – Грязная жвачка?

   – Жеваная газета, Гарри, – сказал я, подбрасывая высохший комочек на ладони. – Знаешь кого-нибудь с такой странной привычкой?


   – Вы скоро уже начнете получать почту на этот адрес, – проворчал Бриско Шелтон. Дверь была на цепочке, и он выглядывал через образовавшуюся щель. На нем была та же футболка и те же малярские брюки, что и в предыдущие два наших визита. Судя по раздававшимся из-за его спины звукам, он смотрел по видео тот – Вы говорили, что видели с Нельсоном какого-то парня… человека, который отирался здесь время от времени.

   Изнутри послышался мужской стон: «Крошка, ты вынуждаешь меня…» Шелтон опустил глаза, и шея его покраснела: он, оказывается, способен смутиться. Удивительно. Я снял копию фотографии Барлью из его дела и ткнул ее прямо под нос Шелтона.

   – Этот парень?

   Женщина на пленке стала издавать странные звуки, как будто пела йодлем. Шелтон скорчил гримасу и заговорил громче:

   – Уф-фу. Голова слишком толстая. Как можно что-то видеть через такие узкие, маленькие глазки?

   Я просунул фото внутрь.

   – Посмотрите внимательно. Нужно, чтобы вы были уверены.

   – Это не он. – Шелтон протянул мне снимок. – Мерзкий ублюдок, правда?

   – Большой и мерзкий. Но в большей степени мерзкий, чем большой. Хоть он таки чертовски большой.

   Я сунул фото в карман. Актеры на ленте в данный момент находились в контрапунктической гармонии: мужчина мычал, а женщина издавала односложные проклятия.

   Шелтон поднял бровь.

   – Большой, как настоящий игрок в американский футбол? Такой?

   – Где-то метр девяносто и, наверное, килограммов сто двадцать пять.

   – Я подрезал кустарник возле здания Б – здания Нельсона – и видел там парня, который садился в машину. Где-то неделю назад. Так там точно нужно было два раза подумать, чтобы понять» человек перед тобой или горилла. Лица его я не видел, он все время был ко мне спиной или отворачивался.

   – А эту женщину вы видели?

   Я протянул ему рекламную фотографию Клэр. Шелтон долго ее рассматривал.

   – Уф-фу, нет. Уж ее-то я бы запомнил хорошо.

   Женщина на видео озвучивала штормовой силы оргазм, мужчина вторил ей трубным голосом. Должно быть, я посмотрел на Шелтона с жалостью – он перехватил мой взгляд, и в глазах его сверкнула злость. Я поблагодарил его, и он захлопнул дверь у меня под носом. Когда я практически вышел, дверь его опять распахнулась.

   – Мне в высшей степени плевать, что за грязные вещи вы обо мне думаете, мистер великий детектив! – завопил он срывающимся голосом. – Моя жена сейчас в больнице, лежит под одной из этих установок, и я не изменю ей, пока она жива.

   До своей машины я шел долго.


   Я проехал через автостоянку перед моргом. Не увидев сияющий золотистый «лексус» Клэр на месте, я припарковался и вошел. Я выяснил, что ее вызвали на место происшествия в Маунт-Вернон, но она не планировала отсутствовать долго. Я увидел Уилла Линди в кабинете и, просунув голову в дверь, поздоровался. У Линди был большой кабинет, где стояли стойки для картотек, большие застекленные стеллажи, длинный и низкий офисный шкаф, телевизионный монитор и даже его собственная секция для хранения записей, размером с кладовку. Линди укладывал видеозаписи на большую полку. Он оглянулся.

   – Вы здесь, чтобы сказать мне, что эта чертова штука все-таки нашлась?

   – Что именно нашлось?

   – Ну, стол. – Его глаза просканировали мое лицо. – Так вы ничего не знаете? Прошлой ночью у нас побывали воры.

   – Здесь?

   – Снаружи. – Линди удивленно и непонимающе покачал головой. – Кто-то спер с погрузочной платформы стол для вскрытий.

   – Кому, черт возьми, мог понадобиться стол для вскрытий?

   Он пожал плечами.

   – Это был ящик без опознавательных знаков размером с холодильник. Возможно, воры думали, что крадут именно его. Хотелось бы видеть их физиономии, когда они открыли этот ящик… если, разумеется, они вообще смогли понять, что это такое.

   Я представил себе компанию наркоманов, которая ест за блестящим столом и удивляется, зачем на нем сточные желобки.

   – С каких это пор, парни, вы проводите аутопсию на погрузочной платформе?

   Он хихикнул.

   – Нам некогда было монтировать стол до освящения морга. Необходимо время, чтобы собрать его и подсоединить к водопроводу. Все должно было случиться на этой неделе. Так или иначе, это уже моя проблема. Чем я могу быть вам полезен, детектив?

   – Я бы хотел посмотреть расписание дежурств за май.

   Он кивнул.

   – Кто был на месте или кто уезжал на вызовы?

   – И тех, и других.

   – Это один из немногих файлов, которых у меня нет. Они представляют собой то, что мы называем отчетами о деятельности прозектора, и находятся у доктора Пелтье.

   Он взял из письменного стола ключ, и мы неторопливо пошли по коридору. Я выглянул в окно и снова не увидел машины Клэр на стоянке.

   – Эти отчеты нужны для вашего дела? – спросил Линди.

   Я вздохнул: не хотелось нагружать сотрудников подробностями своего поиска.

   – Пытаюсь восстановить время в цепочке событий. Ничего особенного.

   – Хорошо. Потому что они не лежат без движения. Дополнительное средство убедиться, что все охвачено. Доктор Пелтье ревностно следит за тем, чтобы мы были полностью укомплектованы, чтобы, рабочие дни не накладывались на выходные… всякие такие вещи. Она много времени проводит вне офиса и хочет, чтобы все докладывали ей и отчитывались.

   На письменном столе Клэр стояла большая ваза свежесрезанных цветов, наполнявших кабинет тонким ароматом. Линди достал из закрытого шкафа нужную папку, и мы перешли на другую сторону холла, в комнату с копировальной техникой. Над машиной нависал Уолтер Хаддлстон, копировавший бланки. Я кивнул, и он, прежде чем уйти, попытался испепелить меня своими красными глазами.

   Линди сделал мне копию, положил папку на место и вернулся к своим кассетам. Я повернул за угол и увидел входящую Клэр. Позади меня находилась дамская комната, и я бросился туда. Через пять секунд дверь открылась. Я заскочил в кабинку и влез на унитаз, раздумывая над тем, что скажу, если Клэр откроет и эту дверь.

   Если удастся войти в воду без брызг, я рассчитываю на оценку не ниже девять-и-восемь…

   Она выбрала первую кабинку и провела минуту в ней очень рационально, одновременно отдавая дань природному желанию и беседуя по телефону со своим садовником. Я выскользнул из туалета, испытывая меньше стыда, чем должен был бы.

   Я залез в свою машину, положил расписание на колени и пробежался пальцем по датам.

Глава 24

   В задней комнате дома мистера Каттера всегда было тихо и безопасно – это было его второе любимое место в мире. Первым была лодка, всегда его лодка. Хотя лодка из детства отличалась от его лодки сегодня, в принципе они были одинаковыми. Вселенная забирает у нас вещи, тащит их по кругу, возможно, изменяет их вид, но затем опять выносит на наши дороги.

   Как его лодку. Как Маму…

   Ему хотелось захихикать. Послав свое кресло вперед и нажав несколько кнопок управления, он увидел Маму: она снова лгала ему своим назидательным тоном. Всего несколькими движениями руки он заставил ее съесть свои слова, втянуть их обратно. Он мог расставить эти слова, как захочется. Мамина голова надвигалась на него. Он заставил ее остановиться, а потом отправиться назад. Ему нравилось крутить ее головой на этой ненавистной шее.

   – Бостон, – произнес он. Затем повторил, растягивая слово: – Бос-с-с-с-тон.

   Оно звучало правильно. Он попробовал произнести Кокомо точно так же: сначала коротко, потом длинно. Он записывал слова на карточке, готовой к использованию. Это была тяжелая работа, особенно здесь, в темноте, среди картинок. Слушать, анализировать. Время, потраченное на выслеживание Мальчика-Мужчины-Воина, по сравнению с этим ничто.

   Свет и тени, слова и картинки. Мама и Плохая Девочка.

   Та часть проекта, где Плохая Девочка умоляет, была самой сложной. Он работал с коротенькими продвижениями вперед – отдельные моменты, слоги. Он был очень осторожен, чтобы не дать всей картине возникнуть сразу: она была слишком сильной. Она могла перестроить все внутри него, могла заставить думать по-другому – как если бы он исчез в одном месте и появился в другом.

   Вот черт! Так, как она делает это сейчас. Поет.

   Мистер Каттер закрыл глаза и затаил дыхание. Он заставил сердце остановить бешеную скачку. Рука уже нащупала пояс брюк, но он сдерживал себя.

   Контроль.

   Контроль.

   Он открыл глаза, и его руки опять приняли рабочее положение. Он заставил Маму всосать слова назад, в голову, и, словно антрацитовое солнце, садящееся в белоснежное море, она оставила мистера Каттера работать всю ночь.


   – Барлью должен подумать, что мы угрожаем Терри, что она может выйти из-под контроля с тем, что она скрывает. Я огляделся, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. В комнате детективов было тихо: Нейлор и Скотт корпели над бумажками, Пендери шептался по телефону с информатором или с одной из своих постоянно меняющихся пышных блондинок. Все остальные работали на улице или старались создать впечатление, что работают.

   Гарри, как всегда, оппонировал, выдвигая худшие варианты.

   – А если мы ошибаемся и за ней ничего нет? Что, если она чистая?

   – Чистая? Да от нее прет, как из сточной канавы, Гарри. Ты сам об этом говорил уже раз десять.

   Если только приятель Терри не был еще одним любителем жевать древесную массу, Барлью и Лосидор связаны между собой. Сами ниточки еще скрывались за утлом, но уже показались их неровные концы. Настало время ухватиться за ближайший из них, хорошенько дернуть и посмотреть, что из этого получится.

   – Когда мы признаемся, что работаем по Нельсону, – сказал Гарри, – Скуилл начнет бушевать. Возможно, заявит об НПП.

   Заявление о невыполнении прямого приказа означало месяц без зарплаты и обычно предшествовало понижению внутри управления. Это был бы конец для ПСИ.

   – Я могу взять все на себя, Гарри. Ведь это я проводил обыски в квартире Нельсона и звонил Фридману.

   Гарри покачал головой.

   – Нет, приятель. Мы с тобой – как братья Райт с их самолетом, и самолет этот двухместный. Наступило время прижать Барлью. Проблема только в том, что мы не знаем, откуда брызнет грязь. Но сам-то он лопнет и хлопнет.

   – Держи зонтик наготове.

   Гарри замолчал и посмотрел мне в глаза.

   – Знаешь, может, нам заодно надавить и на доктора П.? Ты готов к этому?

   Расписание дежурств в морге подтверждало мои худшие опасения: Клэр брала в марте четыре дня отгулов, причем три из них пересекались с пребыванием Нельсона в Билокси.

   Я кивнул.

   – Готов.

   – Нет, еще не готов, – сказал Гарри. – Но уже близок к этому настолько, насколько в принципе можешь быть.


   Скуилл передвинул ежедневные совещания на 17:30. Ворчуны утверждали, что он сделал это, чтобы подольше не отпускать нас на ужин. Вероятно, они были правы. Присутствовала обычная толпа, включая Барлью. Он стоял, прислонившись к стене и сжав одну руку другой: то ли занимался изометрической гимнастикой, то ли поздравлял себя. Гарри пошелестел бумагами, поднял глаза на Скуилла и начал:

   – Мы продолжаем линию расследования, связанную с Нельсоном. Мы считаем, что эта женщина, Терри Лосидор, знает больше, чем говорит.

   – Мы хотим привести ее на допрос сюда, – сказал я. – В своей гостиной она ведет себя круто, пусть почувствует, что мы можем перекрыть ей кислород.

   Барлью замер. Скуилл даже привстал в кресле, лицо его стало багровым.

   – Нельсон? Я же сказал сконцентрироваться на Дэшампсе. Нет, я отдал приказ…

   – Эти две жертвы не изолированы друг от друга, капитан, – сказал я. – Их дорожки пересеклись, и мы снова вышли на Нельсона.

   Скуилл говорил, стиснув зубы так, что его едва было слышно.

   – Это все тянется от того хлама из коробки, так? Пропавших газет или чего-то такого?

   – Нет, – сказал я, несколько видоизменяя границы правды. – Это новая информация, появившаяся в ходе расследования.

   Скуилл старался сжечь меня взглядом. На его бледном лбу пульсировала голубая жилка. Ну вот, подумал я, сейчас заберет дело…

   Внезапно отчаянно, словно раненая скрипка, взвизгнул стул, и все повернулись к Уолли Даллеру. Он перестал раскачиваться на стуле и сцепил руки на затылке. Мятый пиджак распахнулся, показав косо висевший на широкой груди галстук.

   – Ох, капитан… Какая, собственно, разница, если мы все равно продвигаемся вперед? Ведь самое главное – раскрыть это проклятое дело, правда?

   Скуилл открыл было рот, но говорить не смог. Наступила долгая пауза. Присутствующие кивали в знак одобрения. Потом подскочила Роуз Блэнкеншип, которой, возможно, надоело смотреть, как нас бьют, едва мы предпринимаем попытки сдвинуться с места.

   – Если вы считаете, что у этой Терри есть зацепка, я скажу так: тащите эту задницу сюда.

   Блейзингейм забарабанил пальцами по столу.

   – Черт, действительно! Я уже устал биться головой о стену.

   – Оба места преступления были чище, чем визг монашки. Если у вас есть кто-то, кого можно прижать, я считаю, нужно попробовать, – подхватил Хембри из судебной экспертизы.

   – Мне бы очень хотелось получить ордер на обыск в ее доме, – сказал я. Хотя для этого не было ни малейших оснований, я хотел увидеть реакцию Барлью.

   Он стоял неподвижно, словно каменное изваяние, и даже не дышал.

   – Мы не можем этого сделать, – сказал Том Мейсон. – Пока у вас чего-нибудь не появится, тут и говорить не о чем, Карсон.

   – Мы работаем в этом направлении, – сказал я, делая вид, что у нас есть больше, чем мы говорим.

   – Если она начнет требовать адвоката, когда вы привезете ее сюда, это уже о многом скажет, – заметил Роуз.

   Головы снова закивали. Ситуация в комнате выскользнула из рук Скуилла, и все вернулись к работе полиции. Я готов был поцеловать Уолли в его большой розовый лоб. Он понимающе глянул на меня и подмигнул.

   Уолли, ах ты, хитрая бестия…

   Развивая успех, я продолжал:

   – Я не думаю, что она вовлечена в это непосредственно. Мне кажется, здесь что-то косвенное, связанное с последними днями Нельсона. У себя в доме она держится жестко, но… – Тут я сделал широкий жест, имея в виду всю эту атмосферу, все звуки и запахи, вид множества мужчин и женщин с твердым взглядом и большими пистолетами. – Мы все хорошо знаем, что может сделать небольшая смена обстановки.

   Гарри перехватил поводья:

   – Терри никогда не имела пересечений с законом и, видимо, еще не была в таком месте, как это. Войдет она сюда крутой, но уже через пару минут запоет по-другому.

   Я украдкой глянул на Барлью. Его лицо было бесстрастным. Но я заметил страх в этих крошечных глазках и пот, выступивший под мышками. Скуилл выглядел сбитым с толку, словно пропустил что-то важное и теперь не знал, то ли ломиться напролом, то ли отступить.

   В комнату заглянул сержант Бертрам Фанк.

   – Здесь совещание по убийствам с трупами без головы?

   Его слова дали Скуиллу шанс перейти на официальный тон.

   – Мы очень заняты, сержант. Что случилось?

   Фанк передал Скуиллу записку. Тот читал, губы его шевелились. Затем он встал.

   – Поблизости острова Макдаффи найдена отрезанная голова. Сейчас ее везут в морг, где уже ждет доктор Пелтье. Это может иметь отношение к нашему делу, поэтому подождем, что скажут патологоанатомы. Я хочу, чтобы все, постоянно занятые этим делом, через полчаса были в морге.

   Терри Лосидор пока выпала из программы действий. Барлью пробормотал что-то насчет назначенной встречи и вышел, прежде чем большинство успело подняться с места.

   Менее чем через пятнадцать минут Барлью уже тарабанил в дверь Терри Лосидор, затем вбежал внутрь и несколькими мгновениями позже вышел оттуда с объемной папкой под мышкой. Терри захлопнула за ним дверь. Барлью забрался в свою машину без опознавательных знаков полиции, сунул папку под сиденье и рванул с места, оставив за собой только голубоватый дымок паленой об асфальт резины.

   – У меня такое чувство, что пора прищучить эту толстую свинью, – сказал Гарри, выезжая из-за мусорного бака на стоянке перед домом Терри и давая Барлью отъехать до следующего перекрестка. – Заколем ее и расколем ее.

   – Облаем ее и заломаем ее, – ответил я, отвечая на вызов. Гарри посмотрел на меня так, словно я вышел из сортира с огромным мокрым пятном на брюках.

   – Безнадежен, – сказал он, закатывая глаза.

   Барлью ехал прямо в морг. Он ничего не делал с папкой, она по-прежнему лежала у него под сиденьем. Через несколько минут показался Скуилл, и они вдвоем зашли внутрь. При этом Барлью буквально порхал, как будто с плеч его сняли тяжкий груз.

   Гарри высадил меня перед входом, и я направился к передней двери. Войдя, я обернулся и увидел, что он остановился позади машины Барлью и выскользнул из машины с отмычкой под рубашкой.


   Голова на столе для аутопсии выглядела плачевно: темная плоть свисала с нее, как наполовину отслоившаяся резиновая замазка. Клэр осторожно снимала ее с помощью сияющих инструментов. Скуилл стоял у стены, прижимая к носу три свернутые и сложенные вместе маски. Я подозреваю, что он был в морге второй или третий раз в жизни.

   – Где, черт побери, этот Наутилус? – спросил Скуилл, и даже слои маски не могли скрыть его раздражения.

   – Он заскочил в туалет, капитан.

   Скуилл выглядел раздосадованным, но я не могу сказать, было это связано с запаздыванием Гарри или со зловонием, исходившим от разложившейся головы. Барлью был невозмутим, и его челюсти крушили очередной клочок бумаги.

   – Это определенно голова Питера Дэшампса, – сказала Клэр, поднимая на свет рентгеновский снимок. – Картина совпадает с записями от стоматолога.

   – Имеются на голове следы повреждения, доктор? – спросил я.

   Она поморщилась.

   – Она находится здесь менее часа, Райдер. Могу сказать, что я обнаружила отверстие в теменной части, по размеру соответствующее входному отверстию пули калибра.22 или.25. Выходное отверстие отсутствует, и если только пуля не вылетела через ухо или ноздрю, что тоже случается, хотя и редко, то готова поспорить, что она находится внутри.

   – Она тарахтит, как маракас? – спросил Гарри, появляясь в дверях. Запах ударил ему в нос, и он полез за носовым платком. Потом подмигнул мне. Он стянул папку.

   – Нет, детектив, не тарахтит.

   – А можно увидеть другие повреждения или признаки нападения? – спросил я. – Я имею в виду, если у вас будет достаточно времени, чтобы осмотреть ее, доктор Пелтье. Следы ударов, например?

   – Я еще раз подчеркиваю, что мы только что начали. Но прямо сейчас все выглядит так, будто голову просто отделили и выбросили.


   – Не очень-то он обрадуется, обнаружив, что папки нет, – рискнул предположить я. На этот раз я сидел на переднем сиденье, слишком переполненный адреналином, чтобы растянуться сзади.

   Поскольку ничего грандиозного в морге обнаружено не было, Скуилл распустил войска. Мы с Гарри возобновили удаленную слежку за Барлью. Мы держались от него на расстоянии трех четвертей квартала, позади других машин. Гарри сказал:

   – Он сунул эту штуку далеко под сиденье. И не полезет за ней, пока не доедет до места назначения. До дома, судя по всему.

   Барлью притормозил и повернул на улицу, где жил. Аккуратный среднего размера двухэтажный особнячок, построенный в пятидесятые годы, стоял в тени высоких деревьев. Зеленые лужайки были хорошо политы. Седая женщина прогуливала лоснящегося ретривера. Все было красиво, как кадр из фильма, – просто диснеевская улица. Пока Гарри не выяснил адрес Барлью, я считал, что он живет в каком-нибудь грязном домишке вроде ранчо в одном из полубандитских пригородов, построенных в пятидесятые. Или в пещере.

   Гарри выполнил короткий разворот, и мы остановились, не доезжая до дома Барлью.

   – Встань где-нибудь в сторонке, – сказал я, – и давай взглянем, что за рыбку мы поймали.

   Мы припарковались в двух кварталах оттуда за начальной школой. Я надел перчатки и вынул пачку бумаг и конверт двадцать на двадцать пять сантиметров. Я просмотрел бумаги, нашел страничку, вырванную из отдела личных объявлений «НьюсБит», и прочел ее вслух:

   – Эффектный мужчина ищет любящего друга – ОБМ, двадцать два, бисексуал, надежный. Голубые глаза, темно-каштановые волосы, очень привлекательной внешности, мускулистый, плотное телосложение, прекрасная улыбка, может быть тихим или диким, действовать традиционно или экспериментировать, любит путешествовать и является прекрасным компаньоном. Ищет мужчину постарше, утонченного и щедрого…

   – Объявление Нельсона, – сказал Гарри. – Щедрого? Это означает именно то, что я подумал, Карсон? Подбрось немного денег и доберешься до меда?

   Я кивнул и принялся читать дальше, там было еще несколько красочных описаний и требование прислать фото.

   – Есть что-нибудь, напоминающее объявление Каттера? – спросил Гарри. – Или что-нибудь от Лосидор?

   Я нашел еще одно объявление, очень похожее на первое, но адресованное женщинам. Оба письма были неотразимы, и я подумал, что Нельсон, немного потренировавшись, вполне мог бы зарабатывать написанием подобных текстов.

   Но, похоже, это все, что имело отношение к нашему делу. Больше ничего интересного, как будто это была просто пачка разных бланков, скрепленных вместе для удобства хранения. Я отложил бумаги в сторону и открыл конверт.

   – Держу пари, там снимки Нельсона, – сказал Гарри. – Улыбается для публики.

   Из конверта вывалилась кипа фотографий и коробочка с негативами. Я посмотрел на фото. Потом на другое. И стал тасовать их, как игральные карты.

   – Блин… – сказал я, протягивая их Гарри.

   Он просмотрел несколько штук, потом отбросил их в сторону.

   – Толстые пачки, полные тачки, – согласился он.

Глава 25

   – Это тяжело… – сказал Зейн Пелтье. Он сидел на красном бархатном диване, уставившись в восточный ковер на полу. Фотографии лежали перед ним в файле на стеклянном столике лицевой стороной вниз. Гарри сидел на круглом стульчике перед фортепьяно, а за его спиной поблескивал черный «стейнвей». Я стоял, опираясь на высокую спинку витиеватого стула в стиле Луи какого-то там. Всю жизнь я путаю этих Луи по номерам.

   Клэр сидела в кресле с широкой мягкой спинкой сбоку от мужа. Зейн поднял на нее влажные глаза. Она смотрела в сторону. Их дом был расположен на восточном берегу бухты Мобил, в Дафне, на высоком утесе с видом на залив. Дом Пелтье представлял собой удивительное сочетание колонн, арок и высоких разукрашенных потолков. Хрустальные люстры здесь смотрелись как норма, и свет из высоких окон играл на бесконечных гранях свисающих подвесок. Меблировка полностью соответствовала обстановке: великолепный рояль, огромные гардеробы, буфеты из редких пород деревьев с мраморным верхом. На пюпитрах, расположенных на высоте глаз, красовались картины импрессионистов. Белоснежный ковер лежал на полу так идеально, что, казалось, был вылит туда, а не уложен. И все же, несмотря на обилие предметов и эффектов, я не заметил единства обстановки, не было ощущения того, что здесь живут два человеческих существа, и почти не чувствовалось наличие жизни вообще. Единственный намек на живую искру исходил от кроссовок для бега, стоявших под шезлонгом. Женских кроссовок.


   Дело шло к вечеру – время, когда влага, испарившаяся б заливе, движется к земле и оседает здесь. Это слепые дожди: с восточной стороны светит солнце, а с западной падают тяжелые крупные капли. Через вытянутое, как в соборе, окно я видел протянувшуюся до горизонта густую облачность и дождевые тучи с провисшими, словно беременными, животами. Между облаками кое-где видны были прожилки синего неба, почти незаметные, пока не окажутся прямо над головой. Гарри поерзал на табурете перед роялем. Я прокашлялся и обратился к Зейну:

   – Вы вели всю бумажную работу, – сказал я.

   Зейн смотрел слезящимися глазами на свои блестящие черные туфли.

   – Я бизнесмен, а Клэр доктор.

   – Но организовывали все вы.

   – Она время от времени оценивала оборудование для производителей. Я предложил, чтобы она превратила это дело в настоящий бизнес, с налогами и всем прочим. Бей-сайд Консалтинг.

   Я взглянул на Клэр. Лицо у нее было каменным, и я просто не мог представить, что за ним скрывается. Мы пришли поговорить с Зейном, но тут появилась Клэр и выхватила папку. Она посмотрела три фотографии, – этого ей оказалось вполне достаточно, чтобы представить общую картину, – после чего молча протянула их мужу.

   Это было десять очень долгих минут назад.

   – Увидев тело Нельсона в морге, вы были шокированы, потому что узнали его, – сказал я.

   – Его руки. Его кожа. Его… – Зейн закрыл лицо руками. Его ногти сияли, как чешуйки слюды. Он носил небольшое обручальное кольцо и еще одно серебряное, побольше, на мизинце. Клэр вздрогнула и отвела глаза в сторону.

   – Когда вам нужно было прикрыть поездку в Билокси, – сказал я, – вы оплатили ее от компании «Бейсайд».

   Клэр никогда не заглядывает в бумаги.

   Он потер переносицу.

   – Когда приходит время платить налоги, она подписывает пару бланков.

   – Вы познакомились с Нельсоном через «НьюсБит»?

   – Однажды я просматривал эту газету. И увидел объявление… – Он посмотрел на Клэр. – Я хотел просто поговорить с кем-нибудь, только поговорить.

   Руки Клэр начали дрожать, но это быстро прекратилось. Зейн продолжал:

   – Мы с ним встретились, и вот тогда все и началось. Это было… я не знаю…

   – Вы не имеете отношения к его смерти, не так ли? – спросил я.

   Глаза его в ужасе расширились.

   – О боже, конечно, нет! Даже несмотря на то, что…

   – Даже несмотря на то, что он и Терри Лосидор начали шантажировать вас. Вы были его крупным выигрышем, которым он так хвастался.

   Я подумал, что, когда Терри выдвинула обвинение против Нельсона, он предложил ей поделиться доходами от шантажа Пелтье. К этому моменту Терри уже должна была обнаружить, что жадность Нельсона была сильнее, чем его воровской талант, и с головой погрузилась в планирование аферы.

   Жена Пелтье уезжает на несколько дней? Джерролд, ты должен заставить его взять тебя в какое-нибудь клевое местечко, где мы сможем спрятать одну из этих маленьких фотокамер…

   – Он требовал сто тысяч долларов, – сказал Зейн.

   – Вероятно, не так уж и много для вас.

   – Я знал Джерролда достаточно хорошо, чтобы понять, что он… они придут еще. Я рассказал о своей ситуации офицеру, который координирует вопросы безопасности во многих вопросах, которыми я занимаюсь, – в отношении собраний акционеров, благотворительных акций… Сержанту Барлью.

   – Одна из причин, по которой он является копьеносцем Скуилла, – сказал я Гарри. – Тебе тоже следовало бы подыскать легкую и хорошо оплачиваемую работу во внеурочное время.

   – Я сказал сержанту, – продолжал Зейн, – что если он найдет и уничтожит интересующие меня материалы, то я заплачу двадцать тысяч долларов.

   Теперь мне стало понятно, к чему это привело.

   – Но Барлью обернул все против вас, верно?

   – Когда Джер… мистер Нельсон был убит, сержант сказал, что я связан с убитым гомосексуалистом, имеющим приводы в полицию по поводу наркотиков и за проституцию. Невероятный скандал! Я неминуемо стану предметом насмешек.

   – И Барлью подхватил то, что оставил Нельсон, то есть начал шантажировать вас?

   Ниточки перестали быть невидимыми, они превратились в черный частокол посреди снежного поля. Насколько я понял, когда Терри работала с Нельсоном, фотографии были у нее. То, что снимки оставались у нее и после, означало, что они с Барлью заключили новый союз. Эта леди показывала себя очень гибким партнером.

   Зейн кивнул.

   – Сержант Барлью требовал две тысячи долларов. И работу в одной из моих компаний.

   – Начальником службы безопасности? – попробовал угадать я.

   Зейн впервые за все время посмотрел мне прямо в глаза.

   – Он хотел быть садовником.

   Я уставился на Зейна с таким видом, будто тот говорил на суахили.

   – Садовником? Вы хотите сказать…

   – Да, детектив Райдер, растения. Деревья. Цветы. Мне принадлежит часть в большом бизнесе, связанном с ландшафтным дизайном. Сержант хотел быть там садовником и занимать это место до тех пор, пока сам не решит уйти. Он был непреклонен. – Зейн снова взглянул на меня и пожал плечами.

   – Он когда-нибудь упоминал о капитане Скуилле? – Я все еще пытался понять насчет садовода.

   Зейн опустил глаза.

   – Я не помню.

   – А что вы можете рассказать о пожаре в «НьюсБит»?

   – Сержант беспокоился, что у них может быть запись моего ответа мистеру Нельсону. Что-то такое, что может всплыть при расследовании. Но я понятия не имею, совершал ли он этот поджог.

   – Если бы об этом стало известно, хватка Барлью превратилась бы в дым, – сказал я. – Но вы и сами следили за этой газетой.

   – Я проезжал мимо пару раз… просто, чтобы посмотреть, подумать.

   Подъезжая к их дому, я видел в гараже на пять машин и хвост «ягуара». Зейн всхлипнул. Клэр села рядом и положила руку ему на плечо. Но глаза ее напоминали грозовые тучи за окном.

   – Я так и решил, что именно здесь все должно происходить, – послышался голос от двери, и в комнату широкими шагами вошел Барлью.

   Лицо Клэр исказила злоба, она вскочила. Гарри внимательно смотрел на сержанта со своего стульчика. Я рванулся вперед, сжав кулаки.

   – Да ладно, Райдер, – сказал Барлью. – Когда ты уже вырастешь?

   – Сержант, я хочу, чтобы вы немедленно покинули мой дом, – твердо сказала Клэр.

   Барлью замигал своими детскими глазками и повернулся к Зейну.

   – Никаких проблем, мистер Пелтье. Никаких.

   – Никаких проблем? – переспросил Зейн. – Я едва не превратился во всеобщее посмешище, а вы чуть не попали в тюрьму.

   – Я ничего не помню, – медленно сказал Барлью.

   – Вы шантажировали меня с этой…

   – Я ничего не помню, – повторил Барлью. – Вам ведь приятно это слышать, мистер Пелтье?

   Я понял, к чему он клонит. Ноздри Зейна зашевелились, словно почувствовали неожиданно появившуюся струю свежего воздуха.

   – О чем вы говорите, сержант?

   – Пока вы не выдвинули обвинение против… кого бы то ни было, нет судебного разбирательства. А нет судебного разбирательства, нет и негативной огласки. Нет никаких снимков, представленных в качестве доказательства для обозрения всему миру. – Барлью улыбнулся, и его губы превратились в крошечную красную дугу. – Знаете, какой из них понравился мне больше всех? Я назвал его «Уточки на прогулке»… то, где вы…

   – Вон из моего дома, сержант! – потребовала Клэр. – Сию же минуту!

   Гарри откинулся назад и положил локти на клавиши. Раздался густой низкий звук. Гарри улыбнулся Барлью, потом посмотрел на меня.

   – Я тебе когда-нибудь рассказывал о напарнике, который у меня когда-то был, Карс? Давно, лет десять назад?

   Барлью покраснел.

   – Да пошел ты, Наутилус!

   Гарри спокойно смотрел на Барлью.

   – Ты бы лучше валил отсюда, Барл, – сказал Гарри. – Но-о, поехали, ковбой!

   Глаза Барлью расширились почти до нормальных человеческих размеров, и он покраснел как рак. Он начал что-то говорить, но тут же замолк, развернулся и вышел, переставляя негнущиеся, как столбы изгороди, ноги. Мы услышали, как завелся двигатель машины. Зейн встал и закатил рукава, открыв манжеты рубашки, на лице его был написан ужас.

   – Кто этот человек? – сказал, не обращаясь ни к кому конкретно. – О чем он говорил, черт побери?

   Клэр взглянула на мужа так, будто ее сейчас вырвет, и выбежала из комнаты. Гарри похлопал меня по руке и сделал движение головой, приглашая пройти с ним. Мы отошли на несколько метров и остановились, чтобы нам не было слышно. Гарри сказал:

   – Получается, это не имеет отношения к нашему делу? Правильно я понимаю?

   – Правильно, – подтвердил я. – Абсолютно никакого. Совершенно тупиковое направление.

   Гарри покачал головой, пробормотал какие-то проклятья в адрес Барлью и отошел. Я поднял фотографии и выскользнул за дверь. Клэр перехватила меня в холле.

   – Чего бы это ни касалось, я хочу, чтобы это расследовалось, как обычное дело, – сказала она.

   – Нет никакого дела, Клэр. Все упирается в показания Зейна против Барлью. Других свидетельств против сержанта нет, за исключением Терри Лосидор, которая сама с ним повязана.

   Смех у Клэр вышел металлическим и невеселым.

   – Зейн ничего не скажет. Он сейчас сочиняет какую-нибудь патетическую историю, чтобы я пожалела его. – Она осторожно коснулась моей руки. – Раскручивая это, вы пошли по ложному следу, да?

   – Мы искали кого-то, все время ускользающего, у кого были тесные связи с Нельсоном. Мы решили, что это может привести нас к убийце, а не…

   – А не к моему мужу.

   Я пожал плечами.

   Она покачала головой.

   – Это снова отбрасывает вас туда, откуда вы начали?

   – Мы также прорабатываем версию, что эти тела являются посланниками, воплощениями. Именно этим мы занимались, перед тем… как зайти в тупик.

   Клэр вышла на улицу, я последовал за ней. В восьми милях отсюда, через бухту, находился Мобил. Там шел дождь, небо и город слились за серой пеленой воды. Мы шли по вымощенной плитами дорожке среди моря азалий и розовых кустов.

   – Это во многом моя вина, Карсон, – сказала Клэр. – Моя собственная глупая и смешная вина.

   Плавающий в воздухе аромат цветов резко контрастировал с ее горькими словами.

   – Я вашей вины не вижу, Клэр.

   Она перевела взгляд на серую, как тучи, воду.

   – Выходя замуж за Зейна, я знала, что он слабый человек. Я даже догадывалась о его бисексуальности… Всякие сплетни… Хотя здесь, возможно, речь идет скорее об асексуальности, отсутствии пола. Но он был таким ne plus ultra[27]… из категории мужчин, о которых девушки с моим воспитанием думают, что нашли сокровище… и попадают в ловушку, Райдер. У него есть богатство, положение, связи…

   – Клэр, вы не должны…

   Она подняла на меня свои синие глаза, и я замолчал.

   – Зейн подавал себя как ступеньку в новый мир, мир с полученным по наследству состоянием и влиянием, а я представлялась как уникальное материальное приобретение. Видите ли, Зейн, как большинство людей в мире, ничего не делает там, где нужно всего лишь открыть глаза. Я годами боролась за техническое оснащение экспертиз, за профессиональные достижения… Единственное, чего мне не хватало, – это сцены, с которой можно было бы демонстрировать другим, как далеко я продвинулась.

   – Вас уважают в нашем округе, Клэр. И за его пределами.

   Она грустно улыбнулась.

   – Тщеславие напоминает трещину, которая расширяется по мере ее заполнения, Райдер. Профессионально я твердо стою на ногах, но я не одна такая, а лишь одна из многих талантливых и уважаемых людей. Но только не в мире Зейна. Там я была аномалией! Самостоятельно пробившаяся женщина в мире блестящих тупиц, чьи достижения являются зеркальным отражением успехов Зейна: унаследованы, куплены, получены в результате удачного брака. Как мне попасть туда, где я могу стоять с ними рядом и одновременно возвышаться над ними? По выражению ее глаз я понял, что она ждет ответа.

   – Выйти замуж за Зейна Пелтье, – сказал я.

   Она невесело усмехнулась.

   – Та же самая несчастная трещина, тщеславие. Я опускалась вниз, думая, что иду в гору.

   За бухтой вуаль дождя над Мобилом с краю стала золотистой, через нее пробились лучи солнца. Клэр на мгновение задумалась.

   – Мой самоанализ начался недавно, Райдер, и только после того, как вы пришли ко мне по поводу доктора Даванэлле, Эйвы. Когда вы ушли, я поняла, что моей первой реакцией было не «Как я могу помочь?», а «Я не могу допустить пятна в своем послужном списке». Это была жалкая мысль, а я – эгоцентричная дура.

   Я покачал головой.

   – Мне кажется, Клэр, вы установили планку на уровне, который выше, чем вы есть на самом деле, поэтому никогда ее не достигнете. А это путает все приоритеты.

   Клэр взяла в руку цветок розы.

   – Слабость Зейна, его покорность Барлью заставили меня почувствовать отвращение сверх меры. Но не к Зейну, а к себе самой. – Она кивнула в сторону дома. – Это место никогда не было моим, не было моей жизнью. Это просто чудовищное скопище вещей. Единственное, что я по-настоящему любила, была моя работа, моя способность… – Она замолчала и так крепко сжала кулаки, что даже костяшки пальцев побелели. – Черт! Вот я и снова выстраиваю мой мир, Райдер. Моя жизнь. Мои вещи. Моя работа. – Она отвернулась, чтобы вытереть глаза. – Как Эйва? Она справится с этим? Скажите, что у нее все хорошо, даже если это не так.

   – Клэр, я думаю, что…

   Прежде чем я успел закончить, Клэр приложила палец к моим губам. От ее духов у меня кружилась голова. Возможно, это было от роз.

   – Хотя бы только на сегодня скажите, что у нее все в порядке, что она справится.

   Она убрала палец, и я сказал:

   – Она справится.

   Невероятным усилием воли Клэр заставила себя улыбнуться.

   – Вне всяких сомнений! Она молодая, она сильная. Она будет великолепна. Все будет хорошо. Мир состоит из бриллиантов и роз, Райдер. Нет, к черту бриллианты, это всего лишь полная самомнения грязь. Мир состоит из роз.

   Ее улыбка разбилась, словно стеклянная, и она упала мне на грудь. Я подхватил Клэр, и она тихонько заплакала – больше вздохов, чем слез. Я почувствовал тепло ее губ у себя на щеке. Потом она отступила назад, вытерла глаза рукавом и подтолкнула меня к машине.

   – За работу, дорогой! – только и сказала она.

   Я смотрел, как она выпрямила спину, совладала с непослушными губами и широким шагом направилась к похожему на пещеру дому. Я знал, что это было сигналом к путешествию, от которого я долго уклонялся. Наше дело только что налетело на стену, и теперь была моя очередь выпрямляться, что-то делать с лицом и шагать дальше. Хотя я набирал этот номер всего раз шесть в жизни, я вынул из кармана телефон и уверенно позвонил Вэнжи, как будто эти цифры запечатлелись у меня прямо в сердце.

Глава 26

   Ночь, тихий ветерок и жемчужно-белый серп месяца – все это было бы великолепно, если бы я находился в любом другом месте, но. не в этом. Здесь и сияющая луна, и звезды выглядели неуместно. Это было место вне красоты, место, где даже тени прятались в тень, а свет выглядел иронией. За ту милю, которую я проехал после поворота с трассы до этих ворот, мои руки так вцепились в руль, что их свело судорогой. Встряхивая их, я вспоминал, что был здесь четырежды, причем каждый раз говорил себе, что это в последний раз.

   Охранник на воротах спросил мое имя и, не переставая светить фонариком мне в лицо, проверил по компьютеру мои данные. Я не обиделся: здесь все делалось именно так, чтобы исключить любую ошибку. Я припарковался на стоянке и подошел к двери, где второй охранник встретил меня так, будто внешняя охрана существовала только для разогрева. Под грохот замков и лязганье дверей я зашел внутрь.

   Несмотря на позднее время, Вэнжи была на месте. Она понимала мое настроение, поэтому наш разговор ограничился обычными любезностями. Пришел охранник, чтобы проводить меня в комнату Джереми. Я попросил его не открывать дверь или смотровое окошко, если только я не позову его. Я потребовал, чтобы мониторинг комнаты видеокамерами был выключен, и Вэнжи неохотно согласилась. Охранник посмотрел на нее скептически.

   – Он знает, что делает, – сказала она ему.

   – Ему виднее, – ответил тот.

   Мы шли по длинному белому коридору, куда выходило несколько массивных металлических дверей с окошками; окошки были закрыты. В коридоре раздался звук сирены, достигший высшей точки. Я думал, что это пожарная тревога, пока не сообразил, что это человеческий крик, хотя даже трудно представить, что за дьявольское видение могло вызвать подобный вопль. Крик задержался на мгновение, словно запутавшись в молекулах воздуха, и исчез в другом измерении. Я заметил, что охранник изучает меня со странной, торжествующей улыбкой, и понял, что он заряжается энергией, работая в условиях, где мука и ужас являются нормой. Мне хотелось съездить по его ухмыляющейся физиономии, чтобы брызнувшие слюни и кровь оставили на белой стене широкий, как хвост кометы, след.

   Это на тебя так влияет само место. Спокойно.

   Мы остановились перед дверью.

   – Я буду здесь, снаружи, – сказал охранник. Он отодвинул задвижку окошка и заглянул внутрь, прежде чем провести пластиковой карточкой ключа по электронному замку. Дверь с шипением открылась.

   Я вошел внутрь. Если бы не все остальное, это напоминало бы комнату в общежитии: встроенные шкафы, открытая ниша для одежды, длинный обеденный стол, служивший одновременно и письменным, стул около него, еще один стул в углу и диван-кровать со съемным матрасом. Вся мебель была сделана из мягкого пластика. Здесь был также книжный шкаф, аккуратный и полный книг. В нише находились умывальник, туалет и кабинка для душа. Зеркало в полный рост сделано из майлара, и отражение в нем было искажено, словно смотришься в поверхность ртути.

   Джереми сидел на кровати с зеленой книгой в руках. Он был худощавым и привлекательным, с желто-голубыми глазами и шелковистыми белокурыми волосами; у него не было мощного отцовского сложения, зато он унаследовал его цвет глаз и волос. На Джереми был серый спортивный костюм, белые носки и больничные тапочки. Он взглянул на меня так, будто мы виделись каждый вечер. Я прислонился к стене и сложил руки на груди.

   Он похлопал по книжке.

   – Читал когда-нибудь Лукреция, Карсон?

   – Думаю, что после второго курса нет.

   – Какого такого второго курса? Опять шутишь. Вот одно из моих любимых высказываний: «Как дети дрожат и боятся всего в полной темноте, так и мы иногда при свете боимся того, чего следует бояться не больше, чем вещей, которые дети в темноте принимают за ужас, и воображаемое становится действительностью». – Он недоуменно наморщил лоб. – Но я спрошу иначе: кто должен бояться, когда дрожащие дети оказываются правы, Карсон?

   Я посмотрел на часы.

   – Я бы хотел уехать отсюда к…

   Его голос упал на октаву.

   – Кто должен бояться, Карсон, когда дрожащие дети оказываются правы?

   – Джереми, у меня был очень длинный день.

   – КТО ДОЛЖЕН БОЯТЬСЯ, КАРСОН? ЭТО ВЕДЬ НЕ ЧЕРЕПНО-МОЗГОВАЯ ХИРУРГИЯ!

   Хотя он был взвинчен, я не смог сдержать злость в голосе.

   – Родители, Джереми. Как тебе такое? Вопрос – ответ. Вызов – отклик. Звук – эхо. Ты доволен?

   Он слегка наклонил голову, словно услышал вдалеке тихую музыку.

   – С мамой все в порядке?

   Я вздохнул. Все та же игра…

   – Я спросил тебя, все ли в порядке с мамой. Она хорошо себя чувствует?

   – Она умерла, Джереми. Она умерла три года назад.

   Он удивленно поднял брови.

   – Да? Жалко. Она сильно страдала, боли было много?

   – Да, Джереми, боли было много.

   Белая боль, черная боль… Боль, которая сожгла ее, превратив маленькие руки в неразгибающиеся шишки, и под белоснежным огнем которой она стала почти прозрачной. Она не прикасалась к таблеткам до самого конца, когда была уже не в состоянии терпеть и разрешила мне делать с ней все, что угодно. Ей необходимо было пройти через ад просто на случай, если рай все-таки существует.

   – Достаточно боли на троих? – спросил он. – Я тебя, конечно, в этот список не включаю. Ты избежал пламени. О, возможно, тебе были причинены некоторые неудобства, ты стал немного невротичен, но душу твою это не сожгло. Ты был спасен от огня. Твоя душа обожглась, Карсон?

   – Знаешь, Джереми, мы можем обсуждать эти вещи по почте. Вопрос: «Твоя душа обожглась?» Пожалуйста, обведи кружочком правильное: «да» или «нет».

   – НЕ СМЕЙ НАСМЕХАТЬСЯ НАДО МНОЙ! ЭТО ТЫ НУЖДАЕШЬСЯ ВО МНЕ, А НЕ Я В ТЕБЕ! Я попробую еще разок: Твоя душа обожглась, Карсон?

   Я выдвинул стул из-под стола и сел перед братом, глаза в глаза.

   – Нет, Джереми, не обожглась.

   – Как это необычно, учитывая, что огонь, похоже, был повсюду. Почему?

   – Ты мне ответь, Джереми. Тебе, похоже, не о чем думать, кроме как об этом.

   Джереми подскочил на кровати и завизжал:

   – ПОТОМУ ЧТО Я УБИЛ ЭТОГО УБЛЮДКА, ПОЭТОМУ? Я привязал его ВОПЛЬ к ВОПЛЮ, и я сам ВОПИЛ, пока ВОПЛИ не полились по его ногам, как трубчатые черви и черный мед. Я подставил свое лицо под его капающий ВОПЛЬ, пока он еще был жив и мог это видеть. Вот почему твоя душа, брат, не превратилась в пепел. ЭТО Я СПАС ТЕБЯ!

   Джереми вскочил с кровати и прошелся по комнате один раз, другой. Затем согнулся перед зеркалом в позе игрока с бейсбольной битой. Его искаженное отражение на пластике подмигнуло мне.

   – Возможно, всего можно было бы избежать, если бы мой дорогой папочка играл со мной в бейсбол… вместо всего прочего. – Он понизил голос и в точности воспроизвел голос нашего отца: – Эй, сынок, как насчет того, чтобы пойти на улицу и немножко побросать наш старый мячик?

   – Прекрати, Джереми.

   – Нет, сынок, ты неправильно держишь биту, возьми-ка ее вот так.

   – Прекрати.

   – Черт побери, малыш, я сказал, держи ее вот так!

   – Не надо. – Я поднялся.

   – Держи ее, маленький придурок!

   Я подскочил к нему.

   – Джереми!

   – Я покажу тебе, маленький придурок, я, блин, покажу тебе… я покажу тебе…я…

   Я схватил его за грудки. Джереми откинул голову назад, и вопль из коридоров далекого прошлого пронзил сердце сегодняшнего дня. Моя мама поворачивается и говорит: Иди в постель, все скоро успокоится.

   Окошко в двери распахнулось.

   – Все в порядке? – спросил охранник. Пробежав глазами по комнате, он увидел спокойно улыбающегося Джереми и меня, стоящего у стены и обливающегося потом.

   – Закрой окно! – завопил я.

   Когда створка медленно закрылась, я подошел к умывальнику и плеснул себе в лицо холодной водой. Джереми сидел на кровати и улыбался.

   – А теперь, когда церемония открытия позади, о чем ты хотел поговорить, Карсон? Дай-ка я угадаю… Последние происшествия в старом добром Мобиле? Я знаю, что, когда ответы не приходят, ты нуждаешься в небольшом совете. Ты принес фотографии и файлы, чтобы я мог повозиться с ними денек-другой? Да, и что-нибудь для освещения?


   Когда я приехал на остров Дофин, была уже полночь. С юга приближалась гроза, слышны были раскаты грома, сквозь тучи пробивались отблески молний. Я надеялся, что Эйва спит и я смогу дотащиться до постели и провалиться в темноту, которой мне так хотелось. Но когда я повернул за угол, то увидел на дорожке перед домом «вольво» Гарри. Я резко надавил на тормоз и тупо уставился на машину. Что ему могло понадобиться в такое время? Перебирая разные варианты, я осторожно двинулся вперед и припарковался. Подниматься по ступенькам было тяжело, словно они стали вдвое выше.

   Гарри и Эйва сидели неподвижно, будто мраморные. Гарри был изваянием в кресле. Изваяние Эйвы сидело на кушетке, между ее грудью и губами зависла чашка с чаем. Кто-то вылил на меня горячий парафин, когда я проходил через дверной проем, – воск твердел и замедлял мои движения.

   – Почему ты здесь завтра? – спросил я, понимая, что слова вырываются какие-то неправильные, и стараясь вспомнить, что хотел сказать. Я снова попробовал, но получилось не лучше: – Я имею в виду Гарри здесь поздно…

   Я решил подождать, пока язык начнет нормально двигаться, но пол подо мной зашатался, словно в фундамент бесшумно ударила молния. Она подожгла сваи, потому что дальний конец дома начал рушиться и оседать. Сваи не выдерживают, сказал мягкий голос в моей голове. Но почему тогда мебель не соскальзывает вниз? Я зачарованно наблюдал: мой дом никогда раньше такого не вытворял.

   – Как она бьет… – сказал я.

   Я услышал холодные переливы струн арфы. Изваяния поднялись в воздух и полетели ко мне, точно бабочки.


   – Держи это вот так. Немного вперед. Теперь правильно. Голос Эйвы был записан на пересохшей и никуда не годной магнитофонной ленте, с постоянным шипением и потрескиванием в виде фона.

   – Насколько это серьезно? – услышал я голос Гарри, записанный на той же ленте.

   – Вторая степень. Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Здесь главная опасность в инфекции.

   Звуки становились распознаваемыми. Вот прозвучал еще один раскат грома, далекий и приглушенный. Шипение оказалось шумом сильного дождя на моей крыше. Я открыл глаза, выплывая из глубины к искрящейся поверхности. Я попытался сесть, но тяжелая рука Гарри легла мне на грудь.

   – Не шевелись, приятель, – сказал он.

   Я чувствовал жжение чуть ниже бицепсов. Я был без рубашки и лежал на диване. Эйва растирала меня каким-то лекарственным кремом, по запаху напоминавшим краску, сделанную из гнилой капусты. Я морщился и дергался, но Гарри крепко держал меня за руку.

   – Где ты был сегодня вечером, Карс? – спросил он.

   – На собрании голубых, – ответил я.

   Комната постепенно возвращала себе четкость очертаний. Гарри аккуратно приподнял меня и усадил, а Эйва слабо забинтовала мне руку от плеча до локтя и подложила под нее подушки. Затем ушла в кухню.

   Гарри наклонился ко мне.

   – А не было ли на этом собрании Джереми, Карсон?

   Сердце мое замерло: Гарри все знал! Я закрыл глаза.

   – Я говорил о нем, пока был без сознания?

   – Ты не сказал ни слова.

   – Тогда как же ты?…

   – Я знаю о твоем Джереми, приятель. Уже год, как знаю.

   Вслух я вопроса не задал, но это сделали мои глаза. Гарри сказал:

   – Я детектив, работа такая.

   Эйва вернулась со стаканом скотча. Она присела рядом и поднесла его к моим губам.

   – Эта штука для тебя вредная, – сказал я.

   – Для меня – вредная, для тебя – полезная. Пей, – ответила она.

   Тепло опустилось в живот и стало разливаться по телу. Снаружи блеснула молния, и все лампы в доме мигнули. Эхом отозвался гром. Гарри придвинул стул и сел возле меня. Боль в руке начала стихать одновременно с ощущением разобщенности.

   – Ты следил за мной до самой больницы год назад? – спросил я.

   – Тогда ты не заметил бы за собой хвоста, даже если бы он был привязан у тебя на лбу. Я шел за тобой вплотную до самых ворот. И если это заведение – больница, то Форт-Нокс – просто банкомат.

   – Ты не мог оставить все это так. Не в твоем стиле.

   – Ты хочешь знать, копался ли я хоть чуть-чуть в этом деле? – сказал Гарри. – Да, черт возьми, копался! И до сих пор не вполне понял, что же выяснил. Я знаю, что Джереми Риджеклифф – твой брат. Ты ездил к нему советоваться насчет Эдриана?

   Я не мог смотреть ему в глаза.

   – Я не был уверен, что поступаю правильно, Гарри.

   – Не мог бы кто-нибудь рассказать мне, что здесь, собственно, происходит? – вмешалась Эйва.

   Я отвел взгляд в сторону. Гарри развернул стул и сел лицом к Эйве.

   – Год назад патрульный офицер последовал за какими-то наркоманами в населенный крысами канализационный коллектор под городом. Там он наткнулся на тело находившейся в розыске девочки, двенадцатилетней Тессы Рамирес. Ее глаза и лицо были жутко обожжены. Судмедэкспертиза определила, что на глаза ей положили шелк и подожгли. Когда это делалось, она была жива.

   При этих словах в голове моей всплыла ужасная картина. Тесса Рамирес, лежащая навзничь среди крыс и битого стекла, вместо глаз у нее – черные угольки, обжигающие мне душу. «Помогите!» – взывала она, хотя к тому моменту была мертва уже неделю.

   – О боже! – сказала Эйва.

   – Через месяц, – продолжал Гарри, – таким же образом был найден старый пьяница.

   – И никаких зацепок?

   – Никаких. Ноль. Затем ни с того ни с сего один офицер уличной патрульной службы рассказывает мне, что подушечки из шелка могут быть связующим механизмом между убийцей и его жертвами. Этот коп также предполагает, что жертвы перед убийством выбираются «связующим огнем». Я подумал, что он просто псих, с пеной у рта доказывающий непонятно что, но потом мы проверили – обе жертвы за последние шесть месяцев присутствовали на местах поджогов в качестве обычных зевак. Мы доложили своему начальству. Но управление уже вызвало федералов, ФБР, и их специалисты заявили, что пожары были формой сокрытия улик, а идея о связующем огне – бред лунатика.

   – А как же поджоги?

   – Совпадение, сказало начальство. Пожары были большими – старый многоквартирный дом в центре и ветхая ферма недалеко от Сараленда. Сотни зрителей. Мне и этому патрульному было приказано меньше трепаться и не мешать работать.

   Эйва посмотрела на меня.

   – И этим патрульным офицером был ты.

   Я неохотно кивнул и порадовался раскатистому удару грома, помешавшему мне что-то ответить. Гарри снова налил «Гленливет» и продолжил:

   – После этого были найдены убитыми Синтия Портер и ее двадцатилетняя дочь – глаза их были сожжены в золу. Муж миссис Портер был известным автомобильным дилером и серьезно финансово помогал обеим политическим партиям. В отличие от предыдущих случаев, это была белая семья с высоким уровнем доходов. Поднялся большой шум. Наше управление организовало параллельное расследование, выделив нам с Карсом небольшую комнатку для проработки связующей теории. Не потому что поверили в нее, нет, просто хотели прикрыть тылы перед лицом общественности.

   – А эти Портеры… Они тоже… были выбраны предыдущим пожаром? – спросила Эйва.

   – Выбраны? Хорошо сказано. За месяц до этого они присутствовали на месте загадочного воспламенения в торговом центре. Пришли за покупками, увидели дым, остановились поглазеть. Карсон решил, что мы должны заняться местами пожаров, особенно теми, где возможен поджог. Он заявил: есть вероятность, что злоумышленник использует огонь, чтобы, так сказать, выкурить свои жертвы.

   Она посмотрела на меня.

   – И ты оказался прав?

   От сильного порыва ветра дом задрожал, и я переждал его, чтобы ответить.

   – Был сильный пожар в заброшенном складе возле государственных доков, а я прослушивал частоту раций пожарной команды и добрался туда быстро. Я пробежался взглядом по толпе и заметил человека, которого больше интересовали зеваки, чем сам пожар. Я начал наблюдать за ним и заметил, что он вырывает у себя клочья волос и при этом даже не вздрагивает. Это называется трихоломанией, а трихоломаньяки…

   Тут в Эйве встрепенулся патологоанатом. Она подскочила и закивала:

   – …Вырывают волосы ради удовольствия и снятия нервного напряжения. Я об этом читала. У взрослых такое встречается редко. Это одно из импульсивных расстройств контроля. Как тяга к азартной игре, взрывы ярости, клептомания и… – Она замолчала, и брови ее полезли вверх.

   – Все правильно, – сказал я, – и пиромания. Я увидел, как Джоэл Эдриан вытащил записную книжку и подошел к рабочему из доков. Перед тем как сделать выбор, Эдриан делал заметки. Рабочий рассказал мне, что этот мужчина репортер, которому нужны показания свидетелей для заметки. Он также сказал, что репортер записал его имя и адрес для правдоподобности.

   – И что же сам Эдриан?

   История подходила к концу. Гарри, почувствовав мое затруднение, подхватил нить повествования. Я откинулся на подушке, прислушиваясь к шуму грозы, но кроме голоса Гарри ничего слушать не мог.

   Карс догнал Эдриана и записал его данные. Мы наблюдали за ним каждый день и каждый час. Через четыре пня Карс проследил за ним до дома того рабочего из доков. Эдриан вошел, а Карсон вызвал подкрепление и, подойдя к окну, увидел хозяина, который лежал на полу, связанный проволокой…

   Эйва внимательно смотрела на меня. Я закрыл глаза, и слова Гарри превратились в киноленту. Эдриан пропитывает красную шелковую подушечку бензином, а рабочий сражается с проволочными путами. Эдриан кладет пахучую подушечку на полные ужаса глаза рабочего, целует его в лоб. Потом достает из кармана зажигалку – одну из таких трубок с ручкой, как у пистолета, которую он выбрал, чтобы она напоминала волшебную палочку. Я бросаюсь в дверь головой вперед. Эдриан щелкает зажигалкой, улыбаясь мне, словно нам предстоит разделить чудесный ужин…

   – Карсон? – откуда-то издалека доносится голос Эйвы, опять сквозь шум дождя.

   Звук выстрела из моего пистолета был ошеломляющим. Я протиснулся за диван, не зная, куда попал и вооружен ли Эдриан. Сердце бешено билось. Потом я услышал громкий стук, как будто кто-то колотит молотком, и выглянул. Эдриан дергался в судорогах на полу, голова его и пятки стучали по дереву. Он стонал и харкал кровью. Я смотрел, как розовые брызги превращаются в алую струю. Корчась, он пытался уползти от смерти, а за ним тянулся широкий кровавый след…

   – Карсон? Ты убил его? – Голос Эйвы вернул меня в настоящее.

   – Он сделал то, что должен был сделать, – сказал Гарри и посмотрел на меня. – Только не начинай все сначала, Карс.

   Я покачал головой: этот момент никогда не сотрется в памяти.

   – Может быть, мне удалось бы его отвлечь. Дождаться подкрепления. Его можно было изучать, чтобы в будущем…

   Гарри поднялся и направил указательный палец в мою сторону.

   – Я не желаю больше слышать этот психологический лепет! Ты коп, а не какой-нибудь занюханный студент, изучающий психопатов. Еще секунда – и голова того парня из доков превратилась бы в пылающий шар.

   Эйва коснулась моей руки.

   – Ты никогда не рассказывал Гарри о брате? Откуда к тебе приходят такие идеи?

   Я посмотрел на Гарри.

   – Он выводит их из своих собственных.

   Внезапно мне вспомнился один странный момент на кладбище на Церковной улице, и я понял: Гарри сказал тогда, чтобы на этот раз я не ехал к Джереми один, что мы решим этот вопрос вместе.

   Мне было стыдно смотреть ему в глаза.

   – Я соврал, Гарри. Я выдавал идеи Джереми за свои. Как будто это я вышел со всеми этими зацепками на Эдриана.

   Гарри фыркнул.

   – Не говорить и соврать – совсем не одно и то же, Карсон. Если бы ты, например, постоянно врал себе, что не хочешь есть, то весил бы сейчас килограмма полтора.

   – Я не был откровенен с тобой.

   – Ты собирался рассказать мне, что берешь идеи у психа? Мне и так было очень непросто верить тебе, когда ты выдавал их за свои.

   – Ты выяснил, откуда мои идеи. И все-таки поддержал их.

   Указующий палец Гарри снова направился на меня.

   – Не с самого начала. Я выяснил, кого ты навещал. Я понятия не имел, что ты получаешь от него информацию. Я сообразил это только тогда, когда ты после этих визитов стал дополнять свою теорию. Если бы ты рассказал мне, что черпаешь идеи у серийного убийцы, я бы просто сбежал, да еще по дороге вышиб бы двери. Не нужно преувеличивать длину моей шеи, Карс!

   Эйва сидела на краю дивана, смотрела, слушала и нервничала. Было заметно, что что-то вертится у нее на языке. Она начала было говорить, но тут загремел гром, и она замолчала. Когда Эйва наконец заговорила, голос ее был таким же печальным, как и глаза.

   – Когда-то давно ты уже получил ожог. На другой руке. Очень сильный. Ткани там полностью выгорели.

   Гарри застыл на месте. Повернулся к Эйве. Снова ко мне. Прежде чем я успел уклониться, он схватил меня за руку и увидел шрамы годичной давности.

   – Господи… – прошептал он.

   – Расскажи мне о своем прошлом, – сказала Эйва. – Расскажи все.

Глава 27

   Мы оказались в самом центре бури. Дождь сейчас хлестал под углом. Под полом завывал ветер. Порывом ветра на веранде опрокинуло кресло.

   – Мой отец был инженером-строителем, – начал я. – Для него пересечь грань между здравым рассудком и умопомешательством было так же легко, как построить мост через неглубокую расселину. Он представлял собой темную силу, которая питалась страхом, болью и паникой.

   – Твоими, – сказала Эйва.

   – Нет, Джереми. Он насиловал его просто безумно. Боль моей матери была мучительной, но чисто ментальной.

   – А к тебе он не приставал?

   – Он едва замечал меня. По крайней мере до тех пор, пока я не вырос достаточно, чтобы привлечь его внимание.

   Гарри спросил:

   – Сколько тебе было лет, когда?…

   – Мне исполнилось десять за день до того, как Джереми заманил отца в лес и разрезал его на части.

   Вдалеке послышался вой сирены: пожарная команда выехала на пожар от удара молнии.

   – Отец заметил существование моего брата, когда тому было десять. Как будто Джереми внезапно материализовался. Думаю, возраст десять лет был чем-то отмечен для моего отца. Чем-то из его собственной жизни…

   – Ты думаешь, что Джереми убил отца, чтобы спасти тебя? – спросил Гарри.

   – И себя самого. Но было уже слишком поздно, он сам превратился в прошлое.

   – А где была в это время твоя мать?

   – Она была швеей. Когда ситуация скатывалась в режим ночного кошмара, она шла в свою комнату и шила свадебные платья… огромные воздушные коконы из шелка и кружев. Она была простой женщиной, вся сила которой заключалась в преходящей красоте молодости. И она вдруг оказалась в положении, которое не могла даже описать… не то что повлиять на него.

   – Но Джереми продолжал убивать, – сказал Гарри. – Женщин.

   Комната перед глазами перестала вращаться, и я, опираясь на здоровую руку, поднялся.

   – Хотя Джереми и изгнал демона из отца, он должен был снова и снова убивать мать. За то, что она не вступилась за него перед отцом.

   – Почему же тогда он не убил ее, Карс? Именно ее?

   – Остальные убийства начались только спустя пять лет. Они словно вызревали в Джереми. К тому же, если бы он убил мать, меня отправили бы в приют или еще куда-нибудь. А он этого не хотел.

   – Но зачем же тогда он обжег тебя? Это имеет какое-то отношение к Эдриану? Я имею в виду этот ожог…

   – Не напрямую, но, возможно, это подсказало ему саму идею. Предполагалось, что таким образом я должен разделить его боль, его бремя. Ему это видится так. Взамен того, что он подарил мне детство.

   – Но это же дико, это… низко!

   Я снова упал на подушки и прижал руку ко лбу.

   – Это болезнь психики, Гарри, недуг вне контроля самого человека. Джереми исключительно умен, порой внешне рационален, но то, как он видит этот мир, не имеет под собой основы, которую мы называем реальностью.

   – Как ты мог позволить ему сделать это?

   – Если бы я не дал Джереми взыскать свою долю того, что он называет равенством, Эдриан до сих пор мог бы оставаться на свободе.

   Эйва прошла через комнату и остановилась у двери на веранду. Капли дождя барабанили, словно град. Кончики ее пальцев прикоснулись к стеклу, на мгновение задержались на нем, потом она повернулась ко мне.

   – Это еще не закончилось, верно? – прошептала она. – Это происходит вновь.

   – Закончилось, теперь уже все закончено, – сказал Гарри. – Ты только посмотри, что случилось с его рукой сегодня вечером. Он расплатился сполна.

   Эйва подошла и остановилась надо мной.

   – Нет. Не закончено. Он собирается обжечь тебя снова. Что было сегодня вечером? Проверка? Первоначальный взнос? В следующий раз он собирается по-настоящему обжечь тебя. Совсем как раньше.

   Ветер, грохотавший снаружи, стих. Я сказал:

   – Я оставил ему кое-какие материалы, которые могут помочь раскрыть дело с обезглавленными телами…

   Эйва внимательно смотрела на меня, ожидая продолжения.

   Я посмотрел на дверь.

   – Мне необходимо вернуться за ними.

   Эйву начало трясти, затем она беззвучно заплакала. Грудь ее тяжело вздымалась и опускалась, всхлипывания рвались наружу. Она сжала кулаки и принялась колотить ими в воздухе. Мы с Гарри подскочили к ней, но она отмахнулась от нас, как от роя ос. Потом распахнула дверь на веранду и выбежала под дождь, словно дом мой был переполнен болью. Я рванулся за ней.

   Гарри оказался умнее и остановил меня.

   Мы услышали несколько долгих громких стонов – Эйва словно подбирала ключ. Затем она схватилась руками за перила, откинула голову назад, и раздался такой вопль, будто рожает сама вселенная. Вой, визг, рычание… Она схватила пластиковое кресло и швырнула его вниз. Ее крик был повсюду – среди струй воды, позади них, над ними. Ее крик выворачивал ночь и грозу наизнанку. Она ухватила маленький столик и бросила его через перила. При вспышках молнии, раскрашивавших мир в черный и белый цвет, она кричала так, будто лишилась рассудка. Гром встряхнул фундамент моего дома, и Эйва закричала так, словно находится в здравом уме. Она сняла левую туфлю и швырнула ее в дождь. Она выла, она стонала, она вопила… Крик ее был то печальным, то злым, то тем и другим одновременно; он был наполнен пождем и наэлектризован грозовой ночью. Она сняла правую туфлю и бросила ее в небо. Буря зарычала на нее, и она зарычала в ответ, возбужденно и дерзко. Эйва сорвала с себя одежду и отдала ее ветру…

   Гарри отвернулся и принялся надевать плащ.

   Я вышел к Эйве.


   Когда мы проснулись на рассвете, утро пахло такой свежестью, что его хотелось выпить. В три часа ночи буря ушла на север, и единственным напоминанием о ней оставался ветерок, шелестевший выброшенными водорослями, и неровная, словно покрытая оспинами, поверхность песка. Я распахнул окно навстречу шуму волн.

   Ко мне, покачиваясь, подошла Эйва; взгляд ее был спокойным и твердым.

   – Я ночью об этом не думала, но, знаешь, нас ведь могло убить молнией там, на веранде.

   Ее лоб под моим поцелуем был теплым.

   – Верно. Но, возможно, эти планы разрушило как раз то, что потом нашло нас?

   Что поразило меня прошлой ночью, так это моя способность радоваться даже в ослабленном состоянии и с одной здоровой рукой. Сначала на заливаемой дождем веранде, под хлеставшими по коже струями, когда сами мы находились далеко-далеко от этого места, и позже, в раскачивающейся кровати, когда дождь успокоился до тихого шелеста.

   Испытание способностей продолжалось: мы провели эти первые часы, экспериментируя с новыми ощущениями. Испытывать ли стыд, когда ты голый и одеваешься (хотя оба мы ложной скромностью не страдали), прикасаться ли друг к другу мимоходом (да, легонько), кто спровоцирует следующий сеанс занятия любовью (галстук)? Эйва осмотрела мою повязку и провела еще один раунд врачевания. Никто из нас больше не упоминал о причине ожогов – молчаливое соглашение, позволяющее освежиться в маленьком оазисе, который расцвел в нашей жизни. Об этом вспомнили только тогда, когда я уходил на работу.

   – Когда ты снова поедешь навестить брата? – спросила Эйва.

   – А что?

   – Я поеду с тобой. И нечего на меня так смотреть. Я с этим вполне справлюсь.


   В четыре Гарри помчался в банк, а я без всякого энтузиазма отправился к тетке Нельсона, Билли Мессер. Если бы это помогло, я готов был повторно беседовать со всеми в надежде всколыхнуть что-то – хотя бы что-нибудь! – упущенное. Зазвонил телефон, это был Гарри.

   – Карс, у нас еще один. Без головы. Я уже на месте. – Гарри назвал адрес. Голос его был четким и бесстрастным.

   – Какой тип тела физически? – спросил я.

   Гарри вздохнул.

   – Ты представляешь себе габариты Барлью?

   – То есть жертва такая же большая, как Барлью?

   – Такая в точности, – сказал Гарри. – Потому что это и есть Барлью.


   Я никогда в жизни не видел такого дома, как у Барлью. Это была настоящая оранжерея! Повсюду цвели орхидеи: на полках, на низких столиках, в висячих корзинках, на прибитых к стенам выброшенных морем обломках деревьев. Некоторые цветки были в форме розовых рупоров, другие – тонких перламутровых колокольчиков. Там были красные чашечки и синие блюдца, желтые фонарики и лиловые люстры. Небольшой солярий за гостиной, похоже, был инкубатором, где в небольших коричневых горшочках черенки и ростки поднимались на ноги. В воздухе стоял плотный запах плодородия, и казалось, что уже в нем одном можно было проращивать семена, просто пересыпая их из ладони в ладонь.

   Обезглавленное тело Барлью лежало на спине в кухне. Скуилл уже побывал здесь и ушел. Я подозреваю, что в клане начальства шли напряженные совещания. Хембри и его люди уже заканчивали, двое техников укладывали свои принадлежности. Мы с Гарри стояли в гостиной вплотную друг к другу, подпираемые в спину растениями.

   – Я все хотел спросить… – сказал я. – О чем это вы с Барлью говорили вчера? Про «но-о, поехали» и «ковбоя».

   Гарри рассматривал джунгли вокруг нас. Он протянул руку и коснулся белого соцветья трубчатых цветков.

   – Похожи на свечи, правда? – задумчиво протянул он.

   – Вы с Барлью ездили в одной патрульной машине? – спросил я. – Вы с ним были напарниками?

   – Вскоре после того, как он ушел of своего офицера-инструктора. Мне было двадцать восемь, ему – двадцать четыре.

   – Вы с Барлью, на улице, вместе? Странная смесь.

   – Тогда он еще не был тем Барлью, которого знаешь ты. С ним можно было разговаривать. Он даже выглядел иначе – высокий, тощий, широкоплечий деревенский парень.

   За головой Гарри укрепленная на стене ветка обрамляла орхидею: из водопада листьев свисала гирлянда изящных колокольчиков. Гарри щелкнул по одному из них и, похоже, удивился, когда тот не зазвенел.

   – Мы получили вызов в апартаменты Толрико, грязную дыру на северо-западе. Одна из постоялиц сказала, что видела мужчину с пистолетом. Было часа два ночи. Мы подъехали и разошлись: Барлью налево, я направо. Я нашел женщину, которая что-то лепетала про хохочущего парня, который носился как сумасшедший и размахивал пистолетом. Я оставил ее и пошел посмотреть, что выяснил Барлью, но нигде не мог его найти.

   Хембри махнул мне рукой из кухни. Я поднял указательный палец: одну минутку.

   – Я услышал слева подозрительный шум и, согнувшись, бросился туда. Позади дома раздавались какие-то звуки, слышались голоса. Я пробрался за мусорные баки.

   Гарри убедился, что нас никто не слушает, и наклонился ко мне так близко, что я почувствовал тепло его дыхания.

   – Барлью, абсолютно голый, стоял на четвереньках на земле, и на нем, как на лошади, скакал худосочный, небольшого роста парень. Он наглотался всего сразу – чего-то возбуждающего, депрессантов, ЛСД… Он забрал у Барлью пистолет и заставлял его прыгать через воображаемые кольца, приговаривая, что всегда мечтал погонять копов. Барлью обмочился, ревел, ползал по отбросам, руки и колени его были изрезаны битым стеклом. Парень этот стучал пистолетом по затылку Барлью, гикал, улюлюкал и вопил: «Но-о, поехали!» А еще он заставлял Барлью ржать, как лошадь.

   Я закрыл глаза и представил себе эту картину.

   – И ты завалил этого парня.

   – Этот псих размахивал пистолетом, как мухобойкой. Я подождал, пока он слезет с Барлью, вышел из-за угла и заорал: «Полиция! Ни с места!» Я чуть было не нажал на курок, а парень этот улыбнулся, словно я был его мамочкой, которая принесла полную миску овсянки, и подожил пистолет на землю. Потом сел рядом с Барлью и принялся ковырять в носу.

   Мимо с пакетом в руках прошел эксперт по отпечаткам. Хембри уже махал руками, как ветряная мельница.

   – Минутку, Бри, подожди! – крикнул я ему и снова повернулся к Гарри.

   – Этой ночью Барлью прорвало, и он рассказал мне, как ненавидит патрулирование по улицам, что его старик, тоже коп, заставил его пойти в полицию… Дядя Барлью занимался ландшафтным дизайном и был садовником. Вот кем на самом деле Барлью всегда тайно хотел стать.

   – И это был его последний день на улице?

   Гарри кивнул.

   – На следующее утро Барлью написал заявление на административную должность.

   – А когда он превратился в бездонную бочку зубной боли?

   – Он начал качаться, поднимать тяжести, наращивать массу, но при этом становился все более жалким…

   Гарри рассматривал крохотный цветочек в корзинке, напоминавший сережку цвета шартрез размером с мелкую монету.

   – Барлью надел мускулы, как новый костюм. Затем ему понадобилось собрать мускулы вокруг себя. Несколько лет назад он зацепился в команде Скуилла и фактически превратился в его адъютанта. Мне кажется, Скуиллу нравилось иметь рядом с собой парня габаритов Барлью – как коротышке, который важно, выступает сзади своего питбуля.

   – Барлью больше не говорил с тобой о той ночи?

   – Он никогда даже не смотрел на меня, если была хоть какая-то возможность отвести глаза. – Гарри покачал головой, и сережка цветка выпала из его пальцев. – Когда я был маленьким, тетя каждый год читала мне «Рождественскую песню птичек». Книжка мне нравилась, но пугала меня. Но больше всего доставали меня не рождественские привидения, а картинка, отложившаяся в памяти: Джейкоб Марли, дряхлый старик, запутавшийся в цепях своего прошлого. Клянусь, я буквально слышал грохот и звон, с которым он тащит все это дерьмо за собой в вечность.

   Гарри оглянулся по сторонам, и я увидел, что ноздри его расширились: он вдыхал тонкий аромат цветов, украшавших тайную жизнь Барлью, его настоящую жизнь. По моим прежним представлениям, Барлью не мог иметь сильных привязанностей. Но сейчас я разглядывал все эти книги, леечки, ножницы, мох и пакеты с удобрениями, и мое удивление уступило место печали по упущенному и утерянному, по росткам прошлого, которые прокладывают наш путь в будущее, а мы позволяем им засохнуть.

   – Он думал, что ты рассказал мне о той ночи, – сказал я. – Поэтому и избегал наступать мне на ноги.

   Гарри пожал плечами. Он взглянул на тело Барлью через дверь кухни, потом повернулся ко мне.

   – Думаешь, люди когда-нибудь сбрасывают цепи, связывающие их с прошлым, Карс?

   – Никогда, Гарри. Весь фокус состоит в том, чтобы добавлять новые звенья и не тащить все это за собой.

   – Я завтра поеду с тобой.

   Я положил руку ему на плечо.

   – Спасибо, амиго, но уже вызвалась Эйва. Она хочет быть моим циутром.

   – А это еще что такое, черт побери?

   – Средство против нападения, Гарри, – сказал я. – Если только правильно его держать.

   По пути в кухню я огибал столы и подставки с зарослями зелени. Хембри и его ассистент перевернули тело на бок, и Хембри указал на спину. Я присел и увидел широкую область кожи, ставшей малиново-фиолетовой из-за застоявшейся крови. Поперек всей спины Барлью были написаны слова. И не какие-нибудь крошечные! Это были буквы размером сантиметра в полтора, спускавшиеся от задней части его отрезанной шеи до ягодиц – одни непрерывные каракули, написанные черными чернилами.

   – Похоже, наш мальчик прогрессирует в эпистолярном жанре, – сказал Хембри. – Приятного вам чтения.

Глава 28

   Как это часто случается в жизни, момент, которого Эйва так боялась – возвращение на работу и встреча с Клэр, – прошел почти незамеченным. Клэр сидела за своим столом и просматривала корреспонденцию. Когда мы вошли, казалось, она едва обратила на нас внимание.

   – Доброе утро, доктор Даванэлле, – сказала она. – Очень хорошо, что вы вернулись.

   – Я тоже рада снова оказаться здесь.

   Клэр опять погрузилась в бумаги. На этом все и закончилось. Эйва проверила свою почту и лоток для входящих документов, переоделась для патологоанатомического исследования тела Барлью. Она была внесена в расписание на сегодняшнее первое вскрытие еще до того, как я рассказал доктору Пелтье о проблеме Эйвы, но Клэр не стала здесь ничего менять, даже узнав, что это будет первый день Эйвы на работе после возвращения.

   Эйве было оказано доверие, и она вступила в свою роль: та же спокойная уверенность, которую я уже заметил раньше, те же энергичные, хотя и экономные движения, то же чувство уважения к мертвому. Я изучал фотографии надписи на спине Барлью, пока Эйва начитывала ее на диктофон для последующего документирования.

...

   Ты был с

   разве ты не был разве она не девочка

   плохие вещи внутри тебя Мама

   Мы должны убедиться Она делает как

   Время получить плохие вещи Мама

   этой девочки снова нет ты врешь себе

   Она вынуть ее глубоко я боюсь очищает нас

   Что ты знаешь Что ты сказал

   Не надо меня в тебе я имею боль

   Нет Не надо Не надо меня там

   Харди-гарди Намби-памби Вилли-Нилли Ты пугаешь Роли-поли

   Очень страшно Не бойся

   Внизу, через весь крестец, было написано:

...

   Бостон и Индианаполис пожалуйста касательно Пусть это будет Большим

   Бостон или

   Маленький Инди? Кокомо Буууууу Пиииии Мама

   Приехал Скуилл, после того как пообщался с прессой снаружи: это дело сейчас притягивало к себе пристальное внимание репортеров. Мы с Гарри изложили Хираму и трем его заместителям краткую предысторию по этому случаю. В ходе нашего рассказа они постоянно морщились и строили недовольные гримасы. Мнение было единогласным: перетряхивание грязного белья сержанта Барлью может только осложнить положение полицейского управления и супругов Пелтье. Это могло бросить тень на ни в чем не повинную Клэр, а Зейн был слишком богат, чтобы с ним связываться, особенно если учесть, что самого его можно винить лишь в похотливости и обычной глупости. Таким образом, оставалась только Терри Лосидор: предъявив ей обвинение, пришлось бы открывать крышку этого мусорного бака.

   Я предложил, чтобы Зейн продемонстрировал свою лояльность к Четвертой власти, спонсировав возрождение альтернативной газеты. Он выглядел очень сговорчивым, в особенности еще и потому, что в последний раз фотографии видел именно у меня.

   Эйва закончила вскрытие и пошла мыться, оставив в зале только нас со Скуиллом. Во время всей процедуры он стоял в самом дальнем углу и неотрывно следил за аутопсией.

   – Вы проверили этого Пелтье? – сказал Скуилл, выходя у меня из-за спины. – Он чист?

   – Зейн не сможет даже колбасы нарезать без инструкций. К тому же у него есть алиби. – В момент смерти Барлью Зейн Пелтье находился со своим личным адвокатом, обсуждая детали грозившего ему раздела имущества.

   – Мы прикрываем ПИС-ПИС, Райдер, – сказал Скуилл. – Дело принимает на себя временная оперативная группа. Барлью облажался, конечно, но такова жизнь.

   Я ожидал этого. Скуилл замарал себя действиями адъютанта, и единственной возможностью отмыться было использовать оперативную группу, чтобы надавить на судебную коллегию. Но после того как на свет вытащили связь между Барлью, Лосидор и Зейном, мы с Гарри лучше представляли, что делать. Плюс сегодня вечером я обсуждаю это дело с профессионалом…

   – Это направление нельзя бросать, капитан, – сказал я. – Мы с Гарри останемся в деле до конца.

   – А знаете что, юноша? Конец для вас уже наступил. Я пристально посмотрел в прозрачные глаза Скуилла.

   – Почему вы стараетесь держать нас с Гарри подальше от Барлью, капитан?

   – Кто это говорит?

   Я вынул из кармана сложенный лист бумаги и протянул его Скуиллу. Важные моменты были отмечены желтым маркером.

   – Это заметки с совещания, на котором мы с Гарри рассказали о пропаже бумаг. Любой, кто прочтет их, обязательно решит, что вы подозревали, что мы заведем речь об этих бумагах. Тем более что мы так и сделали. Вспоминаете? Те самые бумаги, которые вывели нас на Зейна.

   Скуилл смотрел на меня так, будто я был собачьим следом на его туфле.

   – Откуда я мог знать, что Пелтье гомик?

   – Вы и не знали. Но, думаю, Барлью намекнул, что у него имеется цепочка, накинутая на шею Зейна. И возможно, собирался дать вам пару раз за нее дернуть, прежде чем уйдет из полиции. Барлью был в долгу перед вами. Этот парень годами не выполнял работу копа – просто был мальчиком на побегушках по вашим поручениям.

   Я ожидал, что Скуилл разозлится, но он надменно поинтересовался:

   – Вы хотите сказать, что я торможу ход расследования, Райдер? Вы это имеете в виду?

   – Что значат несколько лишних дней на свободе мясника, отрезающего людям головы, если это может повысить ваши шансы стать заместителем шефа полиции?

   Скуилл покачал головой, и на его тонких губах мелькнула легкая тень улыбки.

   – Вы думаете, что что-то из себя представляете? Я иду наверх, Райдер. И когда я туда попаду, вам лучше будет втянуть голову в плечи.

   – Я знаю, что вы набрали силу, капитан. Кто-то говорил, что и Плакетт перед вами в долгу. Похоже, именно вы сделали его этаким денди в глазах прессы, первоклассным мастером цветистых фраз. И возможно, следующим шефом.

   Скуилл убедился, что мы в комнате по-прежнему одни.

   – Только между нами, Райдер, – сказал он. – Плакетта сделал я. Я взял кусок навоза и вылепил из него нового шефа полиции.

   – И между тем вы продолжаете вставлять нам палки в колеса.

   Он подмигнул мне и улыбнулся.

   – Это только таким параноикам, как вы, Райдер, так кажется. Возвращайтесь в свой отдел и занимайтесь негритянскими разборками.

   – Вы знаете, Скуилл, что вы дьявол, а не полицейский? Если бы игры Барлью не помешали нам тогда еще кое-что увидеть, он бы сейчас, возможно, не лежал здесь.

   – Очень трогательно. У меня просто сердце разрывается. Вы отстранены от дела!

   – Но вы, конечно, знаете, что Зейн Пелтье вхож в Полицейскую комиссию, не так ли?

   Он прижал руку к сердцу и изобразил на лице крайнее удивление.

   – Не может быть!

   – Зейн является генеральным директором «Мобил Марин Ресорсес». А президент этой компании возглавляет комиссию. Вы знали об этом – вы знаете о каждой пушинке, брошенной на весы. А может, Барлью собирался добавить еще что-то к своим требованиям? Заставить Зейна потянуть кое за какие ниточки? Просто так, для страховки?

   – Дам вам маленький совет, Райдер: не путайтесь под ногами, когда в игры играют взрослые.

   – И вы собираетесь выиграть любой ценой, не так ли, капитан?

   Он засмеялся и, направившись к выходу, хлопнул меня по плечу.

   – Но вы точно не выиграете, Райдер. Вы просто муравей, которого я раздавлю. Так что не высовывайтесь.


   Перед тем как отправиться на ночную работу, я позвонил в отдел убийств в Индианаполисе, Бостоне и Кокомо и спросил, не было ли у них чего-нибудь похожего на то, что происходит у нас. Люди, с которыми я говорил, ответили, что нет, ничего даже близко напоминающего наши случаи у них, слава богу, не произошло.

   Выходя, я заглянул в кабинет к Эйве, обнял ее и сказал, что она проделала грандиозную работу. Большую часть ее стола занимала хрустальная ваза с букетом свежесрезанных цветов, от которого вокруг стало даже как-то светлее, – это был подарок Клэр. Эйва передала мне толстую папку с фотографиями и отчетами по нескольким делам. Я положил все это в портфель.

   – А как насчет еще одного маленького дельца? – спросил я. – Ты нас слышала?

   – Я слышала тебя совершенно четко, как звон колокольчика, – сказала она, протягивая мне небольшой белый конверт. Я сунул его в карман.

   – Завтра сходим куда-нибудь и отметим твое возвращение в мир живых, – сообщил я.

   – Я предпочла бы отметить это сегодня ночью, – ответила она.

   – Сегодня ночью у нас есть чем заняться. Ты готова?

   – Если под готовностью ты имеешь в виду то, как я боюсь, то я готова целый день.

Глава 29

   – Что ЭТО ТАКОЕ?

   Я сделал любезное лицо, представляя друг другу уже давно заочно знакомых.

   – Эйва Даванэлле, познакомься с моим братом Джереми.

   Эйва протянула руку.

   – Привет, Джереми, мне приятно…

   – Что это ДЕЛАЕТ ЗДЕСЬ? – Джереми спрыгнул с кровати и, подскочив ко мне, указал на Эйву едва заметным кивком головой. – Мы не можем говорить, пока ЭТО здесь.

   – Если хочешь, она просто посидит в углу. Она не будет нам мешать.

   – Я не стану говорить, не стану. НЕ СТАНУ, пока ЭТО здесь.

   Я пожал плечами.

   – Ты обещал, что мы ПОГОВОРИМ, а потом… МОИ ПОТРЕБНОСТИ.

   – Ничего не изменилось.

   – ОНА здесь!

   – Ее пригласил я. Поэтому она остается.

   Я закрыл глаза и скрестил руки на груди.

   – Я отказываюсь произнести хотя бы слово.

   – Тогда наша договоренность… – Я небрежно махнул рукой. – Ничего не стоит.

   Джереми сделал вид, что нападает на Эйву, и щелкнул зубами, прежде чем отступить. Я видел такое у обезьян, которые хотят установить свое превосходство или застолбить территорию. Я рванулся к нему, но Эйва взглядом остановила меня: Не двигайся! Он ходил вокруг нее кругами, высовывая язык и причмокивая. Он согнул пальцы, словно когти, и с шипением выбрасывал их в ее сторону. Он рычал и визжал, кашлял и плевал на пол у нее за спиной. Он изображал жестами мастурбацию, стонал и делал вид, что извергает на нее сперму.

   Она зевнула.

   Он повернулся ко мне и принялся умолять:

   – ЭТО НЕ МОЖЕТ ОСТАТЬСЯ ЗДЕСЬ! Пожалуйста, Карсон, отошли ЭТО отсюда. У меня есть свои потребности, наш… ритуал. Нам нужно побыть вдвоем.

   Я посмотрел на часы.

   – Наше время уже пошло.

   Он скрестил руки на груди и топнул ногой.

   – Ты не услышишь то, что я знаю. А я знаю, Карсон. Я знаю, кто это.

   – Ты знаешь, как манипулировать людьми. И в этом твой единственный настоящий талант.

   Он нараспев затянул детским голоском:

   – А я знаю, кто это сделал, и ты тоже…

   Я не мог понять, то ли Джереми врет, то ли его свихнувшийся от наркотиков мозг действительно нашел связь, которую мы пропустили. Но я готов был поклясться, что он нуждается во мне не меньше, чем я в нем.

   – Она остается, – повторил я.

   Джереми сжал зубы, дважды щелкнул ими и отступил в угол. Там он сделал вид, что рассматривает свои ногти, а тем временем уголком глаза наблюдал за Эйвой.

   – Тогда скажите мне, милая леди, – сказал он, полируя ногти о рубашку, – часто вы выступаете шлюхой?

   – Я никогда не выступаю шлюхой, – бодро ответила она.

   – Все женщины шлюхи. Это заложено в их ДУШАХ! Чем же вы занимаетесь, что заставляет вас думать, что вы не шлюха?

   – Вы спрашиваете о моей работе, мистер Риджеклифф? Я ассистент патологоанатома в окружном морге.

   Джереми отошел от стены и принялся ходить вокруг Эйвы кругами. Я напрягся и придвинулся к ним поближе.

   – РАДИ НЕЧЕСТИВОЙ ЛЮБВИ ГОСПОДНЕЙ! – завизжал он, хватаясь за голову. – Когда только ЗАКОНЧИТСЯ ВСЕ ЭТО ПОЛИТИЧЕСКИ ПРАВИЛЬНОЕ ДЕРЬМО! Хрупкое маленькое существо вроде вас и ковыряется в трупах? Вы перебираете их в руках? Прикасаетесь к кусочкам плоти, к волокнам сухожилий? Или просто смотрите и указываете, а ВСЮ РАБОТУ ВЫПОЛНЯЕТ СМИРЕННЫЙ МУЖЧИНА? Эй вы, сэр, вы не могли бы выдернуть наружу вон ту красную штуку? Которая выглядит, как жирный помидор? Положите это в ту банку для солений. Это будет рождественский подарок для любимого. Что делаете с трупами ВЫ, моя дорогая?

   Эйва шагнула к Джереми и преградила ему дорогу. Он скользнул в сторону, но она снова оказалась перед ним. Он шагнул вбок, она опять блокировала его. Они были похожи на исполняющих латиноамериканский танец. Джереми замер, деваться ему было некуда. Эйва сладко улыбнулась ему.

   – Я делаю с трупами очень многие вещи, мистер Риджеклифф, – негромко сказала она, – но больше всего мне нравится вскрывать им животы, залазить внутрь и грести на них по комнате, как на каноэ.

   Джереми вздрогнул, как будто его ударило током. Голова его склонилась, и он зашипел сквозь зубы. Он отступил к кровати, сел на нее и плотно зажмурился: казалось, он пытается не дать войти даже мыслям. Он посидел так примерно с минуту, потом открыл глаза и посмотрел на Эйву. Голос его был ледяным, словно морозные рисунки на стекле, и холодным, как сползавшая на его губы улыбка.

   – Ты только что купила себе место за столом, детка. Надеюсь, ты получишь удовольствие от увиденного.

   Он отвернулся от Эйвы и, вытянув руку в мою сторону, нетерпеливо сжал и разжал руку.

   – А что, для нас уже отпечатали последние глянцевые картинки, брат?

   Я протянул Джереми фотографии Барлью. Я еще раньше принес все относительно обезглавленных трупов, но на этот раз он попросил краткие сводки по всем нераскрытым убийствам за последний год. Джереми разложил все это на кровати и начал с изучения фотографий Барлью. Лицо его осветила дьявольская усмешка.


   Мистер Каттер вытер пот со лба, поставил уровень на полку с другими инструментами и с гордостью оглядел свою вечернюю работу. В центре каюты стоял новый стол для аутопсии, сиявший в свете свисавшей с низкого потолка лампочки, прикрытой абажуром. Получение этого стола было образцом предвидения – опять вмешалась вселенная. Он вывел дренаж за стенку корпуса шхуны: аккуратность имела большое значение. Ближайшая дорога с твердым покрытием находилась в двух милях, и здесь не было линий электропередач, поэтому он подключил электрическую систему к автомобильным аккумуляторам, стоявшим в трюме. Аккумуляторы заряжались от небольшого генератора «хонда», но он редко пользовался этим шумным приспособлением.

   Он прошел в рулевую рубку. Сам руль, приборы и практически все было демонтировано. Много лет назад какой-то оптимист вытащил эту шхуну из реки и поставил на сваях, планируя отремонтировать. Там она ветшала, дожидаясь, пока мистер Каттер проплывет мимо во время своей разведывательной поездки и сообразит, что это вселенная возвращает фрагменты из прошлого, устанавливая подмостки для следующей пьесы.

   Мистер Каттер смотрел на лунный свет, заливавший поле и короткий канал, ответвлявшийся от основного русла реки метрах в семидесяти от него. Самой реки ему видно не было – ее заслоняла густая стена кустарника, окружавшая старую шхуну для ловли креветок. Он вернулся в каюту. Настало время расставить по местам главные фигуры. Которые будут рассказывать Маме ее историю.

   Ее собственными словами.

   Кстати, как раз вовремя. Этот чертов детектив постоянно болтается вокруг, задает вопросы, что-то вынюхивает. Не важно. Эта часть путешествия, единственная, на которую детектив может как-то повлиять; скоро станет историей. Мистер Каттер снимет маску и грим и засияет в полной красе.


   Джереми изучал фотографии полчаса, потом еще час – письменные рапорты. Мы сидели рядом, пока он бормотал над снимками, обнюхивал их, ощупывал, словно секретные послания были заложены в цвете, затем разбросал их по полу, как конфетти.

   – Почему ты не рассказал мне о патологоанатоме, которому пообрывало бомбой яйца? Это меняет буквально ВСЕ.

   Джереми поднял рапорт о расследовании инцидент с Колфилдом и сделал вид, что рассматривает его в лопнет. Этот рапорт был включен в качестве сопутствующего в материалы по убийству Мюллера.

   – Ты имеешь в виду Колфилда? – сказал я. – Там было покушение на убийство, но направлено оно было против Мюллера.

   – Это я прочел, брат. Кто-то засунул бомбу Мюллеру в задницу, зная, что когда он проснется, то попытается вынуть посторонний предмет и разнесет себе выхлопную систему. Образ жизни подготовил его к таким приключениям. Ой, что это у нас там на этот раз? Тыква? Кокер-спаниель? Кто мог ожидать, что сердце этого мужчины взорвется раньше времени и его отправят в морг?

   – Бомба не предназначалась для Колфилда, – сказал я. – Ему просто ужасно не повезло.

   – Поставь себя на место Колфилда. Он долгие годы работал ради этого момента, ему дали провести вскрытие, которого он не ожидал, и в итоге его пальчики превращаются в фарш. Прощай, карьера!

   – Что ты хочешь этим сказать: «вскрытие, которого он не ожидал»? – Я выдернул страницу из рук Джереми.

   – Здесь же все написано. Вскрытие Мюллера по графику должна была проводить доктор Пелтье. Она грациозно отошла в сторону и предоставила Колфилду право стать отсекателем голов. – Он удивленно приподнял брови. – Ой, совсем как по Фрейду!

   Я прочел отчет. В последний момент Клэр перепоручила вскрытие Колфилду. Это было для меня новостью, мы этим делом не занимались. Джереми фыркнул.

   – Может быть, хороший доктор Колфилд отнесся несколько небрежно к такой замене.

   – А как с этим соотносятся написанные слова? Я не могу соединить их.

   – НИКОГДА НЕ НАЧИНАЙ СО СЛОВ! Они и не должны иметь никакого смысла ДЛЯ ТЕБЯ!

   – Хотелось бы, чтобы они все-таки что-то означали, – сказал я. Меня смущало, что толстые каракули фраз не выстраивались в систему, не хватало момента, когда можно щелкнуть пальцами и сказать: «Вот оно!»

   – Что-то означали? ЧТО-ТО ОЗНАЧАЛИ? Что ты знаешь о значении? Может быть, ты знаешь, что означает горящая шелковая подушечка на глазах маленькой куколки Эдриана? Твои люди заявляли, что это был способ спрятаться. А я сказал, что это были узы любви… Разве я не говорил, что Эдриан любил свой огонь гораздо сильнее, чем женщина может любить мужчину, и разве не я послал тебя искать поджоги? Какой был первый шаг в процессе отбора Джоэла? Можно я буду называть его Джоэлом? Спасибо… Джоэл находил людей на пожарах и следовал за ними, пока ЛЮБОВЬ САМА НЕ ПРОКЛАДЫВАЛА ПУТЬ.

   Для Джоэла Эдриана не было смысла в том, чтобы рассматривать огонь как духовную сущность. Для него не было смысла в том, чтобы верить, что его поджоги выберут жертвы для смерти. Я не видел этого, а Джереми видел, как увидел и пожары, отобравшие четыре следующие жертвы. Я не мог заглянуть в мир Джоэла Эдриана, за что ежедневно благодарю Господа. А Джереми мог. Как я могу сомневаться в его словах?

   Я кивнул.

   – Ты прав, Джереми. Мне нечего возразить.

   – Ваше участие спасло людям жизнь, мистер Риджеклифф, – заговорила Эйва.

   Джереми повернулся к ней, губы его насмешливо скривились.

   – Ты видишь в этом спасение людских жизней, ведьма. А я вижу ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЖОЭЛА ЭДРИАНА!

   Эйва вздрогнула, сумочка ее упала, а содержимое рассыпалось по полу. На белой плитке закружилась красная зажигалка.

   – О, не нужно так возбуждаться, дорогуша! – сказал Джереми, улыбаясь зажигалке. – Мы уже на месте.

   Он встал и снова принялся ходить кругами.

   – Карьера Колфилда рухнула в первый же день, как он вышел на работу, Карсон. Годы труда… – он улыбнулся, – как щелчок пальцами. Я думаю, что парень, которого ты ищешь, – это как раз малыш, обиженный на бывшего шефа за то, что сунул свои пальчики в блендер. Подумай о телах, как о… о почтовых открытках. Хорошая аналогия! Открытки из ада. Скучаю по тебе, жалею, что тебя нет со мной… И она там будет, если только мальчик не бросает слов на ветер.

   – А почему нет голов? – спросила Эйва.

   Джереми резко повернулся к ней, на его шее выступили вены.

   – Потому что ЧТО-ТО должно ОТСУТСТВОВАТЬ, детка, а отсутствующие пальцы прямо указывали бы на него. Смотри-ка, получился оксюморон![28] А теперь подумай: может ли даже самое совершенное тело функционировать без головы? Нет. Может ли даже самый идеальный патологоанатом функционировать без руки? – Он обратился ко мне. – Расскажи мне, как были отрезаны головы.

   – Практически с хирургической точностью, – ответил я.

   Джереми скрестил руки на груди и нетерпеливо забарабанил большими пальцами.

   – Разве это не указывает на человека, чье предназначение – резать и кромсать?

   Эйва поморщилась и сказала:

   – Не было там хирургической точности. Были какие-то колебания, он отклонялся.

   – У него, блин, осталась половина руки, ШЛЮХА!

   Внезапно Джереми оказался на полу, а руки мои держали его за горло. Он даже не пытался сопротивляться. Эйва подскочила ко мне, пытаясь оттянуть в сторону.

   – Карсон, прекрати!

   Я разжал руки. Джереми смущенно посмотрел на Эйву.

   – Спасибо, дорогая, – сказал он, приходя в себя и поднимаясь. Потом блеснул глазами в мою сторону.

   – Если он так ненавидит ее, – сказала Эйва, – почему же он тогда…

   – Не отрежет голову ей? Он делает что-то, готовит фундамент. Он очень страдал и теперь планирует, как она расплатится с ним своей болью.

   Джереми улыбнулся и поклонился.

   – Мы сделали свою работу, Тонто, – сказал он. Затем он повернулся к Эйве: – Нашла свою зажигалку, сестра?

Глава 30

   – Вероятно, брат рассказал о нашей небольшой договоренности, – сказал Джереми, потирая руки так, будто старался таким образом добыть огонь. – Мои слова в обмен… на его музыку. Сначала я думал, что твое присутствие помешает нашему ритуалу. Но ты, моя дорогая, прикоснулась к волшебным красотам, проплыла среди зловонных цветов, расцветших в душе. Ты по самые изящные маленькие запястья окунулась… – он протянул руки, едва не коснувшись кончиков ее пальцев, – …в великолепие. Может быть, ты даже чему-то научишься.

   Он повернулся ко мне.

   – Почему бы тебе не снять рубашку, брат? Я знаю, что тебе не терпится рассказать миру о приключения мистера Обрубленные Пальчики, но я должен получить плату.

   Я кивнул Эйве. Она открыла сумочку и снова вынула простую красную зажигалку за семьдесят пять центов, из пластика и штампованного металла, заряженную газом. Она положила ее на ладонь и протянула Джереми. Его руки дрожали, когда тянулись за этим орудием, как будто пальцы раздумывали, как схватить его с ладони, не прикоснувшись к телу.

   – Возьмите то, что вам нужно, Джереми, – сказала Эйва. – Но подумайте, стоит ли оно времени вашей жизни.

   Руки его замерли.

   – Что ты имеешь в виду под временем жизни?

   Эйва смела со стола пачку фотографий. Они полетели на пол, как листья экзотических растений.

   – Что ты ДЕЛАЕШЬ?

   – Это ведь было забавно, пока продолжалось, правда, Джереми? – спросила она. – Получать редкие цветы, принесенные из-за стен?

   Он повернулся ко мне.

   – Что оно ГОВОРИТ?

   Эйва держала зажигалку на ладони, словно предлагая ее.

   – Дышите глубже, мистер Риджеклифф. Сегодня последний день, когда вы нюхаете волшебные цветы.

   Его глаза заметались, как рыба, на которую с неба падает орел.

   – Что оно ГОВОРИТ? Что это ЗНАЧИТ?

   Я отвел глаза в сторону.

   – Я знаю, что у вас замечательные руки, Джереми, – продолжала Эйва. – Взгляните на них. Такие мягкие, такие розовые… А теперь подумайте о руках старика. Белые, с голубыми прожилками, морщинистые… Даже когда ваши руки станут такими – лет эдак через пятьдесят, – вы никогда ни к чему не сможете прикоснуться вне этого здания. Потому что единственным способом прикоснуться к чему-то снаружи является Карсон. И если сегодня ночью вы коснетесь его огнем, я обещаю, что с этим будет покончено.

   Джереми отшатнулся, переводя глаза с моего лица на зажигалку и обратно. Я молчал. Эйва сейчас скользила по самому краю тонкого льда.

   – Посмотрите на свои руки, Джереми, – сказала она. – Следующее, к чему они прикоснутся снаружи, будет ваша могила.

   Он рассматривал зажигалку, словно гадая на внутренностях. Ноздри его возбужденно шевелились. Он ударил Эйву по руке, и зажигалка полетела через комнату. Джереми снова сел, сложил руки на груди и забросил ногу за ногу, делая вид, что ему больше ничего не интересно.

   – Хорошо, ты выиграла, патологоанатом. Но это только потому, что ты стащила его с меня. Добрые дела, и все такое. Мой собственный брат хочет МЕНЯ ЗАДУШИТЬ. – Он холодно улыбнулся, наклонился и постучал холодным пальцем по моей руке. – Но мы же понимаем, Карсон, что эта маленькая, хм… остановка действительна только в отношении этой покупки. В следующий раз при сделке будут оговорены все возможные лазейки.

   – Спасибо, – сказала Эйва.

   Джереми сделал жест рукой, словно отмахиваясь от ее слов.

   Когда мы с Эйвой встали, он остался сидеть. В глубине его глаз я увидел какие-то движущиеся в дыму тени, которые испугали меня. Завершение было слишком быстрым, слишком простым. Джереми должен был визжать, разглагольствовать, взвешивать каждое слово Эйвы и противопоставлять ей собственную исковерканную логику. Ни разу до этого я не уезжал без того, чтобы он не выкрикивал проклятий, или не распевал отвратительные песни, или не просил рассказать о последней боли, перенесенной матерью перед смертью. Какая-то фальшь громко зазвучала в моей голове, унылое биение свинцового колокола, и, когда я выходил, меня преследовал его глухой, тяжелый звон.


   – Я всегда так делаю, – сказала Клэр на следующее утро. – Я всегда стараюсь, чтобы новички думали, что первый день на работе будет всего лишь ознакомительным – практика, процедуры, знакомство с документацией. Если в этот день есть аутопсия, я предлагаю им выполнить ее. Чтобы посмотреть, как они реагируют на такие просьбы.

   Было 8:00 утра. Мы находились в кабинете Клэр. По дороге к ней я прихватил пачку печенья. Все сходилось на Колфилде. Я не мог расшифровать слова на спине у Барлью – впрочем, как и послания на телах Нельсона и Дэшампса. Все, что у меня было, – это заявление Джереми, что они являются частью внутреннего мира Колфилда и, как их ни крути, для нормального ума все равно обрести смысл не смогут.

   – Когда вы попросили меня выполнить процедуру вскрытия, я перепугалась до смерти, – сказала Эйва. – А когда она закончилась, почувствовала себя частью коллектива, команды.

   – В первый день учебных занятий по плаванию всегда просят переплыть глубокое место, – кивнула Клэр. – У бедного мистера Колфилда тогда подергивался глаз, нервный тик… – Она закрыла глаза. – И никогда уже не перестанет.

   – Здесь о нем никто никогда не говорит, – сказала Эйва. – Это как ругательство.

   – Это висело в воздухе… – сказала Клэр. – Это же послужило толчком к обновлению оборудования. Зал для аутопсии был весь в крови, и вопрос о полном обновлении стал целой трагедией. На это ушли месяцы, но все-таки это было сделано.

   – У вас есть адрес Колфилда? – спросил я у Клэр.

   Она кивнула и прошла к картотеке.

   – Почтовый ящик где-то в горах Талладига. Он ежемесячно получает чек как часть своего содержания.

   Через минуту она вернулась с фотографией Колфилда, сделанной для служебного удостоверения. С виду он был симпатичным парнем, приятным – такому можно запросто купить пиво просто за то, что он стоит возле стойки бара с тобой рядом.


   Я ехал по крутой, изрезанной колеями дороге в горах Талладига и тихо радовался, что не пожалел денег на полный привод: мой автомобиль, рассекая воду носом, словно лодка, преодолевал пенящиеся ручьи, его швыряло, он менял направления, снова подскакивал, вздымая волны серой грязи. Через пятнадцать минут такого издевательства над техникой и собственными почками я нашел дом Колфилда там, где, по словам милой дамы из почтового отделения, он и должен был находиться, – на небольшом склоне с левой стороны, за которым начинался крутой и тяжелый подъем. С правой стороны скала обрывалась вниз, словно водопад. Судя по состоянию дороги, здесь она, по сути, и заканчивалась.

   Я остановился возле грязного синего джипа «чероки» и потер глаза, уставшие после пяти часов езды. Дом был скромным, но ухоженным: на деревянных частях свежий слой белой краски, на переднем дворе никаких старых шин и ржавеющих автомобилей, которые словно с неба высыпало на предыдущие усадьбы, мимо которых я проезжал. Поленница рядом с передним крыльцом могла бы выиграть приз за аккуратность укладки. На веранде стояло кресло-качалка, а рядом с ним столик, на котором лежала стопка журналов. Я взглянул на открывавшуюся перед глазами долину. Чистота горного воздуха скрадывала расстояние, и я смотрел на нее словно через увеличительное стекло. Ниже в долине раскинулся городок – небольшое скопление домиков с выглядывавшими сквозь листву крышами. Чуть выше остальных была церковь, а за верхушками деревьев виднелись строения, похожие на что-то, связанное с торговлей. На окраине городка стояло двухэтажное официального вида здание с круговой подъездной аллеей и заполненной машинами автостоянкой, оно было похоже на медицинское учреждение. По периметру дом Колфилда был огорожен проволочной сеткой, на которой висело несколько табличек: «Не входить», «Берегись собаки», «Вход воспрещен». Никаких следов собаки во дворе не было. Я медленно вылез из своего грузовичка и остановился под защитой двери, которая заодно скрывала девятимиллиметровый пистолет у меня в руке. На щиколотке был пристегнут еще один, тридцать второго калибра, а поперек водительского сиденья лежал дробовик.

   Что-то хрустнуло у меня за спиной, и я резко обернулся, одновременно пригибаясь. Через двор пробежала земляная белка и скрылась в поленнице. Сердце мое бешено колотилось, и, поворачиваясь к двери, я чувствовал себя очень глупо. Зажав полицейский значок в левой руке, я крикнул через ограду:

   – Доктор Колфилд! Я Карсон Райдер из полиции Мобила. Я бы хотел поговорить с вами.

   Я следил за дверью и окнами, готовый к тому, что кто-то выскочит из дома с ружьем в руках. Но ничего не случилось.

   – Доктор Колфилд, не могли бы вы подойти к двери? Пожалуйста, сэр.

   Наконец я заметил, как дрогнула занавеска, и помахал в ту сторону.

   – Я не причиню вам вреда. Я хочу поговорить о том дне, когда… все пошло не так, как надо.

   Минута тянулась очень долго. Я успел обратить внимание, как громко жужжат насекомые и поют птицы в лесу. Дверь со скрипом приоткрылась на несколько сантиметров.

   – Уходите, – сказал из-за двери низкий голос.

   – Нам нужно кое о чем поговорить.

   – Найдите для разговоров кого-нибудь другого.

   – Это важно, доктор. Это может иметь отношение к тому, что случилось с вашей рукой.

   И снова звонкое пение птиц и жужжание насекомых. Затем из-за двери высунулась рука. Точнее, то, что от нее осталось.

   – Вы хотели поговорить о моей руке? – спросил человек за дверью. – Вот она. Она по-прежнему вдохновляет вас на разговор?

   – У меня четверо убитых мужчин, доктор. У троих из них отсутствуют головы, а у меня отсутствуют ответы на возникшие вопросы. Разве вас не этому учили? Помогать говорить вместо мертвых?

   Тишина. Между деревьями пролетела сойка.

   – В Мобиле большая беда, доктор. И я прошу вашей помощи.

   Дверь дома медленно открылась, и на открытую деревянную веранду вышел худощавый человек. На нем была слишком широкая черная трикотажная рубашка и брюки цвета хаки, темные волосы аккуратно расчесаны, непреклонное выражение на красивом лице сменилось удивлением. Правый рукав рубашки был закатан до локтя, а левый свисал свободно, скрывая искалеченную руку. Опасаясь всяких неожиданностей, я внимательно осмотрел этот рукав, но рука, которую я видел до этого, просто не могла держать оружия.

   – Я буду признателен за любое время, которое вы уделите мне, доктор, – сказал я.

   Он посмотрел на крону высокого платана, вздохнул и снова повернулся ко мне.

   – Время – это как раз то, чего у меня слишком много. Уберите оружие, которое, как вам кажется, вы прячете, и заходите в дом.

   Я прошел через калитку и поднялся на крыльцо. Пустым рукавом он подтолкнул меня к двери. Проходя по веранде, я заметил на журналах номер издаваемого государственным Центром по контролю и профилактике заболеваний еженедельного «Отчета о заболеваемости и смертности», который является обязательным чтением для клинического патологоанатома.


   – Вы правы, – тихо сказал он, уже сидя напротив меня за столом в гостиной. – По графику вскрытие должен был делать не я. Моя первая процедура была запланирована на следующее утро. Но когда доктор Пелтье спросила, не хочу ли я выполнить эту аутопсию, что я мог ответить? Разумеется, я согласился.

   Доктор Александр Майкл Колфилд был совсем не таким, как мне хотелось бы. Никаких диких взглядов и бессвязного лепета, никакого ледяного холода, все геометрически точно. Он не старался что-то утаивать и не переигрывал. Столы в его доме были завалены медицинской литературой, а не ножами. Стены не были залеплены фотографиями Клэр или забрызганы кровью – на них висели черно-белые снимки горных пейзажей. Книга с рецептами блюд с низким содержанием жиров и вовсе сбила меня с толку: станет ли убийца, руководимый чувством мести, заботиться о холестерине? Короче говоря, доктор Колфилд показался мне обычным человеком среднего полета, как и большинство из нас.

   – Вы не предполагали, что Клэр собирается сразу поставить вас у руля?

   – Нет. У меня начался тик, я был очень напуган. А знаете, доктор Пелтье именно за этим и наблюдала. Я прочел все ее статьи, побывал на трех симпозиумах, в которых она участвовала. Позже я выяснил, что перепоручать аутопсию является ее способом выказать новому сотруднику свое доверие.

   – А как вы узнали об этой работе?

   – На доске объявлений в медицинской школе вывешивают список вакансий по специальности. Я увидел предложение из Мобила и подал заявление. Прежде чем меня взяли, я дважды встречался с доктором Пелтье. Насколько я понял, я плотно конкурировал еще с одним претендентом.

   – И вы переехали в Мобил?

   – На первый свой визит я потратил два дня, на второй через две недели – три. В последний день я получил приглашение на это место.

   – Где вы проводили время в период своего соискательства?

   – Собственно, я все время был в морге. Я побывал на общей экскурсии, познакомился с персоналом, посмотрел несколько процедур. Практически я не присутствовал в морге, только когда обедал с доктором Пелтье. Да еще вечером возвращался в мотель. – Он провел рукой по волосам. – Мне нужно сделать глоточек чего-нибудь. Налить вам лимонаду?

   – Если это недолго. Мне пора возвращаться, чтобы копать дальше.

   Когда он вышел из комнаты, я издал длинный вздох разочарования. Джереми определенно ошибся, когда поставил на Колфилда. Конечно, это был выстрел с дальней дистанции, но если Джереми промахнулся, у нас только такие выстрелы и оставались. Проблема заключалась в том, что у меня уже закончились мишени.

   Колфилд вернулся с двумя стаканами лимонада, которые принес на подносе в одной руке. Правда, он придерживал поднос второй рукой, словно не был уверен, что сможет его удержать. Я выпил лимонад двумя длинными глотками и попросил разрешения перезвонить, если появятся вопросы. Когда мы вышли на крыльцо, я заметил, что несколько кустов во дворе срезаны, чтобы не заслонять официального вида здание вдалеке.

   – Что это за большое кирпичное строение, доктор? – спросил я, указывая на него.

   – Окружная больница, – не глядя, ответил он.

   – Вы ездили туда, чтобы осмотреться, представиться? Он выдавил из себя жидкую улыбку и похлопал пустым рукавом.

   – Там может найтись место, где умный человек принесет много пользы, – сказал я.

   Глаза его вспыхнули, но потом он отвел взгляд в сторону.

   – Видите ли, детектив Райдер, я думал о том, чтобы поехать туда…

   Он остановился, словно обдумывая фразу, не зная, как ее закончить, подбирая нужные слова и постоянно меняя свое решение.

   Я шагнул на ступеньку крыльца.

   – Черт! Доктор, половину своей жизни я не уверен даже, как меня зовут. Но в чем я не сомневаюсь, так это в том, что одна хорошая голова в сочетании с одной хорошей рукой – это намного больше, чем имеет большинство окружающих нас людей.

   Колфилд посмотрел на здание вдалеке и тяжело вздохнул.

   – Возможно, в один из ближайших дней я заеду туда. Посмотрю, что и как.

   Я подошел к своей машине и, покопавшись в сумке для поездок, нашел там хлопчатобумажную рубашку. Она была белая, она была чистая, она была с короткими рукавами! Я бросил ее Колфилду, и он поймал ее.

   – Возможно, пришло время снимать траурную рубашку? – сказал я.

   Я залез в свой грузовичок, завел двигатель, включил задний ход и помахал ему рукой. Он не швырнул мою рубашку на землю – это было уже кое-что.

   – Детектив Райдер! – позвал он, когда я уже отъезжал. Я остановился и высунулся из окна.

   – Я вот все время думал… – сказал он. – Работает ли еще в морге тот мужчина? Такой злой…

   Я кивнул.

   – Уолтер Хаддлстон. Да. Он останется там, наверное, до самой смерти. Думаю, когда ему будет лет сто двадцать.

   Колфилд недоуменно сморщил лоб.

   – Уолтер Хаддлстон, лаборант-препаратор? Злой? Я его никогда таким не видел. Очаровательный человек, мы с ним прекрасно ладили. Однажды он пригласил меня на ленч, и мы обсуждали оперу. Я любитель этого дела, но он посрамил меня своими знаниями. Нет, я говорю о человеке со злостью внутренней. Такой невысокий, приземистый, редеющие волосы…

   Наступила моя очередь смутиться.

   – Уилл Линди?

   Глаза Колфилда при этом имени потемнели.

   – Линди, точно. Когда доктор Пелтье представила нас друг другу, он был деловит и дружелюбен, но, как только мы остались одни, уже не разговаривал со мной, не смотрел в мою сторону, избегал меня, только постоянно ворчал. И бросал издалека тяжелые взгляды. Я уверен, что видел, как пару раз он шпионил за мной.

   – Вы точно имеете в виду Уилла Линди, администратора? – Я никак не мог взять этого в толк.

   В первый раз за время моего визита Колфилд выглядел по-настоящему встревоженным.

   – Единственный момент относительно работы там, который вызывал мои сомнения, это он. Страшный человек.

   Я неопределенно кивнул. Я ничего не понимал. Уилл Линди… Страшный человек… Эти слова вместе даже не звучали. Чушь какая-то! Человек Уилл страшный Линди… Страшный Линди Уилл человек…

   Но Колфилд, тем не менее, так считал: Уилл Линди = страшный человек.

   Никогда бы не подумал, что кто-то может составить такое уравнение.

   Уиллет Линди?

Глава 31

   Внезапно я понял, что понятия не имею, кто такой Уилл Линди. Был ли он на самом деле тихим и замкнутым Уиллом Линди, которого я знал в течение года? Или он был Уиллом Линди, каким его видел Колфилд – угрюмым и злым? Мой Линди был неизменно вежлив, а Линди Колфилда шпионил и прятался в тени. Мой был в высшей степени приятным человеком, Колфилда – бросал издалека острые, как кинжал, взгляды. Каким же был Уилл Линди в действительности?

   Уиллет Линди. Уилл Линди… Это имя эхом отозвалось в моем мозгу. Уиллет… Уилл… Вилли… На широкой спине Барлью было написано: Вилли-Нилли и Пусть это будет Большой Бостон или Маленький Инди.[29]

   Я по-новому услышал звучание этих слов.

   Пусть это… Уиллет. О господи!

   Возможно, все дело не в значении слова, а в его звучании. Пусть это будет Большой Бостон или Маленький Инди? Пусть это (will it). Уиллет (Willet). Затем отрежем – ittle от слова little (маленький) и получим… Линди (l'indy). Уиллет Линди, имя, спрятанное на спине Барлью. Бешено бьющееся сердце поднялось к самому горлу, когда я взвешивал возможности совпадения или своего чрезмерного желания найти в этом какой-то смысл, хоть какой-нибудь.

   А что, если…

   Что, если Уилл Линди не хочет, чтобы Колфилд работал в морге, и по каким-то причинам настолько ненавидит его, что даже не может этого скрыть? Ненавидит так, что готов причинить ему вред. Но добраться до Колфилда он не может: тот большую часть дня находится с Клэр, а ночью уезжает в дорогой мотель с хорошей службой безопасности.

   Поэтому он выжидает. После приема Колфилда на работу Линди атакует руки. Он знает Мюллера или просто случайно выбирает его. Работая в морге, Линди знает ряд химических препаратов, которые могут имитировать сердечную недостаточность. Плюс ко всему он продемонстрировал умение выполнять любые работы, от водопровода до электроники. Основное взрывное устройство с подпружиненным спусковым крючком, начиненное порохом из патронов к дробовику, сделать нетрудно, материалы продаются в любом хозяйственном магазине, инструкций по изготовлению полно в Интернете. На утреннюю аутопсию по графику назначена Клэр, но Линди знает, что она традиционно предлагает новичку выполнить процедуру в первый же день. Линди подстерегает Мюллера, вставляет бомбу, вводит препарат и звонит в 911. Мюллер оказывается в морге, где Колфилд вскрывает тело и приводит взрывное устройство в действие.

   О боже, в этом скрыт какой-то смысл…

   Зачем Линди убирать с пути Колфилда? Почему он не хотел, чтобы тот работал здесь? Потому что либо он по неизвестным причинам ненавидит Колфилда, либо хочет, чтобы это место занял кто-то другой.

   Но на него имеется только один претендент.

   Эйва!

   Попадая мимо клавиш, я лихорадочно тыкал пальцем в телефон и чуть не умчался с дороги прямо в синее небо над верхушками деревьев. После этого остановился на обочине, сделал глубокий вдох и попробовал позвонить снова.

   Тишина. Мертвая зона вне доступа сотовой связи. Я включил передачу и, виляя, полетел с горы, насмерть напугав двоих парней, ехавших на грузовике по другой стороне дороги. Они резко засигналили, обругали меня и дружно показали средний палец. Дорога начала выравниваться, и я снова попробовал набрать номер.

   – Наутилус! – рявкнул Гарри. Голос звучал так, будто он находился на другом краю вселенной.

   – Гарри, проверь местонахождение Уилла Линди в те ночи, когда совершались убийства. Я думаю, что адресат посланий Эйва, но возьми под охрану и Клэр. Я доберусь не раньше, чем через четыре часа. Звони мне и сообщай новости. И обязательно дозванивайся, потому что я буду перескакивать из одной зоны покрытия в другую.

   Гарри ответил незамедлительно:

   – Все понял.

   Я сполз на обочину в гравий, затем снова выровнял машину.

   – Гарри, подожди.

   – Я на связи.

   – Будь очень осторожен с Линди, дружище. Я думаю, это очень оригинальный тип.

   – Буду обращаться с ним, как с настоящим динамитом. Давай тащи свою задницу сюда, приятель.

   Я бросил телефон на пассажирское сиденье и заметил, как он упал на пол. Я отвлекся на долю секунды, но за это время правые колеса соскользнули в колею на обочине, а руль вырвался из рук. Деревья помчались мне навстречу, и я изо всех сил нажал на тормоз, сползая с дороги.

   Мой грузовичок съехал в канаву, левые колеса крутились в воздухе. Я переключился на первую передачу. Не хватает мощности! Я орал, ругался, молотил по рулю и вылез как раз тогда, когда подъехали двое парней, которых я только что чуть не смел с дороги.

   – Прошу прощения, что так получилось, – сказал я. – Помогите выбраться на дорогу, у меня срочнейшее дело.

   Они выскочили из машины, разгоряченные, ругающиеся.

   – Всякая сволочь будет пытаться выбросить нас с дороги! Сейчас мы тебе покажем «срочнейшее дело»…

   Кулак первого двинул меня в ухо и бросил на второго. Тот ударил правым боковым, который мне удалось блокировать, отбив его руку наружу. Я врезал локтем ему в челюсть, и он упал на одно колено. Первый парень вскарабкался в кузов и нашел там бейсбольную биту. Он двинулся на меня, медленно описывая ею круги в воздухе.

   – Сейчас я раскрою твою чертову башку…

   Я вынул из кобуры на лодыжке свой «тридцать второй калибр». Ветровое стекло у них и так было треснутое, а после пули вообще вывалилось на приборную панель, как мятая скатерть.

   – Вытянуть мою чертову машину обратно на дорогу, НЕМЕДЛЕННО! – заорал я, для убедительности разнеся еще и фару.

   Непрерывно повторяя «Да, сэр», словно английские дворецкие, через тридцать секунд они дали мне возможность продолжать путь. Я прострелил два колеса у их машины и позволил парням перемахнуть через дорожное ограждение и сбежать, пока садился в свой автомобиль. Зазвонил телефон. Я схватил его, уронил на колени, снова поднял.

   Скажи, что она в безопасности.

   Гарри излагал факты без всяких эмоций.

   – Док Пелтье здесь, в морге. Никаких следов Линди. На работе не показывался. Впервые за три года.

   – Что Эйва? – спросил я.

   – Ее машина стоит, но сама она…

   – Она должна быть дома. Продолжай искать.

   До Мобила больше четырех часов. Я выключил телефон и попытался вспомнить все, чему меня учили в полиции на курсах экстремального вождения. Снова зазвонил телефон.

   – Говорите! – рявкнул я.

   Какие-то голоса на заднем плане. Гарри с кем-то разговаривает. Видимо, трубку передали в другие руки, и я услышал незнакомый голос:

   – Карсон, я хочу, чтобы ты ехал на север. На хайвэе возле столба «227-я миля» находится старая весовая станция. Там тебя подберет вертолет.

   – Кто говорит, черт побери?

   – Твой любимый босс, Карсон.

   Том Мейсон. Я просто не узнал его голос – он старался говорить так быстро, что это звучало почти нормально. Я рванулся в сторону хайвэя, одновременно прикидывая расклад по времени. Полчаса до вертолета, потом еще, наверное, час с хвостиком до Мобила. А там… Что там?

   Я пролетал мимо машин, словно они были прикручены к дороге болтами, когда в зеркале заднего вида появились вспышки мигалки. Полиция штата. Я сообразил, что меня, видимо, сдали те двое с красными шеями, из грузовика, и сбросил ногу с педали газа, раздумывая, как быстрее изложить свою историю. Огни фар осветили кабину, и я, ругаясь, прижался к обочине.

   Полицейский патруль штата проехал мимо с включенной сиреной, махнув мне из окна: «Поехали, поехали». Я пристроился за ним, и мы давили сто десять миль в час до самой весовой станции, где нас ожидал большой вертолет с эмблемой штата на борту. Я отдал честь эскорту и вскочил в стальную птицу штата Алабама, красавец «Сикорский». Пилот изучающе посмотрел на меня через темные защитные очки.

   – Не знаю, кто ты такой, приятель, – крикнул он, преодолевая рев двигателя, – но у тебя определенно чертова уйма друзей на самом верху! – Он бросил мне шлем, и вертолет рванулся вверх. Я вдруг вспомнил Церемонию освящения морга. Кто тогда болтал с генеральным прокурором штата, как со старым напарником по рыбалке?

   Клэр.

   Земля проплывала внизу, как зеленое половодье, и я использовал это время, чтобы отдышаться от страхов и сосредоточиться на Уиллете Линди. Кто имел допуск к графикам дежурств? Линди. Он мог направлять тела, убивать в те ночи, после которых, как он знал, на первое вскрытие попадала Эйва, – и свежее тело, готовое к обследованию.

   Но какой у Линди был мотив? Что он получал от своих целевых вскрытий? Удовлетворение извращенной страсти к подглядыванию? Его никогда не было в зале для аутопсии, когда на вскрытие приходил я. Я мысленно пробежался по процедуре вскрытия и по тому, что она дает. Бумажная работа. Результаты. Заключения. Предположения. Отчеты. Патологоанатом делает вскрытие… наговаривая свои комментарии в микрофон. На магнитофон. Затем запись идет к человеку, оформляющему ее в виде текста. Потом в отчеты.

   Я увидел, как пилот повернул на приборной панели какую-то ручку и заговорил в микрофон у себя на шлеме. Затем протянул руку и поставил микрофон на моем шлеме в нужное положение.

   – Тебя вызывают на связь.

   Я услышал сквозь треск голос Гарри и заорал:

   – Что случилось, Гарри, что происходит?

   – Такое впечатление, что Линди и Эйва скрылись с лица земли.

   Словно ледяная рука ухватила мое сердце и начала сжимать его.

   – Клэр здесь?

   – В другом конце комнаты.

   – Спроси у нее, кто занимается записями, сделанными во время вскрытий.

   Через несколько секунд в наушниках послышался приглушенный голос Гарри:

   – Это обязанность Линди. Он следит за тем, чтобы их напечатали, затем вносит собственно голосовые записи в каталог. Доктор Пелтье говорит, что вся электронная аппаратура связана с его кабинетом – для записи голоса и все остальное.

   – Что означает «все остальное»?

   Опять нечеткие голоса вдалеке. Я разобрал голос Клэр.

   – Что там за суматоха, Гарри?

   – Подожди, Карс. Поступает новая информация. Странные дела…

   – Это касается Эйвы? Это как-то связано с Эйвой, Гарри?

   – Будь на связи.

   В пяти милях перед нами появился Монтгомери. Когда в шлеме вновь послышался голос Гарри, он был уже в пяти милях сзади.

   – В кабинет Линди была выведена не только запись голоса, там был еще и видеосигнал. Часть системы безопасности, установленной после взрыва бомбы, видеокамеры в коридорах, на входах и так далее. Они выдавали изображение на экраны в большой кабине в кабинете Линди.

   Пилот добавил оборотов двигателя.

   – Громче, Гарри, Я тебя не слышу!

   – Важно вот что, Карс: Линди поменял расположение некоторых камер, они практически незаметны. У него было четыре камеры – в потолке над столом номер один и вокруг него, четыре разных ракурса. Он подглядывал за вскрытиями, Карсон.

   Снова какой-то треск и бормотание в наушниках. Крики, ожесточенные возгласы. Затем опять появился Гарри.

   – Я нашел людей, которые могут больше рассказать о Линди. Сейчас они направляются в город. Но у нас возникла проблема.

   Я услышал на заднем плане знакомый голос, раздающий команды.

   – Скуилл, – сказал я и сплюнул.

   – Он уже просто достал! Наверное, пойду и откручу этому мерзавцу голову.

   – Спокойно, Гарри. Я знаю, как договориться со Скуиллом.

   – Он принимает командование. Думаю, меня только что отстранили.

   – Есть что-нибудь об Эйве… Гарри?

   Я услышал посторонний звук и раздраженные голоса. Затем эфир заполнил голос Скуилла:

   – Как насчет того, чтобы в дальнейшем заниматься упаковкой продуктов, Райдер?

   В шлемофоне что-то затрещало, и все стихло.

   Вдалеке я увидел сине-серые воды бухты Мобил. С запада, как пелена, накатывали темные тучи.

   – Приближается сильный шторм, – сказал пилот.

Глава 32

   – Вы отстранены, Райдер. И это только первый ход. Следующим вас вообще выгонят из полиции.

   Скуилл набросился на меня в первую же секунду, как я выскочил из вертолета на площадке для парковки возле мотеля на северо-западе центрального района. Рядом с ним была его новая обезьяна, Бобби Ниланд. У новой мартышки были новые темные очки. На стоянку с визгом влетела машина Гарри. Я отодвинул Скуилла в сторону и рванулся к нему.

   – Что Эйва? – крикнул я.

   Он покачал головой.

   – Пока ничего. В подвале у Линди найдены какие-то странные вещи. Мы как раз осматривали их, когда…

   Лицо у Скуилла стало пунцовым, он едва владел собственным голосом. Ниланд выглядел так, словно весело проводит время под зонтиком у капитана. Скуилл ткнул пальцем в Гарри.

   – Еще одно слово Райдеру, и вы отправитесь вслед за ним, Наутилус.

   Гарри не обратил на Скуилла внимания.

   – У меня в мотеле женщина, с которой тебе нужно поговорить, Карс. Она рассказывает, что…

   Ниланда в роли нового избранника Скуилла переполнял тестостерон. Он подошел к Гарри и заявил:

   – Слушай, что тебе говорит капитан, Наутилус. Он хочет, чтобы твоя черная рожа заткнулась прямо…

   Не поворачиваясь, Гарри утопил кулак в животе Ниланда. Тот успел издать несколько булькающих звуков, после чего колени его подкосились и он рухнул на асфальт, словно мешок с картошкой.

   – Вы оба арестованы за нападение на офицера полиции при исполнении им своих обязанностей, – сказал Скуилл. – А это, насколько я понимаю, конец.

   По улице как раз проезжали две патрульные машины с включенными мигалками, и Скуилл помахал им. Ниланд, пошатываясь, поднялся на одно колено. Из носа его списали длинные зеленые сопли. Скуилл принялся перечислять наши преступления, загибая розовые пальцы.

   – Нападение, нарушение субординации, ложь…

   – Чувствуется ваша неопытность, капитан, – сказал я настолько спокойно, насколько мог. – Возможно, вам следовало чаще ходить на вскрытия.

   Он вытаращил на меня глаза.

   – О чем вы лепечете, Райдер?

   Я улыбнулся. Такого он от меня не ожидал.

   – Я имею в виду нашу маленькую беседу возле стола для аутопсии, капитан. О заместителе шефа полиции Плакетте и разных других вещах, припоминаете? Вы еще тогда разоткровенничались. Вспомнили?

   Скуилл театрально рассмеялся.

   – Вам нужно обратиться к врачу, Райдер, специалисту по галлюцинациям. Времени для этого у вас будет предостаточно.

   Патрульные машины круто повернули и резко затормозили. Нас осветили вспышки мигалок.

   – Патологоанатом постоянно разговаривает, помните? – сказал я.

   – Что?

   – Там, в морге. Человек, выполняющий вскрытие, все время говорит.

   Я вытащил из кармана белый конверт, который мне передала Эйва, надорвал край и дунул внутрь, чтобы конверт раскрылся пошире. Затем вытряхнул из него на ладонь черную кассету.

   – Вы думали, это они с вами разговаривают?

   Я бросил ему кассету, и он неловко поймал ее.

   – Это записывалось во время вскрытия тела Барлью, – сказал я. – А также во время нашей маленькой беседы. Прекрасное качество звучания. Даже на копиях. – Двери патрульных машин открылись. – Так что, капитан, вы можете либо рассказать всем, как изваяли заместителя шефа полиции Плакетта из кучи навоза, либо…

   – Либо что? – прошептал Скуилл. Лицо его стало мертвенно-бледным.

   – Либо сказать мне и Гарри, что ПСИ выполняет очень важную работу. И что будет продолжать в том же духе.

   Ниланд издал каркающий звук, и его вырвало. Сияющие туфли Скуилла оказались забрызганы жареным цыпленком с подливкой.

   – И урчит он, и журчит он… – заметил Гарри.


   – Я хочу, чтобы ты кое на что взглянул, – сказал Гарри. – Потом мы поговорим с женщиной, которая знала Линди с детских лет.

   Когда мы бежали к мотелю, он передал мне коричневый конверт, двадцать на двадцать пять сантиметров.

   – Посмотри. Я получил это в управлении шерифа в округе Чокто. Линди вырос на ферме возле Батлера.

   Я открыл конверт и вынул переданную по факсу фотографию.

   Эйва! Ее фотография в полицейском деле из Управления шерифа округа Чокто. В фас и в профиль. Номер арестованного.

   Почти Эйва. Нос чуть-чуть длиннее, лоб чуть-чуть выше, а глаза словно из набора таксидермиста: такие бывают у рыб или, может быть, у рептилий.

   Гарри подождал, пока пройдет первый шок.

   – Это мать Линди. Арестована за то, что подвергала ребенка опасности, и за сопутствующие правонарушения. Она, например, держала его в кладовке на веревке. – Гарри вздохнул. – Плюс всякие другие нехорошие вещи. Тогда ему было шестнадцать… Через два года она умерла в тюрьме от цирроза печени.

   – И когда Эйва, – сказал я, – пришла в морг на собеседование по поводу устройства на работу…

   – То тут же запечатлелась в мозгу нашего мальчика, как на мгновенном фото.

   Гарри постучал в дверь номера 116, перед которым стоял пыльный патрульный автомобиль с эмблемой Управления шерифа округа Чокто. Я с благодарностью кивнул полицейскому, сидевшему за рулем.

   – Женщину зовут Вилен Клей, – сказал Гарри. – Ей пятьдесят три. Начальник отдела по делам несовершеннолетних в Батлере. Она здесь со своей тетей, которая жила по соседству с фермой Линди. Городок небольшой…

   – Тетя что-то знает? – спросил я. Мне хотелось выбить дверь, кричать, даже вопить, что-нибудь делать, но если у нас и было время на уточнение деталей, то именно теперь.

   Гарри покачал головой.

   – Ей почти восемьдесят, и у нее болезнь Альцгеймера. Вот почему мотель: мисс Клей не могла оставить ее дома одну.

   – Удалось найти еще кого-нибудь, кто знал Линди в то время?

   – Он мало выходил из дома.

   В комнате было тепло, кондиционер еле дышал. Но это, как мне показалось, нисколько не волновало очень худую женщину, сидевшую в инвалидном кресле между кроватями. С ее костлявых плеч свешивалась вязаная шаль, а седые волосы, хоть и были расчесаны, непокорно торчали в стороны, как покрытые инеем антенны. Бесстрастный взгляд голубых глаз замер на темном экране телевизора. Ее руки периодически двигались короткими рывками с колен до губ, словно она курила невидимую сигарету.

   Она повернулась ко мне. В глазах мелькнул свет какого-то воспоминания.

   – А-а-а-а, – сказала она. – Э-вы. Плицки.

   Она хотела сказать полицейский, догадался я. Левая сторона ее рта слегка обвисла: видимо, инсульт. Я кивнул ей и поздоровался. Она снова принялась курить, уставившись в телевизор. Мне показалось, что сейчас я увижу древние телепередачи, запутавшиеся в ее торчащих крахмальных волосах.

   – Это моя тетя, миссис Бенуа. А я Вилен Клей, сэр.

   Я повернулся к представительной женщине, сидевшей за столом в углу. Она была одета в простое желтое платье, а перед ней лежала потрепанная папка. Пальцы ее рук лежали на папке так, словно это был планшет для спиритических сеансов. Мисс Клей была начальником отдела по делам несовершеннолетних округа Чокто пять лет, а до этого – социальным работником. Глядя на часы, чтобы подчеркнуть, что мы спешим, я попросил ее рассказать все, что она знает об Уилле Линди.

   Она нерешительно заговорила:

   – Я впервые увидела его, когда ему было тринадцать. Он убежал из дома. Такое происходит довольно часто. Его привели ко мне для беседы. Привлекательный подросток с мягким голосом. Но в первый же день я узнала о нем кое-что… скверное.

   Гарри уже слышал часть ее рассказа по телефону.

   – Слушай, Карс, – сказал он.

   Мисс Клей продолжала:

   – Рядом с моим кабинетом была комната ожидания. Кресла, журналы, игрушки для детей помладше. Когда я вошла туда, Вилли как раз уронил журнал и нагнулся, чтобы его поднять. Тут у меня зазвонил телефон, и я сказала: «Не шевелись, я скоро вернусь».

   Кончики ее пальцев нервно забегали по папке. Папка то двигалась ко мне, то возвращалась назад.

   – Разговор по телефону занял у меня двадцать минут. Когда я вернулась, он сидел все так же согнувшись, приготовившись поднять журнал.

   – Вы сказали ему: «Не шевелись», – заметил я.

   – Он был неподвижен, как статуя. Я сказала: «Все в порядке, Вилли», после чего он поднял журнал и положил его на стеллаж, словно ничего не случилось.

   Миссис Бенуа топнула ногой и застонала. Затем начала тыкать своей несуществующей сигаретой в воздух.

   – Простите, – сказал мисс Клей. – Она чем-то взволнована. Мы редко путешествуем. Ей так тяжело на…

   – Что еще, мэм?

   – В следующий раз я встретила его уже в средней школе. Казалось, он совсем не изменился, только стал немного плотнее. Все тот же невысокого роста мальчик с теми же глазами и тем же выражением лица. То отсутствующим, то внимательным. Как будто у него где-то стоял выключатель.

   – Жестокое обращение?

   – У него на запястьях и щиколотках были следы, как будто его связывали. Он утверждал, что запутался в веревках на подвешенной шине, играя в джунгли или что-то в этом роде. Это было очень продуманное объяснение, и я чувствовала, что его этому кто-то научил. Я попробовала открыть дело о сексуальном домогательстве, но при любом упоминании о теле или гениталиях он хватался за живот, начинал стонать и говорил, что ему срочно нужно в туалет. А затем он просто замолкал. – Почти незаметно руки мисс Клей начали двигать папку ко мне. – Я получила полномочия на проверку условий жизни Уилла Линди, пошла к нему домой и сказала его матери, что мне нужно у них осмотреться. Я, конечно, видела эту женщину в городе и даже говорила с ней во время первого разбирательства. Она всегда была спокойной и вежливой. Но это была маска. Она просто взбесилась, когда я попросила разрешения зайти в дом. Таких грязных ругательств и страшных угроз я еще никогда не слышала. Она напоминала бешеное животное, заговорившее по-английски.

   – А что в это время делал Линди?

   – У-у-х-х, – сказала миссис Бенуа. Она осмотрелась по сторонам, словно увидела эту комнату только что. – У-у-х-х, – снова простонала она, сжав кулаки и тыча в воздух.

   – Я увидела его через дверь, – ответила мисс Клей. – Он просто сидел перед телевизором, уткнувшись в экран. Звука слышно не было, но складывалось впечатление, что он прекрасно слышит телевизор и абсолютно не слышит того, что происходит у двери. Я обратила внимание на то, что он словно зачарован телевизором, еще во время его визитов в мой кабинет, когда он в комнате ожидания предпочитал уставиться в экран, а не общаться с другими детьми.

   – Так вы все-таки вошли в дом?

   – Мне пришлось привести с собой шерифа и трех крепких полицейских, чтобы те увели ее.

   – Он был странным, верно? – сказал я. – Дом, я имею в виду.

   Папка проделала последний отрезок своего пути через стол.

   – Полицейские сделали фотографии. Я попросила дать мне копии, чтобы всегда помнить… и чтобы все знали… что может заставить ребенка вести себя так, как Вилли Линди.

   – Носы, – прошептала миссис Бенуа. – Носы.

   Я вытащил папку из-под пальцев мисс Клей и раскрыл ее. Двадцать фотографий, пронумерованных последовательно. На первой был простой белый каркасный дом. Позади него, до самого горизонта, плоские поля хлопчатника. Вдалеке виднелась темная линия деревьев, видимо, вдоль речки Томбигби, – судя по тому, что я рассмотрел пару вытянутых на берег старых сломанных лодок среди посадки.

   Затем снимавший отправился в дом. Мебели было мало. Два жестких складных стула в гостиной. Еще один – перед телевизором в углу. Телевизор был включен: судя по ярким краскам, там шел мультфильм. Затем столовая. Квадратный деревянный стол, к нему придвинут один стул. То же самое в кухне. На полу собачья миска, под нее подложена газета.

   – Что у них была за собака? – спросил я.

   – Собаки у них не было, – сказала мисс Клей, избегая смотреть мне в глаза.

   Еще одна фотография, кладовка в кухне. Голые полки. К стене прибиты куски веревки разной длины, концы обмотаны изоляционной лентой, чтобы не растрепывались. Стены серого цвета. На стене я заметил тень маленького мальчика. Я мигнул, и тень исчезла.

   – Наверху вообще ничего не было, – сказала мисс Клей. – Пусто.

   Я положил фото кладовки в конец пачки. На следующем снимке было небольшое деревянное строение на улице.

   – Это с другой стороны, – сказала мисс Клей. – Примерно в семи метрах от дома.

   Белая дверь с двумя тяжелыми замками.

   Следующая фотография привела меня в маленькую комнатку с темными тенями и цементным полом в пятнах. Окна закрывала черная пленка. Посередине стоял банкетный стол с просверленными вдоль краев через каждые несколько сантиметров отверстиями, сквозь которые были продеты веревки. Над столом, словно механический цветок, – одинокая лампочка под абажуром. Откуда-то сверху свисали две розовые змеи, заканчивающиеся похожими на обрубки наконечниками.

   – Что это за чертовы шланги? – прошептал Гарри.

   Следующее фото следовало за этими змеями наверх, к стропилам, где они подсоединялись к большим пластиковым баллонам, один из которых все еще был полон водой.

   Тихие всхлипывания мисс Клей заглушала салфетка.

   – Бедный Вилли Линди, бедный, бедный маленький мальчик…

   – Носы! – скорбно крикнула миссис Бенуа.

   – Простите, – сказала мисс Клей, промокая глаза и подходя к тете.

   – Носы, носы, носы… – продолжала повторять миссис Бенуа, выбрасывая вперед кулак, как будто пыталась вбить убегающий образ в свое сознание. Мы извинились и отправились на следующую станцию этого путешествия в мир ужаса.


   Дом Линди представлял собой небольшой, аккуратный коттедж в тихом центре, окруженный миниатюрной рощей из пальм, папоротника и диких трав. Начался дождь. Мы помахали стоявшим на охране копам в плащах, миновали желтую ленту ограждения и вошли в дом. В гостиной с высокими потолками стоял деревянный стул, перед ним – телевизор. И все. В столовой находился небольшой столик и еще один стул. Этот интерьер мы уже видели раньше, в папке мисс Клей.

   В спальне Линди на полу лежал матрас. Вещи в шкафу были уложены в аккуратные стопки, а вешалки с одеждой висели друг от друга на строго одинаковом расстоянии.

   Там была и вторая спальня, на дверях которой болтался большой открытый висячий замок.

   – Когда мы пришли сюда, он не был заперт, – сказал Гарри. – Похоже, Линди удирал в спешке.

   Я зашел внутрь. На столе длиной во всю стену стояло несколько электронных приборов, включая компьютер и видеомонитор. Два из них имели щель для кассет, и я решил, что это видеомагнитофоны. В углу стояла видеокамера на треноге. Также там были две лампы на штативах с прикрепленными сзади отражателями. Повсюду, словно змеи, извивались кабели.

   – Оборудование для видеозаписи и монтажа, – сказал Гарри. – Любительское, но вполне приличное. Компьютерное редактирование, специальные эффекты. По крайней мере, так говорит Карл Тайлер, наше местное светило в области техники.

   На столе лежали четыре кассеты.

   – Ты или Карл просматривали это?

   – Нет. Я просто хотел, чтобы Карл убедился, что в этих штуках нет каких-нибудь ловушек для дураков или еще каких-то сюрпризов.

   – Вы просто асы, приятель. Давай-ка посмотрим их.

   Гарри вставил в плеер первую кассету. Экран монитора превратился в голубовато-серый снег. Из расположенных под столом колонок раздался тихий голос. Гарри понажимал какие-то кнопки на мониторе, увеличивая громкость.

   – …желудок трубчатой формы, пустой, это свидетельствует о том, что со времени последнего принятия пищи прошло несколько часов…

   – Это голос Эйвы, – сказал я, вглядываясь в снег. – Попробую найти регулировку трекинга головок.

   Гарри нажал еще на одну кнопку, и на картинке появился крупный план окровавленных рук в перчатках, поднимающих из вскрытой брюшной полости желудок.

   Камера отдалилась, показав в кадре работающую Эйву, руки которой были внутри трупа. Я узнал тело Дэшампса.

   – …содержимое редкое, напоминает кашицу, что указывает на…

   – Что вообще происходит, Карс? Для чего кому-то могли понадобиться записи того, как разрезают людей?

   Я включил перемотку вперед. Тело Дэшампса под другим углом; съемка того же вскрытия, только с другой камеры. Я сунул в плеер другую кассету. Все то же самое: тело Нельсона, еще не вскрытое.

   – Так этот парень балдеет от фильмов об аутопсии? – сказал Гарри. – Речь идет именно об этом? Убивать людей, чтобы потом посмотреть, как их вскрывают?

   – Не только это, Гарри. Здесь какое-то значение имеют слова.

   Я снова быстро перемотал пленку. Линди баловался с пультом управления видеомагнитофоном: одни кадры был сняты вплотную, другие – издалека, потом Эйва и труп от колен до шеи. Дальше на этой пленке шло, в основном, повторение. Линди брал видеосигнал с трех камер и сваливал все это на одну кассету. Для редактирования.

   Третья кассета была такой же, только с телом Барлью.

   – Три тела, три кассеты редактированных съемок с камер над столом, – сказал я, взяв последнюю пленку. – Давай посмотрим номер четыре.

   На корпусе была нацарапана маленькая звездочка. Я вставил кассету в плеер. Он щелкнул и зажужжал. Вначале экран был черным. Затем постепенно появилось черно-белое очертание рта. Контрастность была выведена на предел, губы напоминали движущуюся абстрактную картину. Открываются и закрываются. Влажные. Разговаривающие. Шепотом.

   – Не делай этого. Это грязно, и тебе не разрешается. Я маме расскажу, – произнес он. В голосе звучали одновременно мольба и предостережение. Его слова сопровождались искаженными звуками музыки.

   – О, пожалуйста… прекрати прикасаться ко мне. Помоги мне, мама. Она здесь.

   Кадр перескочил на женские пальцы, скользящие по мужской груди, они разминали и поглаживали ее, как бы дразнили бицепс, ласкали округлое плечо. Увеличение камеры включилось максимально, а пальцы Эйвы принялись играть соском. Линди застонал, и голос его зазвучал громче.

   – Она здесь, мама. Плохая девочка. Она трогает меня везде.

   Картинка показалась под другим углом, переключилась на одну из камер, установленных на потолке сверху и немного влево от Эйвы – вид в одну четверть со стороны ее затылка. Поле зрения сузилось на руках Эйвы, которые пробежали вниз по плоскому животу, остановившись у лобковых волос. Она пригладила их. Надавила на них. Положила ладони рядом с основанием пениса. Угол камеры сместился, и ракурс стал более наклонным.

   Оглушенные, затаив дыхание, мы смотрели на то, как Эйва наклонилась вперед и начала сосать член трупа Джерролда Нельсона.

Глава 33

   Широкие шины вездехода утонули в грязи, провернулись, затем зацепились за твердую почву. Машину занесло, после чего она с ревом направилась к реке. Туда было меньше мили. Его собственный грузовичок сейчас отдыхал на дне ручья к северу от Чикаго. Прекрасный день, пурпурно-серые облака и скрывающая все за собой пелена замечательного дождя. Он объехал упавшую ветку и подпрыгнул на мягком пригорке, привстав на сиденье, чтобы смягчить удар при приземлении.

   Позади себя он услышал тихие стоны Мамы, привязанной ремнями в задней части машины. Снотворное заканчивало свое действие. Он подсыпал его в кофе, и, когда она начала терять ориентацию, вывел ее через погрузочную платформу к своему автомобилю. Препарат в ее теле скоро должен испариться, – он знал это по собственному опыту, – и она все быстро выдохнет, когда проснется. Он должен поторопиться: Мама становилась очень опасной, когда сердилась.

   Вдалеке он увидел группу деревьев, скрывавших его шхуну от посторонних глаз. Никто не сможет их найти. Он поговорит с Мамой о плохих вещах, которые происходили в прошлом, а потом покажет ей, кем он стал.

   Он спасет ее.

   Он должен вырезать из нее Плохую Девочку. Он сейчас достаточно силен, чтобы сделать это.

   Тучи кружились, словно темные демоны, дождь пошел сильнее. Это действительно был прекрасный день.


   – Мой бог! – воскликнул Гарри, глядя, как челюсть Эйвы двигается вперед-назад, вверх-вниз. – Она и вправду занимается тем, о чем я подумал?

   – Да. Она читает. «Покорежил целую кварту мужиков-шлюх, покорежил, мужиков-шлюх мужика-шлюху», снова и снова.

   Мимика Эйвы и ритм изменились. Гарри сказал:

   – Теперь что-то другое. Сейчас она читает…

   – «Крысы. Крысы. Крысы. Крысы», – сказал я. – Или «Хо хо хо хо».

   – Если не слышать голос, все это выглядит так, будто…

   – Я знаю. И еще вспомни, что я стою практически рядом с ней, только в кадр не попадаю.

   Гарри начал что-то шептать себе под нос, одновременно придерживая рукой подбородок.

   – Он выбирал слова, которые ритмично раскачивали челюсть.

   Теперь у этих надписей появлялся смысл. Линди хотел, чтобы Эйва воспроизвела движения при оральном сексе, когда низко нагнется, чтобы прочесть крошечные и бледные слова, в то время как ее голова будет закрывать то место, где должен находиться возбужденный член. С верхней камеры движения были легкими, но убедительными. Он смонтировал под разными углами записи Нельсона и Дэшампса, у которых были практически одинаковые животы, чтобы растянуть сцену, а затем повторял это снова и снова. Голова Эйвы раскачивалась, ее челюсть двигалась то быстрее, то медленнее, а комнату заполняли влажные стоны Линди. И его возбуждение выглядело неподдельным.

   Фрагменты были отфильтрованы, чтобы скрыть больничную обстановку: белый цвет был очень ярким, а тени – темными и грязными. Фоном всему этому служила музыка и зловеще искаженные звуковые эффекты: какие-то пульсации и скрежет для усиления кошмаров праведников.

   Эйва начала яростно раскачиваться, и стоны Линди стали более частыми и громкими. Я догадался, что она отклонилась назад после чтения текста, а он развернул это движение в обратном направлении, после чего на повышенной скорости запустил его вперед и все это многократно повторил.

   Линди издал сдавленный стон оргазма, и экран погас. Из колонок раздался резкий высокий вопль, и Гарри подскочил на месте. Новый фрагмент начался с крупного плана препарирования: движения скальпеля, руки в перчатках, вынимающие внутренние органы через красный разрез.

   – Ох-хо, – сказал Гарри.

   Голос Эйвы произнес:

   – Вилли? Уиллет Линди.

   Я был прав. Линди набрал собственное имя из отдельных слов и слогов. Не были ли другие слова балластом, просто для отвлечения внимания? Я затаил дыхание и с ужасом слушал, оцепенев.

   – Уилл Линди? – сказала Эйва.

   Линди ответил ей детским голосом:

   – Да, мама?

   – Ты снова был с той девочкой, да? – Голос Эйвы был слабым и монотонным: голос с компьютерными интонациями, подборка слов со спины Барлью.

   – Я не хотел, мама.

   – Она делала плохие вещи внутри тебя, верно?

   Бесстрастность голоса Эйвы придала этим словам нотки безысходности.

   – Я ее больше никогда не увижу. Я обещаю.

   – Уиллет, Уиллет, Уиллет… ты знаешь, что плохая девочка заставляет тебя лгать.

   – Нет, на этот раз все честно. Я сказал, я обещаю.

   – Мы должны быть в этом уверены, Уилл.

   – Нет. – Голос его дрожал.

   – Наступило время вынуть плохие вещи, Уилл.

   Рука, скользнувшая во влажную полость. Она что-то сжимает и растирает.

   – Не делай мне снова больно, мама.

   Я подумал, что так оно вполне могло быть и в действительности: голос Линди – безумный и испуганный, голос мамы – унылый и механический. Запуганный ребенок против сумасшедшего робота. В какой-то момент она – плохая девочка, в другой – его мама.

   – Она находится глубоко в тебе, Уилл. Мама должна вынуть ее.

   – Нет, пожалуйста. Не надо, мама, прошу тебя.

   Руки в перчатках резали и вытаскивали что-то. Одна сцена сменялась другой. Печень. Почки. Мочевой пузырь. Они блестели под ярким светом ламп, как фантастические фрукты-мутанты. Большинство кадров было снято так близко, что в них не попадал обрубок шеи. Когда же это все-таки случалось, лишенные опознавательных особенностей обезглавленные тела, насколько я понял, должны были позволять лихорадочному сознанию Линди просто подставлять на это место свою собственную голову.

   Гарри заговорил тихо, словно в церкви:

   – Думаешь, она и вправду могла резать его?

   – Возможно, он это так себе представлял, – сказал я, – когда она накачивала чем-то его внутренности.

   – Может быть, эта женщина действительно – исчадие ада? – сказал Гарри, когда на свет извлекались легкие.

   – Это ужас, просочившийся сквозь поколения.

   Голос Линди взлетел в следующий регистр:

   – Мне так больно, мама.

   – Боль очищает нас, Уилл.

   Экран погас, звук пропал, тишина казалась абсолютной. Затем голос Линди вернулся: он стал старше и более циничным.

   – Я кое-что знаю, мама.

   – Что ты знаешь?

   – Я знаю один секрет. – Голоса на записи были стереофонически разделены: голос Эйвы шел справа, а голос Линди – слева.

   – Что же ты знаешь, Уилл?

   – Секреты, секреты… – Он дразнит ее.

   – Что же ты знаешь, Уилл?

   Шепот:

   – Что ты и есть плохая девочка.

   – Что ты сказал, Вилли?

   – Я знаю, что ты и есть плохая девочка, мама. – Он засмеялся, а голос его стал наливаться похотью. – Секреты, секреты. Много секретов.

   – Что бы там ни было дальше, – сказал Гарри, – добром это кончиться не может.

   – Ты… просто… заткнись… немедленно… Уилл Линди.

   – Ты плохая девочка, мама, ты плохая девочка, мама, я знаю твой секрет…

   Однозвучные приговаривания Линди переросли в безудержный высокий вопль, прорезавший воздух, словно косой, и оборвавшийся в темноту. Было слышно только жужжание магнитофона. Через минуту на экране появилось тело на поверхности черной, как уголь, морской воды. Тело Нельсона. Цвета были полностью стерты, остался только белый, черный и скрывавший контуры серый. Камера перешла на бицепс и приблизила его вплотную.

   – Смотри, что я могу, мама, смотри, как я сделаю это. – Голос Линди превратился в язвительный шепот.

   Бицепс Нельсона заменила рука Дэшампса – в том же положении, но больше и массивнее.

   – Я росту, мама. Смотри.

   Плоский живот Нельсона превратился в более мускулистый брюшной пресс Дэшампса. Бедро Нельсона стало более толстым бедром Дэшампса.

   – У-у-х-х, мама, – в голосе Линди звучал вызов, – а теперь посмотри-ка сюда.

   Плечи Нельсона раздулись, как по волшебству, увеличив объем и очертания.

   – Господи! – сказал Гарри. – Какие мстительные фантазии!

   Эйва-мама с трудом складывала вместе слова:

   – Не надо, Уилл. Ты пугаешь меня. Не пугай меня.

   – Думаю, сейчас ты испугаешься по-настоящему, мама. Смотри сюда. – В голосе Линди звучал триумф.

   Экран снова стал черным, а зловещие звуки зазвучали глубже и ритмичнее. Затем показалась картинка тела тяжелоатлета, принадлежавшего Барлью. Оно было огромным и рельефным: массивная грудь, окорока бицепсов… Последовал монтаж видов тела под несколькими углами. За несколько секунд сжались десятки кадров, камера увеличивала изображение, словно тело втягивало ее.

   – Нет. Уилл. Не надо. Я боюсь.

   – А теперь твоя очередь, мама.

   Губы крупным планом напоминали начало этой ленты. Влажный рот Линди, выплевывающий слова:

   – Думала ли ты когда-нибудь, что я приду за тобой, мама?

   Голос Эйвы прорывался через мешанину сжатых вместе гласных – неприятный, сдавленный звук. «И» явно взято из «пиииии». Короткие «о» – из «Бвстона». Длинное «о» – из «Кокомо». Названия городов обеспечили необходимые слоги и одновременно отвлекли внимание.

   – …аааахх-оооооаа-ууу… Не надо… пожалуйста.

   В кадре появилось лицо Линди, наполовину затемненное. Дикая улыбка под сияющими глазами, руки жестикулируют, обращаясь к зрителю.

   – …оо… ахх… оооаауухх…

   – Боль очищает нас, мама.

   – …ээээ-аа-ооо-аххх… Уилл…

   – Я спасу тебя, мама.

   – …ооооааааеее…

   Экран внезапно погас, звук резко оборвался. Комнату наполнил шелест перематываемой пустой ленты.

   – Что случилось? – спросил Гарри. – Пленка закончилась?

   – Нет, – медленно сказал я, в то время как мое сознание следило за следующим набором невидимых ниточек, тянувшихся из темноты. – Здесь не хватает финальной сцены. Кульминации.

   – Смерти матери.

   – Будь ты проклят, Джереми! Гореть тебе в аду… – прошептал я в темный экран, неожиданно догадавшись, почему я покинул его комнату невредимым.

   – Что такое, Карсон? – спросил Гарри.

   – Джереми не мог видеть, кто был убийцей, зато он четко видел, кто убийцей не является, – сказал я, вспоминая, как Джереми изучал полицейские рапорты и протоколы допросов, пока его сфокусированный в точку ум расшифровывал каждую деталь. Я вспомнил, как он накричал на Эйву, когда та сказала, что его вмешательство спасло человеческие жизни: «Ты видишь в этом спасение людских жизней, ведьма. А я вижу ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЖОЭЛА ЭДРИАНА!»

   Я вспомнил легкость, с которой он направил меня против невиновного Колфилда, и ту готовность, с которой я это воспринял.

   – Джереми прочел материалы и обнаружил или предположил, что убийца захвачен миссией мести, спровоцированной доминированием матери или чем-то в этом роде. Мой брат увидел в убийце родственную душу. Он также увидел, что Колфилд не подходит на эту роль по складу своего ума.

   В глазах Гарри вспыхнуло понимание.

   – Поэтому Джереми направил тебя к Колфилду, чтобы дать настоящему убийце время выполнить свою миссию, вставить мать в свое кино. Джереми не жег тебя, потому что…

   Я кивнул.

   – Потому что он сам не выполнил свою часть договора. Вместо этого он направил меня по ложному следу.

   – А Линди сейчас где-то с… мамой, – прошептал Гарри. – Завершает свои фантазии.

   Я с чувством стукнул кулаком по столу – жест столь же бессмысленный, как попытка остановить бурю с помощью бумажной вертушки.


   – Что будет делать Линди? – сказал Гарри.

   Мы сидели в машине без каких-либо идей, куда ехать. Я скрестил ноги и вернулся на двадцать лет назад. Опасность. Буря. Что делать? В дневное время: бежать к своему дубу в лесу и забраться в крепость. Ждать. Ночью: выскользнуть в окно и залезть в автомобиль.

   Я понял, что он будет делать, – эти же чувства были и во мне.

   – Он поедет туда, где чувствует себя в безопасности, Гарри: в его версию моего домика на дереве. Я должен был сообразить, что это могло быть.

   – Побежит ли он… заканчивать свое кино?

   – Он никогда ничего не делал в спешке. Мы знаем только это.

   Может быть, я обманывал самого себя? Но Линди провел сотни часов, выслеживая свои жертвы, монтируя видеозаписи, выбирая сцены, сшивая их в пятиминутный безумный сюжет расплаты. Нет. Он хотел оттянуть момент очной ставки. А для этого он должен чувствовать себя в безопасности. Следовательно, никаких тупиков, никаких штурмов, никаких отрядов специального назначения с прожекторами, воем сирен и громкоговорителями. Это только ускорило бы его сумасшедший план. Хотя, когда все будет закончено, думаю, он мог бы со смехом выбежать под ливень огня и металла: боль и смерть для него будут значить не больше, чем точки, из которых складывается изображение на телеэкране.

   Но сначала мы должны были его найти. Что там говорила мисс Клей? Нет. Что сказала миссис Бенуа?

   Носы.

   Носы. Я вспомнил, как миссис Бенуа начинала суетиться, когда мы разговаривали с ее племянницей. Носы. Она возбуждалась, когда кто-то произносил имя Линди. И говорила – носы. Или что-то похожее на это.

   – Давай назад, в мотель, Гарри, – сказал я. И добавил совершенно лишнее: – Жми.

Глава 34

   Я сидел на кровати рядом с миссис Бенуа, положив руку ей на колено, которое под одеялом казалось деревянным. Она по-прежнему курила и смотрела телевизор, не обращая внимания ни на кого в этом мире. Я пододвинулся ближе, чтобы заглянуть в ее водянистые глаза.

   – Уилл Линди, – сказал я. – Вилли.

   Ее губы сложились в складку, и она произнесла слово «носы».

   – Где находится Вилли, миссис Бенуа?

   Она отклонилась в сторону и вытянула шею в сторону экрана. Я передвинулся и заслонил его.

   – Вилли, – повторил я. – Уилл Линди. Где Вилли? – Носы, – еще более энергично сказала она.

   – Уилл Линди! – крикнул я ей прямо в лицо, надеясь, что за счет громкости смогу выровнять сместившиеся пласты ее памяти.

   Мисс Клей сжала руки, но вмешиваться не стала.

   – Носы, – повторила миссис Бенуа. Ее рука протянулась к моему лицу, словно хрупкая лапка, и крепко ухватилась за него. Я пытался представить, что она видит. Она жила рядом с Линди. На речке Томбигби. Фермерский дом. Наружные постройки. Поле. Деревья. Что еще я видел на фотографиях мисс Клей? Вода. Остовы суден в веренице деревьев.

   – Лодки? – спросил я у мисс Клей, пока ее тетя царапала ногтями мою щеку.

   Мисс Клей заговорила через комнату шепотом:

   – В конце участка Линди, возле реки. Две старые ржавеющие шхуны, рыбацкие, как мне кажется, такие, с длинными стрелами. Для сетей? Одна лежала на боку, ржавая посудина. Вторая стояла вертикально, застряла в грязи. Их уже давно нет, но, возможно, он там прятался, если была возможность.

   Я понимающе кивнул.

   – Лодки? – спросил я у миссис Бенуа, глядя сквозь ее пальцы. Она наклонилась вперед, и наэлектризованные пружины ее седых волос коснулись моего лба. Когда она с пренебрежением бросала слова мне в лицо, зубы ее щелкали:

   – Эта маленькая мартышка… с бешеными глазами… всегда пряталась… в этих лодках… на их чертовых… носах.


   В бухту Мобил впадают две основные реки, Мобил и Тенсо. Между ними и вокруг них располагается вторая по величине речная дельта в стране – десятки тысяч акров болот, топей и низин, аллигаторы и змеи, тучи безжалостных голодных насекомых. Мы энергично продвигались вверх по реке со скоростью узлов двадцать – это все, что мне удавалось выжать из большого мотора «меркьюри», брызги от которого летели прямо на нас. Я наклонил голову, стараясь прикрыть глаза от дождя козырьком кепки, и радовался, что лодка эта была освещена. Указывая вперед, я крикнул:

   – Следи за водой, Гарри!

   – Зачем?

   – Бревна, пни… Что угодно. Сразу кричи.

   Та же буря, под которую мы с Эйвой занимались любовью, двинулась на северо-запад и там столкнулась с фронтом, шедшим из Канады. Верхнюю часть бассейна реки Мобил площадью сорок четыре тысячи квадратных миль заливало три дня. Затем следующая буря, которая и накрыла нас сейчас. Гарри закричал, тыча во что-то пальцем. На нос нашей лодки летел клубок вырванных с корнем растений. Я резко крутанул руль, и клубок чиркнул по борту в районе кормы. Гарри закрыл глаза и забормотал что-то себе под нос.

   Работая вместе с копами из округа, полиция Мобила быстро выяснила, что Линди вкладывал значительную часть из семидесяти трех тысяч долларов своего ежегодного жалованья в землю. Семь участков в округе Болдуин, пять – в округе Мобил. Два часа нервотрепки понадобилось для того, чтобы выявить эти участки и нанести их на карту. Большинство из них оказалось просто предметами спекуляции: необработанная земля, бог знает где, в ожидании, что разрастание города приведет сюда застройщиков, готовых заплатить доллар за вложенные десять центов. То есть это относилось к долгосрочному планированию Линди. Эти участки сейчас прочесывали ощетинившиеся оружием группы полицейских.

   Вверх по реке Мобил находился единственный участок Линди, расположенный на воде, – два акра земли в пустынной местности и пятьдесят метров речного берега. Там, вероятно, находится рыбацкая лачуга. Или шхуна. Я ставил на то, что Линди должен быть на воде: это было для него и путем к отступлению, и убежищем. Мы могли бы попробовать подойти туда со стороны берега, но по карте было видно, что это довольно трудно, даже для вездехода, – повсюду трясина и топи. Для вертолета же погода была нелетная.

   Мы попросили только лодку, и команда с готовностью нам ее предоставила – они были рады сконцентрироваться на стратегии собственного серьезного штурма, считая, что Линди никогда не отправился бы на этот самый труднодоступный участок. Большинство полагало, что он уже в Миссисипи или Флориде, вынашивает планы спасения, опираясь на логику. Мне он представлялся годами раскаленной электропроводкой, окруженной тонкой, как бумага, изоляцией. Увидев Эйву, он сбросил эту изоляцию, как старую кожу, оставив оголенные провода, которые искрили и трещали, создавая случайные, окруженные тайной контакты.

   – Если ты во что-нибудь врежешься, мы никогда туда не доберемся! – крикнул Гарри. – Нельзя ли немного сбавить обороты?

   Я удивленно посмотрел на него. Осторожность Гарри свойственна не была.

   – Я не умею плавать, – сказал он, отводя глаза в сторону.

   Лодка взлетела на волну, и мы на мгновение оказались в воздухе. Гарри вцепился в лобовое стекло. Потом мы соскочили вниз и продолжали двигаться вверх по реке. Не отрывая глаз от поверхности воды, я порылся в ящике под сиденьем, нашел спасательный жилет и бросил его Гарри.

   – У тебя есть план? – прокричал он, втискиваясь в смешной желтый жилет, который был минимум на два размера меньше, чем нужно.

   – Через полчаса станет совсем темно. Я надеюсь, что он пользуется генератором, а это создает шум. Мы подплывем и застанем его врасплох.

   – Если он там.

   – Это его крепость на дереве, Гарри. Он там.


   – Идет дождь, Мама. Помнишь, как ты любишь дождь?

   Внутри старой посудины для ловли креветок было сухо, гнилые перекрытия заменены, щели замазаны. Это было небольшое судно, тридцатишестифутовая деревянная коробка, поднятая на изъеденных червями сваях, в ста метрах от реки и в тридцати от заиленного бокового канала. Шхуна окружена деревьями, и со стороны ее почти не видно.

   Центральная каюта с низким потолком оказалась достаточно просторной, чтобы вместить блестящий металлический стол. У него был работающий на бензине генератор для подзарядки аккумуляторных батарей – он включил его вчера, и сейчас все работало. Телевизор I плоским экраном диагональю в тридцать два дюйма, стоявший на полке у дальней стены каюты, был не таким большим, как хотелось бы, но человек не может иметь все сразу. Идеальным был бы экран, как в кинотеатре для автомобилистов: прикрутил бы Маму к капоту ее старого «бьюика» и заехал бы в центральную часть на первый ряд.

   Свет, камера и… Посмотри, Мама, как я изменился с тех пор, как ты ушла! Я могу спасти тебя!

   Мама была привязана к столу за шею, запястья и щиколотки. Он, конечно, должен оставить ее внутренности открытыми, хотя из-за этого и возникла пауза: если Маму разозлить, она становилась сильной, как медведь. Для безопасности он привязал ее сдвоенными ремнями.

   Руки Линди начали рвать на ней платье и отбрасывать клочья в сторону. Мама пошевелилась и застонала. Наступил момент, когда он должен быть особенно осторожен. Полицейские уже искали его, но, по сравнению с могуществом Мамы, они были муравьями на обратной стороне Земли.

   Когда он вытаскивал из-под Мамы остатки платья, ее грудь в бюстгальтере дрожала. Он разрешил глазам полюбоваться ее кожей и услышал, как Плохая Девочка в ней начала петь. Он громко замычал, чтобы заглушить это пение в своей голове. ММММммммммммммм. Именно сейчас Мама была наиболее опасна. ММММммммммммммм.

   Уиллет Линди замычал еще громче и, направившись к телевизору у стола для вскрытий, принялся подключать провода для своего волшебного шоу.


   Темнело, и дождь становился все сильнее. Видимость была минимальной, но и она полностью пропадала, когда порывы ветра швыряли в лицо капли дождя. Я взглянул на карту реки: мы были уже близко. Я боялся проскочить нужный участок, чтобы Линди не услышал, что на реке кто-то есть. Наша лодка была единственной с момента выхода из бухты Мобил.

   – Карсон!

   Гарри показывал куда-то вперед. Я поднял глаза и увидел странный серебристый предмет, летевший к нам сбоку. Я инстинктивно переложил руль, но удара уже было не миновать. Раздался громкий скрежет, и мы боком взлетели на этот предмет, увидев сначала воду, и только потом – кувыркающееся небо. Взревел двигатель, лодка наклонилась, из воды показался разваливающийся гребной винт. Осколки металла свистели в воздухе, как пули. Через планшир хлынула коричневая вода. Ревущая лодка под визг агонизирующего металла врезалась в берег и замерла, сильно накренившись в бок и застряв в грязи. Я поднялся, опираясь на руль. Единственным звуком, который я слышал, был шум дождя. Гарри рядом не было.

   – Гарри! Гарри!

   Послышалось шлепанье по воде.

   – Черт, я не могу идти!

   Я, спотыкаясь, двинулся к корме и увидел выходящего из реки Гарри, борющегося с быстрым течением. Ноги мои соскользнули, я по щиколотки провалился в черный ил, но все же добрался до Гарри и помог ему выкарабкаться на берег.

   – Что произошло, черт возьми? – спросил он, протирая глаза. – Я кувыркнулся через голову и пришел в себя уже в реке.

   – Мы налетели на перевернутую плоскодонку. Ты в порядке?

   Он кивнул и смахнул воду с лица промокшим рукавом.

   – Где мы находимся? Я имею в виду, относительно Линди.

   Наша карта выпала вместе с Гарри. Дождь сейчас шел отвесно. Капли шуршали по воде и мокрой траве, барабанили по корпусу нашей несчастной лодки. Я закрыл глаза и постарался вспомнить пометки на карте.

   – Осталось, может быть, с четверть мили. Одна проблема… – Я взглянул на поток бушующей воды шириной метров в тридцать. – Мы сейчас на другом берегу.

   В тусклом свете угасающего дня я осмотрелся: река была одинаковой ширины от одного изгиба до другого. Следовало плыть вперед и вверх по течению, борясь с потоком и не останавливаясь. Если плыть поперек, то я выплыву в нескольких сотнях метров ниже по течению. Если, конечно, вообще не утянет вниз.

   – Покажи мне, как плыть, – сказал Гарри.

   – Только не так, дружище, – сказал я, глядя, как двухсотлитровая бочка кувыркается в потоке, словно банка от колы.

   – Там, где я рос, в общине был бассейн, – сказал он. – Там мне показали, как плыть по-собачьи. И у меня есть вот это, – Гарри ткнул в свой желтый жилет – самую яркую вещь на много миль вокруг, да еще светящуюся. Он, вероятно, был предназначен для человека, который весил килограммов на пятьдесят меньше Гарри. Белые ремешки были слишком короткими, чтобы обхватить его, и висели по бокам, как гротескная пародия на смирительную рубашку.

   – Это вода не для плаванья по-собачьи, Гарри, – сказал я. – Для тебя это вода, чтобы утонуть.

   – А для тебя она что такое, блин?

   – Просто сырость, Гарри. Не волнуйся…

   Я сорвал рубашку – пуговицы попадали в воду и мгновенно утонули. Дождь усилился. Он жег мои голые плечи, как каменная соль, сброшенная с крыши. Я разделся до трусов, оставив только наплечную кобуру с «береттой» и пояс с запасной обоймой и коротким охотничьим ножом в кожаных ножнах. В лодке осталась винтовка «марлин» тридцатого калибра и ружье двенадцатого, но лишний вес делал меня тяжелее и, значит, ближе ко дну. У меня была пара хороших ног и примерно одна и одна треть руки. Этого должно было хватить.

   Философ Гераклит когда-то сказал, что нельзя дважды вступить в одну и ту же реку, имея в виду, что за время, пока ты будешь вступать туда во второй раз, вода уже сменится. Его превзошел Парменид, который сказал, что нельзя войти в одну и ту же реку даже один раз, поскольку она изменится, пока ты будешь шагать. Я прошел через тысячи рек, прежде чем зашел по пояс в эту теплую и мутную воду. Ниже меня на поверхности крутились маленькие водовороты, а вокруг собирались листья и всякий мусор, как бы еще до начала путешествия предупреждая о мертвой хватке реки.

   Я посмотрел на другой берег. Темные деревья на фоне багрового неба, и все это покрыто серой пеленой дождя. Я подумал об Эйве: в какой-то лачуге, неизвестно где, наедине с маньяком, которому дождь вбивает в голову его бредовые фантазии еще глубже… Я набрал побольше воздуха и нырнул.

   Это оказалось хуже, чем я себе представлял.

Глава 35

   Он стоял на верхней палубе и смотрел через болото на угасающий серый свет, превращающийся в плотную, как черный бархат, темноту. Не было видно ни звезд, ни луны, ни огней. Иногда ему удавалось заметить свет фонаря в рыбацком лагере, находившемся в четверти мили вниз по течению, но старик, который там жил, передвигался с палочкой и прикладывал руку к уху, когда хотел что-то услышать. Старику повезло: если бы он представлял угрозу, мистеру Каттеру пришлось бы впрыснуть ему препарат, вызывающий инфаркт, как он сделал это тому ухмыляющемуся извращенцу, которого послал Колфилду. Этот распущенный монстр пристал к мистеру Каттеру в баре, когда он выслеживал Нельсона. Как приятно было завлечь его, сделать укол и ручкой от метлы засунуть в него простое взрывное устройство. Просто восхитительно, что можно сделать из пороха от трех патронов к дробовику, распиленного корпуса фонарика, искрового запала, полуметра хирургической мононити и тройного рыболовного крючка!

   – Мои пальцы? Где мои пальцы?

   Вилли Линди улыбался, вспоминая первое и последнее вскрытие Колфилда. Какой-то посторонний молодой патологоанатом попробовал украсть у Мамы предназначенное для нее место – то самое, которое вернет ее назад, к Вилли.

   Сейчас он был в безопасности в своем собственном мире. Дождь делал это место еще более укромным. Вселенная отдала ему назад лодку, вернула Маму и защитила от внешнего мира, подарив время. Время для Вилли, время для Мамы. Для двоих усталых путников, объединенных одной расплатой, где грехи прошлого будут искуплены через раскрытие образа, а души омыты в алых волнах избавления, чтобы оставить их невредимыми, одинокими и навсегда вместе.

   Он услышал какой-то шум из машинного отделения, где была Мама. Она, наверно, хочет знать, что происходит. Лучше ему пойти к ней и все рассказать.

   И показать.


   – Карс! Осторожно!

   Я проплыл уже половину пути. Мышцы гудели и горели, глаза слепили песок и мусор, когда вдруг появился вывернутый с корнями пень. Размером он был с автомобиль и подмял меня. Корни его были гибкими и крепкими, как железо, не вырвешься. Они словно были приварены к передней решетке локомотива, на всех парах мчащегося по дну. Я дергался в этих щупальцах, отталкивал их, рвал. В голове нарастал вопль. Какие-то искаженные звуки… Боль на месте сорванных ногтей…

   Пень вздрогнул, перевернулся и вмял меня в толстый слой ила на дне – мягкий, как губка, сверху, плотный и песчаный внизу. Грязь залила мне рот, нос и уши. Я ждал, что сейчас меня раздавит. В голове оглушительно ревели оркестровые трубы. Меня тащило по дну, из моих легких выходили последние капли воздуха. Мой последний момент: пузырьки по лицу…

   Пень снова содрогнулся и перевернулся вверх корнями. Прошла целая вечность, прежде чем он достиг поверхности. Дождь и великолепный воздух! И я, втягивая грязь и песок, захлебываясь и отплевываясь, но все-таки дышу. Я закричал и вывернулся. Пень медленно поднимал меня к небу, пока я лихорадочно пытался определить, за что же зацепился.

   Ремень кобуры запутался! – вскрикнуло мое сознание…

   Я пытался разбитыми пальцами справиться с застежкой, как вдруг услышал сквозь шум дождя сильный всплеск и увидел в реке Гарри. Он был в четырех метрах от берега и в двадцати от меня и удалялся, оставляя за собой брызги от шлепающих по воде рук. Увидев, как меня подмяло пнем, он прыгнул в воду, решив, что если останется на месте, то это будет хуже, чем если попытаться плыть.

   – Вернись! – заорал я. – Гарри, стой!

   Я с ужасом смотрел, как течение относит его на середину главного русла, как он бьет руками и захлебывается. Пень снова начал тащить меня под воду.

   – Держи дыхание, и останешься на плаву! – изо всех сил крикнул я. – Тело поплывет само.

   Его голова исчезла под водой, но через несколько секунд появилась в десяти метрах ниже. Он удалялся, медленно вращаясь, как в стиральной машине, затем снова ушел вниз.

   Осталась только гладкая и безжалостная поверхность воды.

   Я ругался, кричал и рвался, пытаясь избавиться от кобуры, а вода все поднималась. На мне остался только ремень, «беретта» выскользнула где-то на дне. Мои избитые руки не могли справиться с застежкой, пальцы были словно из ваты. Вода дошла уже до груди.

   Я вспомнил о ноже на поясе, неловко вытащил его, зажал между ладонями и яростно резанул по ремню.

   Вода была уже на уровне шеи.

   Щелчок, и рот мой снова наполняется водой…

   Свободен! Я плыву по течению, пытаясь отдышаться, а пень, кувыркаясь и шлепая по воде корнями, направляется в глубину. Я ощутил, когда он ударился о дно и пополз дальше.

   Я развернулся в сторону дальнего берега, и нож выпал из моих кровоточащих пальцев. Я отчаянно рванулся за ним и ухватил за рукоятку. Я ни за что не смог бы держать его и одновременно плыть. И слишком сильно задыхался и дергался, чтобы зажать его в зубах. Изо всех сил работая ногами, отталкиваясь от воды, уносившей меня вниз, я выбрал на бедре место между мышцей и мягкими тканями, сжал рукоятку и резко ударил. Нож вошел в меня и крепко застрял.

   Я закричал и поплыл, преодолевая все, что раньше считал болью. Истекая кровью, с негнущимися от судороги конечностями, слепой от грязи и ярости я достиг противоположного берега. Я плакал, пока глаза мои не очистились, скользил в грязи и смотрел, как мимо течет река – теперь всего лишь полоса темной воды. Холода леденящих картин, рождавшихся в моей голове, хватило бы, чтобы покрыть эту реку льдом и заморозить все болота вокруг. Мир стал черно-белым, и свет исходил только от убегающих раскаленных нитей на дальнем крае неба – от тонких капилляров выдыхающихся молний.

   Я поскользнулся в грязи, которая фонтанчиками прорывалась между пальцев ног, упал на колени, запрокинул голову и закричал. Затем, одетый в обрывки грязной ткани, с ножом, воткнутым в ножны из собственной плоти, встал и под дождем пошел вверх по течению. Я уже не был ни Райдером, ни Риджеклиффом, ни каким-то человеком под другим именем. Я был дьявольским порождением ненависти, жажды мести и раскаленной добела ярости! В мозгу моем горела одна, и только одна мысль: привязать Уиллета Линди к дереву и заставить его пронзительно ВИЗЖАТЬ. Визжать до тех пор, пока из живота его рекой не хлынут черви и черный мед.


   – Ты думала, что сможешь подобраться ко мне незаметно, Мама?

   – Уилл? Уилл, что происходит? Освободите меня, Уилл.

   – Тебе было видно меня из того места, где ты находишься, Мама? У них были там окна?

   – Уилл, я не ваша мама. Посмотрите на меня, Уилл. Это доктор Даванэлле.

   Его рот был прямо возле ее уха, он мог бы даже откусить его.

   – Они закрыли там окна пленкой, Мама? Была у них черная пленка?

   Он не смог удержаться, лизнул ее в ухо и чуть не лишился чувств от наслаждения.

   – Я не чувствую ни рук ни ног, Уилл. Пожалуйста, освободите меня.

   – Я по-прежнему был хорошим, Мама. Я был чистым. Иногда я делал пи-пи, но я старался держаться. Я сделал еще кое-что, Мама, я сделал волшебный секрет. Помнишь наши волшебные секреты, Мама? Те, о которых мне нельзя было говорить?

   – Уилл…

   – Я сделал волшебные картинки, чтобы показать тебе, какой я внутри сейчас, Мама. Смотри, Мама. Ты, я и картинки. Мы с тобой посмотрим картинки, а потом я выну из тебя Плохую Девочку, Мама. Я обещаю, что сделаю это.

   Он еще раз слегка лизнул языком ее ухо.

   – Я люблю тебя, Мама. Да, я обязательно это сделаю.


   Не было ничего, что могло бы подсказать, где я нахожусь. Не было карты или GPS, не было луны или звезд. Все, чем я располагал, – это шум реки справа и ощущение грязи под ногами. Насекомые вились надо мной облаком, и я остановился, чтобы намазаться илом, но дождь быстро смыл его. Бедро мое разрывала боль, и я рывками, сжимая зубы, вынул нож. Теплой струйкой потекла кровь. Я согнул пальцы и почувствовал, что их работоспособность возвращается. Потом посмотрел на свои покрытые грязью босые ноги и порадовался, что за годы занятий бегом босиком по пляжу ступни затвердели, – по крайней мере, я мог идти. В небольшой роще показалось неприметное строение, и я подкрался к нему вплотную: шум дождя и бегущей через кустарник воды заглушали мои шаги. Пустой рыбацкий лагерь, чуть больше домика на дереве из моего детства; покрытая рубероидом крыша превращала стук капель в барабанную дробь. Оказалось, что я слышал этот лагерь задолго до того, как различил его смутный силуэт: уши уловили шум дождя по крыше с тридцати метров. Я прошел через лагерь, остановился и прислушался. Стук капель по воде, листьям и траве – сплошной монотонный шелест дождя. Я уже не слышал барабанную дробь по рубероидной крыше. Но теперь я услышал разницу.

   Я пошел дальше. Сто нелегких шагов. Остановка.

   Ничего. Тот же монотонный шелест. Еще сотня шагов. Я прислушался. И пошел дальше.

   Остановился.

   Я услышал. Стрекотание одного коричневого сверчка среди целого хора черных, звук корнета на фоне громкого рева духового оркестра. Что-то в общем звучании изменилось. Впереди меня, позади – я не мог понять. Я стоял, как слепой, почуявший запах дыма в сухом, как порох, лесу. Я прошел несколько шагов вперед, потом вернулся назад, чтобы почувствовать разницу, направление и проанализировать. Похоже, это находилось справа от меня и немного впереди. Я пошел в ту сторону.


   Мама знала, что означают волшебные картинки. Это было видно в ее замаскированных глазах, которые она покрасила в зеленый цвет – вместо серых, с которыми она ходила каждый день.

   А ну-ка послушаем ее сейчас. Как она лжет.

   – Я не ваша мама, Уилл. Я доктор Даванэлле. Эйва Даванэлле. Мы с вами вместе работаем в офисе медицинской экспертизы. Вспоминаете? Остановитесь и постарайтесь вспомнить, Уилл. Все станет на свои места, если только вы постараетесь и вспомните.

   Он никогда раньше не слышал, чтобы Мама использовала испуганный голос. Она пытается сохранить его ровным, сглаженным, но испуг все-таки оставляет крошечные следы.

   – Я помню, Мама. Все это есть на картинках. Это исторические картинки, секреты. Ты видела, как я вырос в большого мальчика? Ты видела, как выросли мои мускулы? – Он показал на серый экран замершего на паузе телевизора.

   – Да, Уилл, но это не вы…

   – Я видел, как ты вернулась. И я знал, что ты все еще сердишься на меня. Но я собираюсь вычистить Плохую Девочку из тебя навсегда, Мама, и…

   – Уилл, вы можете попасть в беду, в ужасную беду. Пока вы еще можете это остановить.

   – …а потом мы сможем сделать все это снова, Мама, на этот раз правильно, как просто люди, какими все и должны быть. Я хочу быть просто человеком, Мама, и ты хочешь быть просто Мамой.

   – Уилл, прошу вас…

   – Сейчас я сильный и смогу вытащить из тебя Плохую Девочку.

   Он подошел к брезентовой сумке, которую привез с собой, и вынул оттуда несколько блестящих инструментов из морга: их там никогда не хватятся, поэтому это нельзя считать кражей. Он выложил их на чистое белое полотенце в сияющем серебристом подносе и с гордостью показал ей.

   Он протянул руку и убрал прядь волос с ее глаз.

   – Не плачь, Мама. Боль очищает нас.


   К звуку, на котором я сконцентрировался, добавился еще один. Я пробежал чуть вперед и увидел линию берега, плещущуюся воду. Это и был новый звук. Я шел вдоль канала, отходившего под углом от реки, – возможно, для стоянки на якоре.

   Я отступил назад, снова сфокусировался на звуках дождя, услышал ритмичный стук и пошел на него к деревянным сваям в конце канала – омываемым водой призракам, невидимым, пока я не оказался на расстоянии пяти метров от них. Дождь барабанил по остаткам настила старого дока. Под ногами затрещали гравий и битые ракушки, и я понял, что иду по приспособлению для спуска лодок на воду.

   Я отошел, замер, задержал дыхание, закрыл глаза и снова превратился в слушающую машину. Еще один звук откуда-то справа, слабый и глухой. Я мечтал о вспышке молнии, о выглянувшей на мгновение луне, о чем-нибудь, что могло бы разорвать темноту. Звук пропал было, но я попятился и снова услышал его. Потом повернул налево и пошел вперед.

   Пока не увидел свет.

   Я смахнул с ресниц капли дождя, но свет не исчезал. Парящая в воздухе горизонтальная лента лунного луча. Это где-то на деревьях? Нет! – крикнуло мое сознание. Свет шел от смутного очертания шхуны для ловли креветок на фоне серо-черного неба. Стрелы лебедок вздымались, как копья, а шелест дождя по деревянному корпусу отзывался тихими, скорбными причитаниями где-то глубоко во мне.

Глава 36

   – Вилли! Вилли!

   – Не разговаривай со мной. Мне нужно заниматься делом. Ты не можешь со мной разговаривать.

   – А разве ты не хочешь снова поговорить с Плохой Девочкой, Вилли?

   – ММММмммммммм. МММмммммммм.

   Линди заткнул уши пальцами и замычал громче. Он пробовал так делать много лет назад, но тогда Мама сунула его пальцы в пламя печи и сказала, что такое случается с пальцами, которые пойманы в ушах.

   – Ты был так добр с ней, Вилли. А что, если Мама солгала и Плохая Девочка на самом деле Хорошая Девочка?

   – Это ложь! МММмммммммм.

   – Разве Плохая Девочка когда-нибудь заставляла делать вещи, которые тебе не хотелось, Вилли? Или с Плохой Девочкой тебе было хорошо?

   Он не должен был напоминать о Плохой Девочке внутри нее. Теперь она пыталась использовать это против него.

   – Это не было хорошо, Мама. Это было как выходившая из меня рвота. ММммммм.

   – Ты собирался вырезать Плохую Девочку из Мамы, Вилли? Ты в этом уверен?

   – Ммммммммм. Ммммммммм.

   – Возможно, ты хотел вырезать Маму из Плохой Девочки.

   – Ты сумасшедшая! Поэтому ты и плохая – ты врешь.

   – Сними с меня, Вилли, эти глупые веревки. Иди сюда и свернись клубочком рядом с Плохой Девочкой. Твоей Плохой Девочкой, Вилли.

   – Прекрати произносить такие слова.

   – Тебе не нужно вырезать Маму из меня, Вилли. Я могу просто отослать ее. Я могу отослать ее хоть на край света.

   – Она не пойдет. Она ЗАСТРЯЛА здесь!

   – Уже нет. Ты испугал ее своим волшебным секретным фильмом, своим великолепным фильмом. Ее даже нет в этой комнате, Вилли. Почему бы тебе не подойти и не развязать меня? Мы с тобой вдвоем скроемся, прежде чем Мама возвратится.

   Уиллет Линди, он же мистер Каттер, взял скальпель и провел по лезвию большим пальцем.

   – Это не сработает, Мама. Ты мне сама об этом говорила.

   – Нет, Уилл, не надо, Уилл…

   Ее живот был таким мягким и теплым.


   Лестница на палубу была воткнута в грязь рядом с большим полноприводным вездеходом. Киль находился на высоте метра над грязью, а само судно стояло на толстых опорах стапеля для ремонта, который так никогда и не состоялся. Конструкция выглядела неустойчивой, и я боялся, что шхуна поедет, когда я встану на лестницу.

   Через обшивку корпуса я услышал тихий звук. Голос Эйвы.

   Шхуна стояла прочно, и я взобрался на палубу. Свет пробивался сквозь тонкую щель на окне, где один кусок пленки не полностью заходил на другой. Теперь я услышал и второй голос. Нагнувшись, я прижался к окну.

   Над Эйвой стоял Уиллет Линди. Она, в одном белье, была привязана к столу для аутопсии. На Линди не было ничего, кроме выпачканных в грязь брюк от костюма и ботинок. Я видел, как он намечает пальцем направление разреза на ее животе, держа в другой руке скальпель и готовясь действовать.

   Я бросился на дверь, и проржавевшие петли тут же отвалились. Это напоминало удар по бумаге: я споткнулся и, размахивая руками, пролетел через узкую каюту. Потом поскользнулся в грязи и крови, стекавшей с моих ног, и тяжело упал. Боль пронзила мое бедро, нож отлетел в сторону. Шхуна зашаталась на столбах, раскачиваясь, словно на воде. Снизу раздался треск, и судно дало крен. С полок на пол с грохотом упали консервные банки, бутылки из-под воды, тарелки, инструмент. Телевизор пополз вперед и остановился, удерживаемый проводами. По полу покатился пульт дистанционного управления, и я, почти голый, растянулся рядом.

   Лента начала перекручиваться назад.

   – Иее-яуп, тис-трис сипппен…

   На экране из темноты появился рот Уиллета Линди и начал втягивать слова в себя. В это время реальный Линди стоял прямо надо мной, а в лицо мне смотрели два темных глаза двуствольного дробовика.

   – Лежать! – завопил он. – Просто оставайтесь на месте, детектив Райдер.

   Он так сильно ударил меня в бок ботинком с металлическим носком, что я скрючился.

   – Я здесь все чистил и чистил, а теперь вы понаносили грязи.

   Он направил ствол мне в голову.

   – Оуп, иеняах, иеппух… – произнес телевизионный Линди, продолжая заглатывать собственные слова.

   – Давайте вперед, через комнату. Не вставать. Ползком! Я пополз.

   – Я наблюдал за вами, детектив Райдер, – сказал Линди. – Вы все время что-то вынюхивали вокруг Мамы. – В телевизоре массивные лапы Барлью превращались в бицепсы Дэшампса, сдуваясь после этого до размеров рук Нельсона.

   – Крин-йее-уп, тенрип, ридши…

   – Сядьте. Здесь. Не вздумайте. Двигаться.

   Я повиновался. Если бы он нажал на курок, голова моя превратилась бы в кашу.

   – Почему вы здесь? – требовательным тоном спросил он.

   – Чтобы забрать доктора Даванэлле домой.

   – Мама остается здесь.

   Телеэкран показывал, как Эйва вставляет внутренние органы в Дэшампса, словно пакует посылку для отправки. Еще одно быстрое движение скальпеля, и разрез на теле зажил.

   – Ттен-юпо, пинрип, тудо…

   – Я не смогу вас связать. Поднимите руки вверх.

   Он собирался отстрелить мне руки.

   – Поднимите руки над головой, детектив Райдер.

   Я никогда раньше ни от кого, кому удалось избежать смерти, не слыхал, что в такие моменты мир становился каким-то сверхреальным, почти светящимся, как будто добавляется еще одно чувство, позволяющее улавливать все. Даже едва заметное движение шхуны, словно кто-то еще хочет поприсутствовать при моем последнем мгновении в жизни. Интересно, может такое быть?

   Вот, снова толчок, легкое потрескивание. Шепот деревянных досок? Или снаружи все-таки кто-то есть?

   Линди скосил глаза вдоль черного ствола ружья. Он ничего не слышал.

   – Поднимите руки вверх немедленно! – заорал он.

   Я медленно начал поднимать руки через стороны вверх, чтобы дробь не попала в лицо. Палец Линди на курке от напряжения побелел. Я закрыл глаза.

   Через дверь с воплем влетела желтая птица. Линди развернулся и разнес ее на куски. Птица распалась на мягкий снег белой пены и клочки пластика – вот и все, что осталось от бывшего спасательного жилета.

   Я перекатился по полу и ударил Линди ногами под колени. Гром со стороны дверей. Ввалился Гарри. Я встал, хватаясь за стол. Шхуна затряслась от этих движений, и один из столбов опоры треснул. Она еще наклонилась, и хирургический инструмент с подноса рассыпался по полу. Линди увернулся от Гарри и ударил его прикладом в челюсть.

   Гарри рухнул. Я схватил с пола скальпель. Линди повернулся к Гарри и занес над ним ружье.

   Я зарычал и бросился на Линди, схватив его одной рукой за шею, а второй направляя дуло вверх и в сторону. Оно выстрелило в крышу, а отдача вырвала оружие из его рук. Я согнул Линди назад, через наклонившийся стол. Он, раня пальцы о скальпель, хватал меня за лицо, за руки. Между нами текла кровь. Он развернулся ко мне животом, и я ударил его скальпелем чуть ниже пупка. Он закричал и вцепился в меня зубами. При ударе я почувствовал сопротивление его кожи под острием ножа. Блестящее лезвие целиком утонуло у него в животе.

   У меня хватило сил разрезать его донизу, до самого естества.

   – Мама, Мама, Мама, Мама… – быстро повторял он, как молитву. Я взглянул на Эйву. Она качала головой. Нет, нет, нет.

   Линди завыл:

   – Мамамамамамамамамамама…

   Я чувствовал, что руки слабеют.

   – Дее-юуп, ренит, тесхеееуп… – На экране телевизора Эйва возвращала внутренности телу Нельсона.

   Пол накренился, и я схватился за стол, чтобы удержаться на ногах. Линди вывернулся и нырнул в люк трюма. Я заглянул туда, но увидел только соединенные проводами ряды аккумуляторов. Со стороны киля раздался громкий треск, и шхуна снова подвинулась, на этот раз сильнее. Бочка с бензином возле генератора упала и перевернулась, вылив топливо на пол и через открытый люк в моторный отсек и трюм. Аккумуляторы сдвинулись и клацнули. Мы остались в шхуне, пропитанной бензином, с полным комплектом заряженных аккумуляторов, соединенных оголенными проводами, под дождем, с умалишенным капитаном…

   Одно неловкое движение, одна искра…

   Шхуна наклонилась еще на несколько градусов. Балки перекрытий скрипели. Мы с Гарри, старясь удержаться на наклонном полу, возились с веревками Эйвы. Под нами затрещал слабеющий металл, палуба дрогнула и осела еще на несколько десятков сантиметров. Я упал. Гарри, держась за край прикрученного болтами стола, продолжал рвать путы Эйвы. От едких паров бензина глаза слезились. Гарри еще продолжал бороться с веревками, когда мне удалось встать.

   – Тереппед утен бенетха…

   Гарри рычал, разрывая веревки, руки его дрожали от напряжения. Я почувствовал резкий запах плавящейся на проводах изоляции.

   Привязанной оставалась только шея.

   Раздался треск, и шхуна страшно закачалась. На пол полетело последнее содержимое полок. На пленке Эйва провела руками по голому телу и резко отклонилась назад.

   – Амам, амам, – сказал Линди, когда лента смоталась в самое начало. Его губы стали тускнеть и исчезли в темноте. Кассета остановилась.

   – Держи ее! – крикнул Гарри, помогая Эйве подняться.

   Я услышал грохот ломающегося дерева. Лодка дрогнула, наклонилась вперед и зарылась носом в мягкую почву. Мы покатились по полу вместе с консервными банками, инструментами и всяким мусором.

   В насыщенном парами бензина воздухе появился дым.

   Но мы были уже возле выхода.

   Мы вывалились наружу в великолепную, милую сердцу грязь и отползли по траве в сторону. Щелчок искры где-то позади нас превратился в оглушительный чмокающий звук – ву-умп! – и ночь стала оранжевой и золотой. Мы, спотыкаясь, бросились за ближайший пригорок. В наши мокрые лица дышало тепло пожара. Внутренность каюты горела, как порох, но дерево снаружи, пропитанное дождем, разгоралось медленнее. Свет пламени пробивался сквозь двери, иллюминаторы, из рулевой рубки. Через несколько минут старая шхуна уже напоминала упавший со звезд на землю волшебный фонарь, в свете которого наши скорчившиеся фигурки тоже стали золотыми.

   А затем она просто развалилась на куски и догорела.

Эпилог

   – …Последнее, что я услышал, были вопли Карсона о плавучести тела. Поэтому я сделал глубокий вдох и расслабился. Вы когда-нибудь пробовали расслабиться в момент, когда думаете, что идете ко дну?

   – Я бы просто умерла, – сказала Эйва.

   Над головой закричала чайка, и она проследила за ней взглядом. Гарри взял еще один орешек. Он ел арахис в присущем только ему стиле: откусывал кончик скорлупы, капал в образовавшееся отверстие немного горячего соуса, после чего вываливал содержимое в рот.

   – Но потом я обнаружил, что могу как бы подскакивать. Я ушел под воду, взмахнул руками, как крыльями, всплыл, глотнул воздуха, и вода снова накрыла меня с головой.

   Для большей убедительности Гарри замахал руками. На мгновение я снова услышал шум дождя и увидел, как он уносится вниз по коричневой реке. Усилием воли я оборвал экскурс в прошлое и вернулся в настоящее. Чтобы обдумать все происшедшее, понадобится время, решил я. Но это не сегодня. Сегодняшний день должен быть посвящен только данному моменту, не обремененному цепями, призраками или ниточками, уходящими в грязную тьму.

   – Как далеко тебя унесло? – спросила Эйва.

   Прикидывая, Гарри прищурился.

   – Думаю, где-то с четверть мили. Затем я почувствовал под собой дно и, черт возьми, в конце концов выполз на песчаную отмель на том берегу.

   Мы сидели на моей веранде. Это была первая возможность поговорить обо всем в деталях, без посторонних. Весь следующий после происшедшего день мы провели в больнице. В окружении врачей и чрезмерно любопытных копов. Вчера копов было еще больше, к тому же подключилась пресса. Мы отвечали на вопросы репортеров расплывчато, преуменьшая собственную роль.

   Эйва склонилась к Гарри.

   – Ты думал, что Карсон… – Она запнулась. Ей было трудно произнести это слово, как и мне нелегко было его слышать. – …Погиб?

   Гарри посмотрел на меня и подмигнул.

   – Этот мальчик не может делать толком чертову уйму вещей, но плавать он умеет. Я знал, что если кому и суждено вынырнуть на том берегу реки, то только Карсону. И просто продолжал идти вверх по течению, зная, что он будет действовать точно так же. Потом я услыхал грохот где-то вверху и впереди.

   – Это я вломился через гнилую дверь, – сказал я.

   Какую-то долю секунды я снова кубарем летел по шхуне, скользя в грязи и крови, а остановившись, увидел перед глазами стволы двенадцатого калибра… Я затряс головой, прогоняя видение.

   – Я подумал, – сказал Гарри, – что нужно взглянуть, кто это нарушает мою небольшую славную прогулку по природе. Потом я увидел в воздухе эту чертову посудину…

   Прошло всего два полных дня, а контуры происшествия уже начали расплываться. С моими руками все было не так плохо – точнее, должно было стать, когда отрастут ногти. Порез от ножа в бедре ощущался так, словно кто-то вшил туда пчел. В больнице мне выдали палочку, но я оставил ее в машине: от нее больше мороки, чем пользы. Я поднялся, опираясь о стол.

   Рука Эйвы протянулась к моей.

   – Ты в порядке?

   – Хочу прислониться к перилам. Задница совсем онемела.

   Она сжала мою руку, и я заглянул ей в глаза. Они выглядели здорово: чистые, светлые и зеленые, как море в солнечную погоду. Она подмигнула, и сердце у меня екнуло. Я похлопал ее по руке и захромал к поручням веранды. На столе защебетал мой идиотский сотовый. Не стоило тогда вытаскивать его из сумки со льдом.

   – Послушаешь, Гарри?

   – Наверное, еще один проклятый репортер, – ответил тот. – Или Скуилл хочет снова стать хорошим.

   Хоть я и не использовал записанную кассету, Скуилл заметно поблек. Его отстранили от ведения всех расследований и присвоили звание «связующее звено с прессой» – пресса эта, видимо, была его достойна. Сейчас он по-новому переделывал историю и уже звонил раньше. Признаваясь, что Барлью его одурачил, – такая вот незадача! Звучало это патетически, но таков уж Скуилл.

   – Дом Райдера, – сказал Гарри в трубку. – Алло? – Он посмотрел на телефон, потом на меня и пожал плечами. – Никого. Наверное, неправильно набрали номер.

   Он швырнул телефон на стол и заковылял в кухню, чтобы насыпать в тарелку еще орехов. Я прислонился спиной к перилам. Эйва стояла рядом, облокотившись на деревянные поручни и молча глядя на залив. Небо было безоблачным и синим. Низко над волнами летела плотная вереница пеликанов.

   – Когда ты стояла здесь в первый раз, – сказал я, – ветер очень плотно прижимал твою одежду к телу. И в голове моей витали сладострастные мысли.

   Она убрала с глаз прядь волос.

   – Кажется, что это было так давно.

   – Это ты о моих сладострастных мыслях? Странно, мне казалось, что я мог бы припомнить парочку прямо из сегодняшнего утра.

   – Я твердо намерена вести трезвый образ жизни. Но лучшую часть меня гложет страх. Боязнь себя самой.

   – В тебе было полно призраков. Некоторых ты выдумала, но большинство были реальными.

   Она кивнула, отхлебнув имбирного ситро.

   – Я говорила с доктором Пелтье. Теперь все будет по-другому. Совсем по-другому.

   Клэр занималась примирением с собственными демонами, не желая больше никому их демонстрировать. Я разговаривал с ней вчера вечером и знал, что сегодня она собиралась встречаться с адвокатом, специализирующимся на бракоразводных процессах. Мне очень хотелось посмотреть, как она будет выглядеть, когда освободится от Зейна. Возможно, ее глаза станут еще более синими?

   – Ты идешь сегодня вечером на собрание? – спросил я.

   – И сегодня, и завтра, и послезавтра. Я делаю все, что говорит Медведь. Мне нравится там. Когда я выхожу оттуда, то чувствую себя легче, словно летаю. – Она поставила стакан и встала на цыпочки, чтобы слегка прижаться своими губами к моим. Я услышал шум раздвижной двери: на веранду вернулся Гарри.

   – И что я вижу? – сказал он.

   Я запнулся, прогоняя в голове несколько комбинаций слов.

   – Целуются и милуются? – попробовал я наудачу.

   – Черт! – сказал он, выкатывая глаза в притворном шоке. – Мальчик наконец-то хоть раз попал.

   Я сразу же хотел огорчить его следующим высказыванием, но снова зазвонил телефон. Гарри поставил тарелку с арахисом на стол и поднял трубку.

   – Дом Райдера. Уф-фу. Да, он здесь рядом. Да, мэм, подождите секундочку. – Гарри посмотрел на меня. – Это доктор Праузе, Эванжелин Праузе.

   Я кивнул. Гарри принес мне телефон. Я повернулся лицом к морю и поднес трубку к уху.

   – Карсон? Это Эванжелина Праузе. – Ее голос стал тихим. – Мне очень жаль, Карсон. Боюсь, что у меня для вас плохие новости. Ужасные новости.

   – Господи, что случилось?

   Ее голос дрожал.

   – Я о Джереми, Карсон. Он умер… покончил с собой. Он повесился.

   Я слышал слова, но не мог вникнуть в их смысл.

   – Джереми? Нет, этого не может быть…

   – Прошлой ночью. Или сегодня рано утром. Он оставил записку. Она адресована вам.

   – Я не могу в это поверить, это какая-то ошибка. Мой брат никогда бы…

   – Хотите, я прочту вам эту записку, Карсон? Хотя не должна этого делать, она очень личная. Я могу прислать ее по почте.

   Я набрал побольше воздуха и дал ему выйти из груди.

   – Да, давайте. Пожалуйста, прочтите ее.

   Звук разворачивающейся бумаги. И приглушенный голос Эванжелины:

   – «Дорогой Карсон, прости меня. Я не знал, что он пришел за твоей женщиной. В этой части моя интерпретация материалов была ошибочной. Я был уверен, что он хочет другую, следующую по очереди, Пелтье. Не знаю, будет ли для тебя иметь значение мое покаяние, но думаю, что будет. Я надеюсь на это. Люблю тебя сейчас и всегда, Джереми». Вот и весь текст, – тихо сказала она. – Мне очень жаль.

   Я стоял в своем доме, висевшем в воздухе над островом, смотрел на полосу прилива и осмысливал звонок Эванжелины. Внезапно пришло откровение, и солнце, казалось, осветило мир сразу со всех сторон. Одновременно исчезли тени. Вода накатывала, как громадный зеленый ковер, ослепительно белел песок. Я посмотрел на Эйву и Гарри и, увидев в их глазах тревогу, показал поднятый большой палец: все нормально, все в полном порядке. Чем больше я пытался сдержать улыбку, тем шире она расплывалась на моем лице. Я снова поднес трубку к уху.

   – Ты сделал все почти идеально, Джереми: и интонации, и ритм… Но доктор Праузе никогда не выступала под именем Эванжелины.

   В трубке повисла тишина.

   – Она называет себя Вэнжи, – сказал я. – Всегда просто Вэнжи.

   Я пытался услышать какое-то подтверждение присутствия брата на другом конце провода. Вдалеке шумели волны, в лицо дул бриз. Я ладонью прикрыл одно ухо, ко второму прижал трубку и напряженно вслушивался в тишину. На какую-то долю мгновения ветер затих, волны бесшумно замерли на бегу. Я закрыл глаза и смог распознать малейший намек на дыхание, близкое, как кровь в моих венах, и далекое, как сожженные годы: я услышал быстрое дыхание испуганного ребенка, одного в полной темноте. Мой голос произнес:

   – Я люблю тебя, брат.

   И я повесил трубку, оборвав связь с прошлым. По крайней мере, до завтра.

Благодарности

   «Почему бы тебе не оторваться от составления рекламных текстов и не написать роман?»

   Фраза, брошенная мне женой Элейн после очередной недели моего каторжного труда в качестве копирайтера, и привела, собственно говоря, к появлению этой книги. Свою благосклонную поддержку мне оказывали и дети, Аманда и Джон, которые мирились с разбросанными по дому страницами рукописи, моими причитаниями по поводу куда-то запропастившихся ручек и авторитарным захватом компьютера, когда мне в голову приходила стоящая мысль.

   Группа критики художественной литературы Объединения писателей Цинциннати помогла мне понять, что работает, а что нет, и как из второго сделать первое. Моя специальная благодарность Кати Бришто, которая откладывала свою работу, чтобы прочесть и поправить мою.

   Моя группа поддержки в издательстве «Даттон» состояла из редактора Брайана Тарта, чьи замечания всегда были очень точными, и неизменно внимательной Анны Каулес.

   Сотрудники литературного агентства Аарона М. Прайеста всегда были – и остаются! – просто потрясающими: покойный Джой Ритчи, который запустил мою рукопись в путешествие, жизнерадостная и неутомимая Люси Чайлдс, волшебница зарубежного права Лиза Эрбах Ване и сам импресарио, Аарон Прайест. У писателя-новичка никогда не было более надежной команды консультантов.


Примичания

Примечания

1

   Сеть однотипных универсальных магазинов, где продаются товары по ценам ниже средних; крупнейшая сеть розничной торговли в стране. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

   Гумбо – похлебка из стручков бамии с мясом, курицей, крабами, томатами, креветками и устрицами, сдобренная специями и травами.

3

   Сильное наводнение 31 мая 1889 года в нескольких районах Пенсильвании, вызвавшее большие жертвы и почти полностью разрушившее Джонстаун и его пригороды.

4

   Одна из позиций игроков в бейсболе.

5

   Презрительное прозвище белых американцев, не получивших образования, безработных или получающих низкую зарплату.

6

   Игра слов: в английском языке восемь (eight) и съел (ate) звучат одинаково.

7

   Rats (крысы) – star (звезда).

8

   Магазин, торгующий недорогими товарами, каждый из которых, как правило, стоит один доллар.

9

   Известный американский комик, выступающий в телевизионных шоу.

10

   Главный герой мистического триллера «Сонная Лощина», роль которого в фильме исполнял Джонни Депп.

11

   Антисептическое средство для полоскания рта и горла.

12

   Cutter – тот, кто режет; лезвие (англ.).

13

   Большегрузные грузовики производства компании «Кенуорт трак», одни из самых мощных и надежных в мире.

14

   Не так ли? (фр.)

15

   Комната (фр.).

16

   «Спаго» – сеть итальянских ресторанов по всему миру.

17

   БАТФ (BATF) – Бюро по контролю за соблюдением законов об алкогольных напитках, табачных изделиях, огнестрельном оружии и взрывчатых веществах.

18

   На голове (фр.).

19

   Голова (исп.).

20

   Неочевидное высказывание (лат.).

21

   Пусть все хорошее не кончается (фр.).

22

   Стиль староокинавского карате, возникший в XVI веке.

23

   Японское искусство владения мечом.

24

   Фирменное название шотландского виски.

25

   Игра слов: англ. lemon: 1) лимон; 2) ненужные вещи, барахло.

26

   Одинокая белая женщина.

27

   Непревзойденный (лат.).

28

   Оксюморон – сочетание противоположных по значению слов.

29

   Омонимы: в английском языке слова «пусть это» (will it) созвучны имени Уиллет (Willet).