Семеро против Ривза

Ричард Олдингтон

Аннотация

   Одна из самых злых и остроумных книг XX века. Книга, не оставляющая камня на камне от «святая святых» английской литературы 1920-х годов – модернистского течения.

   Томас Стернз, Элиот и его однокашники под безжалостным, как нож, пером Ричарда Олдингтона превращаются в уморительные карикатуры на самих себя. Этот фарс беспощаден, несправедлив и опасен. Принять его трудно. С ним хочется спорить и соглашаться. Но оторваться от гомерически смешной литературной фантасмагории Олдингтона – невозможно…




Ричард Олдингтон
Семеро против Ривза
Комедия-фарс

   Сэр Тоби. Разве наша жизнь не состоит из четырех стихий?[1]

   Сэр Эндрю. Понимаешь, я и сам это слышал, но, по мне, так она состоит из еды и питья.

Шекспир. «Двенадцатая ночь», акт II, сцена 3

Один

   Желтовато-оранжевые занавеси спальной ярко пылали, пропуская в комнату мягкий свет восходящего апрельского солнца. В одной из двух односпальных хиловских кроватей покоилась в объятиях сна миссис Джейн Ривз, и хотя тело ее было неподвижно, дух ее блуждал в неизведанных пучинах подсознательного. В другой, – словно футболист ночной команды, в красно-белой полосатой пижаме, – спал ее муж, связанный с нею узами законного брака, освященного в церкви Девы Марии в году тысяча девятьсот десятом от рождества Христова.

   Мистер Джон Мейсон Ривз не был неподвижен. С уст его слетали легкие стоны, а руки и ноги конвульсивно подергивались, как у собаки, которая заснула возле камина и видит страшный сон. И, подобно спящей собаке, спящий мистер Ривз видел сон. Теперь, в пятьдесят лет, мистеру Ривзу редко снились прелестные особы женского пола, но этот сон составлял исключение. И особа женского пола была действительно прелестна. Возникла она в не очень связном сне мистера Ривза в тот момент, когда он ехал в двуколке по Солсбери.

   По мнению этого персонажа из сна мистера Ривза, ему было почему-то крайне необходимо вступить в интимные отношения с загадочной незнакомкой, обладавшей поистине удивительным даром ускользать от него. Не расплатившись с возницей, мистер Ривз выскочил из двуколки и помчался за незнакомкой по бесконечным лестницам – вверх, вниз, потом вдруг непостижимым образом вспорхнул ввысь и низринулся вслед за нею в пучину моря. Очутившись же в море, он, как человек изобретательный. Упорный и деловой, тотчас зафрахтовал для себя и своей красавицы океанский теплоход. Только вот – сумеет ли он ее поймать? А она с дьявольским коварством ускользала от него – то нырнет за дымовую трубу, то спрячется за шезлонг, то мелькнет на верхней палубе, то уже сидит баре третьего класса, то пленительно улыбается ему из окна каюты эконома, а секундой позже уже раскачивается обнаженная, на радиопроводах.

   Чего ж тут удивительного, если мистер Ривз дергался и стонал?

   Напрягши все силы, чтобы настичь красавицу, мистер Ривз дернулся в последний раз и очнулся. Широко раскрыл круглые, как у совы, глаза и, моргая, уставился на оранжевые занавеси. Где же?… Ах, это был, значит, сон. Слишком он приналег на foie gras[2] и старое бургундское за прощальным обедом накануне. Мистер Ривз подвигал челюстями, пытаясь вызвать слюну, чтобы смочить язык, который, казалось, превратился в кусок ссохшегося каната.

   «Спал с открытым ртом – скверная привычка».

   Осторожно, чтобы не разбудить супругу, мистер Ривз перегнулся всем телом к ночному столику и выпил стакан воды.

   «А, вот теперь другое дело. Что ни говори, а лучше воды ничего нет на свете. Все-таки голова немножко побаливает. Жаль, что друзья не умеют ограничивать свое гостеприимство. Но – сам виноват, сам виноват. Надо принять две таблетки аспирина».

   Роясь в ящике ночного столика, мистер Ривз взглянул на часы – массивные золотые часы викторианской эпохи, которые он свято хранил в память об отце. 7 часов 33 минуты. Мистер Ривз самодовольно улыбнулся. По причинам, неведомым науке, мистер Ривз невероятно гордился тем, что организм его до сих пор работал по твердо установленному графику и он всегда просыпался в семь тридцать. «Когда бы я ни лег, – хвастался он, – мне не нужно заводить будильник или просить, чтобы меня разбудили, всегда просыпаюсь ровно в семь тридцать, чудеса, да и только!» И тот, кому сообщалось об этом удивительном даре, – пусть даже не в первый раз, – неизменно соглашался, что это в самом деле чудеса. А ведь есть на свете мизантропы, которые сетуют на то, что люди нетерпимы друг к другу.

   Проглотив, без особого удовольствия, таблетки аспирина и запив их большим глотком воды, мистер Ривз с легким вздохом поистине чувственного удовлетворения откинулся на подушки. Он еще немного понежился в теплой постели, а затем, чувствуя, что окончательно проснулся, тихонько закурил папиросу.

   «Лихо вчера все прошло. От такого можно и нос задрать. Превосходный обед, хорошее вино – рекой лилось. Крачли, Саймонс – чертовски хорошую речь он произнес, – Фенвик, Харрисон, Мандслей – сквернослов, но чертовски хороший малый. Все они чертовски хорошие люди. Мне их будет не хватать. И они сказали, что им тоже будет меня не хватать. Да… тридцать лет! Пролетели как миг. Интересно, будет ли Джорджу в «Звезде» не хватать меня? Ведь он подавал мне ленч… с девятнадцатого по тридцать седьмой – это значит восемнадцать лет. Я помню, когда он демобилизовался. Был в стрелковых частях. Имеет медаль за отличную службу. Но кому это сейчас интересно? Все мы стареем. «Давненько не видал мистера Ривза, сэр, надеюсь, ничего с ним не случилось, сэр?» – «Да разве вы не знаете, Джордж, мистер Ривз ведь удалился на покой». – «Удалился на покой? Слова мне об этом не сказал, сэр. Ох, и скрытный же человек, этот мистер Ривз, сэр, но золотой – немного таких найдется. Успеха ему и удачи… Да, слушаю, сэр: пирог с почками и кружку крепкого пива». Так и вижу его лицо. Так и вижу, как он сообщает новость хозяину. Все они любят посплетничать. А что ж тут плохого? Жизнь – штука однообразная. Интересно, что делает Джордж по воскресеньям…»

   Немногие люди умеют мыслить последовательно, рационально и методично. Проделав весьма случайный путь от вчерашнего обеда до воскресных занятий официанта из закусочной, мысль мистера Ривза вернулась к отправной точке.

   «Лихо вчера все прошло, ничего не скажешь. Одно плохо: голова трещит. Все может испортить. Нет, не допущу. Теперь весь остаток дней буду наслаждаться жизнью. С пятидесяти до семидесяти – скажем, двадцать лет. Умирать, конечно, неохота, но придется. Нелепо как-то все устроено: только научился уму-разуму – вылетай из коляски. Большинство-то ведь уже вылетело – теперь твой черед. Бедный старина Ривз. Скоро о тебе никто и не вспомнит. Вот многие и тянут лямку, пока не свалятся. Ни к чему это. А у меня впереди двадцать лет – живи в свое удовольствие. Ну-с, что же я сегодня буду делать?…»

   Эта мысль породила в мистере Ривзе легкую панику и вызвала реакцию – страшную пустоту в душе, подобную той, что, словно кромешная тьма, вдруг окутывает пылкого христианина-неофита и, говорят, является одной из самых хитрых уловок Сатаны. Перед мистером Ривзом разверзлась бездна сомнений, и он полетел в нее, подобно юной Виктории, которая, одержав победу над своим восхитительным Альбертом, вдруг засомневалась, стоит ли ей вообще выходить замуж.[3] Кара эта постигает всякого, кто ставит перед собой строго определенную цель. Уже сколько лет мистер Ривз все свои чаяния связывал с уходом на покой. И вот это совершилось. Ну и что? Раньше ему казалось, что жизнь полна соблазнов, от которых, к сожалению, приходится отказываться, откладывая все до наступления золотой поры. Так что же он отложил? Стремясь вновь обрести поколебленное душевное равновесие, мистер Ривз поспешно набросал программу действий: уход за садом, радио; прогулки; игра в гольф; книги – множество книг (надо будет выбрать новый, неизвестный ему предмет); музыка; знакомство с новыми людьми (какими?); участие в современном движении (что это значит?); знакомство с жизнью (жизнью?), – вот именно: немного постранствовать – съездить во Францию, в Италию, в Швейцарию, потом обосноваться где-нибудь в деревне, – возможно, даже построить себе там домик…

   Стук в дверь. В комнату осторожно вошла горничная с завтраком для миссис Ривз и в изумлении остановилась, обнаружив, что мистер Ривз все еще в постели.

   – Доброе утро, Эстер, – деланно веселым тоном сказал мистер Ривз.

   – Доброе утро. сэр.

   Эстер тихонько, чтобы не разбудить миссис Ривз, поставила рядом с ней поднос и, чтобы разбудить ее, с шумом раздвинула занавеси.

   – Не ожидали увидеть меня здесь, Эстер, да? – с вымученной игривостью спросил мистер Ривз. – Ха! Ха! Кончено: никаких больше поездов в девять ноль пять, никакой конторы, никакого Сити – все, кончено. Ха! Ха.

   – Совершенно верно, сэр, – покорно согласилась Эстер, явно подозревая, что старик, видно, спятил.

   – Что у нас сегодня на завтрак? – все тем же бодрым тоном продолжал мистер Ривз, хотя не хуже горничной знал ответ.

   – Каша, пикша, яичница с беконом, сэр.

   – Отлично, отлично, великолепно! – Мистер Ривз детской радостью потер руки. – Ну и аппетит же у меня сегодня! Да, кстати, Эстер…

   – Слушаю, сэр?

   – Позаботьтесь, чтоб было вдоволь крепкого горячего чаю. До того пить хочется, точно… точно внутри у меня мексиканский вулкан.

   – О-о-о-о, а-а-а-а! – весьма немелодично зевнула миссис Ривз и лениво потянулась за чаем.

   – С добрым утром, дорогая, – дрожащим от радостного волнения голосом ласково сказал мистер Ривз.

   – О господи! – Чашка чуть не выпала из рук миссис Ривз. – Как ты меня испугал! Почему это ты не?…

   – Да потому, что сегодня первый день первого месяца первого года Свободы. Никаких больше поездов в девять ноль пять, никакой конторы, никакого Сити. Ха! Ха! Тебе не хочется меня поздравить?

   – Ну, конечно же, я тебя поздравляю, это замечательно, правда? – И миссис Ривз нежно улыбнулась, как и положено кроткой и самоотверженной жене (с годами она усвоила определенный стиль поведения, решив, что именно он больше всего ей подходит). – Но, душа моя, ты же всегда встаешь в половине восьмого. Поэтому…

   – Маленькое отступление от правил в ознаменование первого утра, – смущенно пояснил мистер Ривз. – Ах! – восторженно продолжал он. – Ты и представить себе не можешь, что значит для меня эта возможность понежиться в постели – лежать и, понимаешь, раздумывать о жизни, зная, что мне никогда больше не придется спешить на этот чертов поезд…

   – Пожалуйста, не выражайся так, Джон. Ты же знаешь, что это меня коробит.

   – Извини, дорогая. Словом, мне никогда больше не надо будет корпеть на работе, а можно лежать вот так, подле тебя, – тактично добавил он, – сколько вздумается.

   – Но, душа-a моя, – кротко промяукала миссис Ривз, – когда же я теперь буду принимать ва-анну? Ты всегда так долго моешься. Я всюду буду опаздывать, и весь день у меня пойдет кувырком.

   – Бегу, бегу. Я живо.

   Мистер Ривз, пыхтя, вылез из постели – тело сегодня как-то не слушалось его. Но в общем он был даже рад, что наконец встал: валяться без сна не так уж приятно, как это расписывают.

   – Больше этого не будет, – смиренно сказал он. – Ты же знаешь, что я всегда просыпаюсь в семь тридцать. Это уже вошло в привычку. Могу и дальше так вставать.

   – О, я вовсе не это имела в виду, душа моя, пожалуйста, не думай, что я это имела в виду, – с притворным огорчением заявила миссис Ривз. – Лежи в постели, сколько тебе заблагорассудится и хоть каждое утро. А сегодня ты, конечно, чувствуешь себя усталым. Ты пришел вчера так поздно и весьма навеселе, душа моя!

   – Не моя вина, – сказал мистер Ривз, накинув халат и направляясь к двери. – Торжественный прощальный обед, отличные речи. Потом расскажу.

   И он исчез за дверью: не надо портить это первое утро и в сотый раз препираться из-за того, что он часть вечера провел вне дома…


   Через несколько минут до слуха миссис Ривз донесся из ванной голос супруга:

   – Джейн? Джейн!

   – Да, душа моя?

   – Где мои новые лезвия?

   – Я… я… право, не знаю, душа моя. А куда ты их положил?

   – Да вот сюда. На стеклянную полочку. Они мне нужны.

   – Ах!

   – Что такое?

   – Я отдала их Бейзилу.

   – Отдала?! Почему?

   – Да потому, что у него не было лезвий, – возмутилась миссис Ривз. – Я была уверена, что ты не станешь возражать…

   – А вот я возражаю! Какая-то чертова баба скребла, верно, себе под мышками моей бритвой и до того затупила ее, что она стала хуже перочинного ножа.

   – Это, наверно, Марсель, – пропела миссис Ривз.

   – Но мне-то чем бриться? – взревел мистер Ривз. – Черт бы вас всех побрал!

   – Джон!

   Молчание.

   Мистер Ривз, чувствуя, как стягивает лицо под высыхающей на коже мыльной пеной, тихонько прикрыл дверь в ванную.

   Не надо все-таки портить первое утро.

   Вопреки своим прогнозам, мистер Ривз не чувствовал никакого аппетита: он съел лишь половину пикши, яичницу с беконом из двух яиц и гренки с джемом. Никакой каши – от одного ее вида его начинало мутить. Зато он проглотил изрядное количество чая. Он уже заканчивал завтрак, когда в комнату изящно вплыла миссис Ривз, все еще сетуя на то, что весь день у нее пошел кувырком.

   – У меня столько дел, – со вздохом укоризны произнесла она.

   – Я вижу, ты все мучаешь себя этой диетой, – заметил мистер Ривз, стремясь переменить тему и видя, что его супруга ограничилась половинкой грейпфрута без сахара и чашкой слабого чая.

   – В наше время просто необходимо следить за собой, – несколько свысока пояснила миссис Ривз. – Разве можно распускаться? Это наш долг по отношению ко всему человечеству – выглядеть как можно лучше. Я была бы счастлива, если б мне удалось убедить тебя быть более осторожным в выборе пищи – пивные дрожжи и сырая морковь необычайно полезны. А ты, мой дорогой, стал чуточку полноват.

   – Ерунда! – изрек мистер Ривз, слегка покраснев от этого намека на его округлившийся живот. – Не верю я ни в какую диету. Все это выдумки Голливуда. Только пищеварение расстраивается да нос становится красным и портится настроение. Добрая половина большевистских идей – от диеты. К тому же в нашем возрасте немного солидности не помешает. Накопления всегда пригодятся на случай болезни.

   – Это в твоем возрасте! – Теперь покраснела миссис Ривз. – Дорогой мой Джон, ты, видимо, забыл, что, когда родился Бейзил, мне было всего восемнадцать лет.

   – Восемнадцать?! – Мистер Ривз в изумлении уставился на нее. Должно быть, он вспомнил другую цифру, но одновременно вспомнил и о том, что с дамами о хронологии не спорят. – Хм!

   Мистер Ривз надел очки и принялся листать «Дейли телеграф». На протяжении многих лет мистер Ривз читал утреннюю газету в поезде девять ноль пять, среди покачивающихся котелков, дыма вересковых трубок, шуршанья переворачиваемых страниц и бессвязных фраз, которыми обмениваются взрослые люди, сообщая друг другу по секрету то, о чем все – не только они – уже успели узнать из газет. И вот то ли из-за отсутствия этого привычного окружения, то ли с похмелья, но мистер Ривз никак не мог приступить к внимательному и неторопливому чтению газеты, о чем он так давно мечтал, как об одном из удовольствий, уготованных ему новой Золотой эрой.

   – А где Марсель? – осведомился он, пронизывающим взглядом посмотрев поверх очков на жену.

   – Она еще не встала, душа моя.

   – Это почему же? Уже без четверти десять.

   – Но ведь она еще совсем ребенок, – мягко возразила миссис Ривз, – Ей необходим сон.

   – В таком случае она должна раньше ложиться. Кто поздно встает, тот все упускает в жизни. Когда ты настаиваешь на том, что ей надо выдать ключ от дома или смотришь сквозь пальцы на то, как она кривляется перед целым табуном юнцов, – тут ты не считаешь ее ребенком!

   – Ах, Джон! Не будь тираном! – промяукала миссис Ривз. – К молодежи надо относиться нежно и снисходительно. Им нужно давать свободу. Если вмешиваться в то, с кем они дружат или в их сердечные дела, можно только подтолкнуть их к тому, от чего так хочется уберечь.

   – Возможно, возможно, – сказал мистер Ривз, слегка сбитый с толку столь неожиданным проявлением здравомыслия у собственной жены. – Но только ты позволяешь им делать все, что взбредет им в голову, а потом говоришь, что об этом ни в коем случае не должен знать папа, потому что папа этого не поймет, а вот мамочка понимает. Почему ты завела такой порядок в доме, почему дети никогда ни с чем не приходят ко мне? Меня ставят перед fait accompli,[4] и если это какая-нибудь глупость, которой я вынужден положить конец, тебе достается вся благодарность, а мне – все обиды.

   – Ах, Джон, ты же знаешь, что это не так. Я чуть не с колыбели всегда внушала им, что нужно любить и уважать отца.

   – И одновременно все делала для того, чтобы они не проявляли этих чувств.

   – Джон!

   Почувствовав, что он зашел слишком далеко, мистер Ривз поспешно воздвиг заслон из «Дейли телеграф» и укрылся за него. С чего это он вдруг так разошелся? Он заметил, что даже руки у него слегка дрожат от досады. Должно быть, это проклятый «Бон» 1919-го года превращает человека в комок нервов. Жаль. Только бы не испортить свой первый день Свободы. Извиниться?

   Он осторожно глянул поверх газеты на жену, пышную, все еще привлекательную даму с розовыми щечками, прекрасными зубами и темными волосами, лишь слегка тронутыми сединой. Она решительно смахнула с глаз горестную слезинку.

   – Извини, что я дал волю языку, – порывисто произнес мистер Ривз, опуская свой заслон. – Перегнул палку. Что-то нервы сегодня разошлись. Еще не привык. Прости, пожалуйста.

   – Ах, это такие пустяки! – кротко улыбнулась миссис Ривз. – Я тебя прекрасно понимаю. Но так плохо, когда члены семьи начинают ревновать друг к другу, правда? Что поделаешь, если дети так к нам относятся, мы же не вольны ничего изменить, верно?

   – Хм… По-видимому, нет, – не вдаваясь в рассуждения, изрек мистер Ривз: волна раскаяния, захлестнувшая было его, начала спадать.

   – Велеть, чтобы тебе приготовили сегодня ленч? Или ты будешь кушать вне дома?

   – А почему, собственно?

   – Ну, видишь ли, Бейзил отъезде, Марсель в это время находится на занятиях в Художественной школе, а я завтракаю сегодня с леди Блейкбридж.

   – А дома она тоже леди? – не слишком вежливо спросил мистер Ривз, который, как все англичане, преклонялся перед титулами и, как все англичане, питал к ним презрение, свойственное тем, кому не дано их носить.

   – Ах, она совершенно прелестна! – пропела миссис Ривз. – Такая добрая и… и… утонченная. Такая воспитанная. Это будет чисто дамский завтрак, мой дорогой, который мы устраиваем в честь новой литературной звезды – Верной Трейл.

   – В жизни не слыхал про такого, – ревниво буркнул мистер Ривз.

   – Это дама, душа моя. И ты, конечно, читал эту ее прелестную книгу «Пес тявкает трижды»?

   – В жизни про такую не слыхал.

   И мистер Ривз, как потревоженная улитка, снова уполз в свою раковину из газет. Миссис Ривз вздохнула, осуждающе, с кротким долготерпением посмотрела на возвышавшуюся над газетой лысую макушку мистера Ривза и изящно выскользнула из комнаты, предоставив мистеру Ривзу в полной мере вкусить горечь своего поражения.

   Нет, с газетой в это утро дело положительно не клеилось. Мистер Ривз скомкал ее, швырнул на стол рядом со скомканной салфеткой и подошел к большому окну Вид из него открывался широкий, но малопривлекательный, несмотря на все высокопарные слова, произнесенные в свое время агентом по продаже недвижимости. В одном, правда, агент не покривил душой: из тридцати пяти домов Мервуда тот, который ему наконец удалось продать мистеру Ривзу, обладал лучшим видом в округе. Искусно посаженные деревья и кусты ловко скрывали от глаз поросль городской архитектуры. И взору мистера Ривза из его маленького Версаля открывался туманный горизонт, на котором, за tapis vert[5] поляны, смутно вырисовывались древние вязы. Утреннее солнце уже затянули тучи, и резкий северо-западный ветер клонил головки поздних нарциссов. Два голодных скворца вперевалку бродили по траве да одинокий дрозд то прыгал, то высматривал червей круглым блестящим глазом. У мистера Ривза мелькнула было мысль, не заняться ли ему орнитологией – купить полевой бинокль и написать брошюру о крылатой фауне Мервуда. А если бы ему удалось услышать кукушку за день до того, как ее услышит священник из Смелхитона, Любитель Птиц, можно было бы написать об этом в «Таймс»…

   Кто знает, до каких высот вознесся бы в своих честолюбивых мечтах о научной карьере мистер Ривз, если бы ему не помешали! Марсель – лучше поздно, чем никогда – явилась наконец к завтраку. Внешне она походила на мать – как монета повторной чеканки походит на оригинал, – только была крупнее. В силу таинственного закона, сводящего и разводящего гены, она получила в дар глаза, ничем не напоминавшие глаза родителей, – выразительные, ясные, серо-голубые, с темным ободком вокруг зрачка. Это обстоятельство и определило решение Марсель при выборе своего «типа». После чего, при содействии и с благословения своей мамаши, невзирая на яростные протесты мистера Ривза, она превратилась, благодаря таинственному искусству парикмахера, из естественной брюнетки в роскошную блондинку. Теперь ее волосы стоили мистеру Ривзу дороже сигар и табака.

   Никогда не отличавшийся тактом по отношению женской половине своего дома, мистер Ривз заметил шутливой укоризной:

   – Поздновато же ты встала сегодня, кисанька.

   Мистер Ривз очень любил дочь, но ему не нравилось ее имя: он считал его не английским и претенциозным. Именем этим звали героиню одного душещипательного романа, который миссис Ривз читала, будучи в интересном положении, и, подчиняясь то ли причуде, то ли материнскому инстинкту, заявила, что, если родится девочка, ее надо назвать Марсель. И родилась девочка. Когда подошло время регистрировать ребенка, у мистера Ривза не хватило бесчеловечности или просто смелости возразить. И вот теперь мистер Ривз называл Марсель по имени, только когда гневался или был чем-то возмущен, обычно же пользовался уменьшительными определениями, заимствованными из зоологии, выражая таким образом свою отцовскую привязанность, но вызывая раздражение Марсель.

   – Никак не могла проснуться, – безразличным тоном бросила она, садясь за стол. – Да и потом в школе нечего делать до двенадцати.

   – До двенадцати?! – удивился мистер Ривз. – А мне казалось, ты говорила, что занятия начинаются в десять.

   – В общем-то да, но, понимаешь, куда важнее обсуждать с другими студентами современные течения в искусстве, чем выполнять до бесконечности одни и те же упражнения.

   – Что?! – воскликнул мистер Ривз. – Это что же, по-твоему, трепать языком важнее, чем заниматься делом?

   – Важнее принадлежать к новой школе живописи, чем позволять всякому заплесневелому старью портить тебе руку.

   Мистер Ривз был потрясен. Он внимательно прочел проспект Художественной школы, куда поступала Марсель, и преисполнился уважения к таинственным буквам, стоявшим после фамилий преподавателей. Директор, например, был R. А.[6] – то есть человек, явно достигший в своей области вершины профессионализма. Мистер Ривз почувствовал, что в интересах британского искусства должен встать на защиту «заплесневелого старья». Да… но только не надо портить первый день Свободы…

   – Ну хорошо, хорошо, – примирительно сказал он, – не будем спорить, утеночек.

   – Опять ты за свое! – Марсель гневно тряхнула своими красиво уложенными волосами. – Я ведь просила тебя, папа, не называть меня так. Это такое плебейство!

   – Плебейство?! – Тут уж разъярился и мистер – А ты кто, по-твоему? Я что-то не заметил твоего имени в Дебретте,[7] хоть твоя мать и ведет себя так, точно она там значится. А откуда, ты считаешь, взялись твои денежки, благодаря которым ты можешь бездельничать, выламываться, завивать себе волосы и… и… ну вообще? Тридцать лет тяжелого плебейского труда в плебейском Сити – вот откуда они взялись.

   – Художники выше классовых различий, – высокомерно заявила Марсель.

   – В самом деле? – заметил мистер Ривз с сарказмом, не достигшим цели. – Однако они не выше попрошайничества. И потом – ты-то какая художница, позволь тебя спросить, и сколько ты зарабатываешь в год в этом своем надклассовом обществе? Ничего, нуль. Если бы не я и не мои плебейские деньги, где бы ты сейчас была? Уж во всяком случае не сидела бы с разными там бездельниками за кофе с яичницей в кафе «Твой старый дуб» и не молола бы всякой чепухи об искусстве. Тоже скажет – художница! Тьфу! Ха! Хм!..

   И волна возмущения стремительно вынесла мистера Ривза из столовой. В холле мистер Ривз дал себе превосходный совет взять себя в руки, иначе, того и гляди, испортишь… Пойди в кабинет, выкури не торопясь трубочку, успокой нервы, почитав какой-нибудь детектив, пройдись перед ленчем. Хорошо, отлично…

   Приоткрыв дверь своего «кабинета», мистер Ривз отшатнулся в таком ужасе, какого не мог бы ему внушить ни один рассказ. Все в комнате стояло вверх дном, письменный стол его был накрыт бумагой, и Эстер, повязав голову платком, вытряхивала пыль из книг.

   – Что это значит? Эстер, что это значит?

   – Весенняя уборка, сэр.

   – Весенняя?… О, боже!

   – Хозяйка сказала, что как вы теперь будете почти все время дома, сэр, то я должна перво-наперво прибрать вашу комнату, чтоб у вас тут было ладно и чисто.

   – Хм! – изрек мистер Ривз. – Очень заботливо, конечно. Хм… А мне тем временем куда деваться?

   – Вот уж не знаю, сэр, – кротко сказала Эстер.

   Ну и мистер Ривз тоже этого не знал. Он нерешительно побрел обратно в холл и остановился перед телефоном. Может, позвонить кому-нибудь, пригласить на ленч? Но кому? Все сейчас на работе. Нет, лучше взять машину и…

   – Джон!

   Перед ним стояла миссис Ривз в новом утреннем костюме, уже совсем одетая для улицы.

   – Я ухожу. Мне надо сделать кое-какие покупки, потом этот ленч, но я вернусь сразу после трех. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я возьму машину, душа моя?

   – Нет, – отрезал мистер Ривз. – Бери, бери машину. И вместе с ней хоть весь этот чертов дом.

   – Ах, Джон! – озабоченно защебетала миссис Ривз. – Что с тобой сегодня? Мне казалось, ты должен быть так счастлив, а ты злишься на весь белый свет. Ну, пожалуйста, постарайся быть с нами поласковее, душа моя.

   И, поцеловав мужа и нежно улыбнувшись ему, миссис Ривз отбыла из дома. А мистер Ривз продолжал задумчиво стоять в холле, глядя на шляпы и пальто, красовавшиеся на вешалке, и считая секунды. Он слышал, как Эстер хлопала книгами, вытряхивая из них пыль, а из кухни доносились обрывки негритянской песни в далеко не совершенном исполнении поварихи. Куда же ему девать себя в этот первый день первого месяца первого года Свободы? Тут дверь столовой распахнулась – мистер Ривз даже вздрогнул от неожиданности, – и с высоко поднятой головой мимо него молча прошествовала Марсель.

   Мистер Ривз надел кепи, в котором обычно играл в гольф, взял плащ и, гонимый из дому, вышел на улицу, где гулял северо-западный ветер. Стопы свои он направил в «Девятнадцатую лунку».

Два

   Дорога в гольф-клуб показалась мистеру Ривзу безмерно длинной. Он привык совершать этот путь, сидя за рулем своей машины, ни на йоту не превышая установленной скорости – тридцать миль в час, хотя большую часть времени ехал против ветра. А сейчас он шел пешком – шел мимо изгородей из падуба, изгородей из бирючины, изгородей из лавра, за которыми виднелись средней величины особнячки, удивительно похожие на его собственный, с видом на… и так далее… А потом перед ним вдруг возникла изгородь из боярышника, за которой паслось несколько коров, – кусочек старого Мервуда. Не облегчало мистеру Ривзу дороги и бремя не слишком веселых дум.

   «Возмутительно! Выгнали из собственного дома. И в такой-то день. А ведь могли бы устроить мне маленький праздник. Плебейство! Леди Блейкбридж! Тьфу! А кто за все это платит? Леди Блейкбридж? Кто дает им возможность бить баклуши? Аристократическая Художественная школа… Правда, Бейзил работает. Только эта его работа обходится куда дороже, чем колледж. Не говоря уже о семи пятидесяти за стажировку. Так полезно иметь в семье стряпчего, утверждает Джейн. Никому от этого пока никакой пользы. Одни обязательства. Да к тому же рано или поздно запутается он с одной из этих своих красоток. Кто будет расплачиваться? Маленький совет молодым людям на пороге женитьбы. Да, двадцать семь лет с тех пор прошло. Она тогда была прехорошенькая. Просто прелесть. И влюблена в меня. Вот счастливое было времечко. Тридцать три года корпел на работе, и война – это тоже не пикник. А все ради чего? Ради Бейзила? Ради Марсель? Они тоже обзаведутся семьями. Пойдут внуки. И все только и будут ждать, когда дед окочурится, чтобы денежки прибрать к рукам…»

   Мистер Ривз принялся мрачно напевать «Траурный марш» Шопена:…ля-да, ди-ди, ди-ди, да, ди-ди-и… По счастью, тут перед его взором возник гольф-клуб, иначе он принялся бы сочинять самому себе эпитафию. Мистер Ривз просветлел – вот сейчас он выпьет подыщет компаньона, сыграет партию. Правда, опоздает домой к ленчу, – а, не беда… Ничто не отвлекает так от мыслей, как гольф.

   В самом радужном настроении мистер Ривз подошел к «Девятнадцатой лунке» и ошеломленно остановился на пороге. Никого. Пусто, мрачно, тихо, – лишь в воздухе чувствуется застарелый запах вина и табака. Даже рюмки, опрокинутые на стойке бара, выглядели так, точно в них никогда уже не появится ни капли веселящей влаги. До сих пор мистер Ривз ни разу не посещал этого приюта Вакха в неурочное время, ни разу не видел его таким, – обычно он бывал изрядно набит облаченными в твид героями, которые снова и снова переживали здесь свои сражения. Опечаленному взору мистера Ривза это чем-то напомнило приемную в морге. Даже бармена не было.

   Мистер Ривз прикрыл за собой дверь и чуть не на цыпочках пошел мимо застывших в грустной задумчивости столов и стульев. Шустрые часики очень быстро и деловито пробили одиннадцать, да так громко, что мистер Ривз вздрогнул от неожиданности.

   – Джордж! – позвал он. – Джордж!

   Молчание. Тишина.

   – Джордж! – заорал он.

   Круглая красная физиономия, несколько удивленная и раздосадованная, появилась в проеме узкой дверцы за баром и тотчас исчезла – совсем как Петрушка при виде полицейского.

   – Иду, сэр, иду, – произнес глухой голос, а затем появился и сам бармен, поспешно натягивая белую куртку.

   – Доброе утро, Джордж, – сказал мистер Ривз с наигранной сердечностью.

   – Да никак это мистер Ривз! Доброе утро, сэр!

   – Налейте-ка мне мою кружку горького, Джордж, хорошо?

   – Слушаю, с удовольствием, сэр.

   По всему видно было, что мистер Ривз хорошо дает на чай. Как и у большинства полноправных членов клуба, у мистера Ривза была здесь своя серебряная кружка с выгравированной на ней фамилией. И теперь, терзаясь жаждой, он ждал, пока ему ее подадут.

   – И себе тоже налейте, Джордж, я угощаю, – сказал он.

   – Благодарствуйте, сэр.

   Джордж подал мистеру Ривзу пиво и тарелочку холодного хрустящего картофеля, а себе – газированной воды с лимоном, следуя приказу метрдотеля, следившего за тем, чтобы официанты не напивались.

   – Почтительно желаю вам всего наилучшего, сэр.

   – Спасибо, Джордж, а вам – доброго здоровья. – Мистер Ривз выпил чуть ли не половину кружки и, поставив ее, крякнул: – А, вот теперь другое дело!

   – Да уж никак не ожидал увидеть вас здесь в такое время, мистер Ривз, – сказал Джордж, не в силах дольше сдержать любопытство.

   – Вы разве ничего не знаете?

   – Нет, сэр.

   – Видите ли, дело в том… – медленно проговорил мистер Ривз, искоса наблюдая за Джорджем, дабы насладиться впечатлением, которое произведут его слова. – Дело в том, что я ушел на покой.

   Джордж присвистнул.

   – Вот так так! И насовсем, сэр?

   – Да, с Сити покончено – навсегда.

   – Скажите на милость, а я и не знал, сэр, – заявил Джордж, сокрушенно покачивая головой, точно это было великим позором – не услышать о том, о чем он никак не мог знать. – Что ж, теперь, сэр, я думаю, вы позволите себе немножко отдохнуть, побездельничать и понаслаждаться жизнью?

   – Для того я и работал, Джордж. Тридцать три года трудился как каторжный. С семнадцати лет начал. А в январе мне стукнуло пятьдесят. Для того я и работал.

   – Да уж наверно, сэр. Что ж, желаю вам всяческого счастья и благополучия, как вы того заслужили.

   – Спасибо, Джордж.

   – Чудно это, что вы как раз сегодня утром пришли к нам, сэр, – задумчиво произнес Джордж. – Мы вот только вчера толковали с моей хозяйкой про то, как мы с ней уедем отсюда и поселимся где-нибудь…

   – Как, Джордж, вы тоже собираетесь на покой?

   – Еще не сейчас, сэр, не сейчас. По финансовым соображениям. Правда, джентльмены здесь очень ко мне расположены, у всех, надо сказать, натура широкая, но не может же человек всю свою жизнь провести за стойкой клубного бара, правда, сэр?

   – Конечно, конечно, – поспешил согласиться мистер Ривз, найдя родственную душу.

   – Вот об этом-то я все время и твержу своей хозяйке. Живи мы поэкономнее, мы быстро сколотили бы деньжат и купили бы себе домик в деревне.

   – Подальше от всей этой суеты, – вдохновенно поддержал его мистер Ривз. – Как раз то, чего бы и я хотел.

   – Чтоб была симпатичная лужаечка и садик…

   – И птичник, – возбужденно добавил мистер Ривз.

   – Ага, и несколько свиней…

   – И корова! Непременно нужна корова, Джордж. Чтоб было свежее молоко и масло…

   – Ага, и еще цветничок…

   – И чтоб были свои овощи! – От возбуждения мистер Ривз чуть не до крика возвысил голос.

   – Вот именно, сэр. Ах, мистер Ривз, не могу вам не позавидовать. Вот вы – еще совсем молодой мужчина…

   – Ну что вы, что вы… – скромно возразил польщенный мистер Ривз.

   – А ведь как в гольф играете – с лучшими игроками вровень, – продолжал Джордж. – И дом у вас отличный, и семья, и человек вы обеспеченный, и делать-то вы можете что вам только вздумается и когда вздумается.

   – Это верно, – не очень уверенно согласился мистер Ривз.

   – До чего же хорошо, – в том же лирическом ключе продолжал Джордж. – Все мы должны брать пример с вас, сэр. Вы не из тех, кто крутит и крутит машинку и никак не остановится – все ему кажется мало. А вот вы решили наслаждаться жизнью, каждой ее минутой – всяческого вам счастья, сэр. Вы, сэр, – философ. Завидую вам, сэр, что у вас такая возвышенная душа. А миссис Ривз и ваши детки – то-то они рады небось и горды за вас!

   – Спасибо вам, Джордж, спасибо! – сказал мистер Ривз, польщенный восторгами Джорджа и в то же время несколько задетый тем, какие это приняло формы. – Вы. конечно, правы… Хотите еще выпить? И мне дайте-ка кружечку, хорошо?

   Освежающее действие пива и лести Джорджа продержалось минут двадцать. А затем мистеру Ривзу снова стало тоскливо. Джордж уже трижды сказал все, что должен был сказать, и теперь молча переминался с ноги на ногу. Мистер Ривз заплатил за напитки, распрощался с Джорджем и направился к своему шкафчику. Маленькой губкой, наклеенной на резину, он обтер три слегка загрязненных мяча и вынул из сумки клюшку с металлическим наконечником. Надо попрактиковаться в ударе с близкого расстояния. Мистер Ривз всегда честно признавал, что удары с близкого расстояния – самое слабое его место.

   Некоторое время мистер Ривз старательно практиковался, затем стал рассеян и потерял мяч, послав его в живую изгородь. Никакого удовольствия от игры в одиночку. Для человека жизнедеятельного, энергичного, рассудил мистер Ривз, главное в спорте – это дух соревнования: нужен все-таки азарт. Он окинул взором поле в смутной надежде обнаружить еще хоть одно существо мужского пола, с которым можно было бы сыграть. Но единственным существом мужского пола оказался тренер, обучавший некую миссис Пиблз – женщину слишком красивую для респектабельной дамы. Да и на других участках – где по двое, а где вчетвером – копошились плоскостопые женские фигуры в твидовых костюмах и широкополых шляпах. При виде того, как они испоганили дерн, мистер Ривз пришел в полное расстройство. А еще говорят… Нет, надо будет намекнуть секретарю…

   В весьма унылом настроении мистер Ривз вернулся в клуб: четверть первого, и – никого, лишь несколько кутил из числа новичков потягивали коктейли. Мистер Ривз холодно кивнул им и проследовал мимо. Уж лучше поехать домой поесть. Но перспектива еды в одиночестве что-то не слишком привлекала мистера Ривза: ведь это означало, что он либо постарается поскорее проглотить пищу, либо уткнется в книгу и будет есть без разбора словно мелкий клерк в кафе-автомате. Мистер Ривз вот уже много лет завтракал в «Звезде» – почти с одними и теми же людьми, за одним и тем же столиком. И хотя никаких особых новостей они друг другу не рассказывали зато была компания, компания…

   Не дойдя до дома, мистер Ривз на полпути вдруг свернул в боковую улочку и нырнул в кабачок, надеясь что никто его не видел. Кабачок оказался невзрачный и тесный, отделанный в стиле тюдоровских пивных, но там было чисто, и в воздухе стоял приятный, деловитый гул голосов. Мистер Ривз скромно уселся в уголок, заказал хлеба с сыром, маринованных огурчиков, пинту пива и занялся изучением окружающей обстановки. До чего же интересно наблюдать жизнь! Бот это да!

   У стойки двое торговцев пили виски и сосредоточенно беседовали о делах. Один из них, насколько понял мистер Ривз, держал скобяную лавку, а другой пытался сбывать пылесосы – не очень ходкий нынче товар. Беседа их не представляла для мистера Ривза никакого интереса. Он достаточно хорошо знал торговцев, а потом – делец из Сити не для того с почетом, уходит на покой, чтобы слушать разглагольствования о методах борьбы за повышение спроса. Он решил предоставить торговцев самим себе и сосредоточил внимание на трех мужчинах, занимавшихся метаньем в цель.

   Двое из них – сразу определил мистер Ривз – были шоферами грузовиков, что стояли перед кабачком на улице. А вот личность третьего труднее было установить. Здоровый, волосатый, рыжий, он болтал без умолку и так и сыпал остротами на современном жаргоне. При виде его перед взором мистера Ривза почему-то возникли кровь и опилки. Мистер Ривз решил, что это, должно быть, мясник, и почувствовал к нему острую неприязнь. Его даже огорчило, что мясник явно брал верх над другими двумя.

   Ну, а человек лысоватый, дородный и в очках производит впечатление этакого добродушного простака и в то же время – паразита. Внешность мистера Ривза была его самым ценным достоянием, когда он работал в Сити. Даже при наличии многочисленных доказательств люди не могли поверить, что мистер Ривз гораздо хитрее, чем кажется. В его отсутствие этому еще как-то верили, но при одном взгляде на его наивную приятную физиономию уверенность эта испарялась. И человек расплачивался за свою доверчивость кошельком.

   Не избег общих заблуждений, должно быть, и мясник при виде мистера Ривза, следившего за игрой немигающими, круглыми, как у совы, глазами, с таким дурацким выражением лица, что это рассмешило бы его самого, если бы он посмотрел на себя со стороны. Подмигнув приятелям, псевдомясник обратился к мистеру Ривзу:

   – Умеете метать в цель, сэр?

   – Немного, сэр, – скромно ответил мистер Ривз, придерживаясь принятой в кабачках манеры говорить незнакомым людям «сэр». В действительности же мистер Ривз был бесспорным чемпионом по метанью в цель среди любителей-буржуа, проживающих в Мервуде.

   – Может, присоединитесь к нам, сэр? Мы, правда, люди рабочие, но…

   – С удовольствием, сэр, – сказал мистер Ривз, вставая, – только вы уж, пожалуйста, объясните мне, как играть…

   И, кивая и поддакивая: «Угу, угу!» – мистер Ривз выслушал пространные объяснения мясника о том, что он знал куда лучше наставника. Тут мясник снова подмигнул приятелям, но мистер Ривз и бровью не повел, продолжая смотреть на него с тем же наивным видом.

   – Каждый метает по три раза, идет? – с фальшивым bonhomie[8] предложил мясник. – Проигравший ставит угощение. Только они ничего не должны знать: играть на деньги не разрешается, так что давайте тишком.

   – С удовольствием, – повторил мистер Ривз, опять-таки не обращая внимания на подмигивания мясника.

   Мистер Ривз дал мяснику шутя выиграть первую партию и хоть немного понаслаждаться призрачной уверенностью в том, что он не раз выпьет за счет этого паразита. А затем мистер Ривз поднажал; тут злосчастный мясник до того расстроился, что даже дружки стали его обыгрывать, и мистер Ривз без труда вышел на первое место.

   – Ну и ну, черт возьми! – изрек мясник.

   – Новичкам, говорят, всегда везет, – с наигранной скромностью произнес мистер Ривз.

   – Хорош новичок, – кисло усмехнулся мясник, но честно полез в карман. – Ну, что пить будете?

   – Нет, нет, – великодушно отклонил его предложение мистер Ривз. – Я угощаю. Признаюсь, я ведь не новичок Я уже давно в это играю. Так что видите, надо быть осторожнее и не играть на деньги с незнакомыми людьми. – И он удовлетворенно хмыкнул.

   В чрезвычайно приподнятом настроении мистер Ривз сыграл с ними еще несколько партий, а потом долго рассуждал о тонкостях игры. Он еще раз угостил всех пивом и был искренне огорчен, когда его новые знакомые сказали, что им пора. Мистер Ривз считал, что выполняет акцию большой политической важности, показывая рабочим массам, что не только они одни умеют что-то делать. Все-таки утер он нос этому мяснику, ха, ха!


   Мистер Ривз заказал еще пинту горького и просидел в кабачке до трех часов – пока заведение не закрылось. Вышел он, не очень твердо держась на ногах (еще бы, шесть пинт – не шутка!), зато очень веселенький (а мясник-то, он все-таки утер ему нос) и чуточку сонный (надо пойти домой и вздремнуть). Следуя слегка извилистым путем домой, мистер Ривз заметил вывеску местного книжного магазина и тут вспомнил, что решил всерьез заняться садоводством. Вот он купит хорошую книжку по садоводству и в два счета собьет спесь с этого Брауна… Он вошел в магазин – раскрасневшийся, но степенный. Управляющий, увидев одного из самых процветающих граждан Мервуда, сразу поспешил к нему навстречу.

   – Чем могу служить, сэр? Да никак это мистер Ривз?! Вот уж не ожидал увидеть вас в такой час, сэр.

   – А вот увидели, – сказал мистер Ривз, все еще алча поздравлений и готовясь насладиться удивлением и завистью управляющего. – Все очень просто: ушел на покой.

   – Вот как? – вежливо произнес управляющий.

   Мистер Ривз ожидал панегирика à la Джордж,[9] но ничего подобного не произошло. До крайности уязвленный, он попытался возбудить зависть во флегматичном торговце.

   – А вы сами еще не собираетесь на покой? Миленький домик где-нибудь в деревне, вдали от всех и вся, поросята, куры…

   – Нет, это не для меня. – Управляющий покачал головой. – Когда я уйду на покой, мистер Ривз, я куплю небольшую яхту и отправлюсь в кругосветное путешествие.

   – В кругосветное путешествие на небольшой яхте?! – не веря своим ушам, воскликнул мистер Ривз. – Зачем?

   – Какая была бы жизнь! – пылко воскликнул управляющий. – Вы только представьте себе: огромные просторы Атлантики, звездные ночи, тихоокеанские острова, Австралия, Индийский океан…

   – А это не рискованно – пускаться в такое странствие? – робко спросил мистер Ривз.

   – Рискованно?! Да этот путь люди проделывали уже десятки раз. Взять хотя бы Алена Жербо…

   – Впервые слышу, – сухо произнес мистер Ривз. А если уж он, Ривз, не слыхал о чем-то, значит, это не заслуживало ни малейшего внимания.

   – Впервые слышите об Алене Жербо? – повторил управляющий и в ужасе даже отступил на шаг. – Да в одном этом магазине мы продали свыше ста экземпляров его книги. – Управляющий был прямо-таки потрясен. – Просто удивительно, чтобы джентльмен такой культуры, сэр, не читал Алена Жербо. Я, право, поражен.

   Мистер Ривз устыдился и поспешно купил экземпляр книги Алена Жербо.

   – Мне нужно что-нибудь по садоводству, – сказал далее мистер Ривз, внушительно кашлянув. – Не какое-нибудь руководство для начинающих или разная там дребедень, предназначенная для старых леди, а солидный, всеобъемлющий труд.

   – Безусловно, сэр. У нас есть большой выбор. Пройдите сюда.

   – А что бы вы мне посоветовали? – спросил мистер Ривз, беспомощно глядя на ряды книг с яркими шпорниками и флоксами на корешках. – Дела не позволяли мне заняться садоводством, так что пришлось все препоручить моему садовнику, Брауну. Но вы ведь знаете, что это за народ – ни идей, ни вкуса, ни малейшей инициативы. Вот я и решил всерьез заняться садоводством, буду всем руководить сам…

   Не прошло и двух минут, как мистеру Ривзу всучили одну бесполезную книжку за пятнадцать шиллингов и другую, еще более бесполезную, но зато с многочисленными яркими таблицами, – за двадцать пять шиллингов.

   – Вам их послать на дом, сэр? – подобострастно спросил управляющий.

   – Нет, лучше я возьму с собой, – сказал мистер Ривз и зевнул во весь рот. – Хочу сразу же за них приняться.


   Тяжело дыша, мистер Ривз открыл ключом дверь и вошел в дом. Предметом его вожделений было кресло в гостиной, где он отдыхал по воскресеньям. Но, подойдя к дверям этой комнаты, он в ужасе застыл: до слуха его донеслось глухое жужжанье женских голосов. О боже! Еще одно сражение за чайным столом под председательством Джейн! Все кошечки и котята Мервуда в сборе! Прижимая к груди объемистый пакет с книгами, мистер Ривз осторожно, на цыпочках, стал подниматься по лестнице, причем споткнулся лишь дважды. Какую бы выбрать комнату? В спальню может пожаловать Джейн. И мистер Ривз, радостно улыбаясь собственной проницательности, заперся в пустой комнате, которая прежде была спальней Бейзила, развернул пакет, прилег с двадцатипятишиллинговой книгой по садоводству и через две минуты погрузился в крепкий сон…


   Приглушенный шум падения вырвал мистера Ривза из теплого мрака сна и перенес в реальный, но пугающий мрак чужой комнаты. Какое-то время он лежал, не понимая, где он, утро сейчас или вечер и какого черта… Затем слез с кровати, зажег свет и обнаружил, что большая книга по садоводству свалилась с его груди на пол. По счастью, она была цела и невредима. Мистер Ривз взглянул на часы – почти половина седьмого. Ого! Вот это поспал!

   Мистер Ривз чувствовал себя немного разбитым оттого, что спал не раздеваясь. Выпив полграфина воды, он принял ванну, надел смокинг и спустился в гостиную. Миссис Ривз, сидевшая с романом у огня, тотчас подняла на него глаза.

   – Добрый вечер, дорогая, – весело произнес мистер Ривз, направляясь к жене, чтобы ее поцеловать.

   – Как день прошел: удачно? – приветливо осведомилась она.

   Мистер Ривз даже растерялся. Ведь именно этими словами она ежедневно встречала его, когда он возвращался из Сити. Да и возвращался-то он как раз в это время. Вот совпадение!

   – Великолепно, – с жаром произнес мистер Ривз.

   – Что же ты делал?

   – Ну, играл в гольф, беседовал с разными людьми, купил несколько книг – хочу всерьез заняться садом, – потом вернулся домой, поспал немножко – что-то притомился.

   – Только не перетруждай себя, душа моя, – заботливо и нежно проворковала миссис Ривз. – Не забывай, что ты уже не молод.

   – Хм, – буркнул мистер Ривз, не в силах отрицать этот факт. Но ведь можно было бы и не напоминать об этом.

   – Ты не вернулся к ленчу, душа моя, – с легким укором продолжала миссис Ривз. – Эстер так расстроилась. Пожалуйста, впредь говори точно: ты же знаешь, какие трудные пошли нынче слуги…

   – Хм, – смущенно пробормотал мистер Ривз, сознавая всю тяжесть своей вины. – А где Марсель?

   – Она обедает с кем-то, а потом пойдет в кино.

   – Хм. – Мистер Ривз подозревал, что этот «кто-то», очевидно, особа мужского пола. Ему это не нравилось, он этого не одобрял, считал, что рано еще. – Есть какие-нибудь вести от Бейзила?

   – Он звонил, просил передать тебе привет и сказал, что навестит нас в субботу, а может быть, останется и на воскресенье. Ну разве это не мило, пожертвовать ради нас субботой и воскресеньем?

   – Хм. Наверно, деньги понадобились – уж я-то его знаю…

   – Ах, Джон! Ну, разве можно жалеть какие-то гроши для собственных детей?… – И она тотчас тактично переменила разговор: – Посмотри, Вернон Трейл подарила мне свою книгу с автографом. Ну, разве она не прелесть?

   – А какая она из себя? – полюбопытствовал мистер Ривз. Он несколько завидовал умению жены пролезать в интеллектуальные сферы.

   – Довольно некрасивая, – милостиво начала миссис Ривз, – petite,[10] темноволосая, с довольно крупным ртом, но поистине прелестной улыбкой. На ней было голубое платье с широкими манжетами, отделанное белым кантом, и парижская шляпа по последней моде. Она немножко стеснялась – столько нас собралось, и все расспрашивали ее об ее работе, о карьере, а она держалась так просто, без всякого высокомерия

   – А с чего бы это, черт побери, ей быть высокомерной? – раздраженно спросил мистер Ривз. – По-моему такие нынче женщины пошли, что куда больше плодят книг, чем младенцев.

   – Как это недостойно и грубо!

   – Грубо?! – возмущенно воскликнул мистер Ривз. – Что же тогда можно сказать про твои беседы с Бейзилом с Марсель и с их друзьями, от этих ваших разговорчиков волосы дыбом встают! Грубо! Да в мои времена, если б я только услышал то, о чем вы говорите, меня выдрали бы и отправили в постель…

   – Ну, это совсем другое дело…

   – Конечно, когда речь идет обо мне, а не о них, это у тебя всегда другое дело…


   Обед получился скучный – обычный заурядный обед, тогда как мистер Ривз втайне надеялся, что ему устроят маленькое пиршество. Однако никто из домашних не видел вроде бы никаких оснований для торжества. Только не надо портить… Мистер Ривз извлек из своих запасов полбутылки лучшего «Волнея» выпил все один. Ни к чему тратить доброе вино на женщин. После обеда они перешли в гостиную. Миссис Ривз с наслаждением погрузилась в мир великих образов, созданных воображением мисс Верной Трейл, а мистер Ривз, преодолевая зевоту, преодолевал терминологические трудности в описании техники создания зеленых бордюров и высаживания цветов.

   Полтора часа прошли в молчании, как проходили в молчании полтора аналогичных часа каждый вечер за последние десять лет. Время от времени мистер Ривз отвлекался от созерцания лобелий и люпинов и принимался мечтать о том, сколько замечательных свершений сулит ему уход на покой. Усилия, которых ему стоили эти мечты, оказались, видимо, чрезмерными, и он принялся зевать…

   Внезапно дверь отворилась, и Эстер провозгласила.

   – Мистер Саймонс!

   – Боже мой! Джо! – в восторге воскликнул мистер Ривз и, небрежно швырнув «Садоводство» на диван, вскочил на ноги.

   – Добрый вечер, миссис Ривз, – весело произнес мистер Саймонс. – Привет, Джек, старый греховодник! Как жизнь? – И они с таким пылом принялись трясти друг другу руки, будто не виделись много лет. – Вот решил заглянуть на минутку и посмотреть, как ты борешься с бездельем.

   Мистер Саймонс, крупный, дородный мужчина, всем своим видом и походкой напоминавший танцующего медведя, обладал удивительной способностью попадать впросак. Будучи одним из ближайших друзей мистера Ривза, он как-то умудрился не обнаружить, что миссис Ривз совершенно не выносит его. Ну, а сейчас, в просторном кожаном пальто, какие носят автомобилисты, он больше, чем когда-либо, походил на добродушного медведя.

   – Снимай пальто, – возбужденно затараторил мистер Ривз, – и садись. Эстер! Эстер! – крикнул он вслед удалявшейся горничной.

   – Слушаю, сэр!

   – Виски с содовой!

   – Слушаю, сэр!

   – Так-так-так! – радостно залопотал мистер Ривз, снова поворачиваясь к своему другу. – Ты великолепно выглядишь, Джо. Какие новости?

   – У тебя, наверно, весь день сегодня уши горели, – сказал, устрашающе осклабившись, мистер Саймонс. – За ленчем собралась обычная наша компания – мы посадили Мерикейла на твое место, – и все только и говорили о том, какой ты славный малый, да как нам будет тебя недоставать, да как мы все тебе завидуем, ха, ха!

   – Ха, ха! Славные они люди, славные! – рассмеялся мистер Ривз, щедро наливая виски себе и своему другу. – Вот никогда бы не подумал…

   Миссис Ривз взвилась, словно подстреленный архангел, молча сложила свои крылышки и, не замеченная двумя друзьями, исчезла.

   – Ну, как там шли сегодня дела? – с нескрываемым интересом спросил мистер Ривз.

   – Да плохо, – сказал мистер Саймонс. – Думаю, оборот был не больше двухсот пятидесяти.

   – Боже мой!

   – Тебя-то, Джон, это больше уже не волнует!

   – Да, пожалуй, – весело согласился мистер Ривз. – Повезло мне, Джо.

   – Что и говорить. – И мистер Саймонс одним духом осушил до половины свой стакан.

   – Послушай, – начал мистер Ривз, не в силах дольше сдерживаться, – я сейчас расскажу тебе, что сегодня произошло…

   И мистер Ривз, всячески приукрашивая свой рассказ, поведал о состязании с мясником.

   – Ха, ха, ха! – с медвежьей безудержностью расхохотался мистер Саймонс. – Отличная история, Джон!

   – Лихо я натянул нос этому мяснику, – ликующе заключил мистер Ривз. – Ха, ха, ха!

   – Послушай… – Мистер Саймонс обвел глазами комнату и только тут заметил исчезновение миссис Ривз. – Один из наших рассказал сегодня занятную историю.

   – Какую? – сгорая от любопытства, спросил мистер Ривз, тоже наконец заметив отсутствие жены. – Ну, какую же, Джо?

   – Так вот значит, – шу-шу-шу-шу, а потом пш-пш-пш-пш и – ха, ха, ха! – шу-шу-шу-шу…

   – Ха, ха, ха! – залился смехом мистер Ривз. – Ха, ха, ха! Великолепная история, Джо! Ха, ха, ха!

   – Ха, ха, ха! – гудел своим basso profundo[11] мистер Саймонс.

   Ха, ха, ха! Ха, ха, ха!..

Три

   Так прошли утро и вечер первого дня Свободы мистера Ривза. Так протекали они и в дальнейшем – с незначительными изменениями. Просыпался он по-прежнему в семь тридцать и во избежание дискуссий по поводу ванной тотчас вставал. В результате утро у него получалось довольно длинное, но, поскольку ему вернули «кабинет», он мог торжественно удалиться туда с номером «Телеграфа» и там дать пишу мозгу, разгадывая кроссворд. Ленч он съедал в спокойной обстановке, дома: пришлось пообещать, что он не будет больше появляться в местных кабачках – кто-то видел его тогда, в тот первый день, и миссис Ривз заявила с несчастным видом, что «весь Мервуд» говорит об этом и она просит его – ну, пожалуйста! – подумать о детях и об их положении в обществе! Тогда мистер Ривз подыскал себе для компании отставного майора, с моноклем и в галстуке своего полка, который от скуки иной раз снисходительно соглашался сыграть с ним днем в гольф.

   Ну и конечно, мистер Ривз занимался садоводством. Происходило это по большей части в «кабинете». Завороженный таблицами с яркими цветами и не менее цветистой прозой авторов, мистер Ривз уже видел, как его акр голого известняка превращается к середине лета в нечто вроде Хэмптон-Корта, а сам он прогуливается по участку, залитому теплым золотистым светом, вдыхая сладкие запахи и «наслаждаясь буйным праздником красок». Опьяненный более или менее безудержной фантазией, мистер Ривз выскакивал из кабинета в поисках Брауна и обнаруживал его – вот ведь никакого у человека воображения! – у грядки с гиацинтами, которую он систематически пропалывал, или возле его любимых, но ничем не примечательных фиалок, которые он то и дело рассаживал.

   – Браун! – возбужденно взывал к нему мистер Ривз. – Браун! У меня возникла идея…

   И когда идея была изложена – не слишком ясно, поскольку мистеру Ривзу не всегда удавалось как следует запомнить текст, – Браун неизменно качал головой и говорил: «Никакого толку от этого, сэр, не будет. Ветер вырвет их с корнем – всех подчистую».

   Или же саркастически изрекал: «Что ж, сэр, если б вы могли поменять здесь почву, да подвести сюда воду, да избавить нас годика на два от морозов, тогда, пожалуй, можно бы их и вырастить».

   Словом, разговоры эти всегда кончались одним и тем же: Браун выводил из себя мистера Ривза, а мистер Ривз выводил из себя Брауна. Мистер Ривз серьезно подумывал о том, чтобы рассчитать его и взяться за сад самому: немного ума и воображения не помешало бы в этом деле. Но стоило ему подумать, что придется самому перекапывать клумбы и пропалывать, стричь лужайку и часами корпеть в оранжерее над ящичками, привязывая к палочкам растения, а главное, вспомнить, что у него нет, как у Брауна, этого непостижимого чутья, коим обладают низшие классы, – чутья, подсказывающего, что может тут расти, а что не может, – короче: стоило мистеру Ривзу как следует обо всем этом подумать, и он не рассчитывал Брауна.

   А Браун, – хоть он потихоньку и честил мистера Ривза последними словами и заявлял миссис Браун, что Уйдет, – Браун, стоило ему подумать о том, что он проработал у мистера Ривза двенадцать лет и что все эти двенадцать лет ему аккуратно платили жалованье, всегда с каким-нибудь ласковым словом или шуточкой, и что вообще мистер Ривз до сих пор никогда не мешал ему Брауну, делать все по-своему, неизменно хвалил его и хвастал своим садом перед гостями, – короче: стоило Брауну обо всем этом подумать, и он не уходил.

   – Вот что я тебе скажу, – торжественно заявил он однажды миссис Браун, – хозяин наш, по-моему, немножко того. С чего он вдруг решил уйти на покой? Неразумно это. Если хочешь знать мое мнение, такое, видно, подошло у него время, что он места себе не может найти. Надо бы ему заняться чем-то, но только не садом – садом пусть занимаются те, кто в этом толк понимает. Смотри, как бы мы не услышали, что он в Хайд-парке выступать вздумал!


   Миссис Ривз тоже тревожилась за мистера Ривза и считала, что надо что-то предпринять. Она не разделяла мнения Брауна, – да и вообще считала, что не следует обсуждать такие вещи, – но и она чувствовала, что не все в порядке. Так разве не обязана она, будучи терпеливой и самозабвенно преданной женой, помочь мужу всем, что в ее силах? Самой правильной и подходящей советчицей в этом деле она сочла Марсель, которой и решила поверить свои сомнения и планы.

   – Меня так беспокоит твой папа, – решила она однажды утром прощупать почву.

   – А что с ним? – безразличным тоном спросила Марсель.

   – Он такой взвинченный и недовольный…

   Марсель с псевдонаивным видом широко-широко раскрыла глаза, как она это делала перед зеркалом, стремясь придать лицу невинно-удивленно-интеллигентное выражение.

   – Но у него же столько приятелей, – возразила она? – и ему теперь больше не надо работать…

   – В том-то и дело. Видишь ли, детка, он годы и годы мечтал об этом, а теперь, когда мечта его сбылась, он положительно не знает, куда себя девать.

   На этот раз Марсель искренне удивилась: да неужели мамочка не знает, что старики просто не умеют развлекаться?

   – Ну, уж я-то тут ничем не могу помочь, – не слишком любезно заявила она.

   – Я знаю, детка, что не можешь. Но ты могла бы помочь мне, а я тогда помогла бы ему. Видишь ли, у него слишком мало знакомых. Среди настоящих людей, конечно. Он обожает этих своих неотесанных дружков из Сити – ужасающих субъектов вроде Джо Саймонса… Я бы так хотела, чтобы папа с ним больше не встречался… А вот людей приличных, интересных он совсем не знает…

   – Ну не могу же я ввести его в наш мир искусства, – вяло проронила Марсель. – Он там будет только глупо выглядеть.

   – Я совсем не это, детка, имела в виду. Конечно, ему будет не по себе среди вашей молодежи. Конечно. Но что бы ты сказала, если б я уговорила леди Блейкбридж устроить в его честь коктейль у нее дома – блестящая идея, а? Я, конечно, оплатила бы все расходы, а она лишь принимала бы гостей как хозяйка. Тогда я могла бы попросить мистера Хоукснитча пригласить кое-кого из своих именитых и прославленных друзей и… и… Тебе не кажется, что это было бы просто чудесно познакомить папу с настоящими людьми?

   – А почему бы и нет, – ответствовала Марсель, швыряя в огонь окурок. – Ну, мне пора. До свидания, дорогая…

   Мистер Ривз не желал идти на коктейль. Он желал бы этого еще меньше, если б знал, что ему придется за все платить. А если бы привести здесь то, что он, несомненно, сказал бы, знай он, что эта сумма взыскана с него за приобщение к светским кругам, – могли бы возникнуть серьезные осложнения. Но он об этом так и не узнал: миссис Ривз тактично извлекла нужную сумму из денег на хозяйственные нужды.

   Сумма эта пошла не в карман леди Блейкбридж, которая при всех своих недостатках была все-таки выше подобных вещей, а в карман мистера Хоукснитча. Энселм Хоукснитч, – известный своим друзьям как «Энси», – был современным вариантом героя новоаттической комедий, по непонятным причинам забытой ныне театром, – а именно: «парасита».[12] Он обладал всем необходимым, чтобы играть эту роль в жизни. Выходец из «хорошей» семьи, чье состояние на протяжении двух поколений непрерывно убывало, Энси окончил «настоящую» школу и «настоящий» университет и вращался среди «настоящих» людей. В школе он был известен как хлыщ. В университете его дважды бросали в фонтан; в комнату его не раз врывались тяжеловесы-весельчаки и переворачивали все вверх дном, а если кто-нибудь устраивал торжественный обед, Хоукснитчу неизменно выбивали все стекла. Лет ему было двадцать пять; он обладал двумя сотнями фунтов годового дохода и красивым профилем; божественно играл на банджо; дважды в неделю стригся и мыл голову у знаменитого coiffeur;[13] элегантно одевался – в кредит; носил роскошные галстуки и, наконец, слыл авторитетом в вопросах искусства и светских развлечений. Образование и отсутствие титула не позволяли ему заняться светской хроникой, и он добывал себе на жизнь, сводя зараженных снобизмом буржуа со всякой светской мелюзгой – за небольшую мзду.

   Не успели мистер и миссис Ривз вступить в гостиную леди Блейкбридж, как сей молодой джентльмен подскочил к ним и облобызался с миссис Ривз, что, по мнению мистера Ривза, было черт знает как фамильярно и оскорбительно.

   – Дорогая! – жеманно воскликнул он. – Я в восторге! Как мило, что вы так рано пришли. Я приготовил вам такой сюрприз – герцогиня обещала приехать! – Последние слова были произнесены громко, чтобы все могли услышать. И тут же, не давая миссис Ривз времени произнести хоть слово, он добавил шепотом: – И пресса, дорогая, тоже здесь! Джейнет Фогерти из «Лижи и плюй», Джесси О'Доур из «Пуховочки» и Максуини из «Губки». Все мы станем такие знаменитые, правда?

   – Какая прелесть! – смогла наконец вставить слово миссис Ривз. – Разрешите представить вам моего мужа?

   Мистер Хоукснитч изящным жестом пожал руку мистера Ривза и с высоты своего величия так поглядел на него, точно смотрел в телескоп, повернутый не тем концом. Мистер Ривз не намерен был это терпеть, а потому, образно выражаясь, перевернул телескоп и, в свою очередь, свысока посмотрел на мистера Хоукснитча. Неприязнь, которую оба при этом мгновенно почувствовали, была равновеликой, как две части уравнения.

   Под каким-то предлогом мистер Хоукснитч увлек миссис Ривз в другой конец комнаты, и мистер Ривз смог наконец оглядеться. Он находился в большой, довольно темной гостиной, украшение которой, как он обнаружил, составляли три больших викторианских портрета и немного старинного серебра. В одном углу был сооружен временный бар, и официант в белой куртке усиленно тряс смеситель. В комнате собралось уже довольно много гостей, и все они весьма оживленно болтали друг с другом. Мистер Ривз определил, что в собранной тут коллекции представлены главным образом два вида фауны: пожилые дамы, с внушительным бюстом или без оного, – все, как одна, дорого одетые; и молодые люди, с гладко прилизанными волосами и голосом, поставленным в закрытой, привилегированной школе, – все в двубортных жилетах, с лицами, свидетельствующими о рано прерванном образовании. Среди них мелькали две или три молоденькие женщины и несколько, внешне вполне нормальных, взрослых мужчин. В дверях появлялись все новые и новые гости, и мистер Хоукснитч, видимо игравший здесь роль неофициального церемониймейстера, более или менее пылко – в зависимости от дохода и социального статуса – приветствовал вновь прибывших. Мистеру же Ривзу не давала покоя мысль о том, что вся эта молодежь и пожилые дамы хлещут вермут и джин на пустой желудок. Сам он с наслаждением выпил бы чашечку чайку…

   Однако мистеру Ривзу не дано было продолжить свои размышления: миссис Ривз ухватила его и повела представлять хозяйке. Мистер Ривз столько слышал о леди Блейкбридж, что вначале с любопытством уставился на нее, однако любопытство его быстро сменилось удивлением и разочарованием. Одному богу известно, что он ожидал увидеть, – очевидно, олицетворенный снобизм (во французском значении этого слова). А увидел он весьма мрачную, бесцветную старуху, на пороге дряхлости, в сером шелковом платье с кружевным лифом, сверкающую поддельной брильянтовой брошью и множеством уродливых колец. И эта рожа вдохновила добрую тысячу романистов?!

   – Здравствуйте, – произнес, как положено, мистер Ривз, а сам мысленно побился об заклад на шесть пенсов, что леди Блейкбридж такая же «леди», как он – «лорд». Но он был несправедлив к ней. Леди Блейкбридж была вдовой мелкого чиновника, получившего титул по ошибке – из-за описки в Перечне титулованной знати, настолько раздосадовавшей ответственное за это лицо, что, когда на следующий год возникла кандидатура настоящего претендента, ему пожаловали только звание офицеpa ордена Британской империи. Естественно, что мистер Ривз, будучи всего лишь мужланом из Сити, понятия не имел' об этом любопытном и пикантном историческом факте.

   Леди Блейкбридж взирала на мистера Ривза холодными, серо-голубыми глазами и явно ждала, чтобы он заговорил.

   – Неплохая сегодня погода, – выдохнул наконец мистер Ривз, чтобы как-то начать разговор.

   Леди Блейкбридж на удивление зычно крякнула и обрушилась на мистера Ривза.

   – Как это непривычно слышать! Какой чисто английский образ мыслей! А вот dans mon pays[14] – я ведь, знаете ли, наполовину француженка – никому и в голову бы не пришло завести разговор о чем-то столь очевидном и столь банальном, как погода.

   – О чем же вы в таком случае говорите? – спросил несколько раздосадованный мистер Ривз.

   – О многом, о множестве разных предметов. – И она повела сверкающими пальцами (как, должно быть, делают на континенте, решил мистер Ривз). – Конечно, о beau monde,[15] ну и потом о литературе, искусстве, политике, музыке, живописи, – словом, обо всем, что составляет столь притягательный круг интересов цивилизованной элиты.

   – Ну вот, поговорили вы обо всем этом – и много узнали нового?

   В тусклых очах леди Блейкбридж появился блеск, и она с подчеркнутой величавостью выпрямилась.

   – Беседа, – назидательно заявила она, – является мерилом цивилизованности общества. В Англии этого искусства не знают и, по всей вероятности, никогда не знали. Да и как оно может существовать в стране лавочников и ушедших на покой коммерсантов. А вот dans mon pays…

   Одному богу известно, сколько еще сокрушительных ударов нанесла бы мистеру Ривзу эта современная мадам дю Деффан,[16] если бы обязанности хозяйки дома не отвлекли ее. К Grande dame[17] подвели еще кого-то. И мистер Ривз, вознеся благодарность случаю, скользнул в сторону, но тут его ждали цепкие лапы мистера Хоукснитча, исполненного благородной решимости честно отработать свои деньги.

   – У меня припасен для вас настоящий сюрприз, – затрещал он на ухо мистеру Ривзу. – Я хочу познакомить вас с нашей Знаменитостью – с Брюсом Робертом и его супругой.

   – М-м? – издал мистер Ривз.

   – Ну вы, конечно, слышали о Брюсе Роберте. Он только что издал монументальнейший труд о докторе Джонсоне[18] – куда лучше той книги, которую написал Босуэлл,[19] – в тысячу раз лучше… А какой успех: две колонки в «Петухе и кукушке» и целая страница в «Спиночесалке». Но – ш-ш-ш! Вот и они… Миссис Роберт, это мой старинный друг мистер Ривз. Как вы полагаете, могу я представить его Великому человеку?

   И не успел мистер Ривз опомниться, как он уже пожимал руку сначала типичной классной даме, этакому синему чулку неопределенного возраста, чья физиономия тут же навела его на мысль о жареной рыбе с картошкой на два пенни, а потом – какому-то жирному, напыщенному субъекту, чей вид вызвал в его представлении свиную отбивную на двух ножках. Впрочем, сравнение со свиной отбивной было, пожалуй, не совсем точно, ибо лицо у мистера Роберта цветом напоминало томатный сок, заставляя предполагать, что виски принималось внутрь ведрами. Его голубые, навыкате, глаза непрестанно бегали по сторонам, а величественным, неподвижным торсом он напоминал большого борова, увязшего в грязи. Глядя на его маленький, задранный кверху пятачок, мистер Ривз подумал, что вместо человеческой речи сейчас раздастся похрюкиванье.

   – Мы говорили об Италии, – размеренно и величественно произнес мистер Роберт. – Так вот мы с Бланш обнаружили там одно оча-овательное девственное место, именуемое Бо-диге-а, Бо-диге-а. Думаем снять там виллу. А вы бывали в Бо-диге-е?

   – Нет, – совершенно искренне признался мистер Ривз, – но я как раз подумывал…

   – Ах, видели бы вы эти места, – вторглась в беседу миссис Роберт. – Красота изумительная. Нечто совершенно уникальное. Позади горы, впереди море и… и… ну и солнце над головой. Совершенно уникальное.

   – Словом, все, как положено по законам природы, – любезно промолвил мистер Ривз.

   – Природы? – изумилась миссис Роберт.

   – Видите ли… вот, если бы, скажем, море было на горах, а солнце – под водой, – пояснил мистер Ривз, невольно изумляясь богатству своей фантазии, – тогда это было бы действительно уникальное место.

   – Пф! – фыркнула миссис Роберт.

   – Всю красоту Бо-диге-ы, – заявил мистер Роберт, стараясь придать своей фразе джонсоновскую округлость, – случайный пришелец или поверхностный ту-ист не в силах оценить. Она открывается лишь взору спокойного, нето-опливого наблюдателя, человека, обладающего культу-у-ой. Каждое утро, готовясь к восп-иятию этой к-а-асоты, я читаю Данте, который всегда соп-овож-дает нас в наших путешествиях.

   – А я и не знал, что он писал про эту самую Боди… как там ее, – в простоте душевной сказал мистер Ривз. – Я думал, он все про ад писал.

   Мистер и миссис Роберт промолчали, но переглянулись с искренним состраданием, как бы поверяя друг другу то, какою тайною мукой терзается каждый из них. Мистеру же Ривзу казалось, что более тягостной беседы ему еще в жизни не приходилось вести.

   – Извините, пожалуйста, – поспешно произнес он, – я вижу, жена зовет меня…

   Поскольку мистер Хоукснитч, представив своего подопечного, тотчас исчез, мистер Ривз волен был идти, куда ему вздумается. Комната теперь была до отказа забита гостями, в воздухе висел густой папиросный дым. Мистер Ривз протиснулся к бармену, попросил виски с содовой и, к своему удивлению, получил просимое. Затем он оглянулся в поисках укромного уголка и обнаружил, что стоит рядом с чрезвычайно красивой молодой женщиной, очень светлой блондинкой с очень синими глазами и недовольным выражением лица.

   – Ну, и вечерок! – воскликнула она. – Тощища смертная. Каждое твое слово слышно.

   – А вы считаете, что веселье в шуме? – по-отечески снисходительно спросил мистер Ривз.

   – «Веселье в шуме»!.. – передразнила она его. – Вы что, поэт, или художник, или еще кто-нибудь в этом роде из тех, кого вытаскивает на свет божий этот прилизанный шарлатан?

   – Нет, я всего лишь делец, – скромно признался мистер Ривз.

   – Что ж, даже приятно для разнообразия увидеть в этой компании нормального человека. Я люблю дельцов. Мне приходилось частенько с ними встречаться. У меня муж делец.

   – В Нью-Йорке? – вежливо осведомился мистер Ривз.

   – Неужели вы думаете, что я стала бы здесь торчать, если бы мой законный муж находился в Нью-Йорке? Нет сэр. Полгода назад я была веселой, лихой девчонкой в «Причудах Хауптмена», получала всего пятьдесят монет в неделю, зато имела кучу славных друзей. Потом я встретила одного англичанина шести футов росту с профилем кинозвезды – у вас такие бывают – и не успела глазом моргнуть, как вышла за него замуж. Оказалось, что он и в самом деле лорд, как сказал мне, только он к тому же еще работает где-то там на вашей Уолл-стрит.

   – Биржевым маклером? А могу я поинтересоваться, как его фамилия?

   – Стоун.

   – Лорд Стоун! – воскликнул оживившись мистер Ривз. – Так ведь я же неоднократно с ним встречался. «Сондерс, Крик энд Стоун» – весьма почтенная фирма…

   – Вы в самом деле знакомы с Джерри? – обрадованно спросила леди Стоун. – Знаете, до сих пор на этих сборищах у вас тут в Англии я еще не встречала никого, кто хотя бы слышал о нем, – вы первый. Ну, так кто же все эти надутые индюки?

   – Вот уж, право, не знаю, – весело заявил мистер Ривз. – Никого из них в жизни не видал.

   – А как же вы попали сюда?

   – Был приведен под конвоем!

   – Вот и я тоже. И если бы я знала заранее, как тут будет, думаете, я бы поехала? Не могли бы вы принести мне виски с содовой? Едва ли, конечно, у них здесь найдется «Белая скала» и лед.

   Мистер Ривз принес ей бокал виски, слегка разбавленного содовой, намеренно громко позвякивая льдом, и леди Стоун сказала, что это просто здорово, – вот только виски она предпочла бы американское. Они отыскали два стула и наговорились всласть. Леди Стоун рассказала во всех подробностях, как она жила у себя в Мичигане, как впервые приехала в Нью-Йорк, как трудно приходится девушке, когда у нее нет никакой поддержки, и как она рада, что она теперь замужем за таким человеком без сучка, без задоринки, и все было бы хорошо, если б только они могли жить в Нью-Йорке… Мистер Ривз описал свою единственную поездку в Нью-Йорк по делам: как он пострадал от излишне пылкого гостеприимства американцев, как ему потом весь обратный путь на «Аквитании» пришлось сидеть на сухарях и содовой воде и как он по сей день пользуется электрической печкой для поджаривания хлеба которую купил на Пятой авеню. Затем он, естественно, перешел к самой главной для него теме и заговорил о своем уходе на покой, и леди Стоун сказала, что это просто замечательно, просто здорово, – господи, да он же выиграл миллион долларов! Мистер Ривз по наивности не понял и скромно заявил, что с уходом на покой доход его составляет всего двенадцать тысяч в год, но для человека непритязательного этого, как он считает, вполне достаточно. Леди Стоун заявила, что это надо будет рассказать всем мокроносым. и мистер Ривз снова по наивности спросил, сколько же у нее детей. Леди Стоун сказала, какого черта, разве она не говорила, что они всего полгода как поженились, но ей страсть как хочется иметь ребеночка. А у мистера Ривза есть дети? Двое, сказал он, и они были прелестными, очаровательными, пока были маленькими, а вот когда выросли… Да, она знает, как это бывает. Она это знает…

   Знакомство развивалось со скоростью, с какой в учебном кинофильме у вас на глазах растет цветок. Чудеса да и только, размышлял мистер Ривз, ему так легко разговаривать с этой эмигранткой, а вот высокоинтеллектуальная беседа настолько удручает его, что он становится круглым идиотом. Они обменялись адресами, и мистер Ривз только было начал говорить, что она непременно должна к ним прийти – посмотреть сад и вообще…

   – Джон, друг мой! – раздался тут голос миссис Ривз. – Мне так неприятно прерывать вашу беседу… – И она бросила приторно-любезный, но явно недоброжелательный взгляд на слишком уж красивую собеседницу, – …но несколько человек хотят с тобой познакомиться.

   – Хорошо, хорошо! – раздраженно сказал мистер Ривз. – Познакомьтесь: леди Стоун – моя жена. Извините, что я вынужден вас покинуть. Но вы, конечно, навестите нас, правда?

   – Можете не сомневаться, – сказала леди Стоун, смерив миссис Ривз быстрым взглядом ярко-синих глаз и в то же время приветливо кивая мистеру Ривзу. – Можете не сомневаться… если только получу приглашение.

   – Леди Стоун? – недоверчиво прошипела миссис Ривз на ухо мужу, когда они пробирались сквозь толпу. – Кто она такая? И откуда ты ее знаешь?

   – Да вот свел знакомство в уголке, – весело сказ мистер Ривз. – Она американка, хористка, очень мила молодая особа, к тому же замужем за одним человеком, которого я знаю по Сити.

   – И он в самом деле пэр?

   – Конечно.

   – Что?! И работает в Сити?!

   – Да не придуривайся ты, – сказал мистер Ривз, невольно подражая языку своей новой приятельницы.

   – Какой ужас – жениться на хористке… да к тому же – американке. Неужели он не мог найти себе благовоспитанную английскую девушку?

   – Хм, – изрек мистер Ривз, – она все-таки куда аппетитнее какой-нибудь сварливой карги, красующейся на хоккее в Челтнеме. И чванства в ней – 'ни единой капли.

   Миссис Ривз тотчас же про себя решила, что леди Стоун не может бывать у нее в доме. Все-таки должен же где-то быть предел: так или не так?

   Всю остальную часть вечера мистер Ривз только раздражался и потел. Его заставили встретиться с прессой, соответственно накачанной мистером Хоукснитчем, но как только пресса обнаружила, что мистер Ривз отнюдь не богат и может похвалиться лишь безупречной жизнью да тридцатью тремя годами упорного труда, – пресса мигом потеряла к нему всякий интерес. Ну, какую историю можно сочинить про мистера Ривза?

   Его познакомили с извивающимися молодыми людьми, которые занимались живописью, и с грузными молодыми людьми, которые занимались танцами, и с хриплоголосыми молодыми людьми, которые занимались пением. Но что они писали, где танцевали и как пели, мистеру Ривзу так и не удалось узнать. Особенно же потрясла его плоскогрудая молодая особа в розовом платье, которая выглядела этаким заморышем, впервые вывезенным в свет, а оказалась весьма сведущей особой, прочитавшей ему целую лекцию о современных противозачаточных методах. Она дала мистеру Ривзу понять, что приняла на себя миссию по их распространению. Если все всегда и повсюду будут безукоснительно пользоваться противозачаточными средствами, это приведет к улучшению человеческой породы и, следовательно, разрешит все проблемы. Тогда мистер Ривз спросил с самым невинным видом, а не улучшится ли человеческая порода, если ее вообще истребить, и был тотчас вычеркнут из списка знакомых, как ханжа и реакционер.

   Познакомился он и с другими людьми, но уже не в силах был ни на что реагировать…

   С большим трудом взяв себя в руки, мистер Ривз включил первую, потом вторую скорость и, думая о чем-то своем, тем не менее осторожно повел машину. Он чувствовал, как его накрахмаленный воротничок обмяк и сморщился сзади на шее, а рубашка прилипла к спине, – совсем как если бы он играл в регби и раз десять попадал в общую свалку. Он мечтал лишь о том, чтобы поскорее добраться до Мервуда, принять ванну и не торопясь выпить виски…

   – До чего же интересный был вечер, – решила прощупать почву миссис Ривз. – Столько знаменитостей!

   – Угу, – изрек мистер Ривз, не решаясь вдаваться в комментарии.

   – Ужасно обидно, что ты потратил столько времени на эту вульгарную американку…

   – Угу.

   – Но я получила несколько приглашений для нас обоих. И если ты будешь благоразумен, мы сможем поближе сойтись со всеми этими прелестными людьми, с людьми настоящими.

   – Угу.

   Не добившись от своего супруга ничего, кроме междометий, миссис Ривз наконец умолкла. А мистер Ривз с поистине сверхъестественной точностью следовал намеченным курсом. Казалось, он задался целью выбросить все посторонние мысли из головы, показывая высокий класс автомобилизма. И только подъезжая к дому, он заговорил.

   – Послушай, Джейн, – сказал вдруг он.

   – Да, душа моя?

   – А которая была герцогиня? Я что-то не приметил.

   – О-о, – в великом замешательстве произнесла миссис Ривз. – Герцогиня? О, это вышло так обидно. В последнюю минуту она сообщила, что неотложные дела…

   – Угу, – изрек мистер Ривз.

   И хихикнул – но тихонько, про себя.

Четыре

   В то утро, сидя в своем кабинете, мистер Ривз вдруг опустил газету и задумался. Потом он так и называл это про себя: «то утро». Ничего особо примечательного в слове «задумался», конечно, нет. Ведь мистер Ривз всю жизнь о чем-то думал, только вот глубоко не задумывался. Не было времени.

   Однако именно Время побудило его задуматься. Он пытался осмыслить рецензию на новую книгу о теории относительности. «Не по зубам мне это, – смиренно подумал он. – Жаль, что не получил я настоящего образования: как, должно быть, здорово разбираться во всем этом. «Время – это четвертое измерение». Звучит куда как просто, а вот что это значит

   И тут мистер Ривз впервые в жизни задал себе вполне естественный вопрос: «А что же такое Время?» Сутки и их части, размышлял он, измеряются оборотом Земли вокруг своей оси. А год измеряется оборотом Земли вокруг Солнца. Но движения-то это разные, с изумлением подумал мистер Ривз. «Так вот почему в конце каждого года остается кусочек дня, который переходит на следующий! Как-то никогда над этим не задумывался!» Мистер Ривз был страшно горд своим открытием.

   «Значит, время определяется соотносительным вращением Земли и Солнца. (Он сказал «соотносительным», ибо только что прочел об этом в книге.) Но ко мне-то какое это имеет отношение? Почему мое тело сейчас «старее», чем тысячу земных оборотов назад? Должно быть, существует особое времяисчисление – свое для дерева и свое для человека. Для каждого – свое. Например, времяисчисление Ривза». И мистер Ривз улыбнулся. «Сколько там показывает твоя диафрагма, Ривз?» Нет, в самом деле, говорим же мы: «Такой-то выглядит старовато для своего возраста», или: «А такой-то держится удивительно молодо». Ну, а я, по времяисчислению Ривза, стар или молод?»

   Больше мистер Ривз не выдержал и сдался. Надо будет спросить доктора. Всю жизнь был рабом времени, исчисляемого по вращению Солнца и Луны. Пробуждение – ровно в семь тридцать; поезд – ровно в девять ноль пять; работа – ровно в десять; ленч – ровно в час; снова работа – ровно в два тридцать; уход с работы – ровно в шесть; обед – ровно в семь тридцать; отход ко сну – в разное время, уже без особой точности. Раз навсегда заведенный порядок – рутина. Вот что это такое. Жизнь разрезана на кусочки, и кусочки эти следуют друг за другом в непрерывном круговороте. Может, потому она и бежит так быстро?

   Мистер Ривз еще немного поразмышлял об этом – просто так, без всякой видимой цели. И вдруг – подумать только! – вслух заявил: «Да ведь вся моя жизнь была рутиной». И поспешно оглянулся: не слышал ли его кто-нибудь. «Именно рутиной. И пока я был частью общей рутины, я жил одной жизнью с другими людьми Теперь же я нарушил рутину и тем самым порвал с ними Плыву, так сказать, – без всякого смысла по волнам Времени. Тут надо что-то предпринять. Но вот что?…»

   Это была загадка. А мистер Ривз не привык ломать голову над загадками. Он – человек действия, как он нередко похвалялся. И ведь правда, мистер Ривз всегда действовал – если действие было необходимо, неизбежно и сообразно традициям. Он всегда делал то, что следовало, и не делал того, чего не следовало. В семнадцать лет, по окончании школы, он послушно пошел работать и, как положено, отдавал часть своего заработка матери пока не женился и не ушел из дому. Женился он, как положено, на девушке, с которой был обручен, и всю жизнь сохранял ей верность. Он произвел на свет детей и потратил на уход за ними и на их обучение куда больше, чем было когда-либо потрачено на него. Выполнил он и свой главный долг – нажил денег и притом честно: бухгалтерские книги и переписка фирмы мистера Ривза выдержали бы самую строгую и самую придирчивую ревизию. И вот наконец дожил он до того, что ушел на покой. Казалось бы, счастливее не может быть человека на свете – и все же…

   Наморщив от напряжения лоб, мистер Ривз раздумывал. Вся его жизнь прошла в следовании долгу, в выполнении каких-то обязательств – преимущественно финансового порядка. Но обязательства эти имели свой предел, и вот они выполнены. Правда, он все еще должен содержать Джейн и детей, но тут можно не волноваться, если, конечно, он вдруг не опростоволосится и не станет банкротом. В его жизни теперь не хватало только одного – Джона Мейсона Ривза. Что же такое Джон Мейсон Ривз? Что представляет собой это нудное, малоприятное существо, которое вдруг возникло после стольких лет, проведенных в кипучей деятельности и суматохе? Чего он хочет? В самом деле, ну чего?…

   Всерьез устав от такого восхождения на вершины мысли, мистер Ривз решил оставить в покое эту проблему. Но где-то в глубине его сознания продолжала гнездиться раздражающая уверенность в том, что проблема эта не оставит его в покое.

   Он набил трубку, раскурил ее, затем подошел к окну и стал смотреть в сад. Перед ним – вплоть до мельчайших подробностей – была та же картина, какую он видел в то Первое Утро. Правда, нарциссы слегка поувяли, – надо будет сказать Брауну, чтобы он их срезал, – и покачивались теперь под более теплым ветерком; небо выглядело менее суровым и облачным, зато, казалось, те же дрозды и скворцы тем же манером очищают его лужайку от насекомых. И все же разница чувствовалась: весна по-настоящему вступила в свои права. «И утро сейчас совсем такое же, – подумал мистер Ривз, изумляясь собственным мыслям, – как тогда, когда они с Джейн проводили медовый месяц в Котсуолдсе…» Мистер Ривз предложил тогда Брайтон – уйма развлечений и отличные устрицы, – но Джейн настояла на Котсуолдсе. Почему ей так хотелось туда поехать? И почему он ни разу не удосужился ее об этом спросить?

   Почему? Почему? Мистер Ривз, как малый ребенок, мучил себя этими «почему». И вот еще одно: почему бы ему не отправиться куда-нибудь на целый день? Зачем киснуть дома, портить себе нервы или слоняться по Мервуду?…

   Итак, он сказал Эстер, чтобы его не ждали к ленчу, и, предусмотрительно избежав встречи с Джейн, сел в автомобиль и поехал – куда глаза глядят. Мистер Ривз не имел ни малейшего представления о том, куда он едет или куда хотел бы поехать. Лишь бы подальше от всего… «Но что ты подразумеваешь под «всем», – спросил себя мистер Ривз, чувствуя, что теряет почву под ногами, – и куда «подальше» ты уедешь и что станешь делать, если уедешь?…»

   К полудню мистер Ривз очутился в небольшой деревушке на Темзе. У моста стоял соблазнительный кабачок, беленький, с розовыми гиацинтами в ящиках на окнах. Возле самой реки, на большой лужайке, белели круглые столики с прислоненными к ним белыми железными стульями. Мистер Ривз поставил машину, осведомился, сможет ли он пообедать ровно в час, и пошел прогуляться по бечевнику.

   Вода в реке стояла высоко и была грязная; она почти бесшумно скользила меж берегов, причудливо изменчивая, вдруг закипавшая воронками и водоворотами. У дорожки росли маргаритки. Мистер Ривз сорвал одну, внимательно осмотрел ее желтую сердцевинку и нежные белые лепестки с розоватым отливом. Из семейства сложноцветных. А может быть, нет? Мистер Ривз что-то запамятовал, какие у них отличительные черты. Он продел цветок в петлицу и продолжал путь, прислушиваясь к доносившейся издали еле уловимой песне жаворонка Мимо медленно проплыл лебедь, сильными ударами могучих лап прокладывая себе путь наперерез стремнине Осторожно, не надо ему мешать, а то еще разозлится, набросится, взмахнет крылом и перебьет тебе ногу. Поразительная силища! А может, это все басни? На реке показалась байдарка – какой-то юноша лениво покуривал в ней папиросу, лишь время от времени опуская в воду весло, чтобы легкая скорлупка не отклонялась от курса Мистер Ривз рассеянно проводил ее взглядом, пока она не исчезла под мостом. Пройдя еще немного, он снова остановился – понаблюдать за рыболовом. Мистер Ривз терпеливо наблюдал за ним, а тот терпеливо удил рыбу. Но рыба все не клевала. Вдали по-прежнему пел жаворонок.

   Мистер Ривз зевнул и посмотрел на часы. Всего лишь пятнадцать минут первого! До ленча оставалось еще три четверти часа, а мистер Ривз уже проголодался. Почему надо есть именно в час? А не тогда, когда ты голоден? Теперь уже поздно менять привычки, подумал он, зато – и от одной этой мысли сразу воспрял духом – можно пойти в бар и выпить.

   Не прошло и пяти минут, как мистер Ривз уже заказывал полпинты горького пива. Кроме него, в баре был лишь молодой человек с круглой физиономией и коротко подстриженными желтыми волосами, либо не знакомыми с гребенкой, либо не желавшими ей подчиняться. На нем был твидовый пиджак в крапинку, с залатанными кожей локтями, широкий черный галстук и старые, обвисшие брюки из шерстяной фланели; на столике перед ним лежала книга, которую он читал, и стояла пустая пивная кружка. Мистер Ривз отметил про себя эти детали, в простоте душевной разглядывая молодого человека и недоумевая, зачем ему понадобилось читать книгу в баре. Не найдя ответа на сей вопрос, мистер Ривз отпил немного пива и снова посмотрел на посетителя. Книга была явно не по вкусу молодому человеку, ибо он хмурился, и уголки его рта время от времени презрительно подергивались. Такое впечатление, подумал мистер Ривз, точно он знает, что за ним наблюдают, и нарочно выламывается.

   Не желая быть назойливым, мистер Ривз принялся изучать наклейки на бутылках, выставленных за стойкой бара. Интересно, мелькнуло у него, какой вкус у «Куста»[20] и почему совершенно прозрачный напиток называется «Молочный пунш»? Он вспомнил, что пил как-то вечером ромовый пунш в «Чеширском сыре». Покончив с пивом, мистер Ривз снова посмотрел на незнакомца и обнаружил, что теперь и тот уставился на него. Поймав на себе взгляд мистера Ривза, молодой человек хлопнул ладонью по раскрытой книге и с жаром заявил:

   – Наш мир с каждым днем становится все глупее!

   – Прошу прощения? – произнес мистер Ривз, до крайности пораженный этой сентенцией.

   – Я говорю, что наш мир с каждым днем становится все глупее.

   – В самом деле? – неуверенно спросил мистер Ривз.

   – А вы оспариваете этот факт?

   – Я… я, право, не знаю, – сказал мистер Ривз, пытаясь собраться с мыслями. – А почему вы так считаете?

   – Думается, это очевидно даже для самого примитивного интеллекта, – не без издевки изрек молодой человек. – Вы, должно быть, верите в прогресс?

   – М-м, – неуверенно начал мистер Ривз, – по-моему, вокруг нас достаточно тому доказательств. Автомобили, самолеты, радио и все прочее…

   – И вы называете это прогрессом? – саркастически осведомился молодой человек. – Я это называю бессмысленным осложнением жизни. Подлинный же прогресс должен означать непрерывный подъем общего уровня интеллекта. А разве мы наблюдаем нечто подобное? Нет, не наблюдаем. Сейчас средний человек так же глуп, как, скажем, средний человек в мрачные времена феодализма или в эпоху каменного века.

   – Что-то не пойму, как вы можете так говорить, – возразил мистер Ривз. – Вы же никогда не видели тех, кто жил в средние века. Откуда вам знать, глупые они были или не глупые?

   – Мы можем это предположить, – сказал молодой человек. – Как можем предположить и то, что в ту пору куда меньше болтали и писали всякой ерунды, чем сейчас, не было этого потока идиотских книжонок, отвлекающих внимание публики от немногих настоящих писателей! – И он снова хлопнул ладонью по книге. – Читали вы, например, эту нелепицу?

   – А что это такое? – вежливо осведомился мистер Ривз.

   – «Слово в защиту всеобщего мира». Нет, вы только подумайте!

   – А почему вы против всеобщего мира?

   – Да потому, – огрызнулся молодой человек, – что для этого нужен интеллект, чего у большинства людей как раз и нет. Уж если всеобщий мир был невозможен во времена Платона и Аристофана, какие же на это могут быть шансы во времена повсеместного распространения журнализма и… и… Эме Макферсон?

   Мистер Ривз ничего не мог на это сказать. И вот чтобы переменить разговор и взбодрить себя и молодого человека, – а тот явно нуждался во взбадривании, – мистер Ривз радушно предложил выпить, на что молодой человек мигом согласился.

   – Моя фамилия Ривз, – сказал он, передавая молодому человеку кружку. – А вас как позволите величать?

   – Уиллоби Хьютон, – многозначительно заявил молодой человек, внимательно глядя на мистера Ривза, чтобы не упустить его реакции на это поразительное известие.

   – Ну, за удачу, мистер Хьютон, – сказал мистер Ривз, сделал большой глоток пива и, по обыкновению, добавил: – А, вот теперь другое дело!

   – Вы, видимо, не читали моих книг? – кисло спросил мистер Хьютон.

   Мистер Ривз хотел было сказать: «Даже и не слыхал про них», но, подумав, что это может оскорбить чувства автора, принялся оправдываться – признаться, довольно неуклюже:

   – М-м, нет, но до недавнего прошлого я очень много работал и просто не имел времени читать все, что хотелось…

   – Время на чтение всегда можно найти, если иметь к этому склонность и чуть больше шевелить мозгами, чем какой-нибудь средний экземпляр человеческой тли, – презрительно заметил мистер Хьютон. – Вот, к примеру, вы – сколько времени вы потеряли на эти глупые газеты, сколько просиживали после обеда за столом в обществе других глупцов, изрыгая жеванную и пережеванную газетную жвачку, сколько часов потеряли, играя в гольф или слушая радио?

   Если исключить не слишком вежливую форму, в которую мистер Хьютон облек свою мысль, она столь точно отражала то, чем действительно занимался мистер Ривз, что ему оставалось лишь удивляться проницательности собеседника. И тем не менее он попытался защититься: – Человеку деловому после тяжелого дня в Сити необходим отдых. Мозг его слишком устает и не в состоянии воспринимать сухой ученый текст. Если такой человек и берет в руки книгу, то какую-нибудь легкую, увлекательную – скажем, Эдгара Уоллеса.

   – Вздор, – возразил мистер Хьютон, – все это – проклятое нежелание шевелить мозгами и слабоумие, проистекающее от обжорства. Да на свете сколько угодно людей, и притом людей бедных, которые трудятся куда больше, чем любой делец, и отказывают себе во всем, чтобы купить книгу и вечером, придя домой, изучать Канта, Шекспира и вашего покорного слугу. Если деловой человек слишком ленив и нелюбопытен, чтобы заняться самообразованием, пусть отбросит свое плосколобое, плоскодушное самодовольство и послушает тех, кто взял на себя этот элементарный труд!

   Мистер Ривз растерялся. Что за дерзкий, даже можно сказать, грубый, молодой человек! Мистер Ривз привык к тому, что обладателя солидных капиталовложений принято уважать. Правда, до сих пор он еще ни разу не встречался с философами. Что-то в последних словах мистера Хьютона напомнило ему свирепых молодых людей, угнетавших его на вечере у леди Блейкбридж.

   – Ленч готов, сэр, – возвестил пожилой пучеглазый официант в чрезвычайно засаленной фрачной паре, появляясь из боковой двери.

   Мистер Хьютон умолк, допил пиво и пристально посмотрел на мистера Ривза.

   – Одну минуту, – сказал тот официанту и повернулся к мистеру Хьютону. – Не доставите ли вы мне удовольствие откушать со мной? – вежливо осведомился он. – Жаль было бы прерывать нашу… м-м-м… интересную беседу.

   – Ну, если вы так настаиваете, то я не прочь, – безразличным тоном заявил мистер Хьютон, с превеликой поспешностью вскочив, однако, на ноги.

   – Накройте, пожалуйста, столик на двоих, – обратился мистер Ривз к официанту. – Этот джентльмен будет обедать со мной.


   На вкус мистера Ривза ленч оказался далеко не первосортным. Однако мистер Хьютон, видимо, не разделял его точки зрения, ибо поглощал пищу с поистине удивительным и завидным, по мнению мистера Ривза, аппетитом. Но еще более удивительной была его способность одновременно есть и говорить.

   – Еще Гераклит сказал, что все течет – panta rhei ну, вы знаете, – говорил мистер Хьютон, осушая кружку пива и перекладывая к себе на тарелку весь оставшийся отварной картофель.

   – Хотите еще пива? – участливо спросил мистер Ривз.

   – Да, не возражал бы, – соизволил согласиться мистер Хьютон. – Он же отметил, что нельзя дважды перейти через одну и ту же реку.

   – А почему?

   – Потому что вода уже будет не та.

   – Ну, а на мой взгляд, река-то ведь будет все та же, – возразил мистер Ривз, глядя из окна на Темзу.

   – Совершенно верно, – на сей раз не стал возражать мистер Хьютон. – А теперь примените этот закон к человеческой расе. Вода – иными словами человечество – все время меняется, а река, древняя, унылая река, остается все той же, иными словами: люди неизбежно повторяют одни и те же поступки. Люди считают свое время особенно прогрессивным или особенно просвещенным просто потому, что они невежественны, как свиньи. А ведь все главные идеи были придуманы и занесены на бумагу столетия назад, но в истории след оставили лишь те, которые оказались модными. Словом, вы знаете: происходит вечный круговорот – по Ницше.

   Мистер Ривз этого не знал, но с умным видом кивнул и заметил:

   – Вы хотите сказать, что мы топчемся на месте и из года в год следуем все той же рутине?

   – Ничего подобного! – огрызнулся мистер Хьютон. – Если бы мы установили разумную рутину – настоящий порядок в жизни – и держались ее, это бы еще куда ни шло. Но не успеет установиться один порядок, его тотчас сметают и создают нечто прямо противоположное…

   – Как, например, лейбористы сводят на нет все хорошее, что было создано при Болдуине?[21] – подсказал мистер Ривз.

   – Пф! Ба-а! Гниль! Глупистика! – воскликнул мистер Хьютон. – Личинки! Гусеницы! Умственно неполноценные коммивояжеры, тщетно пытающиеся внедрить в жизнь свои ошибочные, однобокие представления об идеях, дошедших до них из четвертых или пятых рук, от несведущих толкователей, которые сами ничего в них не поняли! Ну, скажите, какая может быть разница между двумя кучами завали и отбросов, если одна из них возникла из галиматьи этого иудея-шарлатана Дизраэли,[22] все теории которого давно пора сдать на свалку, а другая – порождение Уильяма Морриса,[23] этого нечесаного апоплексического апостола сентиментального средневековья? Отбросы – они и есть отбросы, из чего бы они ни состояли и кто бы их ни ел.

   Мистер Хьютон с ожесточением накинулся на кусок сыра, лежавший на тарелке, разрезал его на две неравные доли и взял себе большую.

   – Вы судите слишком строго, – заметил было мистер Ривз.

   – Коммунизм! – неистовствовал мистер Хьютон, пропустив мимо ушей замечание собеседника. – Все вы хвастаетесь своими коммунистическими воззрениями.

   – Я, например, и не думаю. Я убежденный консерватор, – возразил мистер Ривз.

   – И вы, наверно, считаете, что это нечто новое, оригинальное, – тотчас обрушился на него мистер Хьютон. – А я вам говорю, что все это известно – connu, connu, connu! Все это вы найдете в Платоновой «Республике». Ренан обнаружил одно племя в удаленном уголке Северной Африки, которое уже бог знает сколько веков жило по принципам родовой общины, ну и, конечно, пребывало в состоянии непробудного пьянства и скотского невежества. Во времена шестой династии в Египте была революция, и тексты, сохранившиеся на пирамидах, показывают, что ее участники растащили все ценности, какие попались им под руку. С тех пор так они и катятся вниз по наклонной плоскости. У греков еще было какое-то умозрительное мышление, хотя на практике они делали те же глупости, что и все. А надолго ли сохранилось у них такое мышление? Нет! Оно исчезло под гипнотическим воздействием идиотских догм Восточной церкви.

   Мистер Хьютон быстрыми глотками допил остатки пива и несколько раз перевел дух. Одутловатое лицо его блестело от пота.

   – Еще пива? – спросил мистер Ривз.

   Мистер Хьютон кивнул.

   – Человек – думающее животное, – изрек он. – Соgito, ergo sum.[24] Если человек не думает, то он становится просто животным. И притом чертовски уродливым и нудным. Вот вы говорите о пролетариате…

   – И слова не сказал! – воскликнул мистер Ривз.

   – Так я вам говорю, что ваши пролетарии – самое удручающее явление, с каким сталкивается философ жаждущий познания. Они могут оказать человечеству одну-единственную услугу, если все, сколько их ни есть на земном шаре, разом совершат харакири! А если заодно с ними и всякие там деятели отправятся к праотцам, – туда им и дорога!

   – Не слишком ли вы суровы к деятельным людям, – усомнился мистер Ривз. – Какого черта! Деятельность убедительнее любых слов.

   – И гораздо вульгарнее, – парировал мистер Хьютон. – Деятельность?! Да что такое деятельность? По преимуществу, она состоит в том, что люди разрывают и переворачивают верхние слои земли, обманывают ближних, отбирая у них то, что им причитается, или убивая их, потому что у них не хватило смекалки подвергнуться психоанализу. Если вы принадлежите к людям деятельным, я бы посоветовал вам: первым же поездом отправляйтесь в Цюрих.

   – Почему в Цюрих? – заинтересовавшись, осведомился мистер Ривз. – Это ведь в Швейцарии, правда?

   – Любовь! – патетически воскликнул мистер Хьютон. – Просто непостижимо, как у вас хватает наглости сидеть тут и разглагольствовать со мной о любви…

   – Боже милостивый! – воскликнул возмущенный мистер Ривз. – Клянусь вам, мне это и в голову не приходило!

   – И конечно, вы даже отдаленно не подозреваете, что это один из нелепейших дурманов, отравляющих человечество. Вы позволяете железам внутренней секреции затемнять остатки вашего разума, если таковой вообще у вас имеется, убеждаете себя в том, что некая коротконогая, толстозадая, надутая, точно голубь зобач, особа, в чьем недоразвитом мозгу нет и тени мысли, – нечто среднее между Еленой Троянской и Гипатией.[25] Вы придаете до нелепости большое значение биологическому акту, равняющему вас с морским ежом, бурым дельфином и клопом, а воспроизведя свой жалкий каркас в виде писклявого выродка, принимаетесь похваляться тем, что выполнили свой долг перед человечеством. Любовь! Да у животных и у тех хватает ума не приплетать ко всему на свете – кстати и некстати – любовь!

   – Так ведь они же не способны на это, даже если о и захотели, – заметил мистер Ривз. – А потом я с вами не согласен. Миром движет любовь. Выпьем еще пивка?

   Мистер Хьютон вытер с лица пот грязным платком, тщетно пытаясь подавить приступ икоты. А мистер Ривз поспешил воспользоваться появившейся возможностью, чтобы вставить еще несколько слов.

   – Все это чрезвычайно интересно. Только ведь это теория, далекая от практики, как все у вас, писателей, хотя, смею сказать, что-то в этом есть. Признаюсь, не все ваши сравнения мне понятны – надо будет подзаняться историей, философией и всякими прочими вещами, чтоб шагать в ногу с веком.

   – На это потребуется… ик!.. лет двадцать, – возмущенный легкомыслием собеседника, заявил мистер Хьютон.

   – Постарайтесь задержать дыхание, – сочувственно посоветовал мистер Ривз. – Или, может, принести вам стакан воды? Говорят, помогает, если пить то с одного боку, то с другого, поворачивая стакан.

   Мистер Хьютон замотал головой, показывая, что предпочитает задержать дыхание.

   – Вся беда в том, – продолжал мистер Ривз, – что ваше дело не приносит денег. Насколько я понимаю, ни шиша. Вы хотите поучать людей, а люди не хотят, чтобы их поучали. Почему бы в таком случае не повеселить их?

   Мистер Хьютон, услышав столь возмутительный совет, испепеляющим взглядом посмотрел на собеседника, икнул и сделал глубокий вдох.

   – У вас столько идей и столько разных слов, – уговаривал его мистер Ривз. – Почему бы вам не написать что-нибудь легкое и завлекательное для кино? Или какую-нибудь симпатичную немудреную комедию из жизни Уэст-Энда со множеством всяких любовных перипетий? Это принесло бы вам кругленькую сумму.

   Мистер Хьютон отчаянно замотал головой и весь передернулся, но от икоты или от отвращения, мистер Ривз не мог понять.

   – Ну, вам виднее, – решил мистер Ривз. – Но кое в чем я вам все же завидую. Вас вот в самом деле интересует старик Гиппократ[26] и – как бишь его? – Платон, или что там думал какой-нибудь мудрый старец в первом году нашей эры. А мне, честно говоря, на это Ровным счетом наплевать. Ну, какой от них прок? Поможет это оплатить хоть один счет? И все же вы этим увлекаетесь. И может статься, будете увлекаться всю жизнь…

   Глаза мистера Хьютона возмущенно сверкнули красноречивым осуждением. Он хотел было что-то сказать, но лишь икнул. В отчаянье он проглотил целых полпинты пива и с трудом перевел дух.

   – Теперь взгляните на меня, – продолжал мистер Ривз. – У меня есть все, что вы хотели бы иметь, но чего не смогли добиться. Хорошее положение в Сити, отличная репутация, верное слово, кредит на любую сумму, какая мне нужна. У меня есть недурной собственный домик, большой сад, – вы бы посмотрели на мои люпины и флоксы, когда они в цвету, – роскошное зрелище; есть жена и дети, машина, радиола-комбайн, ну, вы знаете: втыкаешь в сеть, и никаких забот, даже пластинки сама меняет, – стоила сорок пять гиней… Теперь я ушел на покой и живу на сбережения. Я волен ходить, куда хочу, и делать все, что захочу, в пределах разумного, конечно. Но я просто изнываю от безделья. Само собой, человек, проживший долгую деятельную жизнь, страдает от отсутствия настоящей работы и связанных с ней волнений. Ему нужно чем-то увлечься. А я всегда был слишком занят, и у меня не хватало времени на увлечения. Теперь предположим, вы очутились на моем месте и не знаете больше финансовых затруднений, что бы вы стали делать?

   Эту речь мистера Ривза мистер Хьютон слушал куда более внимательно, чем все, что он до сих пор говорил, исключая, конечно, приглашение позавтракать вместе. Он даже от икоты вылечился. Порывшись в кармане, он извлек маленькое объявление, которое и вручил мистеру Ривзу, сказав, как это ни удивительно, всего лишь: «Прочтите».

   Не спеша водрузив на нос очки, мистер Ривз отвел от себя бумажку на расстояние вытянутой руки и прочел:

Произведения
УИЛЛОБИ ХЬЮТОНА
...

   «Духовное возрождение» – эссе о диктатуре интеллекта (7 шил. 6 пенс, доставка почтой – 6 пенсов)

   «О человеческой тле» или «Tractatus Politico-Humanus»[27] (7 шил. 6 пенс, почтой – 6 пенсов)

   «Пармениды и Эйнштейн» – протест (2 шил. 6 пенсов, почтой – 4 пенса)

   «Женшина-паразит» (1 шил., почтой – 2 пенса)

   «Выхолощенный коммунизм» (6 пенсов, почтой – 1 пенс)

   «Смысл жизни» (6 пенсов, почтой – 1 пенс).

Сведения об авторе:
...

   Коттедж «Жимолость»,

   Тисдейл– на-Темзе.

   – Хм, хм, – изрек мистер Ривз. – Это ваши книги, да? И все это вы сами написали? Хм, хм. Весьма похвально, весьма. Только, наверно, расходятся они плохо?

   Просмотрев еще раз список, мистер Ривз заподозрил, что вся эта вроде бы случайно возникшая беседа на самом деле была формой саморекламы, изобретенной мистером Хьютоном и заключавшейся в пространном цитировании собственных произведений.

   – Прочтите эти книги, – сказал мистер Хьютон тихим, чуть дрожащим от волнения голосом, – Прочтите их, изучите их, впитайте их в себя, проникнитесь их идеями, сделайте их своей Библией, и все проблемы, над которыми вы ломаете сейчас голову, будут решены, все ваши затруднения исчезнут. В этих книгах заключена квинтэссенция мудрости прошлого, мастерское развенчание ошибок, безумств и глупостей настоящего и обширная программа на будущее. Место человека во вселенной, его личная жизнь и жизнь в коллективе, место, которое должна занимать женщина, – там сказано обо всем.

   А мистер Ривз тем временем быстро подсчитал в уме: один фунт один шиллинг и два пенса, – ого! – многовато для нескольких книжек.

   – Вы должны прочесть их все, – торжественно заявил мистер Хьютон, поистине завораживая злополучного мистера Ривза своим страстным желанием продать товар. – Каждая является неотъемлемым звеном Философского Целого. Каждая освещает, дополняет и иллюстрирует остальные. Удача, Случай, Судьба, Атэ, Ананке – называйте это как хотите – поставила меня на вашем пути в эту решающую минуту. Тут и в Провидение можно поверить, не будь это прогнившим, устарелым предрассудком. Не упустите этой возможности – будете спасены, а пройдете мимо – погибнете!

   Мистер Ривз нехотя вынул из своего плотно набитого бумажника чистенький однофунтовый банкнот и положил на стол, присовокупив к нему шиллинг два пенса и свою визитную карточку.

   – По-моему, это покрывает счет? – радуясь своему избавлению, спросил он. – Пришлите мне книжки по домашнему адресу, хорошо?

   – Хорошо, – сказал мистер Хьютон, засовывая в карман деньги и карточку и поднимаясь из-за стола, – Вы получите их завтра. Отдайте им свои ночи и дни и. и вы сами удивитесь, какая произойдет с вами перемена Напишите мне об этом. У меня уже подобралась большая коллекция писем от благодарных читателей, которая будет опубликована после моей смерти вместе с моей официальной биографией. А теперь мне пора. Я сейчас работаю над книгой, имеющей огромное значение, огромное. Ну, до свидания.

   Оставшись один, мистер Ривз перечитал список произведений Уиллоби Хьютона. «Коттедж «Жимолость» Тисдейл», – пробормотал он. Затем расплатился по счету, сел в свою машину и направился в Мервуд. Пошел дождь, дороги стали очень скользкие, да к тому же что-то случилось со щеточкой на ветровом стекле. Мистер Ривз то и дело сокрушенно покачивал головой. После этой своей вылазки настроение у него в общем стало еще более подавленным. Да и обошлась она ему недешево считая бензин, ленч и произведения мистера Хьютона. К тому же у мистера Ривза возникло подозрение, что он попался на удочку, которое ему так и не удалось прогнать.

Пять

   Вопреки ожиданиям мистера Ривза, оплаченные им книжки прибыли в субботу с последней почтой, когда он вместе с миссис Ривз и Марсель был в кино.

   На другое утро он забрал их к себе в «кабинет» заодно с воскресными газетами и принялся листать с тем любопытством и доверием, с каким бесчисленное множество легковерных простофиль во всем мире относится к художественному произведению, к трактату об оккультизме, к модной и весьма ощутимой для кармана книге какого-нибудь шарлатана от науки или к рецепту, дарующему бессмертие.

   Воскресенье было из тех, какие почти оправдывают существование тайных пьяниц. Порывистый, холодный ветер с дождем завывал вокруг дома, сотрясая панически дрожавшую молодую сирень и взметая вверх покрытые зеленым пушком ветви единственной у мистера Ривза плакучей ивы, похожие на пряди волос обезумевшей наяды. Дождь упорно, неумолимо, тяжело барабаня по стеклам и увлажняя печальными слезами их хладную грудь.

   Словом, утро выдалось будто специально для спокойного чтения.

   Мистер Ривз принялся читать – сначала внимательно и безмятежно, затем – с удивлением и недлумением, затем – с негодованием и, наконец, – с отчаянием. Он брал одно за другим сокровища, которые ему посчастливилось добыть после столь удачного погружения в лохань с литературными помоями, и всякий раз результат был один и тот же. Если в разговоре мистер Хьютон отличался мрачностью, то в своих писаниях он был просто апокалипсичен, произведения его изобиловали цитатами, нахватанными в процессе случайного чтения, и пестрели «именами». Мистер Хьютон был пророком скорби и бедствий. Человечество деградирует, это стадо гергесинских свиней, пасущееся у вод, которые вот-вот поглотят его.[28] Коммунизм плох, – фашизм тоже плох. Капитализм плох, – социализм тоже плох. Католицизм плох, – наука тоже плоха. Демократия плоха, – монархия тоже плоха. Все аристократы – снобы; буржуа – алчные идиоты; пролетарии – омерзительные тупицы; ученые – поставщики отравы; художники – эксгибиционисты и продавцы несъедобной пищи; мужчина – жалкая раздвоенная редиска, а женщина – паразит, чьи достоинства непомерно завышены, тогда как ей и до вампира-то далеко. Для зачумленного скудоумного человечества существует один выход: смиренно идти к Хьютону, и тот со своего Синая,[29] то бишь из коттеджа «Жимолость», станет повелевать морями и континентами…

   – Тьфу! – громко плюнул мистер Ривз.

   И произведения мистера Хьютона в мягком переплете были преданы огню, а те, что в твердом, – брошены в мусорную корзину.

   Мистер Ривз подсчитал, сколько пинт горького пива он мог бы купить на один фунт один шиллинг и два пенса, и на всю жизнь проникся отвращением к спасителям мира.

   Затем, накрыв лицо газетой, он мирно заснул…


   Пока мистер Ривз мирно спал, предав огню и мечу евангелие мистера Хьютона, в доме его шла бурная деятельность, тем более непонятная, что это было воскресенье. В воздухе чувствовалось напряжение, напоминавшее в какой-то степени атмосферу, царящую в армии перед атакой. Погруженный в глубокий сон, Ривз никак не предполагал, что если сам он неспособен был решить проблему, куда себя девать, то другие готовы решить ее за него. Миссис Ривз, со спокойным, но непоколебимым упорством филантропа, умеющего, как правило, сочетать свои интересы с альтруизмом, была убеждена, что главное, чего недостает мистеру Ривзу, – это знакомства с «настоящими людьми». К тому же она и сама желала с ними познакомиться.

   Отсюда и бурная деятельность. Миссис Ривз готовилась дать небольшой обед. Марсель выдали денег и отправили к «подруге».

   Все приготовления к обеду взял на себя мистер Хоукснитч, за исключением, конечно, оплаты счетов. Эта пустяковая обязанность была, естественно, возложена на мистера Ривза.

   Идея обеда родилась вследствие того, что мистер Хоукснитч не сумел раздобыть себе приглашение за город на конец недели. Мысль о том, что придется провести в Лондоне целых два дня за свой счет, была не только невыносима, но и оскорбительна. Мистеру Хоукснитчу удалось обеспечить себе ленч и обед на субботу, но на воскресенье не было ничего. Он, пожалуй, еще сумел бы устроить себе изысканный завтрак из thé de Chine,[30] вареных креветок и marrons glacés.[31] Но для обеда требовалось нечто более существенное и даже более мещанское.

   Как же быть?

   За гостеприимство, которое ему оказывали в обществе, мистер Хоукснитч расплачивался обычно весьма оригинальным способом: он приглашал тех, у кого бывал в гостях, к чужому столу, что было по-джентльменски и в то же время ничего ему не стоило. Вот тут-то он и вспомнил про миссис Ривз, позвонил ей и предложил устроить в воскресенье небольшой скромный обедик. Миссис Ривз возразила, что в воскресенье неудобно – сложно с прислугой, – и предложила другой день. Мистер Хоукснитч настаивал на воскресенье – «потом он будет занят целую вечность». Польщенная миссис Ривз сдалась, хоть и не без внутреннего сопротивления. А кого он приведет с собой? Это он сообщит ей позже.

   Мистер Хоукснитч сначала составил список – длинный список тех, у кого он был в долгу за бесплатный обед; затем вычеркнул из него тех, кто явно отклонит приглашение в такой дом; затем долго сидел и крутил телефонный диск. Затем снова позвонил миссис Ривз.

   . – Дорогая, все устроено, – залепетал он с наигранным энтузиазмом. – Я заручился согласием трех очаровательных людей, которые с восторгом придут к вам на семейный обед и могут быть вам весьма полезны. Ну, разве я не молодчина?

   – Вы так любезны, – проворковала миссис Ривз. – Кто же эти люди?

   – Во-первых, Бекки Верден. Из тех самых Берденов – ну, вы знаете. Достопочтенная Ребекка Берден, дочь покойного лорда Кроудера и сестра нынешнего пэра.

   – О! – задохнулась от восторга миссис Ривз. – Я видела ее фамилию в светской хронике.

   – Она знает всех, дорогая. И она охотится! Правда, чудесно, если она придет? Да и другие тоже люди с весом. Помните, я говорил вам, что, если вы серьезно хотите приобщиться к свету, нельзя пренебрегать литературой и искусством? Настоящие художники и писатели Всегда знакомы с лучшими людьми, но не очень разборчивы и готовы встречаться с другими тоже, словом, их о-очень полезно приглашать. Вот я и приведу к вам мистера и миссис Руперт Фэддимен-Фиш.

   – Что-то я не знаю, кто это, – благоговейно прошептала в телефонную трубку миссис Ривз.

   – О, моя дорогая, это люди с большим весом. Ему принадлежит уйма книжных магазинов, – богат до тошноты! – ну и, конечно, они знают тонны и тонны знаменитых писателей! Словом, это не просто рядовые интеллигенты или, скажем, лавочники. Они тоже ездят на охоту! Я уверен, что они вам понравятся, дорогая. Это такие прелестные люди! Ну, оцените хоть немного мои старания!

   Миссис Ривз пробормотала какие-то лестные слова.

   – Как мило вы это сказали, – улыбаясь в телефон, промурлыкал мистер Хоукснитч, весьма довольный собой. – Ну, а теперь могу я помочь вам с приготовлениями?…

   Кончилось дело тем, что мистер Хоукснитч продиктовал все меню, сказал, как надо рассадить гостей и даже какие купить цветы.

   – И не забудьте про вино…

   – Об этом позаботится муж.

   – Что ж, только вы проследите, чтобы это было то вино, какое надо, дорогая. И чтоб на бутылке стояло нужное название и год. Мистер Фэддимен-Фиш – великий знаток вин…


   – Э-э, это еще что такое? Что это значит? Холодный обед в воскресенье? По какому такому случаю? – горестно воскликнул мистер Ривз, с обычной своей пунктуальностью войдя, по звуку гонга, в столовую.

   – Не обед, душа моя, а легкий завтрак в семейном кругу. Обед будет вечером.

   – Да знаю я, – недовольным тоном сказал мистер Ривз. – Но по воскресеньям в час дня мы уже тридцать лет едим горячее. Какого же черта теперь это менять?

   – Ты, должно быть, забыл, душа моя, – укоризненно проворковала миссис Ривз. – Ты же знаешь, я говорила тебе, что Энси с друзьями придут к нам вечером. Их-то мы уж должны накормить обедом, а требовать, чтобы прислуга в воскресенье дважды готовила горячий обед, мы же не можем, правда?

   Мистер Ривз буркнул себе под нос короткую, хлесткую и весьма неожиданную цитату из Рабле касательно мистера Хоукснитча и его друзей.

   – Холодная баранина, – с величайшим отвращением произнес он. – И вода…

   – Пожалуйста, не ворчи, – мягко, но высокомерно изрекла миссис Ривз. – Да еще по таким пустякам. Вечером получишь отличный обед. Кстати, пока не забыла: достань-ка к вечеру самое лучшее вино. Мистер Хоукснитч – великий знаток вин.

   – Вот уж никогда бы не подумал, – сказал мистер Ривз, мрачно жуя холодную баранину. – Мороженое с содовой, по-моему, скорее по его части.


   Мистер Ривз был приучен к домашней узде, и, когда ее натягивали, он повиновался, хотя и не без воркотни. В тот вечер, после еще одного препирательства с миссис Ривз он нехотя надел крахмальную рубашку и галстук бабочкой: миссис Ривз была уверена, что остальные мужчины будут именно так одеты; неужели он хочет выглядеть белой вороной, чтобы все подумали, будто он не знает, что должен надевать мужчина, когда обедает с дамами, а?… С еще большей неохотой спустился он в погребок и любовно оглядел собрание своих молчаливых друзей. С болью в сердце взял одну из немногих остававшихся у него бутылок рейнвейна 1921 года и поставил на холод. Затем с еще большей болью в сердце пожертвовал бутылкой «Волнея» 1919 года и, тяжко вздыхая, перелил в графин содержимое бутылки своего лучшего старого коньяку, а также бутылку портвейна высшего качества. Сколько сокровищ коту под хвост! Вот если бы это был старина Саймонс!.. Надо будет приберечь немножко коньячку для старины Саймонса на случай, если он заглянет вечером.

   Поднявшись наверх, мистер Ривз вымыл руки, запачканные пыльными бутылками, и прошел в комнату, которую он называл «общей», а миссис Ривз – «гостиной». Даже ему, давно уже переставшему замечать изменения в туалете жены, бросилось в глаза то, что разодета она была необычайно пышно. Новое вечернее платье и серьги, которых он еще ни разу не видал, – при одном взгляде на них у мистера Ривза заныло в кошельке.


   Миссис Ривз нервничала – это заметно было с первого взгляда. Как только на улице слышался шум автомобиля, она шикала на мистера Ривза, призывая его к молчанию и напряженно ждала, проедет машина мимо или остановится. Но вот машина проезжала, и не успевал мистер Ривз, без всякой злобы, снова раскрыть рот, как она прерывала его на полуслове и кричала что-то Эстер.

   Наконец какая-то машина остановилась, и у входной двери раздался звонок.

   – Вот и они! – возбужденно воскликнула миссис Ривз. – Хоть бы эта дуреха не забыла взять у гостей пальто и накидки, как я учила ее.

   – Это так важно? – ворчливо отозвался мистер Ривз. – Они что, сами не могут снять плащи и галоши?

   Миссис Ривз бросила на него взгляд, исполненный презрения: да неужели настоящие люди, лучшие люди станут вечером, садясь в собственную машину, надевать галоши и плащи, даже если на улице дождь! В волнении она пересекла было комнату, как бы направляясь в холл, и тут же снова вернулась к камину Подумать только! Наконец-то у них будут настоящие люди!..


   Эстер, как и ожидала миссис Ривз, все напутала, объявляя гостей, а затем мистер Ривз (какого черта! мужчины-то все во фраках!) был отдан на растерзание очаровательному, изысканно светскому мистеру Хоукснитчу, который и представил ему гостей. Если бы Энси выстроил перед ним три экспоната из «комнаты ужасов» музея восковых фигур, Ривз едва ли был бы более поражен. Миссис Фэддимен-Фиш появилась в платье с таким глубоким вырезом спереди и сзади, что целомудренному мистеру Ривзу стало страшно за общественную мораль. Она походила на вульгарную карикатуру еврейского варианта Елизаветы Тюдор и обладала неприятным, высоким и пронзительным голосом, трели которого нещадно терзали слух окружающих. Если миссис Фэддимен-Фиш была худощава, то мисс Берден была просто скелет. Здороваясь с ней за руку, мистер Ривз невольно проникся к ней состраданием и порадовался, что хотя бы раз в жизни она сможет вволю поесть. Светлые волосы мисс Берден были уложены в замысловатую прическу, напоминавшую прически голливудских звезд, хотя за такое лицо продюсеры не заплатили бы и доллара в месяц. Лицо было детское, курносое, потасканное и очень размалеванное. В противоположность миссис Фэддимен-Фиш она обладала сиплым, гнусавым голосом, наводившим на мысль, что ей уж слишком удачно вырезали аденоиды.

   Но еще больше поразил простодушного мистера Ривза вид мистера Фэддимен-Фиша. Это был высокий мужчина лет за пятьдесят, с заметным брюшком, облаченный во фрак, который некогда вполне мог бы принадлежать Оскару Уайльду, но сейчас был явно взят напрокат – так же, как и юмор. А мистер Фэддимен-Фиш обладал юмором, – во всяком случае, так он говорил, ну а кому же и знать это, как не ему? У него было красное, испещренное прожилками лицо, на котором, словно пограничный столб, торчал нос. Говорил он напыщенно, но проникновенно, а смеялся на одной ноте, так что казалось, будто ревет растревоженный осел. И венчала все это, – ибо в известном смысле это был настоящий венец, – черная шевелюра, состоявшая из отдельных прядей, столь явно наклеенных да его плешивую макушку, что даже невинное дитя сумело бы это распознать.

   Не прошло и секунды, как тихая комната загудела и загрохотала от мощных голосов, которым вторил, как неумолимый аккомпанемент, высокой фистулой мистер Хоукснитч. Мистер Ривз решил, что они все пьяны. Ему и в голову не приходило, что причина их веселья – он сам, что они потешаются над ним и буквально покатываются со смеху оттого, что им пришлось забраться в эти мервудские трущобы, чтобы пообедать за счет вульгарного старого дурака…

   Вошла Эстер, неся на серебряном подносе коктейли. Мистер Ривз с изумлением и возмущением посмотрел на жену. Ему никогда не разрешалось угощать своих гостей коктейлями, даже такого милого его сердцу друга, как Саймонс. И откуда, черт возьми, взялся у них смеситель? Мистер Ривз был совершенно уверен, что он не покупал и не заказывал смесителя для коктейлей. Чудеса… Сделав маленький глоточек, мисс Берден (Достопочтн.) с утонченно-презрительной гримаской отставила бокал. Зоркая, как рысь, миссис Ривз тотчас это заметила и затанцевала вокруг гостьи. Может быть, она хочет вишневки? Нет, она никогда не пьет вишневку. Тогда виски? М-м, пожалуй, только если побольше льда и поменьше содовой. (Именно так ведь они пьют там, в Голливуде?) Пришлось мистеру Ривзу пойти открыть бутылку виски. Переливая содержимое ее в графин, он подумал, что ему, как видно, предстоит провести чертовски противный вечер. Хоть бы поскорее настало время ложиться спать, или уж пришел бы Саймонс…


   За столом мистера Ривза ждал еще один удар. Для начала подали икру – целую банку. Мистер Ривз знал, сколько стоят такие банки – семнадцать фунтов шесть шиллингов, – и не раз подавлял в себе искушение купить ее. А тут… Он с укоризной взглянул на миссис Ривз, но та отвела глаза. Четверо гостей оживленно болтали между собой, почти полностью игнорируя хозяев. Энси блистательно выполнял свои обязанности сплетника. «Ах, Руперт, расскажите же нам эту чудесную историю про то, как вы охотились с Куорном, – ну, еще когда этот мужлан наступил собаке на лапу». И мистер Фэддимен-Фиш, предварительно откашлявшись и произнеся несколько раз «ну-с», благосклонно снисходил до рассказа и раскатисто смеялся – ха, ха, ха! – собственным остротам. Затем снова вступал Энси: «Бекки, дорогая, расскажите же нам что сказала ваша матушка старухе герцогине, корда та наступила ей на платье». И мистер Ривз сосредоточенно выслушивал какую-то пошлую историю, которая, по его мнению, доказывала лишь повсеместную распространенность человеческой злобы и дурных манер.

   Мистер Ривз тщательно следил за бокалами гостей мужского пола, проверяя, как идет рейнвейн. К его удивлению, Энси, этот большой знаток вин, так и не притронулся к своему бокалу, тогда как мистер Фэддимен-Фиш лакал рейнвейн, точно воду, и потом, как новоиспеченный Оливер Твист, рассеянным взором обводил собравшихся. Очень не хотелось мистеру Ривзу открывать вторую бутылку, а пришлось, после того как Энси, особенно изящно взмахнув рукой, среди веселых взвизгов и восклицаний притворного ужаса опрокинул свой бокал и потребовал восполнения потери.

   Миссис Фэддимен-Фиш вскоре перешла к обсуждению слуг – возможно, потому, что публичное обсуждение было единственным способом отомстить им за то, что они говорили о ней за ее спиной, а скорей всего потому, что эта тема больше всего соответствовала ее духовным интересам.

   – Вам, видимо, тоже очень трудно найти хорошего дворецкого? – высокомерно обратилась она к миссис Ривз, искоса бросив взгляд на мечущуюся Эстер и всем своим видом давая понять, что, само собой разумеется, обитателям такого дома не по средствам держать дворецкого.

   Миссис Ривз вежливо пробормотала что-то неопределенное.

   – Эти мучения с прислугой лишают жизнь всякой радости, – застрекотала миссис Фэддимен-Фиш. – Я уже не раз говорила Руперту, что, если б не охота, я бы отказалась от нашего поместья, продала бы городской дом и переехала бы в «Ритц», но ведь надо же куда-то приглашать друзей на охоту, а я все время говорю Руперту, что фазаны у нас в Трэкингеме чуть ли не лучшие в Англии, лорд Рэндитаун всегда стрелял там дичь, до того как мы перекупили у него поместье; совершенно очаровательный человек, приглашал меня поехать с ним в Довиль на уик-энд, но Руперт у нас такой старомодный, он так надулся, что я просто не могла уехать. Ну, не обидно ли? А теперь мы снова без дворецкого, потому что в субботу, когда я спустилась немного позже к завтраку, яйца оказались совсем холодные, а бекон просто застыл в жире – и никакого дворецкого, ну я, конечно, позвонила и спросила его, что это значит, а он посмел мне перечить, ну и Руперт, конечно, тут же его рассчитал. Прямо ума не приложу, что с ними делать: они то пьют, то надевают вещи Руперта и отправляются гулять, то грубят мне, то затевают флирт с одной из горничных, а то придерутся к какой-нибудь ерунде и заявляют, что уходят, а повар – ну, просто невозможно достать повара, который умел бы жарить птицу, не говоря уже о том, чтобы приготовить приличный обед, а все, конечно, из-за этого дурацкого социализма – вот они и задирают нос и думают, будто могут творить все, что им взбредет на ум, ах, если бы у нас во главе стоял сильный человек, вроде Муссолини, дворецкого было бы совсем не трудно подобрать, я уверена…

   – Кстати, – прервал ее мистер Фэддимен-Фиш, – я в связи с этим вспомнил, что тут как-то на днях, в клубе, сочинил одну эпиграммку. Хотите прочитаю?

   – Прочитайте, прочитайте! – заверещал Энси и захлопал в ладоши, словно маленькая девочка, которой обещали устроить именины. – О! – воскликнул он, обращаясь к остальным. – В эпиграммах Руперта столько остроумия, столько яда!

   Мистер Фэддимен-Фиш расправил плечи, оглядел стол, дождался, пока все умолкнут, и могучим низким голосом произнес:


Говорят, Абиссиния пала
Под бархатной лапой Муссо.
Но как бы Муссо не заткнулся
Под могучим напором Бритто!

   – Отлично, а? Понимаете, вся ситуация как на ладони, что? Ха, ха, ха!

   – Хи, хи, хи! – пропищали Энси и Бекки.

   Миссис Фэддимен-Фиш с любовью посмотрела на мужа, словно говоря: «Се рек Оракул!»

   Разговор перешел на политику. Миссис Фэддимен-Фиш жаждала диктатора – только это приведет людей в чувство, сплотит страну и сделает ее сильной, иначе, если дело и дальше так пойдет, скоро те, у кого хоть что-то есть, лишатся всего. Мистер Фэддимен-Фиш считая, что в этом есть доля истины, но, по его мнению, люди, составляющие опору страны, должны объединиться и способствовать сохранению опоры… Энси с раздражением заявил, что он не может с этим согласиться, что в стране полно блестящих молодых людей без всякого будущего, что они устали, им опротивело жить без перспектив, и, насколько он понимает, единственный выход – коммунизм…

   – Вот как? – воскликнула мисс Верден, глядя на Энси широко раскрытыми, вопрошающими глазами. – Расскажите мне, пожалуйста, подробно-подробно, что же такое коммунизм. Я просто умираю от желания кого-нибудь об этом расспросить.

   Волей-неволей мистеру Хоукснитчу пришлось пуститься в объяснения, прерываемые «я, собственно, хотел сказать» и «я вот что имею в виду», отчего ясности не прибавилось ни на йоту. Кто-то произнес слово «бюджет» и Энси, обрадовавшись возможности избавиться от Бекки и коммунизма, а кроме того, вспомнив о своих обязанностях по отношению к хозяевам, сказал:

   – Об этом спросите мистера Ривза. Он ведь работал в Сити. Пожалуйста, расскажите нам, что вы думаете по поводу бюджета, мистер Ривз.

   Несколько смутившись, мистер Ривз только было собрался сказать, что он знает о "бюджете не больше, чем обычный рядовой гражданин, но что, с его точки зрения, промышленники и дельцы облагаются слишком уж высокими налогами, как вдруг мисс Верден, обратив в его сторону взгляд своих больших глаз, нежно пропела:

   – Мне так хотелось бы знать… Ну, пожалуйста, мистер Ривз, расскажите, что там люди делают, в этом Сити?

   Мистер Ривз открыл рот и снова закрыл. Что люди делают в Сити? Что делают?… Почему существует такой грабитель, именуемый «конторским столом»?

   – Там стараются купить подешевле и продать подороже, – наконец изрек он среди напряженного молчания, становившегося уже невысимым.

   – Но разве это не аморально? – воскликнула мисс Верден с таким укором, словно мистер Ривз признался, что подделывает государственные бумаги.

   – Во всяком случае, это то, что там происходит, – просто сказал мистер Ривз. – Как вы предлагаете это изменить?

   – Нужен диктатор! – сказала миссис Фэддимен-Фиш.

   – Ничего подобного, нужна хорошенькая революция, чтоб было много-много крови! – взвизгнул Энси, наслаждаясь собственной смекалкой.

   – Ну, а я считаю, что это очень плохо, – сказала мисс Верден, давая волю своему чувствительному сердцу. – Вы только подумайте, сколько бедным женщинам приходится переплачивать за платья. Почему Сити должно их грабить?

   Во избежание спора мистер Фэддимен-Фиш поспешно предложил собравшимся прослушать еще одну его эпиграмму:


Море омывает Англии зеленые поля.
Ангелы-хранители ее взмывают ввысь;
Наши боевые корабли, точно рысь,
Стерегут покой акул из Сити-йя.

   – Ну, как? Чертовски смешно, да? Вы уловили мою мысль, да? Наш флот стережет покой акул – каково! Ха, ха, ха! Очень любят эти флотские порисоваться и изобразить дело так, будто никогда не страдают от морской болезни. «Стерегут покой акул из Сити-йя». Да сам папа римский ничего лучшего не написал.

   В этот самый момент, когда беседа достигла столь возвышенных сфер, мистер Ривз и допустил один из своих главных gaffes[32] за этот вечер. Поскольку сезон дичи кончился, миссис Ривз вынуждена была прибегнуть к вульгарной замене и подать обычную курицу. Стремясь как-то восполнить сей пробел, она сопроводила ее различными овощами. Ну, а мистер Ривз обожал овощи и чрезвычайно гордился тем, что они нередко поступали с его собственного огорода. Кроме того, когда они поступали с огорода, он находил, что они гораздо вкуснее, и любил порассуждать о том, как выгодно и полезно есть свежие овощи, когда они прямо с огорода попадают на кухню…

   – Мамочка, – сказал он, наклоняясь к миссис Ривз и заранее улыбаясь в предвкушении ее ответа, – эти овощи из нашего огорода?

   Миссис Ривз покраснела до корней волос. Какой ужас! Назвать ее при всех «мамочкой», словно они какие-то плебеи, да к тому же еще упомянуть об этой дурацкой причуде жителя предместья выращивать овощи у себя в огороде…

   – Право, не знаю, душа моя, – ответила она сладчайшим голоском. – Это я предоставляю решать повару.

   – Естественно! – презрительно фыркнула миссис Фэддимен-Фиш. – Правда, я убеждена, что мой повар и садовник «втайне от меня сбывают на рынок всю спаржу, выращенную в моих теплицах, и всю мою раннюю клубнику.

   Мистер Ривз, насупившись, с укоризной посмотрел на жену. Он не одобрял вранья, а уж он-то знал не хуже ее, что она полдня прохлопотала на кухне, а потом заставила Эстер под дождем собирать овощи на огороде…

   – Вы, наверно, знаете Верной Трейл? – в волнении спросила миссис Ривз, надеясь перевести разговор на нечто более содержательное.

   В ответ раздался дружный взрыв хохота, – женским голосам вторило раскатистое, басовитое «ха-ха-ха!» мистера Фэддимен-Фиша. Знают ли они Верной Трейл? Конечно, они ее знают. Они знают всех, кто хоть как-то известен, – во всяком случае, могут говорить обо всех как если бы знали их лично, а больше ведь ничего и не требуется.

   – Бедняжка Верни! – взвизгнул Энси. – Да она бы умерла со смеху, если б кто-нибудь сказал ей, что мы ее не знаем!

   И вся компания набросилась на мисс Трейл, как голодные псы на жирную кость.

   – Ей ведь уже никак не меньше сорока, – заметила Бекки.

   – А рот у нее какой – настоящая пасть, – заверещала миссис Фэддимен-Фиш. – Когда я вижу ее, у меня появляется такое чувство, какое, наверно, испытывал Иона, увидев кита.

   – И что только мужчины в ней находят, просто не понимаю, – язвительно произнес Энси. – Она до того женственна, просто тошнит…

   – Так или иначе, а с Дональдом Каствудом она неплохо ладила, – сказала Бекки. – А теперь, я слышала, она со своим издателем…

   – Что ж, сочетание бизнеса с удовольствием, – весело произнес мистер Фэддимен-Фиш. – Муза в двойной упряжке – каково, а? М-да, неплохо сказано, надо будет это запомнить.

   – А книги у нее – это же просто ужас, – застонал Энси. – Все про каких-то жен мясников и про то, как они рожают детей. Я считаю, что цензор должен был бы их запретить. Правда, их никто не читает.

   – Да, расходятся ее книги не слишком бойко, не слишком, – снисходительно произнес мистер Фэддимен-Фиш. – Но есть такие книготорговцы, которые положительно на ней помешаны, говорят, что она очень хорошо идет в предместьях.

   – Хм, в предместьях, – фыркнула мисс Берден.

   – В предместьях? – эхом повторила – миссис Фэддимен-Фиш, как спросил бы сноб, не поняв значения вульгарного слова.

   Тут словно прорвалась плотина, и на слушателей хлынул поток скандальных и не слишком достоверных историй из жизни различных писателей, которые, как оказалось, вроде бы все принадлежали к числу близких друзей Фэддимен-Фишей. Зато произведений их почти не касались, разве что кто-нибудь изрекал, например, такое глубоко продуманное суждение: «Его последняя книга – нечто совершенно немыслимое», или: «Ну, а мне показалось, что она не так нестерпимо скучна, как остальные». А мистер Фэддимен-Фиш время от времени вставлял: «Она хорошо идет, учтите, хорошо идет», явно не желая давать в обиду книготорговлю. Миссис Ривз застенчиво упомянула имя Д.-Г. Лоуренса: она недавно прочитала такую странную книгу о нем.

   – Но он же умер! – заметил мистер Фэддимен-Фиш, до крайности удивляясь услышанному. – Книги его в дешевом издании расходятся, конечно, вовсю, но он уже не имеет никакого значения: он же умер.

   Вот так-то.

   И они перешли к обсуждению книг, которые им были по душе. Энси знал одного молодого человека, «совершенно очаровательного, дорогая», который выпустил книгу о вышивании: «Вы непременно должны ее прочесть, это поразительное произведение». У мисс Берден оказался двоюродный брат, молодой человек, только что окончивший университет, который пишет стихи – «прелестнее я ничего не читала», но эти идиоты издатели не желают даже взглянуть на них. Миссис Фэддимен-Фиш восторгалась книгой о Гитлере, написанной бывшим моряком, «принадлежавшим к одной из наших самых родовитых семей»; но мистер Фэддимен-Фиш считал, что это книга посредственная: не раскупают. Он был всецело за роман, написанный одной молодой женщиной, – «вот кому надо дать Нобелевскую премию». Миссис Фэддимен-Фиш тотчас, вся исходя желчью, набросилась на роман, – а вернее, на молодую женщину.

   Мистер Ривз не без чувства неловкости слушал все это и удивлялся. Зачем они выливают здесь эти ушаты грязи? Где же он был столько лет и почему до сих пор не знал, какие на самом деле мерзкие существа эти известные писатели? И почему те, о которых он слышал такие низкие люди, а те, о ком никто не слышал, – такие замечательные?

   Но у него не было времени поразмыслить над этой странной проблемой, ибо дамы удалились, и ему пришлось заняться портвейном. Он чувствовал, как в нем закипает раздражение всякий раз, когда взгляд его падал на фраки мужчин, и он представлял себе, до чего же глупо выглядит он в пиджаке. Мистер Фэддимен-Фиш, налив себе портвейна, передал графин Энси.

   – Минуточку, минуточку, – залопотал Энси, перед которым еще стояла полная рюмка, ибо он отказался отдать ее Эстер. – Я сначала допью этот дивный кларет.

   Мистер Ривз, только было отхлебнувший портвейна, поперхнулся и отчаянно раскашлялся в салфетку. Кларет!..

   – Извините, – еле выдохнул он, – портвейн не в то горло попал.

   Мистер Фэддимен-Фиш с сосредоточенным видом заговорил о делах. Что ж, положение у него складывается не слишком блестяще, но ведь могло быть и хуже. Он считал, что торговля может снова стать на ноги только при одном условии – если уменьшат на шиллинг подоходный налог. Мистер Ривз согласился. Но что тогда будет с вооружением? Мистер Фэддимен-Фиш согласился, что вооружение – оно, конечно, необходимо, на него давно не обращали внимания, но низшие классы вообще отвыкли платить налоги, надо обложить налогом все предметы первой необходимости отечественного производства, за исключением изданий – «естественного средства просвещения нации». Мистер Ривз заметил, что он считал бы правильным облагать пошлиной все импортируемые товары, – только не бумагу, прервал его мистер Фэддимен-Фиш, – но с тем, чтобы облагать пошлиной внутреннюю торговлю, он никак не может согласиться. Энси спросил, а почему бы, собственно, правительству не прекратить платежей по военным займам, – тогда в стране была бы уйма денег. Мистер Фэддимен-Фиш сказал, что это привело бы к разорению вдов и сирот, – родственников у него не было, зато было вложено шестьдесят тысяч в военные займы, – а мистер Ривз пояснил, что это подорвало бы в людях доверие к правительству. Он считал, что слишком много денег уходит на жалованье уайт-холловским бюрократам, – вот где можно было бы навести немалую экономию. Конечно, конечно, – согласились все.

   – Просто не могу понять, зачем нам вообще нужны правительственные учреждения, – раздраженно заявил Энси. – Я уверен, что мне от них нет ни малейшей пользы.

   – Зато мы выбрасываем на ветер миллионы им на пособия, – сказал мистер Фэддимен-Фиш. – Кстати, позвольте я вам расскажу одну историю, которую на прошлой неделе я слышал в клубе…

   Школьники очень остры на язык.


   Они присоединились к дамам. Миссис Фэддимен-Фиш плела нескончаемую историю о том, какая им попалась мерзкая горничная – по ее милости они лишились лучшего своего дворецкого, ибо негодяйка имела наглость выйти за него замуж; под конец история эта каким-то непонятным образом перешла в другую – про индийского раджу, который сделал ей предложение в бассейне Монте-Карло. Тут возник обмен мнениями на тему о том, кто куда намерен ехать летом. Мисс Берден собиралась отбыть в Югославию и в восточную часть Средиземного моря – на «мамочкиной яхте». Миссис Фэддимен-Фиш думала отправиться в Канн, – теперь модно туда ездить летом, – и вернуться обратно с таким расчетом, чтобы к двенадцатому попасть в Шотландию, но вот беда: она никак не может решить, чье принять приглашение – лорда Мермана или же лорда Стейлхема. А как бы они решили? Энси сказал, что это просто чудовищно: герцогиня Саламанкская пригласила его на все лето в свое удивительное поместье в Испании, так эта противная заварушка, которая у них там идет, все испортила… если бы она еще успела закончиться к середине июня, тогда все было бы в порядке, и он мог бы поехать…

   Ривзы сидели молча: они никуда не выезжали дальше Остенде и Парижа. Миссис Ривз сказала что-то насчет красоты Елисейских полей, но миссис Фэддимен-Фиш величественно заявила, что Париж теперь больше не в моде. И там такая скучища, добавила мисс Берден, половину ночных кабачков закрыли по милости этих дурацких социалистов, которые стоят там у власти. Это напомнило мистеру Фэддимен-Фишу эпиграмму, которую он написал про мосье Блюма…

   – Мистер Саймонс, – с порога объявила Эстер.

   И в комнату весело ввалился мистер Саймонс в допотопном костюме для гольфа, – миссис Ривз он показался еще огромнее и нелепее, чем всегда. Мистера Ривза он приветствовал по-дикарски восторженно, миссис Ривз – смиренно, а когда стал обходить гостей, то и вовсе сник, столкнувшись с ледяным – кто, черт побери, этот хам? – приемом.

   Он жалобно посмотрел на мистера Ривза.

   – Я тут приберег для тебя, старина, немножко коньячку шестьдесят пятого года, – не слишком тактично заявил мистер Ривз.

   – День сегодня – совсем пропащий, – неуверенно начал мистер Саймонс. – Пошел было я после обеда в клуб, но по такой мокряди даже мяча не видно…

   – У вас тут есть гольф-клуб? – снисходительно осведомилась миссис Фзддимен-Фиш.

   – Преотличный, – обрадовавшись, поспешил сообщить мистер Ривз. – Пятая лунка – просто блеск, правда, Джо?

   – Это точно, – расплывшись в улыбке, подтвердил мистер Саймонс.

   – Подумать только! – изрекла миссис Фэддимен-Фиш таким тоном, точно наличие гольф-клуба в Мервуде было чем-то до крайности нелепым и возмутительным. – Впрочем, теперь гольф-клубы, наверно, есть везде. Мой муж, конечно, играет во «Ржи и сандвиче» – по-моему, вы никогда не играете под Лондоном, правда, дорогой?

   – Нет, разумеется, нет, – высокомерно заявил мистер Фэддимен-Фиш, – когда я прихожу в клуб, я хочу знать своих партнеров – ха-ха-ха!

   – А вы охотитесь? – осведомилась миссис Фэддимен-Фиш.

   – Случается, иной раз хожу по следу, – сказал мистер Саймонс. – Забавное занятие…

   – Это?! – фыркнула миссис Фэддимен-Фиш. – Но я-то имела в виду настоящую охоту… А теперь, дорогой, по-моему, нам, право же, пора…


   В тот вечер мистер Ривз раздевался машинально, – видимо, он был погружен в глубокие думы. Время от времени он замирал и озадаченно почесывал ухо. Мистер Ривз не принадлежал к числу тех, кто быстро распознает людей или склонен судить их чересчур строго. Он, к примеру, никогда не мог понять иных ворчунов, которые вечно недовольны положением дел в мире. Да, конечно, не все обстоит идеально, но кто же, кроме круглого дурака, может предполагать что-то другое? Мистер Ривз считал, что ему живется не так уж плохо. Ну, а люди – что ж, ты иди своим путем, а они пусть идут своим; а если столкнешься с кем-нибудь, постарайся быть поучтивее – все и обойдется! Мистер Ривз гордился своим умением жить в ладу почти со всеми. А вот сейчас, после этого последнего вечера, ему было не по себе, он чувствовал какое-то раздражение, точно его вздумали опекать, как малое дитя, и притом довольно назойливо… Он наконец натянул свою полосатую пижаму и, остановившись перед зеркалом, почесал подбородок.

   Миссис Ривз, лежа в постели, исподтишка наблюдала за ним, но не говорила ни слова. Она отлично видела, что он не в духе, и не желала давать повода для воркотни. Мистер Ривз принялся расхаживать по комнате.

   – Странноватый у нас получился обед, правда? – заметил он.

   – Тебе он не понравился, душа моя?

   – Да, не совсем. И дело тут не в еде – она как раз была неплохая, а… Видишь ли, сейчас, когда я уже не работаю, мне кажется, мы не должны так сорить деньгами…

   – Но ведь это бывает не часто, душа моя, – и все для тебя же делается, и я приложила столько усилий, чтобы получилось как надо, – плаксиво затянула миссис Ривз.

   – Хм, – изрек мистер Ривз. – Что ж, это очень мило с твоей стороны. Но почему ты прежде не спросила, хочу ли я этого?

   – А потому, душа моя, что ты такой апатичный и на любое мое предложение отвечаешь: «Нет». А с тех пор как отошел от дел, ты бродишь как неприкаянный, и я сочла своим долгом попытаться чем-то тебя заинтересовать, познакомить с новыми людьми, людьми выдающимися.

   – Хм, – изрек мистер Ривз. – Какие-то они чересчур надутые, слишком уж снобы, ты не считаешь?

   – Ну, а откуда у человека могут появиться новые интересы в жизни, если он не встречается с новыми людьми? – продолжала миссис Ривз, пропустив мимо ушей его замечание.

   – Так-то оно, конечно, так, – согласился мистер Ривз. – Да только…

   – Это такая любезность со стороны мистера Хоукснитча, что он постарался привезти их сюда, чтобы ты не скучал в воскресный вечер, – не отступалась миссис Ривз. – Он же хочет помочь тебе, душа моя. Он считает, что такой интеллигентный человек, как ты должен активно интересоваться искусством, музыкой! литературой, и он сказал, что познакомит тебя со своими друзьями из мира искусств…

   – Это еще для чего? – не сдавался мистер Ривз вспомнив о мистере Хьютоне.

   – Но, душа моя, леди Блейкбридж очень точно заметила: если ты не будешь au fait[33] всего, ты просто не сможешь вращаться в обществе…

   – А я не уверен в том, что мне так уж этого хочется, – заметил мистер Ривз.

   – Ты никогда не ходишь теперь в театры, – только в кино…

   – Куда дешевле, да и больше получаешь удовольствия за свои денежки, – упорно стоял на своем мистер Ривз.

   – Ты никогда не ходишь в концерты или на выставки картин, не читаешь хороших современных книг, например, таких, какие пишет Вернон Трейл…

   – Судя по сегодняшним отзывам, не такое уж. она диво! Как видно, распутная бабенка – только и всего!

   – Глупости! Просто это их манера выражаться, – недовольным тоном произнесла миссис Ривз. – Решили немножко пошутить на ее счет… среди своих. А так – они ее очень любят.

   – Ну, я иначе понимаю шутки, – сказал мистер Ривз. – И мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь так меня любил.

   – Как это неумно! – воскликнула миссис Ривз. – Ты столько лет провел в конторе, что забыл, как люди ведут себя в обычной жизни.

   – Доля истины в этом есть, – признал мистер Ривз. – И все же…

   – Надо же наконец стать человеком, приобщиться к культуре, – настаивала миссис Ривз, бессознательно цитируя мистера Хоукснитча. – Ну, почему ты не умеешь сходиться с людьми?

   – Очень даже умею, черт побери, – заявил мистер Ривз.

   – Ну, конечно, со всякими ужасными субъектами вроде Джо Саймонса! А вот когда попадешь в общество людей из высших классов, так молчишь, воды в рот набравши. У тебя комплекс неполноценности!

   – Какой же может быть комплекс неполноценности, когда я у себя дома! – возмутился мистер Ривз.

   – В том-то и дело! – торжествующе воскликнула миссис Ривз, ловя его на слове. – Если ты перестанешь знаться с жалкими прихлебателями вроде Джо Саймонса, а начнешь встречаться с настоящими людьми, ты поймешь разницу. Ты думаешь, мне приятно, что мой муж ведет себя, как серый, неотесанный делец?

   – Подумаешь! – сказал мистер Ривз. – А кто, скажи на милость, оплачивает эти побрякушки и эти разглагольствования? Дельцы!

   – Ох! – патетически вздохнула миссис Ривз. – Право же, душа моя, если ты хочешь что-нибудь получить от своего нового образа жизни, ты должен расстаться с этой торгашеской привычкой оценивать все на деньги. Предположим, тебе и в самом деле приходится немножко раскошелиться, так разве ты не получаешь взамен куда большие ценности?

   – Разрази меня гром, если я вижу их, эти ценности, – сказал мистер Ривз.

   – Но ты же по-настоящему и не пытался их увидеть. А все из-за предвзятого взгляда на вещи, от которого ты не можешь избавиться. Тебя знакомят с леди Блейкбридж, а ты потом только и делаешь что поносишь ее друзей. Ты просто груб с мистером Хоукснитчем, который так старается ради тебя.

   – Терпеть не могу этого малого, – заявил мистер Ривз, скривив губы, точно ему в рот попала несусветная мерзость. – Какой-то он невсамделишный, с души воротит.

   – Знаешь, если он вызывает в тебе такие чувства, лучше нам, пожалуй, оставить тебя в покое, но каково все это мне слышать, – мне, которая из кожи вон лезет, чтобы сделать твою жизнь счастливей…

   – Ну, хватит, хватит, – прервал ее мистер Ривз. – Давай прекратим это.

   – Но ты все-таки попытайся, душа моя! Ну, пожалуйста, постарайся приобщиться к культуре.

   – Хм, – произнес мистер Ривз, не желая связывать себя никакими обещаниями.

   Он выключил свет и настроился на сон. В комнате долго царила тишина.

   – Послушай, Джейн! – вдруг произнес мистер Ривз.

   – Да, душа моя!

   – Этот твой мистер Энси – большой знаток вин, да?

   – Я ведь тебе уже говорила об этом.

   – Ну, конечно, – сказал мистер Ривз, прыская в простыню, совсем как за столом он прыснул в салфетку. – Считает кларетом «Волней» девятнадцатого года. Ха, ха xa! О, господи, господи! Ха, ха, ха! «Я сначала допью этот дивный кларет». Ха, ха, ха!

   Миссис Ривз промолчала; мистер Ривз еще немного похихикал, и тишина ночи поглотила все звуки.

Шесть

   Мистер Ривз вовсе не намерен был действовать исподтишка. Если бы его допросили с пристрастием, он, несомненно, сказал бы, что не в его натуре что-то утаивать. Играть честно, в открытую, было его девизом. Он никогда не срубил бы втихую вишневого дерева и не поставил бы потом себе в заслугу то, что признался в содеянном. Он срубил свое вишневое дерево на глазах у всего света.

   Однако если бы мистер Ривз как следует покопался в своей совести, он обнаружил бы, что совершил кое-какие поступки, о которых не счел нужным кому-либо сообщать. Будучи честным дельцом, мистер Ривз, естественно, избегал копаться в своей совести. Тем не менее он, несомненно, не сообщил миссис Ривз о своем намерении пригласить лорда и леди Стоун пообедать с ним в Уэст-Энде, а также о том, что приглашение это было принято. Просто по чистой случайности (разве не так?) он позвонил леди Стоун, когда миссис Ривз не было дома, а потом по небрежности, будучи человеком рассеянным, забыл сказать, где он обедает и с кем.

   Да в конце-то концов, черт возьми, ну в чем его можно упрекнуть? Ведь сама же миссис Ривз твердила ему о том, как необходима, выражаясь языком мистера Ривза, «вся эта светская возня», и именно миссис Ривз настаивала, чтобы он больше общался с людьми. Прекрасно, вот именно этим он и занялся, не так ли? Стоуны – товар гарантированный, на них стоит печать гостиной леди Блейкбридж, не так ли? Ну и прекрасно. Так может же мистер Ривз отобрать из многообразной светской фауны, предлагаемой его вниманию, тех особей, которые ему больше по вкусу! Добавьте к этому, что мистер Ривз мужественно, – а это значит, вопреки своему желанию, – согласился встретиться во второй половине дня с миссис Ривз и Энси, чтобы вместе посмотреть работы одного «п-ппотрясающе талантливого молодого художника, настоящего гения», и вам станет ясно, что он отбыл из Мервуда и отправился на обед в чрезвычайно безмятежном состоянии духа, которое лишь слегка нарушилось, когда он обнаружил, что Марсель снова, без разрешения и никому не сказав ни слова, забрала машину.

   Из-за этой незадачи с машиной мистер Ривз опоздал минут на пять на свое свидание в большом роскошном ресторане, который он выбрал для вступления в светскую жизнь. Красный, с трудом переводя дух, он ворвался в бар. Стоунов там не было. Дважды проверив, не ошибся ли он, мистер Ривз сел и, обмахиваясь шляпой, стал ждать. После десяти минут ожидания, не в силах дольше сносить холодного высокомерия в глазах бармена, он заказал рюмку шерри. Прошло еще десять минут, и мистер Ривз не находил уже себе места от беспокойства. Может быть, они ослышались и поехали не туда? А может быть, явились вовремя и, возмутившись его бесцеремонным опозданием, уехали? Эта неприятная мысль свела на нет все его усилия охладиться с помощью шляпы, и ему стало еще жарче. Вот ведь неприятность какая…

   Через тридцать пять минут после назначенного срока мистер Ривз уже находился в состоянии, близком к невменяемому, тщетно пытаясь решить, позвонить ли Стоунам или же сесть за оставленный для него столик и позавтракать в печальном одиночестве… Тут до слуха его донесся голос: «Здравствуйте, мистер Ривз! Как вы поживаете?»

   Мистер Ривз вскочил и принялся горячо пожимать протянутую ему руку. На леди Стоун был один из тех спокойных элегантных костюмов, которые, кажется, только что сняли с вешалки и секрет которых, судя по всему, известен одним американкам. Она ни слова не сказала про свое опоздание – как будто и не заметила, что опоздала. Когда они сели за столик, она сообщила:

   – Джерри не сможет приехать. Он позвонил и сказал, что застрял с одним типом из Южной Африки или откуда-то там еще, и просил извиниться перед вами. Извиниться! Вы мне скажите, как это делается, а я повторю.

   – Ничего страшного, – галантно сказал мистер Ривз – Мне очень жаль, что ваш супруг не смог приехать, но для меня, право же, такое удовольствие быть с вами… Не желаете ли. шерри?

   – Я, пожалуй, предпочла бы «Бронкс», если здесь умеют его готовить.

   – А вот я не очень-то люблю коктейли, – сказал мистер Ривз, сделав заказ. – Время от времени я, конечно, не возражаю, но, как правило, не пью. Вам не кажется, что они портят вкус к вину?

   Леди Стоун состроила гримаску.

   – Я не большая поклонница вин, – сказала она. – Большинство белых вин кажется мне сладкими как патока, а красные напоминают уксус. Да и потом – нет в них крепости.

   – Жаль, – сказал мистер Ривз. – Вино, если, конечно, его умеренно пить, доставляет большое удовольствие. Я как-то скучал без него, в Америке. Но теперь, когда сухой закон отменен, я думаю, Америка станет большой потребительницей вин.

   – Вот уж нет, – заявила леди Стоун, потягивая коктейль. – Американцы пьют не ради удовольствия. Они пьют, чтобы напиться.

   Мистер Ривз только хотел было заметить, что тут нечем особенно гордиться, но вовремя спохватился, сообразив, что это будет невежливо.

   – Однако я надеюсь, что вы все же выпьете сегодня со мной бокал вина. Мне кажется, я могу вам обещать, что оно не будет ни сладким, ни кислым, как уксус.

   – Ну что ж, – сказала она безразличным тоном, – только чтобы при этом мне подали кувшин воды со льдом.

   Мистер Ривз вздохнул про себя. Как это неинтересно пить вино с теми, кто не понимает в нем толку. Разбавлять вино водой со льдом! Да после этого он не сможет посмотреть в глаза официанту. Но такие уж они, эти женщины: ничего не смыслят в самом прекрасном, что есть на свете. Мистер Ривз отхлебнул шерри, настоящего старого «Амонтильядо», достоинства которого ему так хотелось бы открыть тому, кто способен оценить их… Леди Стоун заказала еще один «Бронкс». После четвертого бокала мистер Ривз всполошился и предложил приступить к обеду.

   Она отказалась от устриц – они такие мелкие в Европе, – и она не любила икру, а никаких моллюсков в ресторане не оказалось, поэтому для начала ей принесли кислейший грейпфрут, обильно посыпанный сахаром и украшенный консервированной вишней. Мистер Ривз снова глубоко вздохнул. Ведь он заказал к устрицам великолепное шабли, настоящий нектар, надеясь с его помощью приобщить свою даму к радостям хорошего вина. Но, черт возьми, какой же вкус будет у вина после грейпфрута? Леди Стоун пригубила из своего бокала и затем честно призналась, что предпочла бы виски с содовой, если он, конечно, не возражает. Мистер Ривз любезно уступил, подумав при этом, что пути господни неисповедимы, но благостны: не так уж много в нашем мире настоящего доброго вина, и можно себе представить, как взлетели бы на него цены, если бы все понимали в нем толк.

   Не считая этого небольшого расхождения во вкусах, все шло преотлично. Она попросила его не называть ее «леди Стоун» – это звучит чертовски глупо для человека, который вырос в демократической стране.

   – Но не могу же я называть вас миссис Стоун!

   – Меня зовут Марджел, – кокетливо объявила она.

   – Марджел! – воскликнул мистер Ривз. – Какое… какое оригинальное имя! Никогда такого не слыхал.

   – Мою мать звали Марджери, – пояснила она, – а отца – Джелетт, они соединили оба имени и назвали меня Марджел.

   – Очень изобретательно, – сказал мистер Ривз, удивленный такой идеей, которая показалась ему несколько эксцентричной, и, покривив душой, неуклюже добавил: – И очень красиво.

   Ну и, конечно, совсем по-отечески он начал звать ее «Марджел»…

   – Как вам нравится Англия, Марджел? – спросил он.

   – Роскошная страна, – сказала Марджел. – Я обожаю всякие исторические памятники, и грязные старые дома, и все ваши традиции, но я привыкла жить в демократической стране.

   – Но Англия тоже демократическая страна, – произнес озадаченный мистер Ривз. – У нас почти все взрослые имеют право голоса и нет никаких политических боссов.

   – Да, пожалуй, – сказала Марджел. – Только я-то имела в виду этих ваших зазнаек, которые, здороваясь, суют вам ледяную лапу и всякий раз, как девушка раскрывает рот, произносят: «Ах, во-о-о-от как!»

   – А-а, этих, – протянул мистер Ривз, не очень вразумительно, во достаточно сердечно. – Тут я вполне согласен с вами. Но ведь и у вас в Америке есть снобы. То и дело встречаешь американцев, которые ведут свое начало от Перкинсов из Алабамы или чьи предки прибыли в страну на «Мэйфлауере».[34] Этот корабль, наверно, был раз в десять больше «Нормандии».

   – Ну, это совсем другое.

   – Конечно, другое, – согласился мистер Ривз. – Когда речь идет о наших недостатках или глупостях, они. выглядят по-другому, чем у соседа. Но я с вами согласен. Американский снобизм в общем-то безвреден – им заражено всего каких-нибудь несколько идиотов на Востоке и Юге. А в Англии это болезнь смертельная. Снобизм проник во все поры нации, он создал между классами всякого рода глупейшие перегородки. Посмотрите, к примеру, сколько у нас периодических изданий посвящено прославлению снобизма. Вот моя жена – сноб…

   – Да ну что вы, мистер Ривз, вы же это несерьезно, – возразила Марджел, – она, конечно, чудесная женщина.

   – Вполне возможно, – сказал мистер Ривз без особой уверенности, – и все-таки она сноб, светский сноб. Готова потратить бог весть сколько времени и сил, – не говоря уже о деньгах, – на людей, которых она называет людьми «настоящими», а на тех, кто составляет соль земли, она и внимания не обращает. Возьмите, к примеру, моего старого друга Джо Саймонса… Вы, случайно, незнакомы с Джо?

   – По-моему, нет, – сказала Марджел, – но, может быть, Джерри знает его.

   – Человек каких мало, – восторженно заявил мистер Ривз. – Лихо играет в гольф, работяга, человек открытый, честный, знает уйму занятных историй, никаких глупостей за ним не числится, а вот нате же – поверите ли: моя жена явно недолюбливает его.

   – Может быть, он недостаточно к ней внимателен, – предположила Марджел. – А женщины этого не любят и не держат в чести друзей мужа, которые все внимание уделяют ему.

   – А пожалуй, вы правы, – согласился с этой новой для него мыслью мистер Ривз. – Но все равно она – сноб. И меня тоже хочет сделать снобом. Я, конечно, над ней посмеиваюсь, но согласия у нас на этот счет никогда не будет. Я говорю: хочу иметь в друзьях настоящих друзей, а не подлизываться к людям только потому, что их имена можно встретить в газетах.

   – У-у-ум. – В знак согласия Марджел издала прелестный воркующий звук, подражая Мэй Уэст[35] в одном фильме.

   – А вот вы – совсем другая, – неосторожно заявил мистер Ривз, забыв, что никогда не следует проводить между женщинами сравнений. – У вас есть и титул, и обаяние, и собой вы хороши – это откроет перед вами любую дверь…

   – Хотите польстить мне, – сказала Марджел, вынимая зеркальце и принимаясь пудрить нос.

   – Нет, право же, – заверил ее мистер Ривз. – Я в самом деле так думаю. И при всем том вас эта светская суета занимает, как видно, не больше, чем меня. А я так просто диву даюсь, до чего она захватывает почти всех женщин. Да и детей моих – тоже. Знаете, Марджел, я очень разочаровался в своих детях…

   – Ну, что вы, мистер Ривз, не надо так говорить. Это нехорошо.

   – Но это правда, – настаивал мистер Ривз. – Всю жизнь я трудился не покладая рук, – и ведь не только для себя, но и для них тоже. Когда они были помладше, а я победнее, мне приходилось во многом себе отказывать – обходился то без одного, то без другого, лишь бы они ни в чем не нуждались. Я не жалел на них денег, послал их в хорошие школы, дал им самим выбрать путь в жизни и друзей – все. И что же из этого получилось? Я оказался просто старым дураком, который платит за них. А вся их любовь принадлежит матери – только потому, что она всегда их баловала. Взять хотя бы моего сына Бейзила – он учится на стряпчего…

   – А что это такое? – спросила Марджел.

   – Адвокат, юрист, – пояснил мистер Ривз. – Мать уговорила его заняться этим, хотя от мог бы вступить в очень неплохое дело. Но нет: стать дельцом – это, видите ли, слишком вульгарно…

   – Ну, и среди адвокатов есть немало гнид, которые занимаются всякими темными делишками, – сказала Марджел. – А что же тут плохого быть дельцом – не понимаю!

   – Вот именно, – сказал мистер Ривз. – Однако все так, как я сказал. Снобизм. Мой родной сын не желает бывать дома, потому что его отец и друзья отца недостаточно хороши для него. Видите ли, «неспециалисты». А благодаря кому он существует? Благодаря дельцам! Кто платит гонорар юристам? Дельцы! Просто ничего не понимаю. Видит бог, деньги они все любят, но когда надо их не тратить, а зарабатывать, – все воротят нос.

   – Молодежь вся такая, – обобщила Марджел. – А вы были благодарны своему отцу?

   – Ну, у нас все было иначе, – с достоинством заявил мистер Ривз, забыв про то, что он говорил раньше. – Моему отцу в этом отношении не на что было жаловаться. Пока я не женился, я всегда отдавал ему часть своего заработка.

   – Теперь дети смотрят на это по-другому, – сказала Марджел.

   – А не должны были бы, – возразил мистер Ривз. – Возьмите, к примеру, мою дочь Марсель. Совершенно идиотское имя, на котором настояла ее мать, – добавил он в скобках, забывая о том, что «Марсель» по звучанию похоже на «Марджел». – Так вот она совершенно помешалась на искусстве. Только и разговоров что про Искусство с большой буквы. Художники, оказывается, люди совсем особого рода, витают где-то там в облаках…

   – О, господи! Вот такую же чушь я слышала и у нас в Гринич-Вилледже, – сказала Марджел. – Просто слушать тошно, правда?

   – Ну, конечно, а когда я спрашиваю ее, сколько художники зарабатывают, – с обиженным видом продолжал мистер Ривз, – она только пожимает плечами и делает оскорбленное лицо. Забывает, что это благодаря моим деньгам она может строить надменные рожи.

   – Да, тяжело вам приходится, – сказала с притворным сочувствием Марджел.

   – Боюсь, я наскучил вам своими жалобами, – поспешил сказать мистер Ривз, уловив неискренность в ее тоне.

   – Да что вы! Как вы можете такое подумать? – сразу оживилась Марджел. – Все это очень интересно. И я в самом деле считаю, что вам, должно быть, тяжело.

   – Спасибо, – сказал мистер Ривз. – Теперь вам более или менее ясно, в каком тяжелом положении я нахожусь. В жизни у меня было две настоящих привязанности – мои дела и мой дом. От дел я отошел, а дом не оправдал моих надежд. Если же я когда и развлекался, то развлечения так и оставались для меня развлечениями, они вносили разнообразие в мою жизнь – и только. Но нельзя всю жизнь проводить в развлечениях, я во всяком случае, так не могу. Значит, мне нужна какая-то новая привязанность, нужны новые друзья…

   – У-у-ум, – в знак согласия проворковала Марджел.

   – И вот я надеюсь, – неуклюже начал мистер Ривз, – что мы могли бы стать друзьями…

   – У-у-ум.

   – И встречались бы так время от времени, чтобы пообедать вместе и спокойно поговорить о жизни и прочих вещах…

   – Угу. Роскошно, – согласилась она.

   Ничего не было сказано о том, чтобы приобщить к этому и отсутствующих. Наступило непродолжительное молчание, пока Марджел снова пудрила носик, после чего она ослепительно улыбнулась мистеру Ривзу.

   – Какая вы добрая, – робко сказал он. – Знаете, я… мне в самом деле бывает довольно одиноко.

   – Ну и мне порой тоже, – призналась Марджел. – Конечно, у меня есть Джерри, и он совершенно замечательный, но он целый день торчит в конторе, а у меня нет настоящих друзей в Лондоне…

   – Один друг у вас теперь есть, – с галантным поклоном сказал мистер Ривз. – Послушайте, а что, если отметить это обстоятельство? Выпьем бутылочку шампанского, пока ресторан не закрылся? Вы любите шампанское, а?

   – Еще бы.

   Они выпили бутылку шампанского и поговорили о разных, весьма существенных, вещах: о бирже и о том, что у мистера Ривза не ладится с гольфом, и как надо следить за детьми на первом году их жизни, а потом – о кино. Марджел сказала, что в «Палаццо» идет роскошный фильм и ей до смерти охота посмотреть его. Мистер Ривз взглянул на свои часы и увидел, что уже половина четвертого. И, поскольку он должен был встретиться с миссис Ривз и Энси в половине пятого, они с Марджел решили, что у них нет времени идти в кино, а вместо этого они решили посидеть тут еще немножко и потом решили пообедать вместе в этот же день на будущей неделе и затем пойти в кино. И наконец, когда настало время расставаться, мистер Ривз любезно посадил Марджел в такси, и они тепло пожали друг другу руки и мистер Ривз сказал, какое она доставила ему удовольствие своим обществом – у него теперь совсем другое настроение, а Марджел сказала: «У-у-ум, это было лихо», точно передав интонацию Мэй Уэст, которую она так тщательно изучала, а мистер Ривз, когда такси уже тронулось, крикнул вслед, чтобы она не забыла насчет будущей недели, и она кивнула, и улыбнулась своей чарующей улыбкой, и помахала ему рукой…


   Мистер Ривз не взял такси, а пошел пешком к остановке автобуса. Подобно многим людям, считавшим в молодости каждую копейку, он инстинктивно все еще экономил на малом, но зато был способен совершать такие траты, о которых и помыслить не мог в ту пору когда формировались его привычки. Он был в чрезвычайно приподнятом, даже веселом, настроении – возможно, так взбодрил его разговор с Марджел, а возможно, непривычное количество вина, которое ему пришлось выпить из-за воздержанности его гостьи, а может быть, и то и другое. «Этакая милая, умненькая крошка, – сказал он себе. – Этакая милая, умненькая крошка».

   Улыбаясь собственным мыслям и все снова и снова повторяя про себя эти слова, он сел в автобус. Они казались мистеру Ривзу необычайно выразительными, своеобразным критерием высоких моральных качеств, словно «милая», «умненькая» и «крошка» были зримыми атрибутами идеала женственности. В окно напротив мистер Ривз видел Пикадилли, – зрелище это ласкало его взор. Столько хорошо одетых людей и все такие милые! Он попытался представить себе, куда они спешат, и не смог, – он мог лишь предположить, что все они отлично пообедали и сейчас направляются с визитом к некоему молодому и гениальному художнику. Когда длинные вереницы машин остановились на красный свет, нетерпеливо урча моторами, мистер Ривз только улыбнулся. Ну, какое это имеет значение? Времени впереди – уйма, сколько угодно. Он увидел анонс вечерней газеты: «Бедствие на море». Мистера Ривза это не касалось, он и знать об этом не желал. Так им и надо, раз они вздумали раскатывать по морю. Ну, кто их просил выходить в море? Сидели бы дома, да лучше пообедали бы как следует…

   В таком, довольно веселом настроении, благоволя ко всему человечеству, мистер Ривз споткнулся о ступеньку, поправил съехавшую набок шляпу и с излишней силой нажал на звонок. Ни ответа ни привета. Только мистер Ривз принялся воспроизводить на звонке новый пассаж из Стравинского, как дверь распахнулась и перед ним возникла голова Энси, который с любопытством и возмущением глядел на него. Узрев, что перед ним стоит мистер Ривз, он изобразил на лице улыбку – ни дать ни взять распускающийся кочан цветной капусты – и воскликнул:

   – Здравствуйте! Как мило, что вы пришли. Мы все здесь, и Питер так жаждет познакомиться с вами и показать вам свою работу.

   Конвоируемый мистером Хоукснитчем, мистер Ривз повесил шляпу и пальто в темной передней и затем, осторожно нащупывая путь, тяжело дыша, полез вверх до еще более темной деревянной лестнице, которая к тому же непрерывно скрипела под его ногами.

   – А вот и он! – пронзительно взвизгнул Энси, оповещая о приходе мистера Ривза, и тот вступил в большую комнату, каких, по своей наивности, он не ожидал увидеть в Лондоне. Это было похоже на верхнюю часть амбара с открытой крышей, с перекрещивающимися пыльными балками и большим окном во всю стену, с матовым стеклом. Подле окна стоял помост для модели и мольберт с недоконченным полотном. На выбеленных известкой стенах красовалось несколько подвешенных или приколотых картин и репродукций, а на старых комодах и шатких креслах в «художественном беспорядке» были разбросаны куски цветных тканей, – один такой кусок чарующе свисал с ширмы. В большом камине было полно золы и пепла, и вообще все помещение выглядело так, точно его месяц никто не убирал. На столе с отломанной ножкой, которую заменяли книги, возвышался треснутый чайник, несколько жестяных эмалированных кружек, масло и хлеб, выглядевший так, точно его накромсали тупым штыком, и тарелочка с неаппетитным кексом. В комнате находились миссис Ривз с Бекки Берден и еще какой-то молодой человек, которого мистер Ривз не знал.

   – Это мистер Ривз, Питер! – с таким возбуждением объявил Энси, точно он привел буйвола, или русского великого князя, или какое-то другое экзотическое животное. – Ему так хотелось познакомиться с тобой и посмотреть твои удивительные работы! Это Питер Марсбейт, мистер Ривз.

   Мистер Ривз поздоровался за руку с бледным одутловатым молодым человеком, обладателем светлых бегающих глазок и светлых волнистых волос, производивших впечатление завитых, каковыми они и были. Произнося «здравствуйте», он вдруг ослепительно сверкнул двумя золотыми зубами и, от великого смущения, потерся головой о плечо.

   – Я сейчас приготовлю чай, Питер, сейчас приготовлю, – услужливо предложил Энси, схватил чайник и размахивая им, ринулся в своего рода буфетную, где мистер Ривз успел заметить газовую плитку и кипящий на огне чайник, из которого вырывалось перышко пара. – А ты побеседуй с мистером Ривзом, – послышался оттуда голос Энси.

   Молодой человек и мистер Ривз молча смотрели друг на друга. Затем Питер сказал: «Это так мило, что вы пришли», – и снова потерся головой о плечо, что уже в первый раз немало удивило мистера Ривза. Эта его скованность заразительно подействовала на мистера Ривза и, сколько он ни напрягал мысль, произнести он сумел лишь:

   – Нисколько, нисколько. Очень рад с вами познакомиться.

   Тут тактично вмешалась миссис Ривз:

   – Мистер Марсбейт как раз говорил нам о своих презабавных приключениях в Париже, когда он изучал там искусство. Он считает, что английские школы никуда не годятся и что мы должны немедленно отпустить Марсель учиться в Париж.

   – Хм, – произнес мистер Ривз. – Чтобы я отпустил мою дочь одну жить в Париже! Только через мой труп.

   – Я бы тоже очень хотела, чтобы мамочка меня отпустила, – сказала Бекки. – Я обожаю Париж.

   – А мне показалось, – вмешался мистер Ривз, – вы сказали тогда у нас, что Париж скучный и уже немодный город!

   Бекки стало не по себе, и вид у нее был такой виноватый, точно ее застали на месте преступления, когда она пальцем выуживала из банки малиновый джем.

   – Так ведь она имела в виду туристский Париж, – сказал Питер, наконец обретя дар речи, но по-прежнему крутя головой. – А Париж художников – это совсем не то, это другой мир, рай для интеллектуалов.

   – Очень рад это слышать, – буркнул мистер Ривз. – И все же я бы предпочел, чтобы моя дочь сидела дома.

   Тут все застрекотали разом. Энси, прислушивавшийся из буфетной к тому, что происходит в комнате, ринулся на подмогу с чайником в руке, из которого во все стороны брызгал горячий чай, и принялся умолять мистера Ривза послать Марсель в Париж – «ради собственного же блага». Питер сказал, что человек не может писать, если он не был в Париже, а Бекки, округлив глаза, сказала:

   – Послушайте, мистер Ривз, неужели вы считаете, что женщины в чем-то хуже мужчин?

   Когда гомон улегся и пролитый чай вытерли с помощью измазанной в красках тряпки, Питер наполнил кружки и шлепнул в каждую сгусток консервированного молока из неровно вскрытой жестяной банки. Энси, с грацией светского льва, которой он постарался придать богемистый пошиб, обнес гостей хлебом с маслом и кексом. Он посоветовал мистеру Ривзу почитать Мюрже, если он хочет знать, что на самом деле представляет собой жизнь художника в Париже. Питер возразил, что Мюрже давным-давно устарел. Мистер же Ривз подумал о том, что интересно бы знать, кто такой этот Мюрже. О том же, видимо, подумала и Бекки, ибо она обратила на мистера Марсбейта молящий взор и сказала:

   – О, Питер, ну, пожалуйста, расскажите мне про Мюрже. Мне так хочется про все это знать. Мамочка воспитала нас в такой строгости.

   Злополучный художник, то и дело крутя головой и поблескивая зубами, принялся за поистине непосильный для него труд и стал пересказывать содержание «Жизни богемы».[36] Мистер Ривз заметил, что это самый обыкновенный роман про бездельника-художника.

   Беседа снова приняла было весьма нетерпимый характер, но тут с тактичностью, еще более заметной, чем все промахи мистера Ривза, в нее вмешался Энси (которому причиталось десять процентов от продажи любого из произведений искусства):

   – Просто не понимаю, чего мы сидим тут и толкуем про всякие скучные старые книги, когда перед нами столько чудесных работ Питера и когда такие милые люди собрались их посмотреть. Ну, Питер, Питер, не стесняйся и не дури, ты же знаешь, что ты гений, вытаскивай свои картины и ставь их на мольберт, чтобы мы могли ими полюбоваться. Передвинь мольберт, Питер! Передвинь мольберт, чтобы мистеру Ривзу не пришлось переставлять стул. Бекки! Сядьте рядом с мистером Ривзом и помогите ему принять решение. Я уверен, что он просто влюбится в работы Питера…

   Мистер Марсбейт неловко протащил по комнате мольберт, неловко И застенчиво порылся среди прислоненных к стене полотен, уронил одно из них и сказал: «О, господи!» – потом споткнулся о табурет и произнес: «Ах, эти ужасные вещи!» – и наконец поставил первую картину на мольберт.

   Мистер Ривз протер очки, водрузил их на нос и уставился на мольберт – с удивлением, изумлением, ужасом Надо сказать, что мистер Ривз принадлежал к той школе любителей искусства, которые ничего в искусстве не понимают, но знают, что им нравится, и косвенно повинны в существовании Королевской академии и двух забавных котят с голубыми ленточками на шейках; это ради них была придумана история про Зевксиса и его виноград; который прилетали клевать птицы, – они же повинны и в том, что на винограде у голландского мастера поблескивает капелька росы, а на некоем нарисованном носу сидит муха, которую кто-то потом пытался замазать. Ну, а то что увидел мистер Ривз, было совсем не в этих великих традициях.

   – Это называется «Гомер», – торжественно пояснил мистер Марсбейт.

   Фон у «Гомера» был тускло-зеленый, – видимо, как символ вечной свежести поэта, воспевавшего Родос, Смирну, Колофон и тому подобное. Самой примечательной деталью картины были стеклянные глаза, искусно прилепленные к полотну посредством жидкого клея и наглядно свидетельствовавшие о том, что мистер Марсбейт знал о слепоте Гомера. В углу картины помещалось исчезавшее за кадром колесо тележки молочника, – судя по всему, это была колесница Ахиллеса, – к которой был прикреплен кусок сырого мяса (на всей нашей планете один только мистер Марсбейт знал, что то был кусок ноги от тела Гектора). На переднем плане находился заяц, похожий на черепаху, и черепаха, похожая на зайца, – мистер Марсбейт учился в Итоне и слышал о софизмах, связанных с именем Ахиллеса…

   – Питер! – взвизгнул мистер Хоукснитч в таком экстазе от возможной сделки, что ему позавидовал бы любой торговец. – Это же божественно! Это даже лучше, чем Миро!

   – По-моему, это замечательно, – скрестив на груди руки и слегка кивая, заявила Бекки. – Но, Питер, душенька, почему тут гора? Разве Гомер жил на горе? Расскажите, пожалуйста, мне так хочется все знать.

   – Гора Ида, – пояснил мистер Марсбейт таким замогильным тоном, точно хотел сказать: «Ну, почему я должен возиться со всякими неучами?»

   Приглядевшись, мистер Ривз увидел, что тускло-зеленый фон в одном месте действительно сгущается, что может объясняться слишком толстым слоем краски, или может обозначать зеленого морского ежа, или зеленый холм вдали, или же, как это и утверждал мистер Марсбейт, – действительно гору.

   – Ну, разве это не прелестно, мистер Ривз? – заметил Энси. – Не правда ли, прелестно и оригинально?

   – Ей-богу, очень красиво, – сказал мистер Ривз, снимая очки, чтобы еще раз их протереть: что-то плохо в них было видно. – Очень красиво и художественно.

   Картина была снята с мольберта, за ней последовала другая, потом еще одна и еще – и каждая казалась мистеру Ривзу еще более удивительной и нелепой, чем предыдущая. Затем мистер Марсбейт, в приливе застенчивости отчаянно вертя головой, поставил на мольберт картину, которую Энси и Бекки решили заставить мистера Ривза купить, – она была отвергнута, по крайней мере, шестнадцатью выставочными комитетами.

   – Это – «Цивилизация», – сказал мистер Марсбейт тоном еще более заупокойным, чем когда он говорил про «Гомера».

   Мистер Ривз взглянул на «Цивилизацию». Он увидел канареечно-желтое облако с кособоким домиком на нем, а рядом – гильотину с чьей-то только что отрубленной головой. В правом углу была помещена точная копия очень плохого бюста Афины Паллады с торчащей во рту морковкой. В левом углу находилось весьма реалистическое изображение бомбы Миллса, срисованной с учебной модели, которую дал мистеру Марсбейту один гвардеец-солдат. К безоблачно голубому небу был прилеплен клочок французской газеты с рекламой мыла «Кадум».

   – О, Питер! Это поразительно! – воскликнула Бекки Берден. – Прелестно. Ну, пожалуйста, скажите мне – я должна знать, – это ваш самый последний стиль?

   – Лучшее из всего, что я написал, – сказал мистер Марсбейт, крутя головой и сверкая глазами и зубами, что, по мнению мистера Ривза, выглядело просто ужасно.

   – В жизни не видал ничего подобного, – взвизгнул Энси, на этот раз говоря правду. – По-моему, Питер, ты их всех побил, это мое искреннее мнение. Это грандиозно… это… это, ну, прямо Тициан или Микеланджело. Прелестный рисунок и композиция. А что вы скажете, миссис Ривз, правда чудесно?

   – Так красиво, – вздохнула миссис Ривз.

   – Вы должны это приобрести, – сказал Энси, на совесть выполняя свою роль посредника, – ну, просто должны. Ваша прелестная гостиная станет поистине мечтой. Неужели вам не хотелось бы иметь такую вещь у себя? Она будет так гармонировать с вашими красновато-коричневыми диванными подушками. Попросите мистера Ривза, чтобы он купил вам ее.

   Молчание.

   – Вам не нравится картина, миссис Ривз? Даме столь утонченного ума и интеллекта, как вы, не может не нравиться такой подлинный шедевр, как «Цивилизация»…

   – Ах, она мне очень нравится, – поспешила заявить миссис Ривз. – Я.„я считаю, что это великолепно.

   – Вот видите, мистер Ривз! – победоносно заявил Энси, поворачиваясь к крайне удивленному будущему владельцу, который вовсе к этому не стремился. – Картина ваша. А все благодаря превосходному вкусу вашей супруги, которая выбрала ее для вас. Теперь ваша гостиная станет магнитом, притягивающим к себе внимание всех соседей. В грядущие годы пилигримы будут совершать к вашему дому паломничества – и платить шесть пенсов за вход, чтобы увидеть это поразительное творение Питера.

   – Я что-то не уверен… – нерешительно начал мистер Ривз, пытаясь защитить от посягательств свой банковский счет.

   – Неправда, вы совершенно уверены, – весело сказал Энси. – Питер считает это своим шедевром. И я знаю, что он прав. Так же думает Бекки, так же думает и миссис Ривз, хотя она не хочет оказывать на вас давление. Так вот разрешите мне дать вам совет. Я, конечно, не принадлежу к великим знатокам искусства, но я понимаю толк в картинах и знаю всех знаменитых художников, – так вот: берите эту картину, мистер Ривз, это – шедевр Питера, и ваши наследники через пятьдесят лет вынуждены будут продать ее Национальной галерее!

   Вино ли выпитое за завтраком дало себя знать? Или так подействовала на мистера Ривза эта милая умненькая крошка Марджел? Или сам мистер Ривз был слишком простодушен и не сумел выстоять против натиска умелого продавца? Так или иначе, но мистер Ривз вяло произнес:

   – Хорошо, я возьму ее. Только, только… сколько она стоит?

   – Ш-ш! – сказал Энси, прикладывая палец к губам. – Нельзя говорить о деньгах при творце! – И, понизив голос, прошептал: – Всего двадцать фунтов – сущий пустяк, со временем она будет стоить в десять раз больше – это же нарождающийся гений.

   Двадцать фунтов! Мистер Ривз отчаянно заморгал за стеклами очков. Это было похуже мистера Хьютона. В конце концов тот просил всего-навсего гинею за бог знает какое количество всякого печатного материала, из которого мистер Ривз, не будь он таким нетерпеливым, мог бы кое-что и почерпнуть. А что эта пачкотня могла ему дать? Ничего, подумал мистер Ривз, – разве что судороги. Он чувствовал, как все они смотрят на него, как хотят, чтобы он купил картину, в то время как он делает вид, будто изучает ее. Он был почти уверен, что скажи он: «Я дам за нее десять фунтов», – предложение его будет мигом принято. И он уже готов был это сказать, как в дело вмешался Энси.

   – Учтите, мистер Ривз, это не просто полотно и краски, – снисходительно сказал он. – Запомните: тут есть духовный посыл. Питер прикоснулся к Неопределимому.

   – Вот как!

   – И потом – дело не в количестве времени, затраченном на картину, а в том, что это плод всей жизни.

   – Годы и годы невероятного труда, – сказал – мистер Марсбейт, усиленно мотая головой.

   – Хорошо, – слабым голосом промолвил мистер Ривз. – Я сейчас выпишу чек.

   Мистер Ривз подошел к столу, извлек из кармана вечное перо и чековую книжку и написал сумму. Чудная все-таки комната, подумал он, подписываясь: огня в камине нет, а ему жарко – не от одного же чая у него так щеки горят, да и почерк какой-то нетвердый. Вот что значит, когда днем не поспишь.

   – Извольте, – сказал он, протягивая чек мистеру Марсбейту.

   Но Энси вдруг подскочил, словно ученый тюлень, грубо вырвал чек из его рук и пробежал глазами.

   – Двадцать фунтов! – ликующе возвестил он. – Двадцать фунтов, Питер. – И, передавая ему чек, добавил: – Питер творит искусство ради искусства, мистер Ривз, и он заслуживает того, чтобы его наконец оценили. Я, например, всегда радуюсь, когда меня ценят. Ты без промедления отошлешь картину, правда, Питер?

   – Это будет невероятно трудно! – заявил мистер Марсбейт, вперив в пространство остекленевший взор. – А что нужно сделать, чтобы ее отослать? Право же, я ни разу в жизни никому ничего не посылал!

   – Можно ведь вызвать посыльного, – поспешила подсказать Бекки. – Они удивительно шустрые. Прямо не понимаю, как они ловко находят везде дорогу, – так и хочется их об этом расспросить.

   – У мистера и миссис Ривз есть ведь машина, ОНИ могут увезти картину с собой, – заметил Энси, нимало не смущаясь тем обстоятельством, что ни один из них не приехал на своей машине, но Энси считал, что, если у человека есть машина, она, словно по мановению волшебной палочки, всегда должна быть к их, а особенно к его услугам. – Я сейчас заверну ее, Питер.

   После долгого шуршанья газетами, и возни с веревкой и многократных призывов мистера Марсбейта, умолявшего Энси быть осторожнее, и вскриков Энси: «Да осторожнее же, Питер, ты чуть не повредил мне палец!» или: «Ну, Питер, только у меня получился этот узел ты взял и развязал его!» – картина была наконец упакована в листы «Дейли мейл» и непрочно перевязана веревкой.

   – Ну вот, мистер Ривз! – сказал Энси. – Теперь вы можете везти ее прямо домой – я уверен, что вам никогда больше не захочется с ней расставаться…


   Для мистера Ривза это было весьма тягостное возвращение домой. Картину – даже если она без рамы – не очень-то просто везти в часы пик в метро, когда там толпы народа, да еще когда веревки, завязанные Энси, то и дело развязываются, а упаковка сползает. Мистеру Ривзу приходилось непрестанно ее поправлять: он был в ужасе от одной мысли, что его видели в метро с этой картиной и что всем, конечно, хочется на нее взглянуть.

   Наконец, весьма разгоряченный, весьма усталый и донельзя обозленный, мистер Ривз прибыл домой и в припадке ярости швырнул злополучную картину на диван. Газеты соскользнули на пол, и она предстала взору Марсель, которая грелась у камина, потягивая шерри. Та подошла поближе и с профессиональным любопытством принялась рассматривать полотно.

   – Великий боже, где это вы откопали? – спросила она.

   – Папочка купил это для гостиной, – сказала миссис Ривз. – Она так подходит к нашим подушкам.

   – Что?! – воскликнула Марсель. – Этот желтый подходит к красновато-коричневому? Ну, мама! И потом – это такое старье, тридцать первый год.

   – А ты. не думаешь, что лет через десять это могут очень высоко оценить? – не очень-то надеясь на благоприятный ответ, решил все-таки прощупать почву мистер Ривз.

   – Дохлое дело, – бросила Марсель через плечо.

   Снова посмотрев на картину, мистер Ривз вынужден был признать, что на этот раз его дочь, по всей вероятности, права…

Семь

   И вот мистер Ривз стал вдруг объектом весьма лестного внимания. Это было вполне естественно и даже неизбежно, если учесть, что люди, готовые платить солидную сумму за произведения неизвестного, да и не очень умелого художника, плодятся не так густо, как черная смородина. К тому же Энси – надо отдать ему должное – был первоклассный мастер рекламы. Цена его коммерческих восторгов была хорошо известна, и все же слова его производили впечатление. Он не раз – и притом со знанием дела – говорил о «симпатичной кругленькой сумме, выуженной из кармана мистера Ривза», а мистер Питер Марсбейт, усиленно крутя головой, подтверждал это и говорил, что мистер Ривз невероятно милый. Те, кто был знаком с мистером Марсбейтом, знали, что зря он этого никогда бы не сказал.

   Словом, мистер Ривз начал получать приглашения на закрытые вернисажи. И он, которого разве что силой можно было вытащить даже в кино, охотно шел на эти парады искусства, которые казались ему привилегированными, таинственными сборищами, доступными только для посвященных. А добрые вести о чеке мистера Ривза распространялись все дальше и дальше. Его убедили вступить в Общество пропаганды пролетарского искусства и пожертвовать некую сумму на это важнейшее дело. Слухи о нем дошли даже до маньяков, помешанных на политике, и он получил брошюры и подписные листы от Общества культурных связей с Либерией и Лиги реформы избирательной системы в Восточном Китае с призывом использовать свои гражданские права и свое влияние в министерстве иностранных дел для оказания помощи этому благому делу.

   Мистер Хоукснитч неизменно присутствовал на всех закрытых просмотрах и представил мистера Ривза великому множеству художников. Мистер Ривз был весьма удивлен, обнаружив, что на свете – не говоря уже о Лондоне – существует столько художников. Среди них были состоятельные молодые люди, которые элегантно одевались, собирали всякие забавные и очаровательные objets d'art[37] для украшения своих домов и студий и от нечего делать писали не торопясь картины. Были и другие молодые люди, которые писали в спешке, потому что у них не было денег, одевались и вели себя как бродяги и жили среди мерзости и запустения. Все особы женского пола имели какие-то доходы или источники денежных поступлений и, судя по всему, делились на тех, которые одевались с претензией и носили челки и шиньоны, и тех, которые ходили в сравнительно нормальных и даже красивых вещах.

   Он получил великое множество приглашений посетить студии и «взглянуть на мою работу». Подталкиваемый и увещеваемый Энси, он не всегда в состоянии был отклонить приглашение. А посещения эти оказались дорогостоящими. Почти всякий раз он выкладывал на стол чек и уносил с собой картину или рисунок, который был ему вовсе не нужен, который ему не нравился и которого он не понимал. Частенько рисунки изображали обнаженную натуру, – мистер Ривз считал их определенно risqués,[38] если не сказать непристойными. А потому он тщательно прятал их от миссис Ривз и Марсель, боясь оскорбить их женскую чистоту. Вдобавок он, конечно, немного побаивался издевок со стороны Марсель, а также того, как бы она не заставила его купить еще худшую мазню своих друзей. Мистер Ривз всю жизнь считал, что художники – они все немного сумасшедшие и к тому же без всяких моральных устоев. В этой связи он очень тревожился за Марсель.

   Словом, вот вам пример того, как осторожно надо поступать в жизни. Если бы мистер Ривз не устроил полутайного обеда с Марджел и не переусердствовал в вине, он не был бы в подпитии и ни за что не позволил бы себе выписать чек на двадцать фунтов за кусок полотна и несколько сгустков краски. А если бы он не выписал чека, он никогда не попал бы в эту беспутную компанию…

   Чек этот имел еще одно совершенно неожиданное последствие: мистер и миссис Ривз получили вдруг приглашение провести уик-энд у мистера и миссис Фэддимен-Фишей.

   И обязаны они были этим доброму сердцу миссис Фэддимен-Фиш.

   Люди, стремившиеся найти в глазах света оправдание своему общению с миссис Фэддимен-Фиш, говорили, что у нее доброе сердце. А доброе сердце – это последнее прибежище людей умственно и социально обездоленных. Миссис Фэддимен-Фиш вовсе не жаждала иметь доброе сердце – она предпочла бы иметь корону пэров. Но при сложившихся обстоятельствах ей оставалось лишь играть в доброе сердце. По этой причине она завела себе ряд протеже, которых внутренне ненавидела, а внешне всячески привечала, искусно подбирая из их числа нуждающихся гениев и рассчитывая, что благодаря своим связям в обществе они, сами того не ведая, могут помочь ей взобраться еще на одну ступеньку той длинной, длинной лестницы, что возвышалась над ней.

   В данном случае предметом ее внимания был молодой композитор, который нуждался в материальной поддержке, чтобы написать подлинно английскую оперу. Миссис Фэддимен-Фиш была председательницей и патронессой небольшого комитета, созданного для сбора пожертвований, которые могли бы составить для молодого гения источник временного дохода. По правде говоря, миссис Фэддимен-Фиш интересовалась музыкой и английской оперой еще меньше, чем биметаллизмом, или падением Римской империи, или системой налогообложения в Британской Индии. И занялась она мистером Бертраном Хиггинс-Рэггом отчасти потому, что хоть в кармане у него и не было ни гроша, зато принадлежал он к «наипревосходнейшей семье». Главная же причина заключалась в том, что однажды – по ошибке или же по чьей-то чрезмерной доброте – мистер Хиггинс-Рэгг был удостоен чести играть перед младшим членом королевской фамилии, и по окончании представления младший член королевской фамилии пожал мистеру Хиггинс-Рэггу руку и милостиво произнес несколько банальных слов похвалы. На миссис Фэддимен-Фиш история эта, рассказанная Энси со множеством фантастических преувеличений, произвела весьма сильное впечатление. Раз мистер Хиггинс-Рэгг играл перед членом королевской фамилии, значит, он пишет настоящую музыку, И если мистер Хиггинс-Рэгг, будучи никому не известным, пожимал руку члену королевской фамилии, то, став знаменитым, он будет часто пожимать руку членам королевской фамилии, а значит, и главная патронесса, чьими стараниями все это стало возможным, тоже будет пожимать руку членам королевской фамилии. Это будет гигантский прыжок вверх по крутой лестнице, – прыжок, который под силу разве что шимпанзе.

   Предложение Энси пригласить Ривзов на вечер сначала было встречено без всякого энтузиазма.

   – Они же – никто, – высокомерно заявила миссис Фэддимен-Фиш. – Вы сами говорили, что наш обед с ними был актом благотворительности.

   – Знаю, дорогая, но за это время они сделали гигантские успехи, – продолжал уговаривать ее Энси: кто-кто, а он нелегким трудом зарабатывал свой хлеб. – Они ужасно провинциальны и все прочее, но у них куча денег, и они просто не знают, куда их девать. Вы знаете, какой симпатичный чек на весьма ощутимую сумму получил Питер… Ну, а нам для Берти нужна сумма… весьма и весьма кругленькая. Если вы пригласите Ривзов, и Берти сыграет для них, они не устоят. Вы обязаны сделать это для Берти, дорогая, просто обязаны. Это было бы о-очень жестоко с вашей стороны, если бы вы не согласились. А чем скорее мы дадим Берти возможность начать работу, тем скорее и сами достигнем того, чего хотим, не так ли, дорогая?

   Само собой разумеется, Энси втихомолку получал десять процентов от субсидии, предоставляемой Хиггинс-Рэггу. Да и, собственно, что ж тут такого? Ведь идея-то принадлежала ему, Энси, и это он выудил большинство пожертвований… Миссис Фэддимен-Фиш колебалась. Энси настаивал и чуть было не пустил в ход решающую карту, которую он приберег на самый крайний случай, а именно: угрозу, что он лишит миссис Фэддимен-Фиш своей поддержки в обществе, и что же тогда с ней будет? Однако прибегать к столь страшной мере не пришлось, ибо разум восторжествовал: миссис Фэддимен-Фиш согласилась.


   В крайнем возбуждении миссис Ривз объявила об этом своему мужу за завтраком, помахивая приглашением, которое она держала в руке.

   – Ну, разве не милые они люди? – в приливе чувств воскликнула она.

   – Хм, – изрек мистер Ривз, отправляя в рот сочный кусок сосиски. – Что-то не уверен, что мне хочется ехать.

   – Ах, Джон] Ну, почему ты вечно говоришь «нет»?

   – Не вижу в этом никакого удовольствия, – раздраженно заявил мистер Ривз. – Не понимаю я этого. Не одобряю. Толкаться среди всяких напыщенных типов, которых ты никогда прежде не видел и, надеюсь, никогда больше не увидишь, – уж, конечно, не слишком приятно.

   – Но там будут люди, которых ты знаешь, – торжествующе воскликнула миссис Ривз. – Приедет Энси.

   – Ах, тот! – произнес мистер Ривз, не слишком заботясь о вежливости, зато вложив в это слово всю силу своих чувств.

   – К еще Бекки Берден.

   – Ах, эта!

   – Просто не понимаю, что ты имеешь против них, – кротко и в то же время патетически воскликнула миссис Ривз. – Прелестные молодые люди, которые были так добры и внимательны к тебе. Ну, что ты можешь иметь против них?

   – Да ничего особенного, – мягко сказал мистер Ривз, – если не считать того, что между нами нет ничего общего и что они действуют мне на нервы, как скрип школьного грифеля по доске!..

   – Ах, душа моя, ну что это за разговоры про грифели, – промяукала миссис Ривз. – Люди могут подумать, что ты не получил нужного образования. Грифели теперь в хороших школах никогда не употребляют.

   – А в мои времена очень даже употребляли, – буркнул мистер Ривз. – И с их помощью мы даже научились арифметике. А если послушать, какие глупые вопросы задает твоя мисс Берден, едва ли скажешь, что она получила хорошее образование.

   – Но она была в Челтнеме,[39] – благоговейно произнесла миссис Ривз.

   – Можно и корову отправить в Челтнем, но это не значит, что она научится там мыслить, а? Ха, ха, ха!

   Чрезвычайно довольный собственной остротой, мистер Ривз радостно потер руки и отправил в рот еще кусок сосиски.

   – Джон!

   Миссис Ривз была просто потрясена, услышав, что достопочтенную Ребекку Берден сравнивают с коровой. Для нее это было равносильно краху, нарушению закона, оскорбительному проявлению санкюлотизма.[40] Она приложила платочек к глазам.

   – Я бы тебя очень просила не быть таким грубым в отношении наших друзей, – сказала она кротко, хоть и сквозь слезы. – Это такое предательство. Ты стал такой трудный, такой неблагодарный. Мне неприятно напоминать тебе обо всем, что я для тебя сделала, но я вложила столько труда, пытаясь найти интересных, достойных людей, познакомить тебя с ними.

   – Это чертовски дорого нам обошлось, – заметил неблагодарный мистер Ривз. – Все эти гости стоят денег. Счета по хозяйственным закупкам стали в два раза больше, на такую жизнь нужны дополнительные средства, а я…

   – Но как же ты можешь ссылаться на деньги, когда речь идет о том, чтобы провести уик-энд у друзей? – прервала его миссис Ривз, искусно обходя главный вопрос. – Потратиться тебе придется разве что на бензин, который ты все равно израсходуешь, только на бесцельную езду.

   – Хм, – изрек мистер Ривз, не в силах это опровергнуть.

   – Ну, неужели ты не можешь сделать для меня такую малость? – очень жалобно принялась его упрашивать миссис Ривз. – Не так уж я много получаю от жизни, а мне очень хочется поехать. Можешь же ты раз в жизни чуточку поступиться своим эгоизмом?

   – Ну ладно, ладно…


   Несколькими днями позже, обедая на неделе с Марджел, мистер Ривз со скорбным вздохом пожаловался на свою горькую долю. Когда человек всю жизнь мечтал о том, что вот наступят для него дни свободы и заживет он тихо и мирно, очень уж обидно таскаться куда-то в угоду жене и проводить время с разными напыщенными идиотами. Да, это, конечно, нелегко, согласилась Марджел. Нет, она наверняка не поверит, продолжал мистер Ривз не без легкого чувства тщеславия при мысли о том, каким он пользуется успехом, – наверняка не поверит, что у него на этой неделе не было ни дня свободного и ему пришлось выдержать отчаянную борьбу, чтобы высвободить время для этого обеда и для кино потом! Марджел мелодично проворковала что-то в тон ему. Словом, у него сложилось такое впечатление, сказал мистер Ривз, что выход только один: найти какой-нибудь симпатичный домик в глухой деревне и «сбежать от всей этой суеты». Марджел снова заворковала, но уже протестующе. Ну, какой смысл забираться в глухую деревню, где и поговорить-то не с кем и делать нечего – разве что охотиться на зайцев? Мистер Ривз попытался было возразить. А садоводство! – сказал он. И тут он не без смущения вспомнил, что у него ведь уже есть прекрасный сад, но он не слишком-то им занимается. Ну, еще можно «вести наблюдения за дикими птицами…». Но какой вклад он внес в познание пернатого мира Мервуда? Он неуклюже попытался обратить внимание Марджел на поэтичность сельского пейзажа – взять, например, старую замшелую церковь… Но в нем тотчас заговорила совесть: он так редко ходил в церковь, а если и ходил, то отчаянно там скучал. Можно было, конечно, еще воспеть сельское хозяйство, но мистер Ривз не мог отличить брюквы от кормовой свеклы и оказался бы в весьма затруднительном положении, если бы перед ним поставили вопрос о том, какая разница между овцой-второгодкой и кастрированным бараном… Словом, мистер Ривз с радостью оставил эту тему и принялся разглагольствовать о более легком предмете, а именно: с большим жаром рассуждать о том, что Шекспира невозможно играть, а Грета Гарбо как актриса обладает множеством недостатков…


   С помощью одной из многочисленных уловок, известных всем владельцам машин, мистеру Ривзу удалось избежать необходимости подвозить Энси и Бекки. На дворе стоял приятный майский день, они с миссис Ривз сели в машину, и мистер Ривз с огромным удовольствием повел ее – хотя бы уже потому, что ехал он не куда в голову взбредет, а по определенному маршруту, имея перед собою твердую цель. Когда же они свернули с шоссе и покатили по узким грунтовым дорогам, которые в свое время были просто извилистыми тропинками, обсаженными кустарником, – мистер Ривз ощутил еще большее удовольствие. Они проезжали мимо деревень с крытыми соломой домиками и трактирами в духе тюдоровских времен, показавшимися мистеру Ривзу чрезвычайно живописными. На сочных зеленых лугах паслись мирно жующие тучные коровы, а поля, оставленные под покос, уже запестрели цветами. Вдали величавые дома высокомерно смотрели поверх зыбкой линии парков, или над купами вязов, словно сошедших с картины Биркетта Фостера, вдруг изысканно и сентиментально возникал церковный шпиль. Из молодой пшеницы то и дело взлетали поселившиеся там во множестве грачи. Или, может быть, то были вороны? Мистер Ривз не был уверен.

   В приливе сентиментальных восторгов, вызванных красотами природы, мистер Ривз возлюбил все – включая свою жену. Он забыл о своем разговоре с Марджел и снова возмечтал «о домике в деревне, вдали от всей этой суеты». Ему представилось, как они с миссис Ривз поселятся в маленьком, но уютном домике, о котором он столько мечтал, неподалеку от какой-нибудь идиллической деревушки, – неразлучные до гроба, он и она. Они будут мирно жить на старости лет среди золотой весны, которая, по мнению иных горожан, вечно царит в деревне; дети будут навещать их; внуки будут приезжать на каникулы; к чаю будут подавать мед, сливки, домашнее варенье…

   Мистер Ривз уже собрался обрисовать эту их будущую жизнь Джейн и мимоходом предложить плюнуть на приглашение, провести уик-энд в придорожной гостинице и подыскать подходящее местечко для застройки. Он взглянул на миссис Ривз. Она извлекла письмо, которым их приглашали в гости, и в двадцатый раз перечитывала его. Потом аккуратно положила его в сумочку и попудрила нос – в третий раз с тех пор, как они покинули Лондон. Мистер Ривз вздохнул и воздержался от рассказа о своей мечте. Не посмел…


   В общем и целом уик-энд этот оказался для мистера Ривза малоприятным и озадачивающим. Ему понравились дом и сад с его старыми деревьями, лужайками и цветами, три собаки, оранжерея и образцовый свинарник; он даже отважился робко погладить по блестящей шерсти верховых лошадей, косивших на него своим злым конским глазом. И не понравились люди, почти все», начиная от дворецкого и до музыканта, от подобострастного садовника до его хозяев. Кое-кого из гостей он знал, остальных не знал, но если в городе люди такого рода производят просто неприятное впечатление, то на лоне природы они кажутся неестественными и нелепыми. Во всяком случае, по мнению мистера Ривза, они никак не смотрелись на фоне вязов и первоцветов. Да, очевидно, они и сами это понимали, неуверенно вышагивая в лакированных туфлях по усыпанным гравием дорожкам и впадая в притворные восторги при виде цветов и свиней.


   К этому следует добавить, что мистер Ривз продолжал совершать gaffes.


   Взять хотя бы проблему правильного выбора галстука к обеду, столь важную для нашей цивилизации. Мистер Ривз, тихонько насвистывая «Старый мой кентуккский дом» и вспоминая своих товарищей по оружию, прилаживал черную бабочку, когда миссис Ривз острожно намекнула ему, что следовало бы надеть белую.

   – Глупости, – сказал мистер Ривз. – Ты меня однажды уже поправила и была неправа.

   – Но здесь же совсем другое дело, – ласково убеждала его миссис Ривз. – После обеда будет музыка и, насколько я понимаю, все обставляется весьма парадно.

   – Пф! – смачно произнес мистер Ривз. – Ты когда-нибудь слышала, чтобы в деревне надевали белую бабочку? А кроме того, раз они были у меня в черных бабочках, то и я у них надену черную.

   Однако эта его задиристость довольно скоро исчезла. Спускаясь вниз по лестнице, мистер Ривз узрел мистера Фэддимен-Фиша, пересекавшего холл во всем великолепии белого жилета и белого галстука. Мистер Ривз тут же повернул назад и, не дожидаясь миссис Ривз, не предупредив ее, укрылся в своей спальне. Смена костюма заняла у него столько времени, от нетерпения он так неловко и неуклюже все делал, что вниз он спустился, только когда коктейль был уже позади, так что миссис Фэддимен-Фиш даже приподняла свои выщипанные брови при виде такого неприличного опоздания.

   Обед оказался тяжким испытанием для мистера Ривза. И не потому, что еда была плохая. Наоборот. И вино было превосходное – вот только задерганный дворецкий забыл вновь наполнить его бокал. Мистера Ривза посадили в середине длинного стола, на наименее почетное место, поместив справа от него Бекки Берден, а слева – чрезвычайно глухую старую даму с чрезвычайно золотыми волосами. Устраивая ей приглашение на это музыкальное действо, мистер Хоукснитч помнил, что она богата и глупа, но совсем забыл, что она к тому же глухая. Впрочем, если поразмыслить, это, право, не имело значения… Напротив мистера Ривза сидел мистер Хоукснитч между миссис Ривз и болгарской графиней, похожей на сморчок, в поддельной брильянтовой короне на волосах, знававших более достойные головы.

   Мистер Хоукснитч с великим empressement[41] окружал вниманием графиню, называл ее «дорогая» и беззастенчиво ей льстил…

   – Вы еще никогда не выглядели так молодо, дорогая, это платье удивительно вам к лицу. Когда вы спускались сегодня вниз, я, право же, подумал, что это ваша дочь. Честное слово, дорогая!

   Графиня радостно замурлыкала и скромно попросила мистера Хоукснитча не говорить глупостей.

   Миссис Ривз внимала лупоглазому пожилому джентльмену с сальными седыми волосами, широким одутловатым лицом и носом, похожим на невиданный доселе в природе малиновый гриб. О чем он говорил, мистер Ривз никак не мог разобрать. Не могла этого разобрать и старая дама с золотыми волосами. Всякий раз, как сосед пытался завести с ней разговор, она приставляла рожок к уху и спрашивала:

   – Что? Что вы сказали? Что?

   Мисс Берден же игнорировала его. Судя по всему, она беседовала с другим своим соседом о биологии, ибо мистер Ривз услышал, как она взмолилась:

   – Ах, пожалуйста, расскажите мне о половой жизни головастиков – мне так хочется об этом знать!

   Даже слуги, казалось, игнорировали мистера Ривза, ибо они вообще забыли подать ему одно из блюд, и он уныло сидел перед пустой тарелкой, в мрачном молчании катая из хлеба шарики и мечтая о кружке горького пива и бифштексе наедине со стариной Джо Саймонсом… Правда, слуги постарались загладить свое невнимание, наделив его сверх меры мороженым – деликатесом, которого мистер Ривз терпеть не мог.

   Наконец мисс Берден, видимо, исчерпав все проблемы половой жизни головастиков, повернулась к нему и спросила, был ли он на премьере нового ревю «Плюх-плюх». Мистер Ривз не был.

   – О, вы должны пойти, – с укором сказала мисс Берден. – Все уже были. Это смешно до колик. Энси говорит, что он написал текст нескольких лирических песен, но я не верю, а вы?

   У мистера Ривза чуть не вырвалось: «А я бы нисколько не удивился, если они достаточно глупы». Но вместо этого он лишь вяло промямлил:

   – Право, не могу сказать.

   И чтобы помешать мисс Берден задать еще какой-нибудь из ее сногсшибательных вопросов, мистер Ривз поспешил заполнить паузу.

   – А кто этот молодой человек по правую руку от хозяйки? – шепотом спросил он.

   – Как, неужели вы не знаете? – с наивным возмущением воскликнула Бекки. – Да это же мистер Хиггинс-Рэгг, великий музыкант. Все и торжество-то устроено в его честь. Неужели вы никогда не слышали, как он играет? Это изумительно, великолепно!

   – Хм, – изрек мистер Ривз, пораженный до онемения. Мистер Хиггинс-Рэгг был маленький, худенький, но весьма энергичный молодой человек, живо напомнивший мистеру Ривзу шустрого мальчишку рассыльного, которого он вынужден был уволить за мелкое воровство, выражавшееся в присвоении сдачи. – Чудные они какие-то, эти гении! В жизни не подумал бы, глядя на него… А кто этот мужчина, который беседует с моей женой?

   – Да это же Носатый Паркер.[42] Вы должны его знать. Он везде бывает и всех знает. Он и нас всех знает с колыбели. Мамочка обожает его.

   – Я не раз слышал про Носатого Паркера, – торжественно заявил мистер Ривз, – но ей-же-ей не думал, что он существует.

   И мистер Ривз с великим интересом уставился на мистера Паркера, ибо это была первая из встреченных им знаменитостей, о которой он что-либо когда-либо слыхал.

   – Но это же не настоящее его имя, – презрительно заметила Бекки. – Его зовут Гэмэлиел Паркер. А Носатым его прозвали в шутку, потому что у него такой занятный нос и его слишком интересуют чужие дела.

   – Вот как, – пробормотал мистер Ривз.

   Еще один gaffe.

   Мистер Ривз стал с нетерпением дожидаться спокойного получаса за портвейном, когда дамы уйдут к себе. Миссис Ривз сказала ему, что среди гостей есть два крупных профессора, – какие-то ученые, насколько ей известно, и мистеру Ривзу не терпелось послушать этих двух мудрецов. Кто его знает, а вдруг обогатишь свои познания… Указанные мудрецы оказались музыковедами, которых где-то подцепил мистер Хоукснитч, а скорее всего, они сами подцепили его. Так или иначе, приглашены они были для того, чтобы распустить в университетах добрый слух о мистере Хиггинс-Рэгге.

   Но мистера Ривза ожидало разочарование. Не успел он наполовину осушить и первую рюмку, как мистер Фэддимен-Фиш, предварительно осчастливив собравшихся двумя-тремя слегка скабрезными эпиграммами, погнал их всех в гостиную пить кофе. В комнате толкалось излишне много народу, ибо несколько кретинов «из соседних поместий» прибыли на чашку кофе и на концерт Хиггинс-Рэгта. Лампы под абажурами струили мягкий свет, и две свечи горели ровным, неярким пламенем, освещая клавиши бекштейновского концертного рояля. Мистер Ривз внимательно огляделся в поисках уголка потемнее: тут было немало людей, с которыми ему вовсе не улыбалось общаться. Он увидел одиноко стоявший стул и направился к нему. Его единственным ближайшим соседом оказалась болгарская графиня, ставшая под бременем пищеварения чрезвычайно похожей на выбеленную, напудренную и надушенную обезьяну. Естественно, что мистер Ривз не обратил внимания на близость болгарской графини…

   Не успели подать кофе, как мистер Хоукснитч принял на себя роль церемониймейстера.

   – Берти! Берти! – громко и властно возгласил он, перекрывая гул голосов.

   Мистер Хиггинс-Рэгг, прекрасно знавший, что за этим последует, поднял на него взор, с отлично сыгранным наивно-вопросительным выражением.

   – Да ну же, Берти! – визжал Энси. – Ты должен сыграть нам, право же, должен. Все мы приехали сюда спесьяльно, чтобы послушать тебя, и мы с миссис Фэддимен-Фиш будем крайне огорчены, если ты урвешь у нас хотя бы минуту. Это будет такое удовольствие для нас всех.

   – Ах, не сейчас, Энси, пожалуйста, – лицемерно взмолился мистер Хиггинс-Рэгг.

   – Послушай, Берти! Не будь таким застенчивым, глупым и прочее, – взвизгнул Энси. – Ты же знаешь, что играешь как бог. Не будь девчонкой! Живо иди к роялю и сыграй нам что-нибудь такое завлекательное, смачное.

   Мистер Хиггинс-Рэгг с подчеркнутой неохотой лениво поднялся со стула, обернувшись к притихшей компании, сверкнул заученной улыбкой, провел ухоженной рукой с наманикюренными ногтями по тщательно смазанным бриллиантином волосам и, покачивая бедрами, направился к роялю. Он взял наугад несколько аккордов, проиграл первые такты «Лунной сонаты» и перешел к импровизации на тему, которую заранее тщательно отработал.

   – Что же вам сыграть? – спросил он, склонив набок голову и томно глядя в потолок: на слушателей всегда производит хорошее впечатление, когда человек играет, не глядя на клавиши. – Хотите Дебюсси? Или Шёнберга? Или что-нибудь этакое допотопное… Сыграть вам Моцарта и Баха?

   – Нет, нет! – завизжал Энси, отлично выполняя свою роль. – Их мы можем услышать в любое время. Сыграй нам что-нибудь свое, Берти!

   – Так, сразу? – скромно спросил мистер Хиггинс-Рэгг.

   – Ну, конечно! Не глупи, Берти. Право же, нельзя быть таким несговорчивым и скромным. Ты никогда ничего не достигнешь, Берти, если не будешь знать себе цену, верно, дорогая? – Последние слова были сказаны специально для миссис Фэддимен-Фиш, чтобы она не думала, будто ее отодвинули на задний план в собственной гостиной.

   – Так что же все-таки вам сыграть? – спросил мистер Хиггинс-Рэгг, искусно растягивая ожидание.

   – «Боксеров», – взвизгнул Энси. – Я обожаю «Боксеров» – это так немыслимо жестоко и упоительно.

   В комнате воцарилась мертвая тишина. Мистер Ривз, забившись в свой уголок, наивно поднес к губам чашечку с кофе.

   Трах!

   Мистер Хиггинс-Рэгг опустил руки на клавиши с такою силой, что большой рояль затрясся и застонал. Мистер Ривз вздрогнул от неожиданности и чуть не пролил кофе на свои парадные брюки. А злополучный рояль все грохотал и грохотал, раздирая воздух сверкающими диссонансами и тщательно продуманной какофонией, Бой шел, по-видимому, действительно страшный, хотя мистер Ривз никак не мог уразуметь, что же там происходит. Он видел только, как мистер Хиггинс-Рэгг подскакивал на стуле и отчаянно тряс головой, по мере того как один безрезультатный раунд следовал за другим. Музыка вдруг оборвалась. У мистера Ривза мелькнула надежда, что это конец. Но нет! Десятью мощными ударами по трем диссонирующим нотам в среднем регистре мистер Хиггинс-Рэгг вывел одного участника из игры и стремительно перешел к заключению – восторженным приветствиям толпы.

   Приветствия наконец умолкли, сведенные на нет стремительными диминуендо, и после веселого позвякиванья, долженствовавшего означать радость боксера-победителя, окруженного поздравляющими друзьями, наступила тишина. Мистер Ривз сжал голову, стараясь унять звон в перетруженных ушах.

   – Дивно!

   – Изумительно!

   – Огромное спасибо!

   – Такая сила!

   – Такая страсть!

   – Такое мастерство, правда?

   – О, необыкновенно!

   – Браво, браво, еще! – визжал Энси, отчаянно, но одиноко аплодируя исполнителю. – Это гораздо лучше, чем лучшее творение Сати. Слишком хорошо, Берти. Наконец-то ты поставил английскую музыку на ноги, действительно поставил. Просто не понимаю, о чем только думает правительство, почему оно молчит!

   Скромно улыбаясь, прикладывая надушенный носовой платок к мокрому лицу, мистер Хиггинс-Рэгг в застенчивом молчании выслушивал все эти и подобные им восторженные комплименты.

   Мистер Ривз заметил, что маленькая женщина, похожая на обезьяну, хочет что-то сказать. Он перегнулся к ней.

   – Необыккновенно, – возгласила она с сильным славянским акцентом, жестко произнося согласные. – Шлышны были даже ударры перрчаттки, верно?

   – Что? – чувствуя себя глубоко несчастным, переспросил мистер Ривз. – Простите? Ах да, конечно, вы совершенно правы!

   И мистер Ривз снова уполз в свой угол.

   – Мне лично нравится в игре Берти то, что она чисто британская, – продолжал вещать пронзительный голос Энси. – Вот уж никто не примет Берти за иностранца. А у нас к иностранной музыке поистине идиотское отношение. Ведь если бы фамилия Берти была Рэггский, все с ума сходили бы по нему.

   Мистер Хиггинс-Рэгг улыбнулся, но как-то вяло. Лесть была приятна, однако ему не понравилось такое вольное обращение с его фамилией. Да это и никому бы не понравилось. Он изобразил на рояле несколько трелей – просто так.

   – Хотите послушать английскую музыку? – кривя душой, предложил он. – Сыграть вам что-нибудь Арнольда Баха?

   – Нет, нет ни в коем случае, – взвизгнул Энси. – Да ну же, Берти! Нельзя быть таким скучным злюкой. Сыграй нам то, что ты уже написал из своей оперы. – Он повернулся к миссис Фэддимен-Фиш. – Вы не считаете, что он должен сыграть нам что-нибудь из своей оперы, дорогая? Заставьте его. Скажите, чтобы он сыграл. Он стал такой капризный и упрямый.

   – Мы будем рады послушать вас, Берти, – устало промолвила миссис Фэддимен-Фиш. Ей все это уже надоело, к тому же от шума разболелась голова. В следующий раз, решила она, надо взять в протеже какого-нибудь тихоню – альпиниста или скульптора, который уж никак не мог бы выступать в гостиной.

   – Но на рояле получится не тот эффект, – возразил мистер Хиггинс-Рэгг, – в оркестре все звучит иначе.

   «Слава богу», – с преждевременным оптимизмом подумал мистер Ривз.

   – Однако раз вы так настаиваете, – поспешил добавить мистер Хиггинс-Рэгг, хотя никто и слова не сказал, – я попробую. Не стану сообщать вам название (его еще не было) или рассказывать либретто (его не существовало), могу только заверить вас, что это целиком про Англию.

   Шепот одобрения.

   – С Англией же, естественно, связано представление о море, – сказал мистер Хиггинс-Рэгг, – это и является главным мотивом увертюры к первому акту…

   И он исторгнул из рояля несколько потрясающе дисгармоничных аккордов, так что мистеру Ривзу снова показалось, будто кто-то скребет по аспидной доске.

   – Эту тему ведут главным образом скрипки, альты и кларнеты, – пояснил мистер Хиггинс-Рэгг, останавливаясь. – А потом в тумане слышна сирена – это тема гобоев и тромбонов. Она звучит так.

   Раздалось два диссонирующих аккорда, один за другим; мистер Ривз представил себе, что будет, когда во всю мощь взвоют тромбоны и гобои.

   А мистер Хиггинс-Рэгг уже барабанил дальше. Была там тема флота, «для которой я использовал старые морские песни», тема армады, сопровождавшаяся страшным истязанием рояля; потом тема Трафальгарской битвы, во время которой среди ада кромешного умер Нельсон; тема доков, в которой мистер Хиггинс-Рэгг попытался передать пулеметный стрекот клепальных машин, грохот кранов, глухой стук опускаемых контейнеров, шум перекатываемых бочек, шуршанье угля, ссыпаемого в бункера; затем возникла, «как я ее назвал, матросская тема», звучавшая для непосвященного уха мистера Ривза как звонкая разухабистая джига. Были там и другие темы, одни из них пианиссимо, другие фортиссимо, но мистер Ривз уже перестал вслушиваться – звуки долетали до него лишь постольку, поскольку он не мог их не слышать. Он забился подальше в свой темный уголок, склонил на грудь голову, накрепко заткнул уши пальцами и попытался забыть, где он. Голова у него трещала, хотелось пить, левую ногу свело судорогой…

   Наконец грохот вроде бы прекратился. Но, может быть, это еще один пассаж пианиссимо? Мистер Ривз слегка приоткрыл ухо и послушал. Однако рояль молчал, а в комнате стоял гул голосов. Благодарный, счастливый, мистер Ривз распрямился, похлопал глазами, вытянул ноги и глубоко перевел дух. Ах, вот бы сейчас таблетку-другую аспирина! Он заметил, что женщина-обезьяна с короной на голове повернулась в его сторону, и перегнулся к ней.

   – Вы шлышали? – низким, грудным голосом задала она совершенно излишний, по мнению мистера Ривза, вопрос. – Потррясающе, прравда?

   – М-м, – помедлил мистер Ривз. – Мне бы это больше понравилось, будь там побольше мелодии.

   Женщина-обезьяна высокомерно и презрительно воззрилась на него.

   – В хоррошей мужике не бывает меллодии! – безапелляционно заявила она и повернулась к нему спиной.

   А огорченный мистер Ривз снова поспешно уполз в свой угол.

   Как и все вечера, даже самые унылые, этот вечер тоже пришел к концу, и мистер Ривз, утомленный, но счастливый поднялся наверх, к себе в спальню. Он принял две таблетки аспирина и, не раздеваясь, сразу же лег.

   – Что с тобой, душа моя? – мгновенно став вся нежность и внимание, спросила миссис Ривз. – Ты себя плохо чувствуешь?

   – Голова болит, – отрезал мистер Ривз.

   – Ах, как мне тебя жаль! Хочешь, я смочу платок одеколоном и положу на твою бедную голову? Нет? Вот ведь обида! Эта головная боль, наверно, испортила тебе все удовольствие от этой дивной музыки.

   – Как раз от этого чертова грохота, который ты называешь «музыкой», она у меня и разболелась, – раздраженно заявил мистер Ривз.

   – Ах, душа моя, как ты можешь так говорить? – За этот вечер миссис Ривз явно подверглась изрядной обработке и, будучи обработанной, стремилась теперь обработать и мужа.

   – Могу, потому что это правда, – огрызнулся мистер Ривз.

   – А я уверена, что ты ошибаешься, душа моя. Если бы ты лучше себя чувствовал, я уверена, что тебе бы это понравилось. Это было дивно.

   – Тебе это понравилось? – в изумлении спросил мистер Ривз.

   – Конечно, понравилось! Как и всем остальным, – все говорили, что он поразительный гений.

   – Хм, – сказал мистер Ривз, – о вкусах не спорят. Я же считаю, что это самый отвратительный идиотский грохот, какой я когда-либо слышал.

   – Джон! – Миссис Ривз была шокирована, ибо она была искренне убеждена, что музыка ей понравилась. – Да ведь все эти люди, которые были сегодня здесь, знатоки в музыке…

   – Тогда мне жаль музыку.

   – Но, Джон, душа моя, как же ты можешь свой неискушенный вкус сравнивать с их вкусом? Ты ведь знаешь, какая мы отсталая в музыкальном отношении нация…

   – Вот как? Я знаю только одно: мне это не нравится, и мне не нравится этот мистер Хиггинс Как-Бишь-Его.

   – Ну, хорошо, душа моя, не будем сейчас об этом спорить, – примирительно сказала миссис Ривз. – Раздевайся, ложись в постель и постарайся как следует отдохнуть. А завтра мы с тобой поговорим. – И, сгорая от нетерпения, она неосмотрительно добавила: – И тогда, я уверена, ты согласишься со мной, что мы должны помочь этому великому английскому гению…

   – Что?! – воскликнул мистер Ривз, садясь в постели. – Еще и денег ему давать?

   – Ну да, дружок. Подумай только, какая это будет для нас честь, когда он станет мировой знаменитостью. Подумай только…

   – Ни за что! – гневно заявил мистер Ривз, ударяя кулаком по подушке. – Ни за что! Ни за что!..

Восемь

   В воскресенье мистер Ривз спустился к завтраку, уже несколько поколебленный в своем решении. Еще пока он был в постели, ему пришлось выдержать новое, сладкозвучно-ядовитое наступление Джейн. Сначала она объяснила ему, какой он эгоист, какой упрямый, какой неблагодарный, как он не ценит то, что для него делается; слова свои она подкрепляла фактами, – об одних мистер Ривз начисто забыл и потому ничего не мог возразить, а другие были, по его мнению, столь фантастически искажены, что от удивления он не мог слова вымолвить. Мимоходом Джейн ловко ввернула, что он понятия не имеет, куда потратить свой досуг, – этого он не мог отрицать. Тогда она снова – хотя все так же тщетно – попыталась пробудить в мистере Ривзе интерес к светской жизни, При этом она особо остановилась на одном из тезисов Энси о необходимости приобщения к культуре. «Путем снабжения деньгами его и его дружков?» – саркастически осведомился мистер Ривз. Миссис Ривз сказала, что он скареда, если не просто плохой человек. Она напомнила ему, что он ведь ровным счетом ни в чем не разбирается, кроме своих дел, еды и гольфа. Ни один защитник ортодоксального мнения не мог бы с большим пылом обличать порочность противопоставления своих личных суждений единодушным высказываниям собравшихся у Фэддимен-Фишей знатоков. Ну, неужели он не пожертвует какую-нибудь сумму в фонд Хиггинс-Рэгта хотя бы для того, чтобы доставить ей удовольствие?

   Мистер Ривз снова ответил отрицательно, но уже с меньшим пылом.

   После завтрака он выскользнул из дома и принялся в одиночестве бесцельно бродить по саду. В нос ему ударил острый запах свинарника, и он решил зайти туда, чтобы взглянуть еще раз на свиней. Теперь при домике его мечты, что «вдали от всей этой суеты», уютно разместится еще и свинарник. Отвалившись от сытного завтрака, свиньи лежали на солнце – одни щурились, а другие спали легонько похрюкивая и вознося хвалу поставщику помоев и творцу солнечного тепла. Одна огромная свинья лежала вытянувшись, раздутая, словно гигантская богиня материнства, в то время как многочисленный выводок пищал и дрался вокруг ее сосцов.

   – В высшей степени философская картина, – произнес чей-то интеллигентный голос.

   Мистер Ривз стремительно обернулся и увидел долговязого человека, чье академически строгое, сухое лицо сразу напомнило ему карикатуры на покойного президента Вильсона. Пришелец длинной палкой задумчиво скреб и почесывал спину свиньи, и та откликалась сладострастным похрюкиваньем.

   – Вот здесь, – сказал интеллигентный голос, – перед вами осуществленный идеал, к которому стремится большая часть человечества: жить вечно (а люди уверены в своем бессмертии), вечно на грани сна и пресыщения, без всяких усилий, без всякой ответственности, ибо новые божества – Машины и Плановое производство – обеспечивают удовлетворение их простейших животных потребностей. Если бы эти скоты могли голосовать, если бы у свиней было всеобщее избирательное право, разве они выбрали бы иную жизнь?

   – Возможно, они проголосовали бы за то, чтобы из них не делали свинины и бекона, – заметил мистер Ривз.

   – Для этого потребовалось бы воображение и предвидение, – устало и мягко заметил худощавый человек, – то есть качества, явно отсутствующие у избирателей и свиней. Если бы свиньи обладали этими качествами, мы сидели бы сейчас в человеческих хлевах и либо удовлетворяли бы тупое любопытство бездельников-свиней, либо служили им лакомством.

   – Какая отвратительная мысль, – содрогнувшись, сказал мистер Ривз.

   – А если бы избиратели обладали этими качествами, они не сажали бы себе на шею правителей, которые либо ведут их на бойню, либо тешат мечтами о почти свинской Утопии.

   Долговязый снова почесал палкой свинью, оставив на ее щетинистой шкуре след в виде полоски белой перхоти и вызвав новый взрыв хрюканья.

   – Epicuri de grege porcus,[43] – прошептал он.

   Тут мистера Ривза осенило, что это, должно быть, один из мудрецов. Он представился и выяснил, что зовут долговязого – Ундервуд и что, да, он член ученой корпорации. Мистер Ривз мгновенно почувствовал острую тягу к знанию. Поразительный человек, этот малый. Вот он, мистер Ривз, никогда бы не додумался до столь глубоких обобщений при виде какого-то свинарника. А этот деятель, в общем-то, удалился от мира, «от всей этой суеты», и предался своему увлекательнейшему занятию, за которое ему еще и платят, – возможно, он и золотые медали получал за какие-то непонятные открытия, о которых сообщалось в нечитабельных журналах. Ученость всегда повергала в трепет мистера Ривза.

   – Завидую я вашей жизни, – грустно заметил он. – Я свою провел в Сити. Преуспел. Нажил капитал. Но, – добавил он с несвойственной ему приниженностью, – я знаю, что я невежда…

   – Это – первый этап Познания, – мягко сказал мистер Ундервуд, – и, пожалуй, последний. Мы всю жизнь только и делаем что обнаруживаем, как мало мы знаем из того, что надо знать.

   – Но вы же экспериментируете, – не отступался мистер Ривз, – вы открываете то, что меняет нашу жизнь.

   Мистер Ундервуд покачал головой.

   – Большая часть моего времени уходит на бесплодные попытки привить любовь к Науке молодым людям, которые жаждут лишь получить хорошее, спокойное место, – печально сказал он. – А тот небольшой вклад в Науку, который я сделал, прошел незамеченным, совершенно незамеченным.

   – Но у вам же есть коллеги…

   – Почти весь прошлый семестр мы потратили на дискуссию о том, чей портрет должен висеть над большим столом – кардинала Вулси[44] или королевы Елизаветы. Это был хоть и пустяковый, но чисто политический спор, – пояснил он.

   – И все-таки у вас есть знания, – прибегнув к последнему аргументу, настаивал мистер Ривз.

   – Осведомленность не есть мудрость, – сказал мистер Ундервуд. – Если же мы порой и вылавливаем жемчужины мудрости, зрелище, которое вы тут видите, – и он изящным жестом повел рукой, указывая на свиней, – достаточно точно обрисовывает их участь.

   Мистер Ривз был положительно ошарашен. Перед ним стоял человек, который не только не пытался продать свой товар, а наоборот: всячески его хулил. Чрезвычайно странно.

   – Ну, а мне, – смело начал он, – очень хотелось бы побольше узнать обо всем этом. Быть может, вы могли бы назвать мне какие-то книжки – не слишком, конечно, трудные…

   Мистер Ундервуд пожал плечами.

   – Существует много популярных книг по Науке, – безразличным тоном сказал он. – Вы можете найти их почти в любой лавке. Но сведения в них приводятся обычно неточные, поверхностные и устаревшие.

   – А сколько надо прочесть книг, чтобы все знать про Науку? – спросил обуреваемый гордыней мистер Ривз.

   – Тысяч десять томов по тысяче страниц каждый, если бы существовали компилятивные издания, а так – ведь это все статьи, разбросанные по бесчисленному множеству журналов на двадцати языках, – сокрушенно сказал мистер Ундервуд.

   – Боже правый! – воскликнул потрясенный мистер Ривз.

   Некоторое время оба молча смотрели на греющихся в лучах солнца свиней.

   – Некоторое время тому назад я был в Америке, – попытался возобновить разговор мистер Ривз, – там все просто помешаны на Науке. Считают, что она сотворит чудеса.

   При слове «Америка» мистер Ундервуд слегка вздрогнул. Он только что вернулся из на редкость неудачной поездки с лекциями по этой стране, и рана его еще кровоточила.

   – Америка – отвратительная страна, отвратительная, – желчно сказал он. – У них есть несколько неплохих ученых, но все они такие провинциальные: послушать их, выходит, что Науки не существует за пределами их страны. А народ у них – просто дикари, настоящие дикари… Великий боже! – добавил он в смятении, прерывая сам себя. – Сюда идет этот скучнейший человек – Ремингтон. Побеседуйте с ним, пожалуйста, чтобы я мог исчезнуть, хорошо?

   В аллее мистер Ривз увидел дородного мужчину в твидовом костюме, который неторопливо шел ним.

   – Ладно, ладно. Я побеседую с ним, – сказал он удерживая мистера Ундервуда за рукав, – только прежде скажите мне откровенно, что вы думаете об этом музыканте, ну, вы знаете, Хиггинс-Рэгге.

   – Я бы сказал, что он сделал одно открытие: оказывается, рояль – ударный инструмент, – сказал мистер Ундервуд и исчез.


   Раздумывая над этим непонятным изречением оракула, мистер Ривз подобрал палку, которую ученый муж бросил убегая, и, в свою очередь, принялся чесать свинье спину. Когда дородный мужчина поравнялся с ним, мистер Ривз кивнул и сказал: «Здравствуйте»; дородный мужчина тоже снисходительно кивнул и сказал: «Здравствуйте».

   – Меня зовут Ривз, – явно напрашиваясь на разговор, сказал мистер Ривз, – а вы, если не ошибаюсь, профессор Ремингтон?

   Весьма польщенный, дородный мужчина снова кивнул.

   – Я слышал о вас от жены и… и от других людей, – покривив душой, сказал мистер Ривз.

   Наступило молчание, во время которого мистер Ривз усердно тыкал палкой в свинью.

   – Когда вы подошли, – мечтательно заметил мистер Ривз, – я раздумывал о том, что эти свиньи являются прекрасной иллюстрацией современного представления об Утопии. Ну, вы знаете: когда Наука все будет за вас делать, а вы будете лежать и бездельничать…

   – В высшей степени безграмотная мысль, – резко заявил мистер Ремингтон. – Все будущее человечества зависит от Науки. Утопия, как вы это по неведению именуете, – не мечта, а реальность, приближающаяся к нам с поистине удивительной быстротой. И мир, который наступит, не будет миром безделья и чувственных наслаждений, он потребует напряжения всех сил, в нем найдут наконец полное применение все лучшие человеческие таланты!

   Мистер Ривз был потрясен. Значит, в зависимости от школы научной мысли возможны различные подходы к проблеме значения свинарников для общечеловеческой морали. Но, будучи от природы лояльным, он все же попытался защитить тезис Ундервуда.

   – Да разве же это так? – отважился заметить он. – Возьмите, к примеру, Америку. Они там просто помешаны на Науке, однако лучшие их ученые провинциальны – не признают иностранцев, а народ у них – сущие дикари.

   Он искоса бросил взгляд на мистера Ремингтона, желая удостовериться, какое впечатление произвели его слова. Судя по всему, сей джентльмен был глубоко оскорблен. Одна из его книг была принята к изданию одним из университетов Америки, и у мистера Ремингтона в кармане как раз лежало весьма теплое и лестное для него письмо.

   – Я положительно не понимаю, почему вы так говорите! – возмущенно воскликнул мистер Ремингтон. – Это совершенно неверно, совершенно. Американские интеллигенты – люди чрезвычайно широких взглядов, и они охотно признают авторитет иностранных коллег, которые того заслуживают. А народ у них – самый цивилизованный в мире, именно потому, что люди благожелательно относятся к Науке.

   Мистер Ривз усиленно заморгал глазами. Не могут же оба мудреца быть правы!

   – Но, – сказал он, – ведь надо столько всего знать, чтобы разбираться в Науке:, мне вот говорили, что и в десяти тысячах книг она не укладывается. Как же людям вроде меня, занимающимся практической деятельностью, все это узнать?

   – Я не вижу в этом необходимости, – сурово ответствовал мистер Ремингтон. – Каждому юнге и кочегару вовсе не обязательно знать, что делает капитан на своем капитанском мостике. Каждому рабочему в доках не обязательно быть судостроителем. Так и в Государстве, управляемом Наукой, каждому гражданину не обязательно быть ученым. Достаточно, если он будет уважать Науку и повиноваться ее законам. Но вот когда какой-нибудь профан, в силу своего невежества, начинает критиковать ее и препятствовать прогрессу – с этим уже мириться нельзя.

   Мистер Ривз чувствовал, что его придавили к ногтю. Надо же что-то на это ответить, подумал он, но что? Он сделал слабую попытку сострить.

   – Значит, мы должны помалкивать и делать то, что скажут ученые мужи, нравится нам это или нет?

   – Безусловно, – величественно заявил мистер Ремингтон.

   – Это что-то похоже на тиранию, – слабо возразил мистер Ривз.

   – Законы Науки, – непререкаемым тоном заявил мистер Ремингтон, – неумолимы и необратимы, они не признают исключений. Те, кто научится подчиняться им, выживут; те же, кто этому не научится, погибнут.

   – А что бывает, когда ученые придерживаются разных точек зрения? – спросил мистер Ривз.

   Мистер Ремингтон ответил не сразу. Он напряг память, стараясь вспомнить соответствующее место из заключительной главы собственной книги.

   – Благодаря Науке Человек овладел внешним материальным миром, – возгласил он. – Теперь он должен постичь себя и овладеть своим духовным миром. Это способна сделать только Наука, поэтому доблестным пионерам, не жалеющим жизни ради человечества, должна быть оказана всяческая поддержка, как финансовая, так и любая другая. Когда царство Науки утвердится повсюду, перед человечеством откроются многообразные перспективы прочного счастья и неисчислимые возможности для всестороннего приложения своих сил. Не будет больше ни войн, ни болезней, ни бедности, ни тщетной погони за призрачными миражами, не имеющими под собой научной основы, а возможно, не будет даже и Смерти!

   Мистер Ривз ничего не сказал. Да и что тут можно было сказать. Свиньи ублаготворенно хрюкали во сне; легкий ветерок бойко шелестел молодыми листочками на деревьях мистера Фэддимен-Фиша. Мысль мистера Ривза снова перескочила на бекон и свинину.

   – Смешно даже подумать, сколько поколений свиней поставляло для нашего завтрака бекон, – сказал он, – и так будет вечно.

   – В будущем, – презрительно скривил рот мистер Ремингтон, – не будет никаких свиней. Бекон будет производиться синтетически, на химических заводах. Ну, мне пора: надо немножко пописать. Всего хорошего.

   – Минуточку! – сказал мистер Ривз. – А что вы думаете об этом мистере ХИггинс Как-Бишь-Его, хороший он музыкант?

   – У этого молодого человека вполне определенное видение будущего, – сказал мистер Ремингтон, – он наделает в мире много шума.


   Оставшись один, мистер Ривз набил трубку и пошел по аллее прочь от свинарника. В голове у него был полнейший сумбур. Подобно большинству людей, мистер Ривз имел весьма туманное представление о том, чем занимается Наука. С этим словом было связано у него представление о беспредельных и таинственных силах, которые казались ему столь же чудесными, как заклинания знахаря – непросвещенному африканцу; перед его мысленным взором возникали люди в белых халатах и масках, склонившиеся над пробирками или разрезающие живых собак и морских свинок, чтобы обеспечить ему, мистеру Ривзу, исправно действующую канализацию или избавить его от угрозы рака. В основе же всего лежал Моисеев кодекс догматов, известный под названием «Законы Науки».

   Резкая разница во мнениях двух ученых мужей подорвала этот идеал мистера Ривза.

   И мистер Ривз ощутил глубочайшее отчаяние, какое овладевает нищими духом, когда их лишают приятного чувства уверенности. Он искал рыбу мудрости, а получил змия распрей и сомнений. Из головы у него не выходила фраза насчет того, что «в будущем не будет никаких свиней». Мистеру Ривзу не нравилась мысль, что некем будет населить его образцовый свинарник при домике «вдали от всей этой суеты». Но даже если свиньи станут такими же бесполезными, как белые слоны, мистер Ривз твердо решил завести их – когда у него появится тот домик. Он не мог поверить, чтобы синтетические заменители ветчины и жареной свинины могли привести к уничтожению живых свиней. По этому важному вопросу он держался резко антиремингтоновской точки зрения, служа тем самым иллюстрацией того печального обстоятельства, что все мы толкуем Науку так, как нам нравится.

   Не помогли эти светочи знаний рассеять и туман, царивший у него в голове по поводу мистера Хиггинс-Рэгга. Весьма сомнительно, чтобы мистер Ривз знал, кто такой был дельфийский оракул, но за истекшие полчаса он повстречался с двумя оракулами. Конечно, мистер Ундервуд правильно заметил, что мистер Хиггинс-Рэгт превратил рояль в ударный инструмент, но что это значило – одобрение или неодобрение? Вот это мистеру Ривзу было непонятно. Опять-таки совершенно ясно, что, если мистер Хиггинс-Рэгг будет и дальше играть в своем нынешнем стиле, он неизбежно наделает много шума, как и предсказывал мистер Ремингтон, – но считает ли мистер Ремингтон, что этот шум следует субсидировать? Словом, чем больше мистер Ривз размышлял над этими высказываниями, тем больше он терялся в догадках. Платить или не платить – вот в чем вопрос…

   Тут мистер Ривз увидел в отдалении элегантную фигуру Энси, что спешил к нему, размахивая длиннопалыми руками и вопя: «Мистер Ривз! Мистер Ривз!» Мистер Ривз поспешно оглянулся в поисках какого-нибудь укрытия – ему даже пришла отчаянная мысль спрятаться в чахлых кустах крыжовника. Слишком поздно! Мчавшийся сломя голову Энси споткнулся о низенькую каменную ступеньку, неуклюже изобразил несколько немыслимых пируэтов, чтобы удержать равновесие, и, схватившись за лодыжку, то жалобно скуля, то непристойно ругаясь изо всей силы запрыгал на одной ноге. Под влиянием мгновенно пробудившегося человеколюбия мистер Ривз кинулся к нему на помощь.

   – Вывихнули лодыжку? – взволнованно спросил он.

   – Сломал, сломал! – хныкал Энси. – Я теперь на всю жизнь калека.

   – О, господи, надеюсь, что нет, – чрезвычайно обеспокоенный его состоянием, сказал мистер Ривз. – Позвольте я помогу вам добраться до скамьи.

   Изо всех сил вцепившись в руку мистера Ривза, Энси неуклюже запрыгал по аллее, оглашая воздух слезливыми причитаниями.

   – Черт его знает, какое безобразие! Вся моя жизнь пойдет теперь прахом, а от Руперта, уж конечно, компенсации не жди. Как я страдаю – вы и представить себе не можете. Ну, почему это должно было случиться именно со мной? Почему не с кем-то другим? Никогда бы этого со мной не было, если бы я не стремился помочь другим. В жизни никому больше не стану помогать!

   – Обождите, обождите! – стараясь успокоить его, сказал мистер Ривз. – Давайте сначала посмотрим, а вдруг вы можете на нее ступить.

   – Ну, конечно, не могу, – хныкал Энси.

   – А вы попытайтесь, – настаивал мистер Ривз.

   С бесконечной осторожностью мистер Хоукснитч поставил ногу на землю.

   – Ой! – взвизгнул он. – Черт знает какая боль!

   – Перелома у вас нет, – сказал мистер Ривз, внимательно наблюдавший за всей этой процедурой, – а если это растяжение, самое правильное – ходить, чтобы разогнать кровь.

   – Но я же не могу!

   – Лучше все-таки пересилить себя, чем потом лежать три недели, – весьма здраво заявил мистер Ривз. – Ну, попытайтесь.

   После долгих препирательств и уговоров мистеру Ривзу удалось наконец заставить Энси сделать несколько шагов которые тот совершил, отчаянно хромая и оглашая воздух бесконечными жалобами и причитаниями. Но с каждым шагом хромота его становилась все менее заметной, а когда они добрались до садовой скамейки, стала и вовсе умеренной. Энси тяжело опустился на скамью, стянул носок и чрезвычайно осторожно и бережно ощупал больную лодыжку. Мистер Ривз заметил, что на ней не появилось ни синяка, ни опухоли.

   – Я думаю, что даже и растяжения нет, – успокоительно сказал он. – Просто она у вас сильно подвернулась. Скоро все будет в полном порядке.

   Энси продолжал сосредоточенно массировать лодыжку, двигая во все стороны ногой. Наконец даже он, видимо, убедился, что жизнь его вне опасности. Тогда с патетическим вздохом он откинулся на спинку скамьи, осушил глаза красивым шелковым носовым платком, пригладил волосы, поправил галстук, купленный в Берлингтонских аркадах, и одернул двубортный жилет.

   – Так я и знал, что это будет один из моих несчастливых дней, – жалобно сказал он. – Мадам Кутар, ясновидица, потрясающее существо, – вы с ней знакомы? – я каждую неделю хожу к ней за советом, – так вот как раз в четверг она предупредила меня, что на этой неделе может возникнуть опасность для моего тела и жизни. А сегодня утром за завтраком я просыпал соль. Следовало бы мне понять, что меня ждет нечто ужасное, и быть поосторожнее. Правда, по счастью, черная кошка перебежала мне дорогу, когда я выходил из дому. Наверно, это и спасло меня, как вы думаете?

   – Угу, – изрек мистер Ривз, разжигая трубку, – угу.

   – Просто удивительно, как все сбывается, – с глубоким убеждением сказал Энси. – Со мной так не раз бывало. Я, конечно, посылаю всех моих друзей к мадам Кутар, и она уделяет мне уйму внимания. Непрестанно справляется обо мне по звездам.

   – Даже по звездам справляется? – иронически заметил мистер Ривз.

   – Да, и по волшебному кристаллу тоже, – продолжал Энси, не заметив тона мистера Ривза, – и это так помогает. Знаете, она как-то раз позвонила мне и сказала, что Марс и Венера очень ко мне враждебны и я должен быть крайне осторожен. Я тогда всю неделю провел в постели и уберегся от беды. Одному богу известно, что было бы, если бы я вышел. Мадам Кутар считает, что меня даже убить могли.

   – Смотрите-ка, – сказал мистер Ривз.

   – И она видит очень много всего про меня в своем магическом кристалле. Я ведь уже старый спирит, и кристалл делает для меня то, чего для новичка никогда не сделал бы. Вы знаете, что мадам Кутар предсказала мою встречу с Берти?

   – В самом деле? – безразличным тоном заметил мистер Ривз.

   – Да, она увидела в своем кристалле красивого молодого человека, который играл на каком-то инструменте, – она сказала, что не могла разобрать, на чем: то ли на лютне, то ли на аккордеоне, но она точно видела, что это был музыкант и что он будет иметь какое-то отношение ко мне. Не прошло и двух месяцев, как я встретил Берти и сразу понял, что мы станем близкими друзьями. Он ведь, знаете ли, тоже старый спирит.

   – Вы меня поражаете, – сказал мистер Ривз.

   – Да, конечно, с первого взгляда этого не скажешь, – согласился Энси, – но он помнит то, что происходило три тысячи лет тому назад, когда он был главным музыкантом одного из фараонов.

   – Удивительная память, – только и сказал мистер Ривз. – Он что же, так и не умирал?

   – Нет, тело его, конечно, умерло, – сказал Энси. – Увы! Но душа находит все новые воплощения. С ним произошло несколько поразительных случаев – можете мне поверить. Как-то раз, когда он уж очень набедокурил в предыдущей жизни, он возродился в виде соловья в персидском саду, и ему пришлось петь с острым шипом в груди.

   – Хм, – сказал мистер Ривз, начиная терять терпение.

   – Вы и представить себе не можете, какое чудо этот Берти, – сказал Энси, задумчиво ковыряя в носу. – В его характере есть черты, которые он не показывает никому, кроме меня. А какой музыкант! Я никогда еще не слышал, чтобы кто-нибудь играл так, как он.

   – Я тоже, – язвительно заметил мистер Ривз.

   – Ах да! – воскликнул Энси, вдруг что-то вспомнив. – Я слышал от миссис Ривз, что у вас разболелась вчера голова. Этакая обида! При больной голове вы, конечно, не могли оценить игру Берти.

   – Вполне возможно, что как раз от музыки-то она у меня и разболелась, – не слишком любезно заявил мистер Ривз.

   – Ну что вы, этого никак не могло быть, – возразил чрезвычайно шокированный Энси. – Я мог бы скорее удивиться, что она у вас не прошла от музыки. Но сегодня вечером вы еще услышите Берти.

   Мистер Ривз издал какой-то звук, весьма похожий на стон.

   – Между нами говоря, мистер Ривз, – доверительно сказал Энси, – Берти достиг сейчас критического момента в своей карьере. Это говорят звезды, это подтверждает и магический кристалл. Если он сейчас добьется успеха, дальше он уже будет только набирать силу. Если же он потерпит неудачу, потребуется три перевоплощения, чтобы он мог наверстать упущенное. А это было бы ужасно, не так ли?

   – Немыслимо, – иронически заявил мистер Ривз.

   – Правда? – подхватил Энси. – Я рад, что вы согласны со мной. Все, что ему сейчас требуется, – это немного денег, остальное у него есть: и душа, и гений, и родовитость, и приятная внешность, и – обаяние. Но ему необходимо время, чтобы закончить свою замечательную оперу, а это упирается, конечно, в деньги; потом опере понадобится реклама, что потребует новых денег. Миссис Ривз сказала, что она уверена: вы безусловно поможете нам в этом великом деле.

   – Так она и сказала? – переспросил мистер Ривз. – Ну, так это было сделано без моего ведома, уверяю вас.

   – Вы хотите сказать, что не намерены нам помочь? – в величайшем смятении воскликнул Энси. – Ах, мистер Ривз, неужели вы можете не внять призыву гения, попавшего в беду?

   – Думаю, что могу, – спокойно сказал мистер Ривз.

   – Но вы не должны так поступать! – воскликнул Энси, повышая голос до своего обычного визга. – Вы просто не понимаете, как это важно. Возьмите хотя бы герцогиню и миссис. Фэддимен-Фиш – они безумно интересуются его судьбой, все Сливки Общества проявляют к нему участие. На премьере все его покровители получат бесплатные места в партере и будут представлены королевской фамилии. Вы только подумайте об этом, мистер Ривз.

   – Хорошо, – сухо сказал мистер Ривз.

   – В таком случае, значит, вы дадите маленький симпатичный чек нашему милому Берти?

   – Вот это уж другое дело, – возразил мистер Ривз.

   Энси вздохнул.

   – О, господи! – вырвалось у него. – Никогда не думал, что вы окажетесь таким трудным человеком. Право же, мистер Ривз, после того, как я потратил столько сил, чтобы помочь вам и миссис Ривз, с вашей стороны было бы просто непорядочно отказать нам с Берти в таком пустяке. Слушая вас, у меня возникает желание никогда больше не делать добра!

   – Это вы сто фунтов называете пустяком! – воскликнул мистер Ривз, раздраженный этим наглым вымогательством.

   – Ну, для вас это же действительно немного…

   – Уверяю вас, что и немало, – сказал мистер Ривз.

   – Зато у вас появится настоящий интерес в жизни, – продолжал Энси, пропуская мимо ушей последнее замечание. – Вы сможете следить за удивительной карьерой Берти в опере и в газетах, – а мы добыли ему потрясающего агента по рекламе, – и будете с волнением и гордостью сознавать, что и вы способствовали этому триумфу английской музыки. Вы прославитесь!

   Мистер Ривз плотно сжал губы и медленно покачал головой.

   – Боюсь, что мне придется отказаться от славы… – начал он.

   – Руперт! Руперт! – взвизгнул Энси, заметив вдали, на садовой дорожке, могучую фигуру мистера Фэддимен-Фиша. – Идите сюда, Руперт! Да идите же скорей! Вы мне нужны!

   – Приветствую вас! – сказал мистер Фэддимен-Фиш, заслоняя собой дневной свет. – Доброе утро, Ривз. Доброе утро, Энси. Послушайте, Энси, у вас носок спустился. Вы что, намерены сменить носок на котурн? Неплохо сказано, а?

   – Со мной случилась страшная беда, – сурово сказал Энси, – и все по вашей вине, Руперт. Я споткнулся о какую-то дрянную ступеньку у вас в саду и чуть не сломал ногу.

   – Вы вечно обо что-то спотыкаетесь, Энси, – добродушно заметил мистер Фэддимен-Фиш. – В следующий раз, того и гляди, споткнетесь о мое остроумие и переломаете себе колени. Ха, ха, ха!

   – Тут не над чем смеяться, – свирепея, сказал Энси. – У меня была такая боль, что, не окажись тут мистера Ривза, я бы потерял сознание. Он был так добр ко мне, так мне сочувствовал, а вы – вы грубы и беспощадны, как дикий зверь. Вы даже не умеете проявить сочувствие к пострадавшему…

   Мистер Фэддимен-Фиш не слушал его. В глазах его появилось отрешенное выражение, указывавшее на то, что сейчас он совершает сделку с Музой.

   – Придумал, придумал! – внезапно воскликнул он. – Маленькая эпиграмма-экспромт…


Споткнувшись чудом под зеленым сводом,
Наш Энси рухнул на холодный камень,
Сбегитесь, нимфы, резвым хороводом,
Развейте боль, палящую, как пламень.

   М-да, неплохо получилось, а? В этой эпиграмме нет, правда, остроты, которая мне обычно свойственна, – просто маленький экспромт, какие встречаются в греческой антологии. Выгравируем эту надпись там, где вы упали, Энси, а?

   – Не очень это красиво с вашей стороны обращать все в шутку, Руперт, – надувшись, сказал Энси. – Я знаю, что вы блестящий, остроумнейший человек, но нельзя быть таким жестоким.

   Наступило молчание. Энси, продолжая дуться, нагнулся, чтобы пристегнуть резинкой носок. На макушке мистера Фэддимен-Фиша роскошно поблескивала под солнцем прикрывавшая лысину нашлепка. Мистер Ривз неутомимо пыхтел трубкой и раздумывал о том, как бы сбежать.

   – Все сегодня утром идет кувырком, – заметил Энси, тщательно распрямляя складку на брюках. – Если б мне не повстречалась черная кошка, я бы тут же лег в постель. Сначала случилась эта ужасная история, а теперь мистера Ривза никак не уговоришь насчет Берти. Послушайте, Руперт! Растолкуйте вы мистеру Ривзу про Берти и его талант и уговорите поступить как надо.

   – Мистер Ривз не из тех, кого можно «уговорить*, Энси, – заметил мистер Фэддимен-Фиш, видя, в какую сторону дует ветер, и действуя сообразно. – Мистер Ривз человек бывалый и знает, чего он хочет.

   – Тогда почему же он такой несговорчивый насчет Берти? – капризно спросил Энси.

   – Потому, что он не такой безудержный энтузиаст как вы, Энси, – примирительным тоном сказал мистер Фэддимен-Фиш, – а еще потому, что мы, деловые люди любим ясно представить себе, что нас ждет, прежде чем опускать руку в карман. Пойдемте в охотничий домик, мистер Ривз, выпьем чего-нибудь, а вы, Энси, сбегайте-ка за миссис Ривз и моей женой и скажите им, где нас найти.

   – Сбегайте! – возмущенно повторил Энси. – Хорошенькое дело: я даже идти не могу. Нет, это уж слишком! О чем только меня не просят! Да все вы должны на руках меня носить…


   – Весьма необычный молодой человек, – доверительно сказал мистер Ривз, шагая по дорожке рядом с мистером Фэддимен-Фишем. – И много таких, как он?

   – Прорва, – сказал мистер Фэддимен-Фиш, – но в общем-то он неплохой малый: любит оказывать людям услуги и проявлять внимание к пожилым дамам.

   – А все-таки есть в нем что-то ненормальное, – настаивал мистер Ривз. – При одном его виде у меня мурашки идут по коже. Он англичанин?

   Уголки губ мистера Фэддимен-Фиша слегка дрогнули, тронутые улыбкой.

   – Не менее исконный, чем английская система привилегированных школ, – сказал он.

   – Вы меня удивили, – простодушно заметил мистер Ривз. – Что-то прежде я никогда не встречал таких молодых людей, а вот последнее время – чудеса да и только! – не встречаю никаких других. Совсем на англичан не похожи…

   – Ну вот мы и пришли, – сказал мистер Фэддимен-Фиш, открывая маленькую дверцу и пропуская мистера Ривза вперед.

   Мистер Ривз очутился в комнате с простыми дощатыми стенами, вдоль которых стояли подставки для ружей и удочек. Над камином висела голова лисы с застывшими стеклянными глазами; на деревянной панели, к которой она была прикреплена, стояла дата. По обе стороны от нее висели стеклянные ящички с чучелами огромных форелей. В очаге этого храма спорта ярко пылал огонь, а на большом столе красовалась целая батарея бутылок с виски, джином и вермутом, стояли стаканы и смеситель для коктейлей.

   Однако мистеру Ривзу не дали времени вволю налюбоваться этим аристократическим арсеналом. Ему тотчас всунули в руку стакан со спиртным и досье Фонда пожертвований для Хиггинс-Рэгга. Документ, озаглавленный таким образом, состоял из поистине непристойного панегирика мистеру Хиггинс-Рэггу, резкого порицания безразличия «Англии» к этому музыкальному мессии и призыв – в стиле «кошелек или жизнь» – пожертвовать, кто сколько может.

   – Не утруждайте себя чтением, – искренне посоветовал мистер Фэддимен-Фиш. – Все эти славословия, которыми занимается нынешняя молодежь, – одно сотрясение воздуха, ха, ха! А мы с вами, Ривз, люди деловые и знаем, что главное в нашем мире – это солидный коммерческий успех и солидная сумма наличными.

   Мистер Ривз кивнул. Это была удобная жизненная доктрина, перед которой он преклонялся и которой следовал вот уже тридцать лет.

   – К сожалению, – бархатным голосом продолжал мистер Фэддимен-Фиш, – приходится признать, что, хотя деньги насущно необходимы, – Сливки Общества хотят чего-то большего, им одних денег мало – если, конечно, состояние не сказочное. Следом за бизнесом самым важным видом национальной деятельности является, безусловно, спорт, который одновременно служит пропуском в Общество. Гольф – замечательный вид спорта, но немного вульгарный. Вот если б вы охотились или играли в поло…

   – А я вовсе не уверен, что мне так уж хочется знаться с этими вашими «Сливками Общества», – возразил мистер Ривз.

   – Да что вы, мой дорогой! – Мистер Фэддимен-Фиш был явно шокирован. – Как вы можете говорить такие странные вещи? Неужели вам не хочется, чтобы ваша фотография красовалась в «Тэтлере»?

   – Нет, – спокойно сказал мистер Ривз.

   – Ну, право же, право же, Ривз, – с укоризной сказал мистер Фэддимен-Фиш, – это вы только из оригинальности. Я бы даже сказал, из своенравия. Во всяком случае, супруге вашей очень этого хочется.

   – Ну, я – это одно, она – другое, – сказал мистер Ривз.

   – Вот уж нет, нет, так не бывает, – возразил мистер Фэддимен-Фиш. – Общественное положение мужчины во многом зависит от жены. А у миссис Ривз в высшей степени здравый ум. Так вот, если исключить спорт (надо сказать, бега – совершенно неоценимое развлечение) всегда можно увлечься Искусством. Я лично не очень его высоко ставлю. Мне больше по душе литература. Книги – они солиднее.

   – Живой капитал? – подсказал мистер Ривз.

   – Вот именно. Но кое-кто из Сливок Общества – не из самых верхов, конечно, но из вполне пристойных людей – немножко балуется живописью и музыкой. Хиггинс-Рэгг будет модным кумиром. Садитесь к нему в коляску, пока она еще у старта, и…

   Мистер Фэддимен-Фиш весьма многообещающе, – хотя обещание это и трудно было бы уточнить, – подмигнул левым глазом. Завороженный его словами, мистер Ривз почти уже видел себя шагающим по красному ковру.

   – Но мне решительно не нравится его музыка, – продолжал сопротивляться мистер Ривз.

   – Мне тоже, – мгновенно согласился с ним мистер Фэддимен-Фиш. – И, между нами говоря, моей жене – тоже. Но какое, черт побери, это имеет значение? Если Сливки Общества решают, что им нравятся непристойные звуки, – пожалуйста. Нам с вами, Ривз, остается только приспособиться к их вкусам, только приспособиться.

   Отворилась дверь, пропуская миссис Ривз и миссис Фэддимен-Фиш. Мистер Фэддимен-Фиш тотчас вскочил по стойке «смирно», – мистер Ривз неуклюже последовал его примеру.

   – Как это мило, что вы присоединились к нам! – воскликнул мистер Фэддимен-Фиш, провожая их к стульям, до которых они могли бы добраться и без посторонней помощи. – Вы положительно украсили наш охотничий домик. Ах, Женщина, Женщина, что бы мы делали без нее? Надо будет как-нибудь написать об этом эпиграмму. Мне как раз пришли в голову две первые строки при вашем появлении:


Когда Адам повязывает белый галстук,
А Ева надевает платье от Ланвена…

   Удивительная штука вдохновение, правда? Просто не могу даже понять, как это возникает у меня в мозгу. Строки приходят откуда-то оттуда… из Небытия.

   – Удивительно, – желая польстить хозяину, прошептала миссис Ривз-.

   – Ну как, мистер Ривз что-нибудь решил насчет Берти? – внезапно спросила миссис Фэддимен-Фиш.

   – Пока еще нет, еще нет, – успокоительным тоном сказал мистер Фэддимен-Фиш, – но решит, он уже на пути к решению. Тут требуется немного дамского вмешательства, убеждения…

   – Просто понять не могу, почему Джон так упорствует: ведь речь идет о совсем небольшой сумме, – жалобно сказала миссис Ривз, – но в мои годы, видно, нечего уже ждать от мужа…

   – Который к тому же не миллионер, – буркнул мистер Ривз.

   – А я и не зна-ала, что у вас затруднения с деньгами, – высокомерно произнесла миссис Фэддимен-Фиш.

   – Пока еще не было, – сказал мистер Ривз, – но скоро будут, если я начну швырять деньги на ветер.

   – На ветер! – в ужасе воскликнула миссис Ривз.

   – На то, чем интересуются Сливки Общества, – высокомерно произнесла миссис Фэддимен-Фиш.

   – Раз в жизни такой выпадает случай, – сказал мистер Фэддимен-Фиш.

   – И ведь какой талантливый молодой человек, – пропела миссис Ривз.

   – И из хорошей семьи, – добавила миссис Фэддимен-Фиш.

   – Гений! – пылко воскликнула миссис Ривз.

   – Известен в самых избранных кругах, – сказала миссис Фэддимен-Фиш.

   – Пользуется поддержкой ведущих знатоков в области музыки, – добавил веское слово мистер Фэддимен-Фиш.

   – Принят в королевском доме! – восторженно воскликнула миссис Фэддимен-Фиш.

   – Пользуется благосклонностью герцогини Бангчестерской, – вставил мистер Фэддимен-Фиш.

   – И лорда Рэндитауна, – добавила его супруга.

   – И македонского посла, – сказала миссис Ривз, которой уже виделось, как она, вся в брильянтах, покоряет дипломатический мир Лондона.

   Мистер Ривз вытер пот со лба, – из-за огня, пылавшего в камине, в комнате было чертовски жарко, – и, глубоко несчастный, не зная, на что решиться, посмотрел на свою супругу, потом на хозяина дома.

   – Мне кажется… – приготовилась было произнести речь миссис Феддимен-Фиш, но тут раздался стук в дверь. Затем она приоткрылась, и в щелке показалось улыбающееся лицо Энси.

   – Можно, дорогая? – спросил он миссис Фэддимен-Фиш.

   – Нет, – грубо отрезал мистер Фэддимен-Фиш. – Идите и ждите, пока вас позовут.

   Энси исчез.

   – Мне кажется, Руперт, – снова начала миссис Фэддимен-Фиш, – что вы, пожалуй…

   Снова раздался стук в дверь, и появился дворецкий.

   – Вы звонили, мадам? – спросил он с изысканной услужливостью.

   – Нет! – распаляясь гневом, отрезала миссис Фэддимен-Фиш.

   – В таком случае прошу прощения, мадам. Горничная сказала, что звонили из охотничьего домика.

   – Можете идти, Болдуин, – высокомерно сказала миссис Фэддимен-Фиш.

   – Благодарю вас, мадам.

   – Руперт! – воскликнула миссис Фэддимен-Фиш, как только дверь за дворецким закрылась. – Вы должны завтра же утром рассчитать этого человека.

   – Почему? Теперь-то что случилось? – явно чувствуя себя неловко, спросил мистер Фэддимен-Фиш. – Что он такого сделал?

   – Я уверена, что он подслушивал в замочную скважину и выдумал эту историю со звонком, потому что появился Энси.

   – Глупости, глупости, моя дорогая, – примирительным тоном сказал мистер Фэддимен-Фиш.; – Простое совпадение…

   – Нет, это было не совпадение. Он подслушивает. И потом мне не нравится его лицо, и он пыхтит, когда прислуживает за столом. Я настаиваю, чтобы вы рассчитали его, как только уедут наши гости.

   – Хорошо, – покоряясь, сказал мистер Фэддимен-Фиш.

   – Слуги – это такая мука, – скорбным тоном произнесла миссис Фэддимен-Фиш, обращаясь к миссис Ривз. – Просто ума не приложу, что делать с прислугой: все они нынче такие образованные и совершенно не умеют обслуживать. У этого человека были наилучшие рекомендации – даже от самого лорда Рэндитауна, это один из моих самых близких друзей, совершенно очаровательный человек, играет в поло и всегда так внимателен ко мне, хотя Руперту это не нравится, и тем не менее, видите, я не могу его держать, а все из-за этой дурацкой французской революции и этих преступников, которые сидят в России и забивают простому народу голову всякими идеями, так вот я собиралась сказать, что мне кажется, Руперт не совсем верно обрисовал мистеру Ривзу положение. В конце-то концов эта сумма – сущий пустяк, стоимость пары запонок или лошади для грума; Руперт на прошлой неделе заплатил триста гиней за нового скакуна, которого лорд Рэндитаун выбрал для меня, лорд Рэндитаун мой большой друг, мы часто танцуем с ним в «Савое», когда Руперта нет в городе, так вот, как я уже сказала, дело тут не в деньгах, потому что если человек не может потратить такую ерунду, как сто фунтов, значит он ставит себя на одну доску с низшими классами, – не правда ли? – а в данном случае речь идет о молодом человеке из прекрасной семьи, как заверил меня всего лишь на прошлой неделе лорд Рэндитаун, когда мы обедали вместе, и это совсем не то, что дать деньги какому-нибудь жалкому, нищему художнику, все они революционеры и никогда не бывают благодарны высшим классам, но, как я уже сказала, когда к человеку проявляет интерес королевская фамилия, это уже нечто совсем другое и, право же, только патриотично сделать все, что в твоих силах, особенно если в комитете состоит герцогиня, и мне кажется, Руперт, что вы могли бы проследить за тем, чтобы мое имя в списке стояло рядом с ее именем, а не в самом конце…

   В состоянии, близком к оцепенению, мистер Ривз внимал этому оркестру, следя лишь за главной темой. Она несколько раз повторялась da capo,[45] с вариациями. Миссис Ривз смотрела на него умоляюще, с мягкой укоризной, с обидой, с милым упорством. Мистер Фэддимен-Фиш держался добродушно, убеждал, сыпал эпиграммами. Миссис Фэддимен-Фиш вытаскивала в качестве приманки великосветские фамилии головокружительной знатности.

   Мистер Ривз подписал чек.

   Но при одном условии: что впредь его избавят от необходимости слушать музыку мистера Хиггинс-Рэгга, до той поры и случая, пока она не будет звучать в «Ковент-Гардене» для услаждения слуха титулованного и нетитулованного дворянства и королевской фамилии.

Девять

   – В жизни я не благодарил так судьбу, как в ту минуту, когда мы уехали оттуда; это была настоящая пытка, – взволнованно поведал Марджел мистер Ривз во время их очередного обеда.

   – Выглядит все это довольно мерзко, – признала Марджел.

   – Какое там мерзко, – пылко возразил мистер Ривз. – У меня было такое впечатление, точно меня поместили в аквариум, где полно всяких скользких морских тварей и стоит страшный шум. В жизни этого не забуду.

   – Ну, а зачем вы все это делаете? – с ноткой возмущения в голосе спросила Марджел.

   – Да я и сам не знаю, – смущенно ответил мистер Ривз. – Знаете, Марджел, раньше я считал людей, которые позволяют собой помыкать, – слабыми, бесхребетными…

   – Олухами, – подсказала Марджел.

   – Вот именно, – согласился мистер Ривз. – Но когда человек лишен возможности укрыться в своей конторе, он беззащитен. Совершенно беззащитен. Я встречаюсь со всеми этими людьми и езжу по всем этим местам не потому, что они мне нравятся, а потому, что они нравятся Джейн. Знаете, когда мы вернулись домой, я только хотел сказать: «До чего же хорошо снова быть дома, правда, мамочка?» – а она вдруг говорит: «Как жаль, что все кончилось: эта поездка внесла такое разнообразие в мою жизнь». Ну я, конечно, промолчал: к чему мне еще одна ссора, сами понимаете.

   – Вот и поди ж ты! – сказала Марджел в порыве деликатнейшего сочувствия.

   – А теперь, – продолжал мистер Ривз, – затевается что-то новое. Я это в воздухе чувствую. У нее в лице появляется такое особое выражение, когда она замышляет новую чертовщину и не знает, как попросить у меня денег. Все это прекрасно, Марджел, но при том образе жизни, какой мы ведем, при том, что у нас дом и двое взрослых детей, которых надо содержать, не могу я потакать всяким капризам и причудам. Надо соблюдать разумную экономию.

   Мистеру Ривзу и в голову не пришло спросить себя, как выглядит с точки зрения разумной экономии то, что он тратит по два фунта в неделю на обеды с Марджел. Но эта мысль, возможно, пришла в голову Марджел, – так или иначе, она переменила тему разговора…


   В одном отношении мистер Ривз был совершенно прав. Кое-что действительно замышлялось. Энси довольно прилично существовал за счет Ривзов, получая время от времени пятерки от миссис Ривз и комиссионные от пожертвований мистера Ривза на развитие искусства. Но он не мог этим довольствоваться. Как все великие артисты, Энси считал, что успех лишь стимулирует дерзания. Он, конечно, скостил в свою пользу пятнадцать фунтов с пожертвования мистера Ривза в фонд помощи Хнггинс-Рэггу, – не так плохо для одного уик-энда, – но Энси не давала покоя мысль о маленькой чековой книжке, лежавшей в кармане мистера Ривза, и о подписи «Джон Ривз», выведенной крупными буквами и оказывающей мгновенное и положительное воздействие на банкиров. Необходимо еще что-то предпринять, пока клюет.

   Лежа в постели в светло-сиреневой шелковой пижаме и домашней куртке на лебяжьем пуху, мистер Хоукснитч потягивал светлый китайский чай, грыз орешки и раздумывал над этой проблемой. Еще какое-нибудь светское знакомство? Нет, в этой области Энси уже достиг предела: люди начинали недоумевать, какого черта они должны встречаться с какими-то обитателями пригорода, да и к тому же сам мистер Ривз не слишком был в этом заинтересован, а деньги, перепадавшие Энси от миссис Ривз, были всего лишь тоненькой струйкой, отведенной от животворного источника, который находился в распоряжении мистера Ривза и из которого Энси мечтал утолить свою непомерную жажду. Художники? Нет, этого уже было достаточно, и большими деньгами тут не пахнет. Музыка тоже исчерпана. Скульптор? Не так-то просто продать скульптуру людям, живущим в пригороде, в жалком крольчатнике. Заставить мистера Ривза субсидировать издание книги стихов? Игра не стоит свеч…

   В отчаянье от такого бесплодного шевеления мозгами Энси пролил чай на пижаму и произнес не очень звучное слово. Неужели столь тщательно продуманная цветовая гамма – сиреневая пижама и розоватые простыни – будет испорчена? Белесое пятно на ночном белье – это же ужасно… Но не было бы счастья да несчастье помогло. «Цветовая гамма» дала ему идею – и как это он сразу не подумал! Миссис Ривз должна переделать внутреннее убранство своего дома, мистер Ривз должен за это заплатить, а Энси должен на этом нажиться.

   Энси потянулся за адресной книгой, одной из четырех книг, лежавших у его кровати, – две другие были Лондонским телефонным справочником, а третья – справочником Дебретта. В адресной книге было полно фамилий, – правда, многие из них были вычеркнуты таким острым и черным карандашом, точно кто-то сделал это из озорства или со злости. Возле большинства фамилий стояли какие-то кабалистические знаки, понятные одному только Энси. Он принялся листать страницы в поисках подходящего декоратора – специалиста по интерьерам. В среднем Энси знал около тридцати декораторов, любой из которых мог напрочь отвратить вас от вашего дома. Но Энси сейчас искал такого, который согласился бы вступить с ним в сделку «гонорар пополам». Если бы из этого глупого старого буржуа удалось вытрясти, скажем, сотни две с половиной, ему, Энси, перепала бы приличная сумма в сто двадцать пять фунтов. Из этих денег – так требует справедливость – придется отдать пятерку в счет десяти фунтов, которые на самом деле вся эта история будет стоить. Останется сто двадцать. Не так плохо. В приливе надежды и благородства Энси даже решил оплатить два-три счета, срок погашения которых по закону еще не истек.

   «Цыплят по осени считают, ты, дуралей», – сказал он себе. Сначала надо найти нужного человека. Энси стремительно переворачивал страницы. Не то. Не то. Не то. Игнасио Самсон. Ну, конечно же! Славный малыш Игги – как раз то, что нужно. Ну, конечно же! Энси потянулся к стоявшему на ночном столике телефону и стал набирать номер.

   Игнасио Самсон был честолюбивый отпрыск барселонской машинистки и английского промышленника. Мать назвала его Игнасио из нежных чувств к ордену иезуитов и его основателю.[46] После того как Игнасио семь лет прожил в барселонских трущобах, его оторвали от матери, – в отце вдруг заговорила совесть, – дали ему фамилию Самсон и неоценимое преимущество окончания закрытой школы, а затем, в двадцать один год, наделили вполне приличным доходом. Оказывается, с финансовой точки зрения, не так уж плохо появиться на свет незаконнорожденным, если у отца водятся деньжата, – тогда почти неизбежно человек получает за это солидную компенсацию. И вот Игнасио, имея приличный доход, естественно, остался жить в Лондоне, Мекке эстетов. Вообще-то у него не было никакой необходимости работать декоратором. И если он этим занимался и даже имел на своем счету не один испорченный дом, то лишь из желания не отстать от других и продвинуться по общественной лестнице. В деньгах же он в общем-то не нуждался.

   Энси не составило никакого труда уговорить его насчет Ривзов, условившись по-братски, из расчета «гонорар пополам»…

   – Игги просто душенька, – заявил Энси глубоко равнодушному к этой проблеме окружающему миру.

   Следующим шагом было завоевание миссис Ривз.

   Тут мы сделаем небольшую передышку и полюбуемся упорством и тактом мистера Энселма Хоукснитча. Он не только водил миссис Ривз по квартирам, закуткам и студиям, принадлежащим бесчисленному множеству молодых джентльменов с утонченным вкусом, чтобы развить у нее представление об интерьере, но еще и потащился в Мервуд в этом жутком, грохочущем метро, в окружении жутких личностей, которые наверняка никогда в жизни не слыхали об Андре Жиде. В девятитысячный раз Энси подумал о том, как было бы хорошо, если бы умерла какая-нибудь из его знакомых старых леди и оставила ему состояние. Стремительно шагая в своих мелких замшевых туфлях по дороге к пещере Ривзов, он вдруг понял, какой он бескорыстный благодетель. Надо же так трудиться, чтобы помочь Игги, у которого и без того куча денег. А Игги постарался бы так для Энси? Никогда. Слишком большой эгоист, дорогой мой. Но в том-то нынче и беда нашего времени: люди стали такими эгоистами, только у настоящих старых спиритов еще хватает порядочности и великодушия, чтобы, не жалея себя, помогать другим.

   Вот какие благородные мысли теснились в голове Энси, когда он позвонил в дверь Ривзов.

   Нет, это просто ужасно: сколько Энси ни старался, пропагандируя китайский чай, миссис Ривз все равно подала ему плебейский цейлонский, да к тому же без всяких птифуров.

   – Право же, дорогая, это некультурно, – сурово отчитал ее Энси.

   Миссис Ривз смиренно пообещала исправиться.

   Энси был настолько выведен из равновесия, что ему пришлось несколько раз повторить про себя «сто двадцать пять», «сто двадцать пять», прежде чем войти в нужное настроение.

   – Знаете, дорогая, – начал он, – последнее время я о вас столько думаю. Отчасти поэтому я и проделал весь этот ужасно неудобный путь и решил повидать вас, – оцените, дорогая, – я хочу поговорить с вами кое о чем, что уже много, много дней не выходит у меня из головы.

   – Как это мило с вашей стороны, – сладкозвучно прощебетала миссис Ривз.

   – Вы поразительно преуспели, дорогая, – льстиво начал Энси. – Право, поразительно. Самые разные Действительно Стоящие люди интересуются вами, говорят о том, какая вы очаровательная и как молодо выглядите. Только вчера я разговаривал о вас с герцогиней, и она сказала, что ей очень любопытно посмотреть на эту новую чаровницу, о которой все говорят. Так что видите, дорогая, какой вы имеете успех.

   – Я уверена, что это чисто случайно, – сказала миссис Ривз, жеманно улыбаясь и краснея.

   – Не говорите глупостей, дорогая. Вы сполна заслужили этот успех. Вы сами знаете, что это так… Но есть один пустяк, который меня тревожит и может серьезно осложнить все в будущем. По счастью, это легко исправимо.

   – Что же это такое? – с трепетом спросила миссис Ривз.

   Энси помедлил. Ясность ума не была отличительной особенностью его натуры, и хотя он в разное время придумал много разных доводов, способных незаметно продвинуть его к цели, сейчас в голове у него был полнейший сумбур.

   – Так вот, дорогая, теперь, когда вы так блистательно преуспели, – издалека начал он, – я полагаю, вам захочется, чтоб у вас было все как надо. Живете вы, конечно, далековато – это ясно, и было бы, пожалуй, лучше снять дом в Мэйфере, но, право же, нет никаких оснований, мешающих принимать здесь, хотя, конечно, герцогиню сюда не пригласишь, так что со временем вам все равно придется подумать о переезде. Конечно, дорогая, я ничего не могу сказать плохого по поводу вашей гостиной в ее нынешнем виде, но я знаю, что Игги мог бы сделать из нее игрушку, хотя, строго между нами, я считаю, что она отделана в прелестном стиле, но вы же знаете, каковы люди, дорогая, они хотят, чтобы все было изящно, шикарно, современно, а Игги сейчас в самой моде. Он сделал прелестную комнату для леди Блейд-боун – ее снимки были во всех газетах, – и я уверен, что Игги взялся бы декорировать вашу комнату тоже. Это была бы великолепная реклама для вас, дорогая, в дополнение к триумфу Берти, о котором вот-вот заговорят все газеты…

   Если у мистера Хоукснитча царил туман в мыслях, то миссис Ривз была совершенно растерянна. Она никак не могла сообразить, куда клонит Энси. Между ними начался нескончаемый диалог, в ходе которого Энси до того распалился, что принялся визжать, пытаясь продать свою идею. Наконец кроткий, но бесхитростный ум миссис Ривз постиг основные факты. Она должна переделать свою гостиную в са-амом прелестном, изящном, шикарном, современном, последнем стиле и поручить это са-амому модному, известному, преуспевающему знатоку модерна сеньору Игнасио Самсону; это явится событием, которого жаждут все модные газеты и журналы, после чего гостиная Ривзов в Мервуде станет центром, куда будут стекаться все Сливки Общества, а вместе с ними в дом Ривзов войдет блаженство, слава и утонченность.

   Миссис Ривз была обращена.

   Оставалось преодолеть одно затруднение, притом совершенно нелепое: как заставить мистера Ривза заплатить за это волшебное превращение? Энси утверждал, что это будет легче легкого, стоит сказать мистеру Ривзу о поразительных преимуществах, которые откроются в результате переустройства. Миссис Ривз не была в этом уверена. Она заметила, что Джон уже заплатил немалые деньги за художественные ценности и музыкальные шедевры, которыми он не в состоянии насладиться, и что он без конца ворчит по этому поводу. А двести пятьдесят фунтов – очень большая сумма…

   – Право же, дорогая, – сказал глубоко оскорбленный Энси, – я не понимаю, почему столько разговоров из-за таких мелочей. В конце концов у вас нет родовитой семьи, среди ваших родных нет гения вроде Питера или Игги, как же вы можете рассчитывать познакомиться со Сливками Общества без всяких затрат? Откуда узнают о вас, если вы не попадете в светскую хронику?

   Миссис Ривз смиренно признала, что он прав, но она боится, что Джон может иначе на это посмотреть.

   – Ну, вы должны убедить его, дорогая, – капризно сказал Энси. – Какого черта, на что же тогда существуют жены, если они не могут выудить у своих мужей денег для Энси?

   – Но как? – патетически спросила миссис Ривз.

   – Давайте свезем его к Игги, пусть он посмотрит дом, который Игги сверху донизу сам декорировал, – в «Будуаре» была целая подборка фотографий, – а потом вы должны внушить мистеру Ривзу, как важно, дорогая, чтобы ваши прелести и ваша красота имели настоящее обрамление. Конечно, мы с Игги – я буду помогать ему в этом – придумаем для вас что-нибудь шикарное и совершенно оригинальное. Это будет чудо из чудес, дорогая, вот увидите. Ну, оцените же хоть немного…


   Вот как случилось, что ничего не подозревающий мистер Ривз сел в машину и поехал вместе с миссис Ривз в дом, декорированный лично самим сеньорито. Веские основания, приведшие к этому, были сокрыты от мистера Ривза. Правда, он проявил некоторое сопротивление, когда ему сказали, что это – друг Энси и что Энси тоже будет там; он даже пробормотал что-то насчет того, что хватит с него этого «Энси-Нэнси». В восторге от своей невинной шутки мистер Ривз позволил себя успокоить и даже почувствовал себя в безопасности, узнав, что данный друг Энси – человек со средствами, живет по «вполне приличному адресу» и не барабанит при людях на рояле.

   Дверь небольшого, но стильного дома Игнасио была выкрашена в ярко-зеленый цвет, с медным молоточком посредине, выкопанным в Пимлико и так искусно подогнанным, что медный затылок герцога Веллингтона ударял по медному носу Бони. Однако вещица была слишком ценной, чтобы широко ею пользоваться, а потому головы были по-братски соединены с помощью медной проволоки. Реальным же средством оповещения хозяина о приходе был прозаичный электрический звонок, как это и обнаружил мистер Ривз после неоднократных, но тщетных попыток стукнуть друг о друга головы генералов. Над звонком было заботливо прикреплено маленькое украшение в виде зеркальца, перед которым посетитель мог поправить галстук или попудрить нос.

   Элегантный даго[47] в белой куртке открыл дверь и одарил сверкающей улыбкой мистера Ривза, не обратив ни малейшего внимания на миссис Ривз. Холл, выдержанный в холодных серо-голубых тонах, с нишей, в которой стояла мадонна в стиле барокко, пронзенная семью шпагами, был слабо и таинственно освещен скрытыми источниками света. Мистер Ривз огляделся, ища, куда бы повесить шляпу и пальто, но не обнаружил ничего, кроме флорентийского комода, увенчанного статуей всадника из английского фарфора неопределенной эпохи. Элегантный лакей по долгу службы вывел мистера Ривза из затруднения, взяв у него пальто и шляпу и аккуратно положив их на пол. Затем он повел гостей вверх по лестнице, на которой лежал толстый серый ковер, казалось, кишевший большими малиновыми червями; освещалась она, к удивлению мистера Ривза, с помощью пластин из толстого ребристого стекла, вделанных сбоку на каждой ступеньке, – поистине гениальное изобретение, ослеплявшее восходителя, но никак не освещавшее ему путь.

   Наверху, на площадке, висел тоже ярко освещенный, стеклянный ящик с диковинной длинношеей лошадью – жирафой, сделанной из твердого, как камень, сухого сыра, – чудо это можно купить на ярмарке где-нибудь в глухом уголке Калабрии. Мистер Ривз, само собой разумеется, понятия об этом не имел и лишь подивился, зачем понадобилось одного из обитателей Ноева ковчега помещать в стеклянный ящик.

   Оранжевая дверь, явно от руки раскрашенная пышными белыми пионами, вела в большую комнату, где Энси и мистер Самсон сидели, развалясь, возле блестящего электрического обогревателя из хрома и меди. После радушных приветствий со стороны Энси и знакомства с хозяином дома миссис Ривз усадили в глубокое викторианское кресло – из тех, у которых спинка намного выше головы сидящего, что было, очевидно, задумано в целях предохранения лысой макушки дедушки от сквозняков, гулявших в Викторианскую эпоху. Мистеру Ривзу оставалось сделать выбор между фантастически изогнутым венецианским креслом с цветастой обивкой и уныло облезшей позолотой и скамеечкой для дойки коров на трех ножках. Ввиду своего веса мистер Ривз избрал менее хлипкую скамеечку, хоть она и не очень ласково отнеслась к его брюкам, и принялся рассматривать хозяина.

   В эту минуту мистер Самсон разливал из графина времен королевы Анны вишневку, купленную у бакалейщика, в четыре крошечные рюмочки, – сосуды эти, напоминавшие голландские тюльпаны на чрезмерно длинной ножке, стояли на пестром португальском деревянном подносе. Одет был мистер Самсон с нарочитой изысканностью, свойственной латинянам и неизменно рассматриваемой англичанами с высоты своей высокородной близорукости как признак дурного вкуса. Это был мрачный на вид субъект, унаследовавший всю печаль бывшего беспризорника. Его длинный испанский нос нависал над большим некрасивым ртом, отделяя друг от друга два огромных черных глаза, не представлявших особого интереса. Большие торчащие уши, низкий лоб и черные волосы дополняли картину. Он и в самом деле похож был на картину, ибо сходство его с некоторыми изображениями молодых людей на египетских гробницах эллинистического периода было поистине удивительным. Правда, мистеру Ривзу это сходство не бросилось в глаза. Несмотря на неоднократно представлявшиеся ему возможности посетить Национальную галерею, взору его ни разу не дано было насладиться созерцанием изображений на египетских гробницах эллинистического периода. А потому он подумал, что мистер Самсон выглядит чертовски подозрительным субъектом.

   – Как это ужасно мило, что вы соизволили навестить меня, – сказал мистер Самсон, забавно обрубая слова, на почти правильном английском разговорном языке прошлой эпохи. – У меня много друзей в Англии, и все они так ужасно добры ко мне.

   – Неужели вам никогда не хочется поехать в Испанию, Игги? – покровительственным тоном спросил Энси: в конце-то концов он ведь не какой-нибудь даго, в конце-то концов. – Я, например, очень часто тоскую по блеску и великолепию юга, а с вами этого не бывает, дорогая?

   – М-м, – нерешительно сказала миссис Ривз, ибо она никогда над этим не задумывалась.

   – Нет, обратно в Барселону я ехать не хочу, – сказал, слегка весь передернувшись, мистер Самсон. – Люди там очень грубые, некультурные, без конца ссорятся на улицах.

   – Предпочитаете, значит, добрую старую Англию? – добродушно спросил мистер Ривз.

   – Я влюблен в Англию, – заявил мистер Самсон с таким похоронным видом, как если бы врач только что объявил ему, что он проживет не более полугода. – Я люблю эти красивые зеленые лужайки, и туманы, и полисменов, и этих красивых солдатиков, и у меня здесь много, много добрых друзей. О, очень много.

   Он протянул всем по очереди поднос с вишневкой. Мистер Ривз отхлебнул из рюмки, и перед ним тотчас возникла поистине страшная проблема: что делать с остальным вином. Он понимал, что, если он осушит рюмку, то потом весь вечер будет мучиться от изжоги. Но тут тягостным его раздумьям был положен конец.

   – А теперь, дорогая, – не в силах дольше сдерживаться, безоговорочным тоном заявил Энси, обращаясь к миссис Ривз, – раз уж вы здесь, вы должны осмотреть этот прелестный дом, в котором живет Игги. Взнаете, он ведь все здесь сам сделал. Разве эта комната не прелестна? Верно, мистер Ривз?

   Мистер Ривз только сейчас огляделся по сторонам. Паркет этой странной комнаты был на целый дюйм покрыт воском и декорирован двумя большими коврами с абстрактным рисунком, отдаленно напоминавшим рисунки мосье Фернана Леже.[48] Были тут три ярко освещенные горки, забитые неописуемыми безделушками, добытыми в задних комнатах торговцев антиквариатом, – разные разности, начиная от мадонн из слоновой кости времен Каролингов,[49] которые откроешь – и под юбкой увидишь Тайную вечерю, и кончая хрустальными шарами, которые тряхнешь – и на крошечный ландшафт посыплются хлопья снега. Была тут кушетка во вкусе мадам Рекамье.[50] Был большой стол в стиле Ренессанса, а также маленький круглый столик, покоящийся на большой рыбе из красной бронзы. По ярко-оранжевым стенам, вокруг всей комнаты, на расстоянии двух футов от белого лепного потолка шла узкая черная полоса. А ниже висели две картинки, вышитые маленькими девочками в 1850-х годах, и большое полотно с изображением страстей св. Себастьяна, выполненное на редкость неумелым подражателем мастеров итальянского Cinquecento.[51] Над дверью, в стеклянном ящике, висел плащ тореадора.

   Словом, комната производила именно то впечатление, какое и должна была производить: вместилища случайных вещей, собранных субъектом, который, если следовать Фрейду, пытался компенсировать какую-то свою неполноценность и успокоить неудовлетворенные инстинкты, окружив себя псевдоисторическим барахлом. Этого мистер Ривз, конечно, не понял – его образование по части психологии оставляло желать лучшего, – но он понял, что от этой комнаты у него начнется белая горячка.

   – Прелесть, – кротко пробормотала миссис Ривз.

   – Правда оригинальная комната? – настаивал Энси. – И такая элегантная. Верно, мистер Ривз?

   – Угу, – произнес мистер Ривз.

   – Я нашел вчера хорошенькую вещичку, – сказал мистер Самсон и, отправившись на другой конец комнаты, вернулся с маленькой коробочкой из эмали, которую он положил на ладонь миссис Ривз.

   – Прелесть, – сказала миссис Ривз, почтительно держа ее и не зная, что с ней делать.

   – Откройте крышку, – сказал мистер Самсон, вдруг улыбнувшись во всю необъятную ширину своего лица.

   Миссис Ривз бережно приподняла крышку, и из скрытого внутри музыкального ящика тотчас раздалось унылое скрипучее позвякиванье. Мелодию почти невозможно было установить, поскольку не хватало двух нот и, когда они должны были звучать, наступала тишина.

   – Восхитительно! – взвизгнул Энси. – Какой это эпохи, Игги?

   – Продавец сказал, что это восемнадцатый век, французская работа, – печально промолвил мистер Самсон. – А я думаю, что швейцарская. Это мелодия «Ranz des Vaches».[52]

   – Как поэтично! – прочувствованно произнес Энси. – Вам не кажется, мистер Ривз, что эта прелестная музыкальная шкатулка навевает мысли о прошлом, об очаровательных маркизах и аббатах и… и о прочем тому подобном?

   – Хм, – сказал мистер Ривз. – Как-то никогда об этом не думал.

   – Я бы с радостью перекупил ее у тебя, Игги, – сказал Энси, – если бы это было мне по карману. Но, – поспешил он добавить, видя, что мистер Самсон готов уже назвать цену, – я знаю, что ты не расстанешься с ней ни за что, и не стану лишать тебя такого сокровища. До чего же приятно знать, что есть еще люди, которые дорожат красивыми вещами, правда, дорогая? Люди, которые привносят немного жизни, и красок, и романтики в наш страшный мир господства науки. Ты благодетель нашего общества, Игги, настоящий благодетель. Я уверен, что ты принес жизнь и краски бедной леди Блейдбоун, когда сделал для нее эту очаровательную комнату.

   – Ну, это такой пустяк, – скромно сказал мистер Самсон. – Теперь я мог бы придумать что-нибудь поинтереснее.

   – Не говори глупостей, Игги, – сурово сказал Энси. – Ты прекрасно знаешь, что ты один из самых знаменитых декораторов Лондона и толпы элегантных женщин жаждут, чтобы ты отделал им комнаты. А теперь покажи мистеру и миссис Ривз эту красивую спальню, которую ты только что отделал для себя.

   Впервые в жизни мистер Ривз почувствовал благодарность к Энси. Его, конечно, нимало не интересовала красивая спальня мистера Самсона, но это позволяло ему втихомолку избавиться от рюмки с вишневкой и – что еще важнее – расправить ноющие мышцы, затекшие от сидения на жесткой скамеечке для дойки коров. Мистер Ривз с большой готовностью вскочил на ноги.

   – Мне бы очень хотелось ее посмотреть, – покривив душой, сказал он.

   Энси и миссис Ривз обменялись взглядами, как бы говоря друг другу: «Неплохое начало».

   Игги повел их по лестнице, совсем такой же, как первая, с той только разницей, что здесь ковер был красный, кишевший серыми червями. Энси обратил внимание мистера Ривза на изящные хромированные пруты на ступеньках, которые придерживали ковер и которых не заметил мистер Ривз. А Игги, шедший впереди, меланхолическим тоном пояснял миссис Ривз, что он «обошел весь Лондон» в поисках шелка нужного оттенка для своей спальни.

   В юности мистер Ривз спал на простой железной кровати с жестким матрасом, и спальней ему служила комнатка, обклеенная самыми дешевыми, какие только могут быть, обоями, с рисунком, которого мистер Ривз даже не замечал; там стоял комод, умывальник и сосновые стулья, выкрашенные желтой краской, – из тех, что до сих пор еще встречаются в спальнях бедных служанок. Спальня его сына Бейзила была обставлена предельно просто, с соблюдением строжайшей экономии. Таким образом мистер Ривз был совершенно не подготовлен к тому зрелищу, которое предстало его взору, когда он следом за Энси вступил в спальню мистера Самсона.

   Вся комната, за исключением потолка, была вымазана или заляпана фиолетовой краской. Роскошный диван, которому мистер Ривз отвел бы место в восточном гареме, если бы ему когда-либо пришлось заниматься такими вещами, был изящно обтянут фиолетовым шелком, с вышитым на нем большим черным крестом. На фиолетовых диванных подушках стояли большие готические буквы: «И. С». Стулья, ночной столик, туалетный стол и подзеркальник – все было выкрашено в фиолетовый цвет. На туалетном столе стояли шкатулки из фиолетового лака, фиолетовый флакон для духов с опрыскивателем и маленькие фиолетовые флакончики. Даже гребенка и задняя сторона щетки для волос были фиолетовые. Напротив постели висел огромный черный крест, прикрепленный к фиолетовой стене букетом цветов, а на фиолетовой скамеечке под ним стоял ночник. Больше всего неискушенный взор мистера Ривза поразили две картины, висевшие по обе стороны гаремного дивана. Они представляли собой жуткую мазню, приобретенную где-нибудь в Баварии или Австрии, – подношения ныне заброшенным храмам во исполнение какого-то обета. И та и другая изображали избавление от неминуемой смерти благодаря божественному вмешательству. На одной – красавица Юнгфрау ловко принимала на себя слепящую вспышку раздвоенной молнии, отводя удар от бородатого фанатика на леднике. На другой – местный святой, при всех своих атрибутах (с нимбом и пальмовой веткой в руке), усмирял не хуже бравого полисмена взбунтовавшуюся лошадь, впряженную в тележку с краснощекими куклами. Изо рта персонажей, как на старинных политических карикатурах, вырывались благочестивые восклицания, а божественный промысел изъяснялся словами молитв.

   Мистер Ривз был потрясен. Не будучи ревностным посетителем церкви, он исповедовал самую примитивную веру и сейчас с отвращением смотрел на эту дань религиозным предрассудкам. А наличие распятия в спальне, где, естественно, происходят самые интимные вещи, казалось ему просто святотатством. На кой черт нужно обычному нормальному молодому парню устраивать себе такое святилище? «Просто он баба, – с возмущением подумал мистер Ривз, – настоящая баба». Он случайно увидел себя в длинном зеркале, вставленном в фиолетовую полированную раму, которого он доселе не заметил, и сам удивился, каким возмущением дышало его лицо. Не примирила его с Игги и ванная, куда вела фиолетовая лакированная дверь, спрятанная за фиолетовой занавеской. Здесь все было зеленое и стояла большая римская ванна из какого-то искусственного заменителя, напоминавшего малахит.

   Энси был в экстазе. И для этого были все основания. Ведь он не только пытался продать Ривзам товар, именуемый «Игги», но, будь у него деньги, он бы с наслаждением отделал свою собственную холостяцкую спальню именно в таком внушительном стиле. Вспомнив о своей ванне, которая была всего лишь имитацией под оникс, Энси глубоко вздохнул.

   – Ну, разве не прелесть? – взвизгнул Энси, обращаясь к миссис Ривз. – Вы хоть оцените, дорогая, то, что я привел вас сюда. Игги, это совершенно божественно. Я завидую тебе. Это творение гения.

   От этой вполне заслуженной похвалы маску мумии эллинистического периода тронула медленно расползшаяся, самодовольная улыбка.

   Миссис Ривз сказала, что это поразительно, так оригинально, такой вкус!

   Мистер Ривз промолчал.

   Гуськом они вернулись в гостиную. С непревзойденным искусством опытного стратега мистер Ривз уклонился от вишневки и, чтобы избежать скамеечки, истерзавшей его куда больше, чем пытка шипами какого-нибудь незадачливого шотландца, принялся бродить по комнате, делая вид, что интересуется содержанием горок. Какого дьявола, подумал он, понадобилось собирать такую ерунду и еще тратить деньги на то, чтобы освещать ее?

   – Мистер Ривз, мистер Ривз! – воззвал к нему Энси, не в силах дольше сдержать нетерпение. – Я уверен, что теперь вы поняли, какой гений Игги. И я уверен, что вы согласитесь со мной и с миссис Ривз, что мы с Игги должны переделать вашу гостиную. Между нами говоря, мы можем превратить ее в настоящую жемчужину, верх элегантности!

   – Не возражаю, – рассеянно сказал мистер Ривз, делая на этот раз действительно дорогостоящий gaffe. Он и понятия не имел о том, на что дает согласие. Ему хотелось одного: поскорее выбраться из этого нелепого и богохульного места. А кроме того, его ввело в заблуждение искусно сформулированное Энси предложение «переделать гостиную». Мистеру Ривзу никогда бы не пришло в голову, что есть на свете глупые люди, которые платят деньги за совет, как обставить дом, не говоря уже о таком пустяке, как гостиная. Если Джейн не жалко времени и охота перевесить репродукцию Рембрандта в раме мореного дуба или переставить на новые места отличную имитацию шератоновской мебели с помощью двух молодых бездельников, – что ж, пусть.

   – Не возражаю, – повторил он. – А теперь, мне кажется, нам, право же…

   – Великолепно, – прервал его Энси, восторженно хлопая в ладоши, как маленькая девочка, которой подарили коробку шоколада. – Вы действительно начинаете приобщаться к изысканной жизни, мистер Ривз. Завтра же приступаем к делу, Игги, хорошо? Вы будете завтра дома во второй половине дня, миссис Ривз?…

   На следующее утро мистер Ривз уже ровно ничего не помнил ни про Игги, ни про гостиную, а миссис Ривз, с присущей ей мягкостью и тактом, забыла сказать ему, что небольшая «переделка» гостиной будет стоить двести пятьдесят фунтов. Утро мистер Ривз провел не так уж плохо. Затем после ленча и недолгого сна он сыграл партию с майором в монокле и имел удовольствие побить его. Довольный собою не меньше Петрушки, мистер Ривз поздно вернулся домой к чаю. Он очень рассчитывал на то, что Джо Саймонс заглянет к нему после обеда послушать эпический рассказ о поражении майора… Джо будет в восторге, когда узнает, что после чертовски удачной игры на равных с майора пооблетела спесь.

   Мирно напевая популярный мотив из последнего фильма, который он видел с Марджел, мистер Ривз вошел в гостиную – выпить чашечку чаю. И, к своему великому ужасу, обнаружил там Энси и мистера Самсона. Миссис Ривз сидела в кресле у огня, и вид у нее был немного испуганный. Энси был красный как рак. А Игги походил на pistolero,[53] который сейчас выхватит оружие. Судя по всему, шел отчаянный спор.

   – До чего же ты нудный и тяжелый человек, Игги, – раздраженно заявил Энси после наикратчайшего приветствия в адрес мистера Ривза. – Просто не понимаю, что произошло с твоим вкусом. Синька ну ни-и-как не подходит и совсем не элегантна. Вот если мы повесим занавеси старого китайского золота и выкрасим ковер в черный цвет, то стены можно сделать тибетской зелени, а мебель выкрасить азиатским желтком.

   Мистер Ривз недоуменно поморгал. Выкрасить отлично отполированную шератоновскую мебель? И что это еще за азиатский желток?

   – Нет, я другого мнения, – мрачно и твердо заявил мистер Самсон. – Всю середину комнаты займет фреска Питера, и, если он сделает то, что мне нужно, стены должны быть синие, солнечно-синие, как небо Каталонии.

   – Нам вовсе ни к чему фреска Питера, – безапелляционно заявил Энси, предвидя, что платить мистеру Марсбейту пришлось бы из добытых им трофеев. – Фрески не годятся для английского дома. Ты ужасно глуп, Игги. Зачем тебе понадобилась фреска?

   – А затем, – сказал мистер Самсон все так же раздраженно, но веско, пуча свои и без того огромные глаза, – что вчера, ложась спать, я все думал, как бы сделать покрасивее комнату для миссис Ривз. И я сказал себе: «Господь укажет мне это во сне». И вот приснился мне изумительный сон, что я на небе и вокруг меня много, много красивых молодых людей – ангелов. Во сне я увидел Микеланджело и Шекспира, они читали мне свои сонеты, а потом сказали, что Марсель Пруст скоро прибудет к ним. Потом я увидел Оскара Уайльда, ставшего ангелом, господь затрубил в трубу, и появился Марсель в окружении множества ангелов, они обнялись, и господь сказал: «Это рай». Проснувшись, я сказал себе: «Господь указал мне, как отделать гостиную миссис Ривз». Но потом я спросил себя: «Кто же может написать это прекрасное видение?» И сказал себе: «Только Питер может это написать».

   – Глупости, – сердито заявил Энси, боясь, как бы миссис Ривз не дала себя уговорить, так что потом ему придется выложить, по крайней мере, пятнадцать фунтов из своего кармана. – Ты просто сам не понимаешь, Игги, о чем ты говоришь. Миссис Ривз не хочет никаких фресок, правда, дорогая? И я тоже не хочу фресок. Это хорошо для тебя, Игги, с твоими континентальными взглядами. Согласен, они бывают иногда вполне приемлемыми. Но, уж пожалуйста, не пытайся диктовать мне, что надо делать в Англии. Я знаю, что я не эксперт, но все-таки я кое-что смыслю в интерьерах.

   – Ничего ты в этом не смыслишь, – заявил мистер Самсон, весь залившись краской от такого оскорбления, нанесенного его видению.

   – О-о! – в величайшем возмущении взвизгнул Энси и покраснел от досады. – Да как ты смеешь говорить такое? Ты-то знаешь, что это я подал тебе идею, как обставить комнату леди Блейдбоун!

   – Если бы я последовал твоей идее, – ядовито заметил мистер Самсон, – получилась бы дикая ерунда.

   – О-о! – взвизгнул Энси. – Неблагодарная скотина!

   – А ты невежда, – презрительно заявил мистер Самсон.

   – А ты шлюха! – взвизгнул Энси, выходя из себя.

   – А ты сука! – заявил мистер Самсон, в свою очередь выйдя из себя.

   – Держите меня, не то я ему все волосы выдеру! – взвизгнул Энси, делая пробный шаг вперед.

   – А я нахлещу тебя по морде! ~ рявкнул мистер Самсон.

   – Эй, вы там! – властным тоном прервал их мисте Ривз, вставая с кресла. – Чтобы этого больше не было Я здесь не позволю никаких драк. Что это еще за ссоры?

   Оба Гомеровых героя стояли друг против друга красные, взлохмаченные, вытаращив глаза, и выкрикивали оскорбления, непотребные для дамского слуха Миссис Ривз вскочила на ноги, в ужасе стиснув руки Мистер Ривз двинулся к ним, чтобы прекратить драку, – а он по наивности полагал, что это будет настоящая драка, какие бывают в Куинсбери. Но он мог этого не опасаться. Энси обладал слишком нежной душой, не способной опуститься до вульгарной жестокости. Лицо его вдруг сморщилось, как у плачущего младенца, и слезы выступили на глазах.

   – Игги!

   – Энси!

   – Не будем ссориться, – патетически воскликнул Энси. – Нельзя, чтобы наша любовь к прекрасному заводила нас так далеко.

   – Я был груб, – покаянным тоном произнес мистер Самсон. – Совсем как в Барселоне. А мне вовсе не хочется быть резким и грубым. Я прошу у тебя прощения, Энси.

   – Нет, нет, – благородно возразил Энси, – начал все я. Извини меня, Игги. Я сам порядочная сука, но такой уж у меня решительный и буйный нрав. Я всегда боюсь, что в один прекрасный день влезу в какую-нибудь драку и убью кого-нибудь. Это было бы так утомительно. А ведь я же знаю, что ты гений по интерьерам, Игги.

   – Нет, – с наигранной скромностью сказал мистер Самсон, – я очень небольшой художник. В этой области ты – мастер.

   – Это ты уж слишком, – в восторге от его похвалы, сказал Энси, – я преклоняюсь перед твоим мастерством. Пусть будет фреска, это совершенно великолепная мысль…

   – Нет, нет, – великодушно заявил мистер Самсон, – пусть будет китайская зелень и азиатский желток. Это прелестное сочетание в духе Чурригеры.[54]

   – А фреска у нас все-таки будет, – безапелляционно заявил Энси.

   – Нет, не будет, – сказал мистер Самсон.

   – Ну, не будь ты снова сукой, – распаляясь гневом, воскликнул Энси.

   – А ты не будь шлюхой, – отпарировал мистер Самсон, в котором вдруг снова стал оживать pistolero.

   – Послушайте, – решительно заявил мистер Ривз, – хватит с нас этой перепалки. Садитесь оба. Мамочка, позвони, чтоб принесли чаю. Я пить хочу.

Десять

   Идеи редко и медленно возникали у мистера Ривза. Будучи человеком деловым, он привык не доверять им: никакой выгоды. Не доверял он и своим оценкам – как собственных поступков, так и поступков других людей. В делах, не уставал твердить мистер Ривз Бейзилу, нельзя быть разборчивым и нельзя допускать чванства. Делами надо заниматься каждый день и весь день, хочется тебе или не хочется; и надо поддерживать добрые отношения с самыми разными людьми. Нельзя быть чересчур обидчивым и нервным. Бейзил же, как подметил мистер Ривз, слишком склонен судить людей в зависимости от того, нравятся они ему или не нравятся, а не в зависимости от того, могут они быть ему полезны или нет. Скверное качество для дельца.

   В то же время в ходе этих ценных бесед с Бейзилом мистер Ривз любил мимоходом подчеркнуть тайное богатство и чувствительность своей натуры. Мистер Ривз намекал, что где-то там, за семью печатями, наложенными в интересах этого удивительно ревнивого бога – Сити, таятся несказанные сокровища его внутреннего мира. Возможно, они там и таились, только никто никогда их не замечал. Внешне же все выглядело так, будто он находился всецело под влиянием своего окружения, с каждым годом все меньше и меньше думал, а чувства его и вовсе почти умерли.

   Если же мистер Ривз и размышлял, то только ранним утром – как, например, в тот день, когда он поймал себя на том, что раздумывает над понятием времени.

   В то же утро желание поразмыслить возникло у него в ванне, и он сказал себе, что все ему надоело. Мысль была не очень приятная, и он постарался тут же ее прогнать. Но она не оставляла его. Мистер Ривз с ужасом обнаружил, что он не хочет бродить по Мервуду, не хочет ждать, пока какой-нибудь незадачливый игрок, сжалившись, согласится сыграть с ним в гольф, не хочет ждать обеда, не хочет ждать Джо Саймонса после обеда, даже не хочет ждать, когда принесут «Телеграф» с очередным кроссвордом. А еще меньше хочет он продолжать «светскую» жизнь, которую с такой заботой и бескорыстием изобрела для него миссис Ривз. Если Мервуд был стоячим болотом, то светское общество – сущим наказанием. Мистер Ривз не желал больше ходить на коктейли и ленчи за сценой, посещать студии и квартиры с образцовыми интерьерами, проводить уик-энды с пианистами-ударниками, свиньями и профессорами, тратить деньги на поощрение искусств, которые были ему ни к чему, и художников, которые ему вовсе не нравились. Он не желал больше видеть ни Энси и Игги, ни Бекки, Берти и Питера, ни мистера и миссис Фэддимен-Фишей, ни кого-либо другого из них. Ему не очень хотелось видеть даже Марджел, хотя она была лучше всех остальных.

   А чего же ему хотелось? Мистер Ривз слегка отвернул кран с горячей водой, чтобы не остывала ванна, и продолжал задумчиво полеживать. Маленький домик в деревне, «вдали от всей этой суеты»? Мистер Ривз ясно представил себе этот домик, и выглядел он так же заманчиво, как на рекламном щите застройщика. В девятьсот шестьдесят пятый раз мистер Ривз перепланировал его. Он добавил индеек и цесарок в птичник: приятно всегда иметь под рукой хорошую птицу. Но рассудительный чертенок, сидевший в нем и так безжалостно открывший ему всю глубину его неудовлетворенности, подверг теперь критике его золотую мечту. Тогда, подумал он, ты уже не сможешь проводить вечера и воскресные дни с приятелями в гольф-клубе, не будет Джо Саймонса, не будет поблизости кино, нельзя будет удрать в город, чтобы спокойно пообедать со старыми друзьями или поговорить по душам с Марджел. Даже детей, которых он и в Мервуде-то не слишком часто видел, – и тех не будет…

   Раздался стук в дверь, и голос миссис Ривз спросил, сколько еще он намерен занимать ванную.

   – Сейчас выхожу, – виновато откликнулся мистер Ривз и поспешно, но нехотя вылез из горячей ванны. В эту минуту ему больше всего хотелось бы лениво понежиться в теплой воде. К счастью, его ждал завтрак…


   Как всегда, Марсель еще не спускалась к завтраку. Мистер Ривз решил махнуть на это рукой. Получались одни неприятности и скандалы; к тому же Джейн это давало лишнюю возможность проявить отзывчивость к детям. За кашей мистер Ривз просмотрел свою почту. Ничего интересного, по большей части – проспекты, приглашение на просмотр фильма, призыв пожертвовать на открытие новой больницы, еще один призыв – помочь политически дискриминируемым индусам, несколько строк от Бейзила, содержащих осторожный намек на переживаемые им денежные затруднения. Мистер Ривз занялся колбасой, яйцами и «Телеграфом». События в Испании принимали нешуточный оборот: начали ставить препоны торговле. Тут уже нельзя молчать.

   Подсознательное чувство беспокойства, появляющееся у человека всякий раз, когда на него смотрят, заставило мистера Ривза перенести свое внимание с бедственного положения злосчастной Испании на жену. Она пристально смотрела на него полными слез глазами, со смесью горя и возмущения, гнева и страха.

   – Джон! – с величайшим трагизмом воскликнула она.

   – Что случилось? – с тревогой спросил мистер Ривз, окинув взглядом столовую, словно в ней могла находиться живая его Беда, и потом недоуменно уставившись на расстроенную супругу: – Что случилось? В чем еще дело?

   – Джон! Как ты мог?

   – Что – как я мог? – досадливо спросил мистер Ривз.

   Ответом было мрачное молчание миссис Ривз.

   – Ну-с, – сказал мистер Ривз, нервно встряхивая газету, ибо во всей этой ситуации было явно что-то зловещее. – Если ты не скажешь мне, в чем дело, как же я это узнаю? Кто-нибудь умер?

   – Джон! – в третий раз воззвала миссис Ривз. – Кто такая Марджел?

   Мистер Ривз слегка вздрогнул – от великого удивления и, пожалуй, немножко от сознания своей вины, которую миссис Ривз тотчас сочла великой.

   – Марджел? – переспросил он, стараясь говорить небрежным тоном, каким говорят о тривиальном эпизоде, простом знакомстве. – Ты же знаешь ее. Это леди Стоун. Жена моего приятеля из Сити. Мы познакомились с ней на одном из этих чертовых коктейлей.

   – А почему она пишет тебе письма? – спросила миссис Ривз все тем же глухим трагическим голосом.

   – В жизни не получал от нее ни одного письма, – убежденно сказал мистер Ривз, ибо это было чистейшей правдой.

   – Только не лги в довершение ко всему! – вскричала миссис Ривз, давая волю гневу. – Вот от нее письмо.

   – Какого черта ты вскрываешь мои письма? – не без дрожи в голосе спросил мистер Ривз.

   – Оно адресовано мне, видимо, для того, чтобы оскорбить меня, – сказала миссис Ривз, пуская слезу. – Вот, возьми. И подумать только, что ты связался именно с этой женщиной.

   Озадаченный мистер Ривз взял конверт, надписанный незнакомой женской рукой. «М-р Джон М. Ривз» значилось на нем. Буква «р» была нацарапана так небрежно, что ее вполне можно было принять за «с». Отсюда и ошибка Эстер, сортировавшей письма.

   Мистер Ривз вынул письмо и прочел:

...

   «Дорогой Джон,

   на этот раз никак не смогу быть. Джерри по каким-то там делам едет за город и хочет, чтоб я тоже тащилась с ним, так что, боюсь, придется. Очень это обидно, потому что мне так хотелось встретиться с Вами. Ну, да ничего: я вернусь на будущей неделе, и тогда уж мы наверстаем упущенное.

   Надеюсь, миссис Ривз не очень Вас донимает и Вам не приходится торчать на всех этих дурацких вечерах.

   У мистера Ривза кровь застыла в жилах, когда он прочел это безыскусное послание. Он-то, конечно, понимал, что оно было вполне невинно, но выглядело оно, конечно, двусмысленно. И это примечание насчет миссис Ривз неудачно, весьма неудачно. Мистер Ривз ругнул себя за то, что пожаловался на свою жену посторонней женщине. Никогда не надо этого делать, – того и гляди, попадешь впросак.

   И это предложение наверстать упущенное – более чем неудачно, прямо-таки преступная неосторожность, из-за которой все в доме может пойти кувырком. И мистер Ривз с праведным возмущением подумал о том, что он ведь ни разу даже не поцеловал этой женщины, ни разу, сидя в кино, не взял ее за руку, ни разу не сказал ей ничего такого, что не могла бы слышать его жена или ее муж, – если не считать его жалоб на Джейн. Кой черт надоумил Марджел написать такое письмо? Вот что получается, когда свяжешься с титулованной хористкой…

   Мистер Ривз поднял взор и увидел перед собой все те же полные слез, осуждающие глаза, смотревшие на него испепеляющим взглядом.

   – Ну? – звенящим голосом спросила миссис Ривз.

   – А что, собственно, случилось? – нетерпеливо спросил мистер Ривз. – Мы собирались вместе пообедать, а теперь она просит, чтобы мы этот обед перенесли. Все очень просто.

   – Совсем не так просто, – сказала миссис Ривз с мягкой, но ядовитой иронией. – Почему она пишет: «Ha этот раз»?

   – Очевидно, потому, что мы уже обедали вместе, – еле слышно, но чистосердечно признался мистер Ривз.

   – Ага! – услышав это признание, обрушилась на супруга миссис Ривз. – Значит, даже ты не можешь отрицать, что вы регулярно встречаетесь!

   – Нет, я это отрицаю, – заявил мистер Ривз. – Мы раза два или три обедали вместе – вот и все. Черт побери, ты сама втянула меня в эту светскую жизнь. Ты сама потащила меня к этой леди Как-Бишь-Ее, где я познакомился с Мардж… с леди Стоун. Могу же я выбрать, с кем мне хочется быть знакомым, или уж не могу?

   Миссис Ривз, тяжело дыша, гневно смотрела на супруга.

   – Быть знакомым – одно дело, – свирепо заявила она. – А завести интрижку с замужней женщиной – совсем другое.

   – Но, черт побери! – возмущенно воскликнул мистер Ривз, в волнении швыряя «Телеграф» на пол. – Нет у меня ни с кем интрижки.

   – В таком случае, – замогильным голосом произнесла миссис Ривз, – почему она говорит, что вы еще наверстаете упущенное?

   – Будь я проклят, если я знаю, что она имеет в виду, – откровенно признался мистер Ривз. – Глупость какая-то.

   – Ты не знаешь, потому что не можешь придумать, как соврать, – возразила миссис Ривз.

   – Потише, потише, – решительно остановил ее мистер Ривз, – не такой уж я лгун. Между мной и Мард… леди Стоун ничего не было сказано или совершено такого, чего ты не могла бы видеть или слышать.

   – Вот как! – саркастически заявила миссис Ривз. – Весьма убедительно. А чем же это я тебя «донимаю», позволь спросить? Должно быть, по американским понятиям недостойно, когда жена печется о муже?

   – Вот тут я виноват, – чистосердечно признался мистер Ривз. – Боюсь, я действительно говорил, что мне начинает надоедать эта светская жизнь, которой ты так увлечена. Но ничего другого…

   – Чего же ты хочешь? – с ледяным спокойствием спросила миссис Ривз. – Чтобы я развелась с тобой?

   Мистер Ривз принадлежал к той большой и интеллигентной части общества, для которой «развод» означает нечто мрачное и зловещее, среднее между проказой и воровством. Не донеся до рта кусок колбасы, нанизанный на острие вилки, он с ужасом уставился на жену, пораженный не столько нелепостью, сколько скандальностью ее предложения. Он не мог найти слов, достаточно энергичных, чтобы отвести от себя столь нежелательную угрозу.

   – Ты, видно, с ума сошла… – горячо начал было он и в смущении умолк, заметив Марсель, с томным видом явившуюся наконец к завтраку. Она с удивлением и любопытством посмотрела сначала на него, потом на миссис Ривз.

   – Привет! Что тут у вас происходит? – небрежным тоном спросила она.

   – Ничего, тебя это никак не касается, детка, – мягко, дрожащим от слез голосом, сказала миссис Ривз. – Просто твой отец

   – А-а! – Дальнейшее уже не интересовало Марсель.

   Мистер Ривз хотел было возразить против такого предрешения событий, потом передумал, издал: «Хм», – и, намазав хлеб джемом, укрылся за газетой.


   Грустные дни настали для мистера Ривза. Ему очень хотелось наладить свои отношения с Джейн, но он не имел ни малейшего представления, как к этому подступиться. Ведь в первую голову необходимо было доказать миссис Ривз беспочвенность ее несправедливых подозрений, но это он уже пытался сделать, и ему не поверили. Мистер Ривз слишком хорошо знал Джейн: она цепко держалась своих заблуждений. А в этом последнем заблуждении она была столь тверда, что мистер Ривз робко бродил по собственному дому, как затравленный преступник. Миссис Ривз наблюдала за его появлениями и исчезновениями с кротким, но оскорбительным смирением. Если он с самыми невинными намерениями отправлялся в клуб, полные слез глаза миссис Ривз укоряли его в том, что он спешит на свидание с этой безнравственной женщиной. Миссис Ривз перехватывала адресованные ему письма и обшаривала в его отсутствие ящики его письменного стола. Если же он позволял себе то или иное замечание по этому поводу, она либо оставляла его слова без ответа, – в то время как глаза ее вновь наполнялись слезами, – либо произносила что-нибудь с видом оскорбленной добродетели, и мистеру Ривзу иной раз уже начинало мерещиться, будто он и в самом деле в чем-то перед ней провинился, хотя здравый смысл и подсказывал ему, что никакой вины на нем нет… иной же раз у него возникало непреодолимое желание запустить в жену чем попало.


   В этом состоянии душевного смятения мистер Ривз позвонил по телефону Джо Саймонсу и условился пообедать с ним в одной из закусочных в Сити. Попав в привычную обстановку, мистер Ривз несколько воспрял духом. Приятно было смотреть на этих солидных добропорядочных людей, поглощавших солидную добропорядочную пищу, на проворных официантов, на мальчишек-подручных, снующих туда и сюда с подносами, заставленными пивными кружками, приятно было слушать громкий гул голосов и снова чувствовать себя в гуще существенных вещей и событий. Да, здесь была настоящая жизнь.

   – А, вот теперь другое дело! – Мистер Ривз с особенным смаком произнес свое ритуальное заклинание, сделав первый глоток первого по-настоящему хорошего пива за последние несколько недель.

   – За твое здоровье, – сказал Джо, поднимая свою кружку.

   – Пришел спросить у тебя совета, – сказал мистер Ривз, разворачивая салфетку и готовясь раскрыть перед приятелем душу и отправить в рот изрядное количество жаренного на вертеле мяса. – Я, признаться, попал в довольно-таки затруднительное положение.

   – Неужто погорели какие-нибудь вклады? – встревоженно спросил мистер Саймонс.

   – Нет, до этого пока еще не дошло. У меня нелады с моей хозяйкой.

   – О! – с явным облегчением протянул Джо. Он уже привык к тому, что у многих мужчин бывают нелады с их хозяйками. – Ну, что там теперь у вас?

   Мистер Ривз ответил не сразу. Он так расчудесно чувствовал себя здесь – снова в обществе своего Джо за добротным обедом, – что все его неурядицы, казалось, разом отступили куда-то. Теперь, когда нужно было облечь свои горести в слова, они почему-то выглядели несколько комично.

   – Ну, ты ведь знаешь женщин, Джо, – начал мистер Ривз, осторожно нащупывая почву. – Они все малость истеричны.

   – Болезненная слабость их пола, – с серьезным видом подтвердил мистер Саймонс. – Так уж они устроены.

   – Я знаю. – Мистер Ривз глубокомысленно кивнул. – Но Джейн – это особенно тяжелый случай. Вбила себе в голову какую-то чушь, и теперь никакими силами ее оттуда не выбьешь.

   – Ну, знаешь, – сказал Саймонс, продолжая безмятежно поглощать сочный бифштекс с жареным картофелем, – у всех это бывает. Оставь ее в покое, Джек, у нее это пройдет. А что у вас там такое?

   – Да видишь ли, эта дуреха вообразила невесть что – будто я завел интрижку с одной женщиной, – горестно признался мистер Ривз. – И подняла из-за этого целый скандал. Несет дикий вздор насчет развода, словом, устроила мне собачью жизнь.

   – Да чего это ей вдруг в голову взбрело? – в немалом изумлении спросил Джо.

   Мистер Ривз почесал в затылке; вид у него был несколько растерянный.

   – Просто какое-то идиотское недоразумение, – смущенно объяснил он. – Ты знаешь, что она затаскала меня по этим дурацким светским вечерам, будь они трижды прокляты, и требует, чтобы я знакомился с «настоящими», как она их называет, людьми. А я, Джо, уже сыт этим по горло. Хочу послать все к черту. Отродясь еще не видал таких надутых, самодовольных дураков.

   Мистер Ривз с необычайным жаром произнес эту тираду: возможно, ему самому хотелось несколько укрепить свою веру в то, что у него хватит силы воли противостоять честолюбивым планам Джейн. Мистер Саймонс поглядел на него с сомнением. У него мелькнула мысль, что Джон, похоже, начинает обольшевичиваться, и это не доставило ему удовольствия.

   – Из всех, с кем я там познакомился, только у одной женщины нашлась крупица здравого смысла в голове у американки по имени Марджел Стоун; она жена Стоуна – «Сондерс, Крик и Стоун», очень славная, рассудительная бабенка, – поспешил пояснить мистер Ривз. – Я раза два обедал с нею, но чисто по-товарищески, ты понимаешь. Между прочим, я приглашал Стоуна тоже, но он не смог прийти. Даю тебе слово, что ничего такого между нами не было. Короче говоря, я собирался снова пообедать с нею в среду, а она прислала мне записочку, что не сможет прийти. На конверте было написано «мистеру Ривзу», но жена по ошибке распечатала это письмо и подняла страшный шум. На вот, посмотри сам.

   Набив полный рот говядиной с картофелем и терпеливо ее пережевывая, мистер Саймонс с присущей ему деловитостью сразу же погрузился в чтение письма. Он прочел его от точки до точки, снова набил рот говядиной с картофелем и прочел письмо вторично.

   – Хм, – произнес он наконец, и на сей раз в голосе его прозвучало еще больше сомнения, чем после разгромной речи мистера Ривза по адресу светского общества.

   – Тебе ясно, что это чисто официальная записка? – обеспокоенно настаивал мистер Ривз.

   – Хм, – снова произнес мистер Саймонс. – Формулировки, я бы сказал, выбраны несколько неудачно.

   – Ты же не думаешь, что здесь что-то есть, правда, Джо? – в крайнем беспокойстве спросил мистер Ривз.

   – Нет, нет, нет! Конечно, конечно, нет, – торопливо, с несколько чрезмерной горячностью заверил его мистер Саймонс.

   Мистер Ривз поглядел на друга; во взгляде его были боль и страх.

   – Не будь идиотом, Джо, – сказал он с мольбой. – Говорю тебе, ничего здесь нет такого. Ты не знаешь американцев; они гораздо проще и демократичнее, чем мы.

   – Хм! – Мистер Саймонс задумался. – Джейн прочла это письмо?

   – Прочла, я же тебе сказал.

   – Ну и что ты думаешь делать?

   – Вот за этим-то я и пришел – чтобы ты дал мне совет, – с раздражением сказал мистер Ривз. – Ну, будь Другом, Джо, посоветуй, как мне выпутаться из этой чертовщины.

   Мистер Саймонс еще раз набил рот едой и принялся задумчиво жевать. Затем вытер губы и отхлебнул из кружки. Снова вытер губы и отправил в рот новую порцию говядины и картофеля. Все указывало на то, что мысль его энергично работала. Мистер Ривз наблюдал за ним с тревогой и с надеждой. Он крепко верил в деловую смекалку Джо.

   – По-моему, тебе следует сделать одно: поговорить с ней начистоту и объяснить, что все это не так, – торжественно и глубокомысленно изрек наконец Джо.

   – Да, черт побери, – нетерпеливо воскликнул мистер Ривз, – я уже говорил ей это, но она не верит!

   – Ей-богу, не знаю, что же еще ты можешь сделать, – беспомощно произнес мистер Саймонс. – Попробуй пустить в ход всю силу своего убеждения, Джек. Да, черт побери, не может быть, чтобы человек с такой деловой хваткой, как у тебя, не справился с этой задачей.

   – Одно дело убедить человека в чем-то, что выражается в фунтах, шиллингах и пенсах, – уныло признался мистер Ривз, – и совершенно другое – убедить женщину в таких вот вещах.

   – Ай-яй-яй, хоть ложись да помирай, – произнес одну из своих любимых присказок мистер Саймонс, желая хоть немножко расшевелить мистера Ривза и отвлечь его от тяжких дум. Это ему не удалось.

   – Хорошо тебе шутить, – сказал мистер Ривз с горечью, – а мне так, представь себе, совсем не смешно. Она следит за мной, как фокстерьер за мышью. Стоит мне направиться к двери, чтобы пойти вымыть руки, как у нее делается такой вид, словно я собираюсь сбежать от семьи с любовницей или выкинуть еще что-нибудь в таком же духе.

   – А почему бы тебе не купить Джейн какое-нибудь ожерелье и не сводить ее в театр? – стремясь успокоить друга, предложил мистер Саймонс.

   – Не годится, – с неожиданной для него проницательностью заявил мистер Ривз. – Она воспримет это, как признание моей вины. Мне не жалко подарить ей ожерелье, но, черт побери, не хочу я, чтобы она думала, будто я в чем-то перед ней виноват.

   – Вот что я бы сделал на твоем месте, – сказал мистер Саймонс, которого вдруг осенила блестящая идея, – не стал бы больше встречаться с той женщиной.

   – Да ни за что на свете1 – с жаром воскликнул мистер Ривз. – Ничто не заставит меня встретиться с ней еще раз, Джо.

   – Вот это правильно, – с мудрым видом кивнул Джо. – Вот это правильно. Не встречайся с ней больше.

   – Да, но как мне убедить Джейн в том, что я больше с ней не встречаюсь? – продолжал допытываться мистер Ривз.

   – Ты должен поговорить с ней начистоту и как-то убедить ее, – упрямо повторил Джо.

   – Да, но как?

   Мистер Ривз возвратился в Мервуд, так и не найдя ответа на свой вопрос. Несмотря на все уверения Джо, что рано или поздно все уладится, мистер Ривз отнюдь не был в этом уверен. К тому же «рано или поздно» его не устраивало. Он, подобно Франции, жаждал спокойствия и мира, но как этого достигнуть, понимал не лучше, чем Франция.

   Конец недели тянулся мучительно и бесконечно долго. К ленчу явился Бейзил и с такой нагловатой иронией поглядел на мистера Ривза, что сомневаться не приходилось, – он уже был посвящен во все. Марсель, по-видимому, тоже была во все посвящена. Она возвратилась домой за полночь, и, когда мистер Ривз попробовал сделать ей замечание, сразу дала ему понять, что человеку в его положении, а тем паче в его возрасте не пристало бросать камнями в других.

   От всего этого можно было свихнуться.


   Утро в понедельник выдалось туманное, сырое. В глубоком унынии и расстройстве мистер Ривз после завтрака удалился с газетой к себе в кабинет. Но и газета не доставила ему удовольствия. Даже его общественный темперамент не взыграл, как бывало, при обозрении всенародных бедствий, на фоне которых его личные горести могли бы, казалось, померкнуть. В сотый раз спрашивал он себя, что надо сделать, чтобы заставить Джейн образумиться и перестать терзать его своим молчанием, намеками, слезами и укоряющими взглядами. И в сотый раз не находил ответа. Какой-нибудь психолог с хорошо подвешенным языком сумел бы в два счета привести все это в порядок. Но мистер Ривз не был психологом и красноречием не обладал. Он и сам чувствовал, что мысленно построенная им, с целью примирения, защитительная речь слабовата. И тем не менее ничего другого, по-видимому, не оставалось, как объясниться с Джейн. Это было очевидно.

   Кончилось же тем, что Джейн сама вызвала его на объяснение.

   Мистер Ривз раскуривал свою трубку, которой он в смятенном состоянии души дважды позволил потухнуть, как вдруг внезапно распахнулась дверь, и на пороге, воинственная, точно Валькирия,[55] возникла миссис Ривз.

   – О, ты, оказывается, здесь! – произнесла она таким тоном, словно предполагала, что мистер Ривз уже флиртует под дождем с «этой женщиной» в десять часов утра.

   – Тебе что-нибудь нужно? – кротко спросил мистер Ривз.

   – Джон! – уничтожающим тоном воскликнула миссис Ривз, игнорируя его вопрос. – Джон!

   – Да, дорогая? – сказал мистер Ривз.

   – Не смей называть меня «дорогая», – патетически произнесла миссис Ривз. – Никакая я тебе не дорогая. И не воображай, что нежными словами ты можешь искупить свое безумие, свои преступления.

   – Ну, полно, полно, – запротестовал мистер Ривз. – Черт побери, Джейн, это уж ты слишком.

   – Не сомневаюсь, что тебе все кажется пустяком, – ядовито заметила миссис Ривз. – Одному богу известно, чем ты занимался исподтишка все эти годы. Но я, не в пример тебе, не привыкла к такому цинизму. Хотя даже Бейзил и Марсель говорят, что в наши дни пожилые мужчины часто впадают в такое состояние.

   – Совершенно ни к чему было впутывать сюда еще и детей, – хмуро произнес глубоко уязвленный мистер Ривз.

   – Кто-то же должен был поддержать меня в моем горе! – драматически воскликнула миссис Ривз. – И кому еще могла я раскрыть душу, как не моим несчастным обездоленным детям? Сегодня ты бросаешь на произвол судьбы их мать, завтра ты бросишь их.

   – Силы небесные! – в отчаянии возопил мистер Ривз. – Почему бы уж заодно не обвинить меня в ограблении Английского банка и в покушении на жизнь короля? Ну, образумься же, Джейн! И не стой ты так и не гляди точно миссис Гранди,[56] впавшая в транс. Сядь, успокойся и позволь мне еще раз попытаться объяснить тебе все.

   – Что тут еще объяснять, – едко сказала миссис Ривз, но все же села. – Я не желаю выслушивать грязные подробности. Но, Джон, дальше так продолжаться не может.

   – Вот именно, – горячо подхватил мистер Ривз. – Я…

   – И хотя бы поэтому, не говоря уже ни о чем другом, ты должен постараться быть откровенным со мной и перестань увиливать и изворачиваться, – перебила его миссис Ривз. – В то утро ты ничего не ответил на мой вопрос. Ты должен

   – Какой вопрос? – наивно спросил мистер Ривз.

   – Как какой вопрос! – вознегодовала оскорбленная добродетель. – Во имя господа бога, во имя детей попытайся же хоть на минуту быть честным. Я ведь просила тебя не увиливать…

   – Я и не увиливаю, – сказал мистер Ривз, мужественно стараясь не вспылить. – Я просто не знаю, о каком вопросе идет речь.

   Миссис Ривз трагически вздохнула, давая понять, что переносить все это выше ее слабых сил.

   – Я спрашивала тебя, хочешь ли ты получить развод?

   – Разумеется, нет, – живо отозвался мистер Ривз.

   – В таком случае, как же я должна, по-твоему, поступить?

   – Ты должна проявить хоть немножко здравого смысла, – отвечал мистер Ривз. – Ну, послушай, Джейн, ей-богу, глупо так вести себя из-за…

   – Ты хочешь, чтобы я потворствовала адюльтеру? – В голосе миссис Ривз зазвенели слезы.

   – Да не было никакого адюльтера, – решительно запротестовал мистер Ривз. – Клянусь тебе, что ничего не было. Ничего, решительно ничего, просто случайная… э… светская встреча. А ты делаешь из мухи слона. Да и мухи-то даже никакой не было.

   – Тогда почему она пишет тебе любовные письма? – ревниво спросила миссис Ривз.

   – Вовсе она их не пишет. Она написала мне одно-единственное письмо – то, которое ты распечатала по ошибке. Ну и что в нем такого? Обычное уведомление, что обед откладывается…

   – Это было любовное письмо, – настаивала миссис Ривз.

   – Ничего подобного! Говорю тебе, Джейн, что у тебя грязное воображение, и ты видишь дурное…

   – У меня грязное воображение? О! – Миссис Ривз всхлипнула. – Меня же еще и оскорбляют вдобавок!

   – Я говорю только, что ты видишь дурное там, где его нет, – настойчиво повторил мистер Ривз. – Иначе ты не стала бы поднимать весь этот шум из-за ничего.

   – Из-за ничего! – Миссис Ривз едва не задохнулась от возмущения и слез.

   – Если бы ты только выслушала меня, вместо того чтобы забивать себе голову разными высосанными из пальца фантазиями, мы могли бы разумно разобраться во всем, – убеждал супругу мистер Ривз. – Ты не жалуешь американок, Джейн. Ты их не понимаешь. А мне они нравятся. Они более простодушны и дружелюбны чем мы, и более непосредственны в выражениях. Мардж…! Леди Стоун написала бы совершенно такое же письмо любому приятелю своего мужа…

   – Значит, ты намерен и дальше встречаться с ней? – трагически вопросила миссис Ривз, не дав ему договорить.

   – Не вижу причин, почему бы нет, – твердо произнес мистер Ривз. – Все наши встречи были совершенно невинны. Но если это может тебя успокоить, я, разумеется, не стану с ней видеться. Она значит для меня не больше, чем любая другая дурочка, которых полным-полно в этих ваших идиотских светских кругах.

   – Откуда мне знать, что ты не будешь встречаться с ней тайком? – спросила миссис Ривз.

   – Так я же даю тебе слово, – возмущенно возразил мистер Ривз.

   – Мне бы хотелось верить тебе, Джон, – жалобно произнесла миссис Ривз, – но я знаю, как ведут себя мужчины в подобных случаях. Они готовы заверить своих бедных, обманутых жен в чем угодно, лишь бы усыпить их подозрения, а потом смеются над ними с «теми женщинами».

   – Ну, брось, брось, – запротестовал мистер Ривз, – говорю тебе: ты хватаешь через край, Джейн. Да, черт побери, тридцать лет мое слово было равносильно расписке у нас в Сити.

   – Ну, это в делах, – вздохнула миссис Ривз, – а тут – любовь.

   – Ничего подобного, – сердито сказал мистер Ривз. – Любовь ты выдумала сама. Она существует только в твоем расстроенном воображении, поверь мне. Но я готов сделать все, что ты пожелаешь, в разумных пределах, разумеется, – лишь бы покончить с этим раз и навсегда. Есть у тебя какие-нибудь предложения?

   – Согласишься ли ты… – миссис Ривз запнулась в нерешительности, – согласишься ли ты уехать со мной на какое-то время заграницу, подальше от нее?

   Мистер Ривз с минуту молчал, размышляя. Поехать заграницу? А что там делают, заграницей? Но в конце концов здесь, в Мервуде, все равно тоска зеленая. Может, удастся найти какое-нибудь тихое местечко, вдали от всей этой суеты. Если этим можно утихомирить Джейн…

   – Ну что же, – с готовностью сказал он, – почему бы и нет! Поедем на какой хочешь срок. Поглядим разные там древности, которыми все так бредят.

   – И ты согласен написать этой женщине письмо о том, что порываешь с ней навеки?

   – Ну, не совсем так, – весело произнес мистер Ривз, несколько воспрянув духом, – поскольку, видишь ли, порывать-то еще нечего. Но я напишу – сообщу, что обед наш не может состояться и…

   – Если ты говоришь искренне, – прервала его миссис Ривз, – позволь мне составить это письмо, а потом перепиши его и поставь свою подпись.

   – Ну ладно. А что ты хочешь ей написать? – с некоторым сомнением спросил мистер Ривз.

   Вместо ответа миссис Ривз подошла к его письменному столу, торопливо нацарапала письмо и мелодраматическим жестом протянула его мужу. Мистер Ривз прочел:

...

   «Дорогая Марджел!

   Моей жене стало известно все, и она убита горем. Я понял, что люблю ее сильнее, чем тебя, и потому уезжаю с ней заграницу, чтобы попытаться искупить свою вину. Это письмо должно сказать тебе, что между нами все кончено. Моя жена готова меня простить при условии, что я никогда больше с тобой не увижусь, а потому прощай навек.

   – Господи, помилуй и пощади! – в ужасе воскликнул мистер Ривз. – Я не могу послать этой женщине такое письмо. Она подаст на меня в суд за оскорбление и клевету и потребует от своего мужа, чтобы он со мной разделался. И кроме того, это же нелепо. Мы никогда не были с ней в таких отношениях.

   – Значит, вы отказываетесь? – величественно произнесла миссис Ривз. – Вы не желаете порвать с ней?

   – Ах, не будь ты идиоткой! – раздраженно сказал мистер Ривз. – Встань, дай-ка я сам напишу.

   Он писал, а миссис Ривз ревниво пробегала глазами строчки из-за его плеча:

...

   «Дорогая леди Стоун,

   Очень признателен за Ваше письмо от 17-го сего месяца, в ответ на каковое спешу уведомить Вас, что не смогу пообедать с Вами, как Вы предлагаете, поскольку уезжаю заграницу на неопределенный срок.

   В надежде, что это не очень нарушит Ваши планы, остаюсь, преданный Вам,

   – Ты не написал, что больше не будешь встречаться с ней, – заметила миссис Ривз.

   – Это само собой вытекает из того, что здесь написано: «уезжаю заграницу на неопределенный срок», – пояснил мистер Ривз.

   – А почему ты пишешь «преданный Вам»? Это выглядит так, словно ты обещаешь сохранять ей верность.

   – Что за вздор! – взорвался Ривз. – Могу написать «искренне Ваш», или «уважающий Вас», или еще что угодно по твоему выбору.

   – Напиши «искренне Ваш», хотя боюсь, что это совсем не искреннее письмо, – сказала миссис Ривз, несколько обезоруженная этой двойной капитуляцией. – И когда же мы можем двинуться в путь?

   – Как только ты пожелаешь, – не задумываясь, ответил мистер Ривз, поглощенный переписыванием письма набело.

   После этого сгущенная атмосфера в доме Ривзов заметно разрядилась. Даже Марсель снова стала держаться более или менее терпимо. И все же подспудно еще ощущалась какая-то натянутость. Миссис Ривз не полностью излечилась от своих подозрений. В лучшем случае она забыла и простила лишь наполовину. Всякий раз, когда мистер Ривз собирался отлучиться из дома, его спрашивали, куда он направляется, – спрашивали ласково, как бы мимоходом, но не без задней мысли. Дважды, после того как он заявил, что идет в клуб, миссис Ривз звонила туда под каким-то пустым предлогом, желая удостовериться, что он действительно там. И это раздражало мистера Ривза. Пасть жертвой несправедливых подозрений было уже само по себе достаточно скверно, но еще того хуже – чувствовать, что ты вынужден перед ними капитулировать. У мистера Ривза подсознательно сложилось неприятное ощущение, что в его маленькой монархии женская половина грубо захватила в свои руки бразды правления.

   Возникла еще одна непредвиденная трудность. Куда отправиться? Мистеру Ривзу было совершенно все равно. Заграница везде заграница, любое место не хуже другого. Лишь бы это стоило не слишком дорого. Миссис Ривз понятия не имела о том, где именно расположены фешенебельные курорты, куда стекаются все «настоящие» люди. Эдуард VII, припоминала она, ездил в Баден, но ведь то было до войны. Его незадачливое величество Эдуард VIII ездил в Австрию. Но следуют ли теперь «настоящие» люди по стопам Эдуарда VIII? Миссис Ривз не была в этом уверена. Марсель грезила Парижем, но миссис Ривз помнила, как отозвалась об этом городе Бекки Берден.

   Не зная, на что решиться, миссис Ривз улучила момент, когда мистера Ривза не было дома, и позвонила своему частному поверенному в светских делах мистеру Хоукснитчу.

   – А что это вам вздумалось ехать сейчас заграницу, дорогая? – спросил Энси, не дав ей закончить свои объяснения. – Сезон же здесь еще в разгаре.

   – Этого требует здоровье мистера Ривза, – лицемерно пропела миссис Ривз в телефонную трубку. – Доктор говорит, что он должен уехать заграницу немедля.

   – Какая досада! – сварливо сказал Энси. – До чего ж вам не везет, дорогая. А что с ним такое?

   – Сердце, – горестно вздохнула миссис Ривз. – Что-то не в порядке с сердцем. Я должна увезти его заграницу и окружить заботой, но мне бы очень хотелось поехать туда, куда теперь ездят.

   – А почему бы вам просто не отправить его заграницу одного? – цинично спросил Энси.

   – О, нет, я не могу этого сделать, никак не могу, – сказала миссис Ривз тоном бескорыстного самопожертвования, в то время как перед глазами ее возникло ужасное видение Джона и Марджел, весело и скандально предающихся совместным утехам на каком-нибудь веселом заграничном курорте.

   – Но вы никак не можете сейчас уехать, – решительно запротестовал Энси, испугавшись, что легкий заработок может уплыть у него из-под носа. – Как же мы с Игги завершим отделку вашей гостиной?

   – А нельзя ли отложить это до нашего возвращения? – робко спросила миссис Ривз. Теперь, в связи с Отъездом заграницу, соблазн декорировать гостиную для светских приемов несколько утратил свою притягательную силу. К тому же совесть громко напоминала миссис Ривз, что мистер Ривз еще не поставлен в известность о том, в какую сумму обойдется ему эта реформа, – вернее, о том, что это вообще должно ему во что-то обойтись. Она даже надеялась в душе, что ей удастся убедить Энси отказаться от этой затеи. В этом заблуждении она пребывала недолго.

   – Разумеется, нет! – безапелляционно загремел Энси в телефон. – Вы попросили нас об услуге, и мы с Игги уже потратили на это массу времени и денег. Игги отказался от двух других предложений, чтобы посвятить все свое время вам. Право, мне кажется, это крайне нелюбезно с вашей стороны, моя дорогая, особенно после всего, что мы для вас сделали!

   Миссис Ривз вздохнула. Как видно, ей уже теперь не отвертеться.

   – Но ведь в доме останется прислуга, – попыталась она умилостивить Энси. – Я ее предупрежу, и вы с мистером Самсоном можете приходить в любое время, когда вам будет удобно. Это вас устроит?

   – Если бы вы остались, это было бы совсем другое дело, – сказал Энси, с сожалением понимая, что вожделенные даровые ленчи и выпивки исчезают, как мираж. – Неужели вы никак не можете подождать, пока мы все закончим?

   – Никак не могу, мы должны уехать как можно скорее.

   – Ну что ж, я вижу, вас не переупрямишь, – не слишком любезным тоном заявил Энси. – Но право же, это очень нехорошо с вашей стороны, моя дорогая, – уезжать в разгар нашей работы.

   – Ах, я сама так огорчена, – сокрушенно пробормотала миссис Ривз. – Но что можно поделать, когда человек болен? Все же, прошу вас, скажите, куда бы вы нам посоветовали поехать?

   Энси немного помолчал, давая понять, что он размышляет.

   – Почему бы вам не отправиться в Канн? – осенило его вдруг. – Бекки собирается туда в августе, и, поскольку эта дурацкая канитель в Испании все еще не кончилась, я, вероятно, направлюсь туда же.

   – Вы в самом деле думаете, что это именно то, что нужно? – неуверенно спросила миссис Ривз.

   – Безусловно, безусловно, – решительно сказал Энси. – Раньше это был зимний курорт, но теперь все Сливки Общества ездят туда летом. – Не совсем бескорыстные соображения промелькнули тут у него в уме. – Почему бы вам не снять в Канне виллу? Там их сдается очень много, есть даже с собственными бассейнами. Подумайте, это было бы так мило, дорогая. Вы могли бы приглашать к себе друзей и купаться все вместе.

   – А эти виллы не очень дорого стоят? – неуверенно спросила миссис Ривз.

   – Нет, нет, – безапелляционно заявил Энси. – Каких-нибудь четыре-пять тысяч франков в месяц. Чрезвычайно дешево.

   – О-о, – произнесла миссис Ривз, тщетно пытаясь произвести кое-какие подсчеты в уме. – Сколько же это получается на английские деньги?

   – Всего-навсего двенадцать – пятнадцать гиней в неделю, – небрежно сообщил Энси. – Сущая дешевка, вы понимаете.

   – О-о, – снова произнесла миссис Ривз. Быть может, они могли бы сдать на это время свой дом в Мервуде? Сущая дешевка!

   Наступила пауза.

   – Но до августа еще далеко, – сказала наконец миссис Ривз. – Боюсь, что нам будет там немножко одиноко без вас и Бекки. А нельзя ли тем временем поехать куда-нибудь еще?

   Энси, казалось, снова принялся размышлять.

   – Вы можете поехать в Венецию, – сказал он бодро. – Конечно, после того как Италия стала так по-свински относиться к нам, туда уже не очень-то ездят. Но летом Лидо все-таки довольно модное место. И, мне кажется, кое-кто еще ездит в Венецию. Я слышал, что у них там очень обаятельные гондольеры. Пожалуй, это было бы как раз то, что нужно: сначала поехать в Венецию, а затем – на Ривьеру. Мы можем дать об этом несколько строк в «Пуховочке».

   – Ах, это так мило с вашей стороны, – проворковала миссис Ривз. – Я думаю, мы последуем вашему совету.

   – Только не застревайте в Венеции надолго, дорогая, – предостерег ее Энси. – Поезжайте пораньше в Канн, снимите хорошую виллу, и мы с Бекки приедем к вам погостить. Это будет прелестно, не правда ли?

   – Прелестно, – с некоторым сомнением в голосе подтвердила миссис Ривз. – Большое, большое вам спасибо, Энси. До свидания.

   – Не забудьте предупредить вашу прислугу насчет Игги и меня, – торопливо напомнил Энси. – Что? О, конечно. Ну, смотрите, развлекайтесь хорошенько. До свидания, дорогая.

Одиннадцать

   Что могло бы, казалось, быть общего между Гиббоном и мистером Ривзом, однако ученый, написавший историю Римской империи, и наш почтенный коммерсант из Мервуда, удалившийся на покой, сошлись в одном: Венеция действительно могла на некоторое время повергнуть человека в изумление.

   Гиббон упустил из виду сообщить нам, что именно так его изумило. Мистера же Ривза изумили многие разнообразные явления и предметы. Он был изумлен, обнаружив в Венеции немало улиц и площадей, так как всю жизнь находился под впечатлением, что единственным средством коммуникаций в этом городе являются каналы. В то же время, вопреки всякой логике, он испытал наивное изумление, – не без некоторой примеси самодовольства, – когда его доставили с вокзала в отель не на такси, а в гондоле. Правда, это приятное чувство несколько ослабело, лишь только подошло время платить за проезд, ибо мистеру Ривзу не было известно о существовании официального, изготовленного печатным способом тарифа, а если бы даже он о нем и знал, то все равно не смог бы извлечь из него нужную справку, и гондольер, естественно, заломил с этого английского простака непомерную цену. Почти единственным удовольствием, которое мистер Ривз еще получал от жизни в промежутках между принятием пищи, была возможность расплачиваться за различные предметы и услуги, в сущности не доставлявшие ему никакой радости, но все же он сказал миссис Ривз и Марсель, что, кажется, с него содрали многовато. Будем надеяться, что у гондольера хватило хотя бы здравого смысла с толком использовать перепавшую ему добычу.

   Мистер Ривз был изумлен царившей в городе тишиной и певучими голосами горожан. Он был изумлен, узнав, что почти все дома на Большом Канале называются дворцами, – по его понятиям, это слово означало нечто среднее между Букингемским дворцом и давно не обитаемым замком «Кристалл». Он был изумлен, найдя у себя в спальне кран с горячей водой. Он был изумлен, заметив, что управляться со спагетти совсем не такая простая задача, и весьма неприятно изумлен качеством вина. Он был изумлен вздыбившимися и покривившимися каменными плитами на площади Святого Марка и поспешил увести оттуда миссис Ривз и Марсель, ибо у него тотчас возникло ошибочное представление, что стоявшие на площади здания могут рухнуть в любую минуту. Он был изумлен, узнав, что такая высокая башня, как Кампанила, была воздвигнута единственно для того, чтобы повесить там колокола, но несколько утешился, когда ему сообщили, что с этого бессмысленного сооружения взорам английских туристов открывается волшебный вид на город. Он был изумлен одеянием карабинеров и чудовищным количеством голубей на площади Святого Марка. Он был изумлен, что в таком большом городе незаметно почти никаких признаков промышленных предприятий. Особенно же сильно был он изумлен, вычитав в своем туристском справочнике, что в старину венецианцы слыли весьма богатыми и предприимчивыми купцами, – слишком уж много денег, по его мнению, было здесь потрачено на пустые украшения. Он был очень изумлен, обнаружив в Венеции несметное количество старинных полотен – больше, как ему казалось, чем во всем мире. Он был изумлен и несколько оскорблен тем, как молодые венецианцы поглядывали на Марсель и даже на миссис Ривз. Он был изумлен и разочарован, не найдя нигде бочоночного пива (за исключением немецкого), а также, само собой разумеется, и никаких полей для гольфа… И как только люди здесь живут? Он был изумлен, заметив, что большинство венецианцев, с которыми ему приходилось общаться, считают его, по-видимому, за дурака. Он был также слегка изумлен тем, что, как выяснилось, не имел ни малейшего представления ни об истории Венеции, ни об искусстве этого города.

   Перечень предметов и обстоятельств, изумивших мистера Ривза, можно было бы продолжить до бесконечности. Он отметил все эти факты, понятно, не сразу и даже не в первые часы своего пребывания в Венеции – они накапливались постепенно. Одновременно, также постепенно, накапливалось и чувство скуки. Помимо принятия пищи, которая, по мнению мистера Ривза, оставляла желать лучшего, Венеция не сулила ему никаких радостей. И вовсе не потому, что он пренебрегал открывшимися перед ним возможностями. Совершенно напротив. Всякое утро, с Бедекером в руках, мистер Ривз вместе со своими дамами отправлялся осматривать достопримечательности. Перед каждой достопримечательностью, отмеченной в справочнике звездочкой, мистер Ривз останавливался и с похвальным упорством, в духе лучших традиций всех дотошных исследователей, бестолково осматривал, что положено, от начала до конца. Марсель, которая по части искусства знала все, проявляла чрезвычайную придирчивость и раздражала мистера Ривза, с презрением отзываясь о картинах, статуях и зданиях, по заслугам украшенных в справочнике герра Бедекера звездочкой – а уж кому же, спрашивается, лучше знать, как не герру Бедекеру. Миссис Ривз неизменно ахала – какая прелесть! – и довольно часто зевала.

   Мистер Ривз в надежде рассеять свои недоумения купил «Камни Венеции» Рескина и нашел, что их не так-то легко переварить.

   Они посетили Лидо и обнаружили там отели, пустынный пляж и бесконечные ряды купальных кабинок; посетили Торчелло и обнаружили, что его главная достопримечательность – старинная церковь, упоминавшаяся Рескином; посетили Чиоггью и обнаружили, что это маленькая, грязная копия Венеции с очень большим количеством рыбачьих лодок; посетили фабрику стеклянных изделий и обнаружили, что современным оборудованием там и не пахнет, после чего мистер Ривз погрузился в состояние угрюмой скуки. Он продолжал героически посещать церкви, дворцы и музеи, но с каждым днем все дольше засиживался в одном из кафе на площади Святого Марка, попивая кофе с коньяком, наблюдая за голубями и проклиная эту дьявольскую жару и это солнце – сущее испытание для слабых глаз.


   Из окна спальни мистера Ривза открывался вид на часть Большого Канала. Напротив возвышались украшенные резьбой величественные фасады средневековых венецианских дворцов из белого истрийского камня. Тихонько плескалась вода, омывая мраморные ступени и пестро раскрашенные столбы причалов. Гондолы и сандолы то медленно, то стремительно и почти беззвучно скользили мимо – порой долетал лишь слабый всплеск весла да оклик гондольера: «Sta-lî».[57] В определенные часы дня большие баржи, доверху груженные овощами и фруктами, привозили краски и запахи земли в этот город воды и камня. С хриплыми гудками проносились пироскафы – эти плавучие автобусы Венеции, – оставляя позади себя черное перо дыма и высокую волну, которая разбивалась о мраморные лестницы и колыхала стоявшие у причала гондолы. В жарком солнечном мареве с резкими криками сновали туда и сюда ласточки и стрижи. Академия в задумчивом молчании созерцала свои выцветающие шедевры. Великий город, жизнь которого мало-помалу свелась к повседневной суете, застыв в меланхоличном одряхлении, все же пытался еще поведать людям тайну того, что могут создать энергия, страсть и ум человека…

   Мистер Ривз рассеянно глядел в распахнутое окно и зевал.

   – Я, пожалуй, прикрою окна, мамочка, – сказал он миссис Ривз. – А то опять налетит полным-полно мошкары.

   Миссис Ривз, уже задремавшая было под сеткой от москитов, пробормотала что-то неопределенное насчет духоты. Пропустив эту справедливую жалобу мимо ушей, мистер Ривз твердой рукой затворил окно и спустился вниз в большой пыльный салон с громоздкой старомодной мебелью, грудами прошлогодних английских журналов и двумя книжными шкафами – хранилищами дешевых изданий Таухница. Журналы мистер Ривз уже успел просмотреть, и в номере у него лежали две-три взятые из этих шкафов книги. Он спустился в салон не с целью пополнения своего интеллектуального багажа – он прочел уже всего Эдгара Уоллеса, и – увы! – ему просто не сиделось на месте. Он пришел сюда в надежде найти хоть кого-нибудь, говорящего по-английски, с кем можно было бы перекинуться словечком. До сих пор все его усилия в этом направлении не увенчались успехом. Он обнаружил только пожилых, мало привлекательных дам, весьма чопорных и по уши начиненных «культурой»; снисходительно прощая мистеру Ривзу его невежество, они тотчас принялись бомбардировать его именами Беллини и Тинторетто. Кроме этих дам, ему встретились еще несколько высокообразованных особ духовного звания с еще более высокообразованными женами, которые учтиво держали мистера Ривза на известном расстоянии. Наконец попадались ему и молоденькие парочки, однако настолько занятые друг другом, что они даже не замечали его присутствия.

   Полумрак и прохлада салона, где все окна были закрыты плотными ставнями, принесли мистеру Ривзу облегчение. Сначала ему показалось даже, что салон на этот раз совершенно пуст, но, сделав еще несколько шагов, он увидел какого-то незнакомого молодого человека; присев на ручку кресла, молодой человек вытирал носовым платком лицо. Мистер Ривз, доведенный до отчаяния чувством одиночества, направился к молодому человеку и сказал:

   – Добрый вечер! Здорово жарко, а?

   – Здесь-то еще ничего, прохладно, – приветливо ответил молодой человек, – но на солнце жара невыносимая.

   – Давно ли вы в Венеции? – спросил мистер Ривз, припомнив, что он уже видел, как этот молодой человек обедал однажды в ресторане в полном одиночестве.

   – Почти месяц, – сказал молодой человек. – Но скоро двинусь дальше. Так много еще надо поглядеть! – добавил он убежденно.

   Появился официант и подал молодому человеку большой бокал с лимонадом, в котором плавал кусочек льда. Мистер Ривз попросил у молодого человека разрешения выпить вместе с ним, заказал виски с содовой и сел. Внешность молодого человека произвела на мистера Ривза благоприятное впечатление: у этого юноши было славное, свежее лицо, скромные манеры и какая-то спокойная сдержанность, показавшаяся мистеру Ривзу особенно привлекательной после всей той самодовольной претенциозности, с которой он сталкивался на каждом шагу. Мистер Ривз представился и узнал, что молодого человека зовут Стюарт Робсон.

   – Так вы, значит, в Венеции уже целый месяц? – не без удивления заметил мистер Ривз, возвращаясь к отправной точке беседы. – Чем же, позвольте полюбопытствовать, может заниматься здесь такой молодой человек, как вы, да еще если он совсем один?

   – Самое трудное было вобрать все это в себя, – с некоторым смущением произнес Робсон. – Боюсь, что я немного переусердствовал. В смысле достопримечательностей, я хочу сказать. У меня в голове сейчас все перемешалось – столько я видел различных церквей и музеев, статуй и картин, столько красивых мест. Но после Англии эти краски, это освещение, это искусство – все это просто опьяняет.

   – Неужто в самом деле эти старые картины и прочие штуки так вам понравились, что вы потратили на них целый месяц? – удивленно воскликнул мистер Ривз. Какой все же странный молодой человек!

   – А вы, вероятно, считаете, что мне следовало бы сражаться в Испании? – несколько агрессивным тоном спросил молодой человек.

   – Сражаться в Испании? – изумленно повторил мистер Ривз. – А на черта это вам? Какое это имеет к нам отношение?

   – Весьма большое, к сожалению, – со вздохом произнес Робсон. – Удрав из Лондона, я, поверьте, больше всего радовался тому, что на какое-то время стал недосягаем для этих одержимых дам-экс-пацифисток, которые стараются всучить вам символическое белое перо, будучи твердо убеждены, что единственный путь к сохранению мира – это послать как можно больше молодых людей воевать в Испании.

   – В жизни не слыхал подобной чепухи, – сказал мистер Ривз, для которого все это было в новинку. – Но если вы хотите стать солдатом, так почему не вступить в английскую армию?

   – Да я вовсе не хочу стать солдатом, – мягко улыбнулся Робсон. – Я… я считаю, что это глупо.

   Мистер Ривз был несколько шокирован, но предпочел не настаивать на своей точке зрения.

   – Я просто хотел сказать, – попытался объяснить он, – что на вашем месте я, мне кажется, предпочел бы здоровую, деятельную жизнь этому… ну, вы меня понимаете – всем этим разным разностям, вокруг которых поднимают здесь столько шума.

   – Может быть, я реакционер и совсем неправ, – спокойно возразил Робсон, – но я не могу считать, что экономика и политика составляют всю сущность жизни или что они должны диктовать свои законы искусству. Я, хоть эта точка зрения старомодна, считаю, что искусство – одно из величайших, если не величайшее достижение человечества. Конечный синтез жизненного опыта.

   – Хм, – произнес мистер Ривз, не отваживаясь нырять на такую глубину. – Весьма интересно, весьма интересно. Тихий вообще-то уголок, как я посмотрю, эта Венеция. Почти никакой деловой жизни, насколько я могу судить.

   – Неужели вам не хватало этого дома? – спросил Робсон. – Если вы хотели наблюдать деловую жизнь Италии, вам следовало бы поехать в Милан или в Турин. Это большие, современные индустриальные центры. Венеция потеряла свое торговое значение, когда португальцы, обогнув Мыс Надежды, нашли дорогу на восток. А до того времени Венеция была одним из богатейших городов Европы.

   – Вот оно что! – воскликнул мистер Ривз.

   – Таким же богатым – по тем временам, разумеется, – как теперь Лондон, и, как вы сами можете судить, даже более красивым. Сумеем ли мы оставить такое наследство нашим потомкам?

   Мистер Ривз почувствовал, что у него все это как-то не укладывается в голове. Однако он принял слова молодого человека на веру, не видя, зачем бы тот стал его обманывать.

   – И все же я что-то не совсем понимаю, – сказал он, почесывая затылок. – Никак не возьму в толк, зачем вы сюда приехали? Вот хотя бы, к примеру, я. Меня притащила сюда жена, пробыл я здесь неделю, и, признаться, мне уже порядком тут прискучило. Ну, а уж если такому старому, смирному чудаку, как я, здесь скучновато…

   – Мне кажется, вас просто не слишком глубоко интересует то, что может предложить вам Венеция, – прервал его молодой человек. – А если бы это вас захватило, вам пришлось бы посвятить года два изучению итальянского языка, ознакомиться с итальянской литературой и историей и с теми немногими образцами итальянского искусства, которые можно обнаружить в английских музеях.

   – Хм, – произнес мистер Ривз. – Как-то никогда не думал об этом.

   – Да, люди над этим не задумываются, – мягко сказал Робсон. – Но ведь в жизни всегда надо сначала что-то дать, для того чтобы что-то получить; чтобы познать наслаждение, надо сначала потрудиться.

   – Совершенно справедливо, – одобрил его слова мистер Ривз. – Мне вот тридцать лет пришлось трудиться, прежде чем набралось достаточно средств, чтобы я мог уйти от дел…

   – О, я, собственно, не это имел в виду, – прервал его Робсон. – Я хотел сказать, что человек должен активно идти навстречу жизни. Она перед ним сама не раскроется. Если человек не развивает себя, он остается слеп, глух и нем, и все великолепие жизни – не для него. Этого мистер Ривз не понял.

   – Так вы, значит, хотите провести всю свою жизнь, любуясь на разные ветхозаветные красоты? – в сердцах спросил он.

   – Нет, – сказал Робсон с улыбкой, однако слегка покраснев. – Я, собственно говоря, с осени собираюсь учительствовать.

   – Учительствовать! – презрительно фыркнул мистер Ривз. – Немного же вы этак заработаете на жизнь.

   – А мне и не нужно зарабатывать на жизнь, – сказал Робсон, краснея еще гуще. – Я получил от родителей гораздо больше, чем мне требуется. Но преподавание, на мой взгляд, – наиболее важная и наиболее пренебрегаемая всеми профессия, и я намерен посвятить себя ей. Мне хотелось бы со временем, когда я накоплю достаточный опыт, открыть собственную школу, где преподавание велось бы так, как мне представляется правильным.

   – Боже милостивый, – сказал мистер Ривз в полном изумлении. – Если у вас есть деньги, зачем вам браться за такое дело? Это же не принесет вам никакого дохода! Почему бы не вложить ваш капитал в одно из предприятий у нас в Сити? Если будете вести дело благоразумно, можете нажить хорошее состояние.

   – Да я не хочу наживать состояние, – улыбнулся молодой человек. – И я… я не верю в Капитал.

   – Не верите в Капитал? – глубоко уязвленный, воскликнул мистер Ривз. – Что, черт побери, хотите вы этим сказать? Как же мир может существовать без капитала?

   – Капитал в истинном смысле этого слова, единственный подлинный капитал, это – земля, оборудование, человеческий мозг и общественный труд, – терпеливо пояснил Робсон. – Накапливать тут особенно нечего. Денежный капитал – это только покупательная способность, цифры в бухгалтерских книгах. И капитализм может существовать, либо претерпевая цепь замаскированных банкротств, именуемых девальвацией, либо путем непрерывных экспансий, ведущих к войнам и разрушению.

   – Деньги – величайшая сила в мире! – с жаром заявил мистер Ривз.

   – Я этого не думаю, – спокойно возразил Робсон. – Слова обладают силой, но последнее слово не останется за гроссбухом. Горстка еврейских фанатиков-крестьян низвергла Римскую империю.[58] Теперь возникла новая религия, имя которой коммунизм, и она низвергнет капиталистические империи.

   – Ах, так вы коммунист! – с горьким укором воскликнул мистер Ривз.

   – Нет. Но порой мне хотелось бы им стать, – невозмутимо ответил Робсон. – К сожалению, мне не хватает религиозного темперамента. И я гляжу вперед. Люди по-прежнему останутся людьми, то есть будут завистливы, честолюбивы, распутны, коварны, своекорыстны, глупы – о, превыше всего глупы! – при любой политической и экономической системе. Если глупость и пороки будут в той или иной форме изжиты, они возродятся с новой силой в другой форме и под другими наименованиями. Если существует такая вещь, как прогресс, то есть истинное усовершенствование человеческой породы, – то он совершается столь медленно, что почти неприметен. Вот почему я хочу быть школьным учителем. Но новая религия учит, что Капитал – порождение всех зол. И капитализм не устоит против разрушительной силы ненависти этой новой фанатической религии.

   – Вы хотите сказать, что они отнимут у меня мои деньги? – в ужасе воскликнул мистер Ривз.

   – Я считаю, что это вполне вероятно, – равнодушно сказал Робсон. – А если нет, то капиталистическое правительство поможет вам потерять ваши деньги в результате новых девальваций или новых войн. Отыгрываться на рантье стало уже обычным приемом всех попавших в затруднительное положение правительств.

   – Я этому не верю, – сказал мистер Ривз, не переставая думать о своих дукатах.

   – Так спокойнее, – согласился Робсон. – И тем не менее ваша жизнь всегда зависит от тех или иных непредвиденных случайностей. Но пусть это вас не расстраивает. Утешьтесь. Почти во все периоды истории человечества жизнь была тяжелой, жестокой и подверженной всевозможным превратностям почти для всех людей. И теперь она осталась такой же для очень многих, только мы случайно не принадлежим к их числу. И при этом еще удивляемся, что они, такие нехорошие, завидуют нам и хотят с нами разделаться. Можно только поражаться тому, что они терпят нас так долго…

   – Но мы же никому не приносим зла! – негодующе заявил мистер Ривз.

   – Мы приносим им зло тем, что сыты и беспечны, в то время как они недоедают и не могут избавиться от забот, – сказал Робсон. – Разве этого не достаточно?

   – Так что же нам теперь делать? – в большом расстройстве воскликнул мистер Ривз.

   – Надо распорядиться, чтобы нам принесли еще выпить, – сказал Робсон. – А там, глядишь, уже и обедать пора.

   – Вы слишком пессимистично настроены, – решил мистер Ривз, взволнованно нажимая кнопку звонка.

   – Совершенно напротив, – сказал Робсон. – Я – эволюционист. Значит, самый большой оптимист на свете. Я сравниваю нас с нашими предками: вот мы спокойно сидим здесь, в этом чуточку старомодном салоне отеля, в то время как наши предки сидели на корточках в пещере, после того как им удалось изгнать оттуда медведей, сидели там. не зная ни наук, ни искусств, ни красивых женщин, ни спокойного досуга. И я исполнен надежды. Я хочу сказать – бываю порой исполнен. Будущее, быть может, отдалено от нас не менее, чем мы отдалены от наших предков. Но с другой стороны, быть может. и нет… Спасибо, я не хочу виски, я выпью еще немного лимонада.


   В этот вечер за обедом мистер Ривз был необычно молчалив. Поверхностный наблюдатель мог бы сделать вывод, что молчаливость мистера Ривза вызвана меланхоличными воспоминаниями о нежных телячьих отбивных или сочной утке по-эйлсберски, так весело украшавших его стол в Мервуде в это время года… а тут все эти затеи ресторанной кухни, которые только дразнят воображение, не удовлетворяя аппетита! Но поверхностный наблюдатель был бы прав только наполовину. Неоспоримо, конечно, что мистер Ривз рассматривал неудовлетворительный обед как своего рода катастрофу, однако в настоящее время он уже примирился с неизбежным. Но он размышлял, или – поскольку это слово слишком претенциозно для такого простодушного человека, – он, проще говоря, думал.

   Предметом его размышлений или дум была его беседа с неким молодым человеком в полумраке салона. Мистер Ривз отнюдь не относился к тому разряду людей преклонного возраста, которые каждого человека моложе тридцати лет считают странным и назойливым дегенератом. Мистер Ривз и сам имел сына, которым он втайне гордился – может быть, даже несколько больше, чем следовало, с объективной точки зрения. Но при всем том он отнюдь не страдал оголтелым отцовским фанатизмом и вполне мог оценить достоинства других молодых людей, если только они действительно были достоинствами в его глазах. Мистер Ривз готов был делать скидку на горячность и неопытность юности, однако в этом случае такой скидки и не требовалось. По правде говоря, у мистера Ривза осталось неприятное ощущение, что молодой Робсон сам делал ему скидку. Молодой человек явно разбирался в некоторых вопросах лучше мистера Ривза и главное, уже размышлял над ними. «Как это получилось что я все-таки недостаточно образован?» – огорченно спрашивал себя мистер Ривз.

   Если бы молодой человек вел себя нагло, мистер Ривз не обратил бы внимания на его слова; он со смехом отмахнулся бы от них как от мальчишеского вздора. Но эта искренняя, деликатная, непритязательная манера… Неужто Робсон прав в своем суждении – ну хотя бы относительно Капитала? Как в свое время когда-то мистер Ривз пытался размышлять о Времени, так теперь он размышлял о Капитале. Что же в самом-то деле сохраняется и передается из поколения в поколение? Хлеб? Бифштексы? Автомобили? Одежда? Скот? Фабрики? Патентованные медикаменты? Пиво? Явно нет. Дома? Книги? Мебель? Идеи? Да, в какой-то мере, но только старые дома приходится подновлять (их дом в Мервуде уже и сейчас требует ремонта), старые книги приходится перечитывать, со старой мебелью приходится свыкаться, старые идеи приходится пересматривать. Мистера Ривза охватил страх. В растерянности он начинал постигать, что именно подразумевал мистер Уиллоби Хьютон под этим своим вечно меняющимся потоком. А что, если Капитализм тоже всего-навсего поток, часть этого потока?

   – Но он делает свое дело! – произнес мистер Ривз вслух, покрываясь от волнения испариной.

   – Кто делает свое дело? – удивленно спросила миссис Ривз, и даже Марсель со снисходительным любопытством взглянула на отца.

   – Да так, никто… – поспешно сказал порядком смущенный мистер Ривз, – я просто задумался о… коммерции.

   Мистер Ривз возвратился к своим размышлениям. Они были не слишком успокоительны. Он почувствовал неприязнь к мистеру Робсону. Кто дал этому мальчишке право омрачать приятный послеполуденный отдых мистера Ривза такими бередящими душу умозаключениями? Что он сам-то понимает в коммерции? Нахватался разных теорий! Пустомеля, школьный учителишка! Мистер Ривз терпеть не мог школьных учителей и школьных учительниц – они забирают у вас славного, симпатичного ребенка и возвращают самонадеянного, нахального, молодого грубияна. Обозвав за глаза мистера Робсона школьным учителишкой, мистер Ривз несколько утешился. Он почувствовал себя поспокойнее. «Новая религия учит, что капитализм – порождение всех зол». Хм! Школьный учитель! Отродясь не слыхал подобной чепухи! И почему полиция терпит все это?…


   После обеда миссис Ривз и Марсель пожелали отправиться на площадь Святого Марка в кафе Флориана поесть мороженого. Мистер Ривз волей-неволей должен был их сопровождать. Он предпочел бы снять ботинки, прилечь и постараться поосновательнее вникнуть в смысл первых вступительных глав Бедекера, чтобы не оказаться в унизительном положении из-за своего незнания Венеции, если ему придется снова встретиться с Робсоном. Два года? Да пошел он к черту! Неглупый человек может разобраться в этом за два дня… Но в Венеции мужчины ведут себя так нахально, что невозможно отпустить двух порядочных женщин на улицу без провожатого. Итак, мистер Ривз направился к Флориану, где заказал себе кофе с коньяком, и со смешанным чувством удовлетворения и страха наблюдал, как его дамы поедают мороженое.

   Чей-то манерный голос громко прозвучал в его ушах:

   – Мой до-огой Ривз! Как вы поживаете? Какая приятная встреча!

   Мистер Ривз вздрогнул, поднял голову и с удивлением, но без особого удовольствия увидел перед собой шарообразный живот и алкоголически-багровые мясистые щечки мистера Брюса Роберта; свиное рыльце его морщила лицемерная светская улыбочка. Рядом стояла его обожаемая супруга, более чем когда-либо напоминавшая что-то рыбное и что-то жареное. Мистер Ривз нехотя поднялся со стула и пожал простертые к нему руки. Затем представил Марсель. И уже готов был отделаться от этой парочки, снова опустившись на стул, как, к его возмущению и досаде, миссис Ривз сладко проворковала:

   – Может быть, вы присядете за наш столик?

   Теперь уже обыкновенная учтивость требовала, чтобы мистер Ривз подтвердил приглашение, однако он успел метнуть в Джейн один из своих самых свирепых взглядов. Приглашение было тотчас принято, и мистер Ривз – извечный финансовый козел отпущения – заказал для всех мороженое и выпивку.

   – Мы неутомимо разыскивали вас по всем каналам, сатро[59] и calle[60] Венеции, – заявил мистер Роберт в своей обычной напыщенной манере.

   – Мистер Хоукснитч написал нам, что вы здесь, но забыл сообщить, в каком отеле, – присовокупила миссис Роберт, озаряя лучезарной улыбкой мистера Ривза.

   Мистер Ривз по меньшей мере в сотый раз мысленно проклял мистера Хоукснитча.

   – Мы так рады видеть вас, – нежно прощебетала миссис Ривз. – И так мило с вашей стороны, что вы нас разыскивали.

   – Вы уже чувствуете себя лучше? – покровительственно спросил мистер Роберт, окидывая взглядом мистера Ривза.

   – Кто? Я? – с удивлением переспросил тот.

   – Вы ведь были больны, – сказал мистер Роберт таким тоном, словно старался успокоить капризного больного, только что выведенного из коматозного состояния.

   – Впервые об этом слышу, – раздраженно возразил мистер Ривз. – Я…

   – Мой муж находился в чрезвычайно подавленном состоянии после стольких лет тяжелой работы, – перебила его миссис Ривз, – вот я и подумала, что надо ему переменить обстановку.

   Мистер Ривз пристально поглядел на жену. Какого черта вздумалось Джейн выдавать его за больного? В следующий раз она еще, чего доброго, выдаст его за сумасшедшего!

   – И вы, значит, отправились в Венецию, – умозаключил мистер Роберт. – Это воистину колыбель культуры, обитель интеллектуального отдохновения. Ах, Венеция, Венеция, бессме-э-тная невеста Адриатики, ее имя вписано в наших сердцах!

   Мистер Ривз оторопело заморгал глазами.

   – Мы обожаем Венецию, – поделилась с ними миссис Роберт таким торжественным тоном, словно это придавало Венеции последний, завершающий cachet.[61] – Венеция – это нечто уникальное!

   – А мне казалось, – не без злого умысла, пожалуй, заметил мистер Ривз, – что вы особенно обожаете какое-то там Боуди-Роуди или что-то в этом роде?

   – Бо-диге-у? – снисходительно подсказал мистер Роберт. – Мне кажется, я могу без особого преувеличения сказать, что Бо-диге-а нас разоча-а-овала. Решительно разоча-а-овала.

   – Она так нам нравилась, – пояснила миссис Роберт, – что мы даже собирались там поселиться, но теперь она наводнена людьми.

   – И притом самыми ужасными заурядными обывателями, знаете ли, – надменно произнес мистер Роберт. – Ту-истами.

   – А мы что же, разве не туристы? – заметил мистер Ривз.

   – Сударь, – сказал мистер Роберт, – нас же нельзя ставить на одну доску с обыкновенными ту-истами, которые, урвав два-три дня, беспокойно мечутся туда-сюда и глазеют, ничего не видя, на шедевры многовекового искусства. Мы же путешествуем культу-у-уно и умеем пользоваться досугом. Ведь это для нас – как сказал когда-то наш бедный до-о-гой Готье, так восхитительно выразивший свою мысль, – и существует зримый мир.

   – Хм, – произнес мистер Ривз.

   – Марсель в полном восторге от Венеции, – сказала миссис Ривз, слегка погрешив против истины. – Она ведь пишет маслом, вы знаете.

   – В самом деле? – воскликнула миссис Роберт. – Как это восхитительно, что она в таком юном возрасте познает Венецию. Я всегда говорила, что Венеция – это рай для художников.

   – Не правда ли, Ка-апа-ччо – это само вдохновение? – любезно осведомился мистер Роберт. – Я всегда говорил, что Ка-апа-ччо воплотил дух Венеции.

   – О, меня интересует только современное искусство, – заносчиво ответила Марсель. – Эти старые мастера, конечно, ничего, но разве от них можно еще чему-нибудь научиться!

   – Молодость, ха-ха-ха! – благосклонно рассмеялся мистер Роберт. – Всегда эта оча-а-овательная нете-епимость. Но, мой юный судия, позвольте мне ходатайствовать пе-ед вами за осужденного Ка-апа-ччо. – И мистер Роберт лукаво скосил на собеседницу свиные глазки, весьма довольный своим неподражаемо тонким юмором. – Прежде всего в Ка-апа-ччо вы обнаружите…

   И мистер Роберт принялся весьма пространно развивать свои взгляды на творчество Карпаччо, а миссис Роберт в восторженном трансе слушала излияния своего мужа. Мистер Ривз подавил зевок и украдкой поглядел на часы. Еще не было десяти. Как удрать отсюда? Мистер и миссис Роберт, по-видимому, были твердо намерены проявлять свою любезность до конца. Мистер Ривз наивно недоумевал, чем вызвана такая резкая перемена после высокомерной снисходительности, проявленной на коктейле всего несколько недель назад. В изумлении слушал он миссис Роберт, которая приглашала Джейн и Марсель в гости – поглядеть «самый восхитительный сад на Гвидечче, принадлежащий нашему старинному другу леди Мэннингтри». А через несколько минут он был поражен еще больше, услышав, как миссис Роберт пообещала, что Ривзы получат приглашение в консульство «на прием, устраиваемый для наиболее видных английских туристов». Миссис Ривз проворковала, что она будет в восторге.

   Тем временем мистер Роберт с неиссякаемым красноречием распространялся перед мистером Ривзом о сокровищах Венеции. Мистер Роберт никак не мог решить, кто более велик – Веронезе или Тициан, и не выше ли их Тинторетто… В своих лучших, вы понимаете, в своих лучших творениях – не выше ли он их обоих? А затем возникала еще проблема Джорджоне. Не поможет ли ему мистер Ривз решить эту деликатную эстетическую дилемму? Мистер Ривз помочь не мог.

   – Само собой разумеется, – важно изрек мистер Роберт, – я исполнен глубочайшей симпатии к живописцам Моего периода, я имею в виду восемнадцатый век, как вы понимаете. Тьеполо, Каналетто, Гварди, Лонги… Какие мастера! Но, – добавил он, проявляя необычайную широту кругозора, – я признаю, что это крайне субъективное пристрастие. Cinquecento – вот эпоха! Cinquecento…

   Луч надежды, словно луч солнца в пасмурный день, внезапно озарил лицо мистера Ривза. Раз уж он считается больным, почему бы, черт побери, не воспользоваться этим?

   – Я надеюсь, господа, вы не рассердитесь, если я вынужден буду вас покинуть, – прервал он мистера Роберта. – Но состояние моего здоровья требует, чтобы в десять часов я был в постели.

   Теперь уже наступила очередь миссис Ривз пристально воззриться на мужа. Мистеру Ривзу было наплевать. Он чувствовал себя как школьник, ощутивший приближение конца урока. Миссис Ривз, наоборот, была крайне расстроена его двуличностью, если уж не сказать прямо – тупостью: так эгоистично оборвать первую приятную светскую беседу, которой ей довелось насладиться здесь, в Венеции…

   – О, разумеется, разумеется, – поспешил заверить его мистер Роберт. – Я вполне понимаю. Вам нужен отдых. Полнейший отдых. Да, разумеется. Мистер Хоукснитч писал нам, что все друзья крайне обеспокоены состоянием вашего здоровья…

   К удивлению мистера Ривза, мистер Роберт крайне решительным образом настоял на том, чтобы самому заплатить за угощение. Мистер Ривз даже рот раскрыл от изумления – это был единственный случай, когда кто-нибудь из светских львов, заарканенных Джейн, проявлял подобное намерение. Все поднялись из-за стола. Миссис Ривз – с явной неохотой.

   – Миссис Ривз, – напыщенно произнес мистер Роберт, задерживая протянутую ему на прощание руку, – я намерен просить вас об одолжении. Мне бы очень хотелось… я был бы чрезвычайно польщен, если бы… ваш супруг согласился в следующую пятницу отобедать со мной в небольшой холостяцкой компании. Я хочу познакомить его с двумя замечательными людьми: с знаменитым писателем мистером Гарольдом Филбоем и с его итальянским другом синьором Эрасте Пайдерини, совершенно необыкновенным человеком. Позвольте мне похитить у вас вашего мужа на один вечер. Обещаю вам, что он не будет скучать, и самолично доставлю его обратно в отель в гондоле.

   – А миссис Ривз и Марсель отобедают в этот вечер со мной в нашем palazzino,[62] – присовокупила миссис Роберт, скривив свою рыбью физиономию в некоторое подобие улыбки.

   – Боюсь, что я… – торопливо начал было мистер Ривз.

   – Мне кажется, что это будет просто очаровательно, – перебила его миссис Ривз с наисладчайшей улыбкой на устах. – Мой муж слишком, слишком инертен, он всегда упускает все открывающиеся перед ним возможности. И теперь он уже настолько поправился, что ему ничуть не повредит, если он и засидится с вами До полуночи, раз уж вы позаботитесь о нем.

   Мистер Ривз пробормотал вполголоса нечто весьма похожее на довольно крепкое ругательство.

   – Спасибо, спасибо, моя до-о-огая. – Мистер Роберт был прямо-таки dix-huitième.[63] – Итак, я заеду за вашим мужем в пятницу в семь часов в гондоле…

   – Зачем тебе понадобилось навязывать мне этот дурацкий обед? – сварливо спросил мистер Ривз, как только они вышли от Флориана.

   – Ты получишь огромное удовольствие, душа моя, – нежно сказала миссис Ривз. – Мистер Филбой знаменитый писатель…

   – Отродясь не слыхал про такого, – сердито пробормотал мистер Ривз.

   – Тем более, значит, пора услышать, – ядовито возразила миссис Ривз. – Все слышали, кроме тебя. Ты же не можешь отказаться, после того как миссис Роберт была так любезна со мной и с Марсель.

   Мистер Ривз что-то хмыкнул.

   – А зачем, позвольте узнать, распустила ты слух, будто я болен?

   – Пожалуйста, не в присутствии ребенка, – отпарировала миссис Ривз.

   Так, продолжая пререкаться, они добрались до отеля.


   В семь часов, минута в минуту, появилась гондола с мистером Робертом, и мистер Ривз, хотя и вопреки желанию, спустился вниз и неуверенно шагнул в длинную темную лодку. В обществе мистера Роберта он чувствовал себя не в своей тарелке и совершенно не знал, о чем с ним говорить. Впрочем, это не имело особого значения, так как мистер Роберт предпочитал говорить за двоих.

   – Как упоительны эти венецианские закаты! – покровительственно заметил мистер Роберт таким тоном, словно, обладая на них исключительным правом собственности, великодушно разрешал полюбоваться ими разочек и мистеру Ривзу. – Вы помните, как оча-а-овательно описаны они у Филбоя в его «Сокровищах Венеции»? Лучше даже, чем у Джона Эддингтона, на мой взгляд.

   – Весьма возможно, – равнодушно согласился мистер Ривз, – только мне не довелось читать этой книги.

   – Вы не читали Филбоя? – В возгласе мистера Роберта прозвучала нотка подлинного ужаса. – Но, мой до-огой, Филбой это же неотъемлемая часть современной культу-у-ы. Нельзя безнаказанно пренебрегать такими явлениями, как Филбой. Вы должны немедленно прочесть «Сокровища Венеции». Я вам завидую – какое наслаждение предстоит вам испытать. Я положительно завидую вам. Какое счастье открыть для себя Филбоя! Разрешите мне послать вам его книгу.

   – Да я могу достать и сам, – сказал мистер Ривз, – хотя, конечно, буду вам очень признателен.

   – Пустяки, пустяки, – сказал мистер Роберт. – Я попрошу у Филбоя автограф для вас и пришлю книгу вам в отель.

   Пока мистер Ривз продолжал вяло протестовать, гондола грациозно скользнула в rio,[64] ведущий к «Заттере». Вода стояла невысоко, и всякий раз, как гондольер баламутил веслом грязь, столетиями оседавшую под арками мостов, в воздух поднималось омерзительное зловоние.

   – Эти узкие ответвления венецианских каналов зача-а-овывают меня, – сказал мистер Роберт. – Они переносят нас в восемнадцатое столетие. Вот проплывает Гольдони в аккуратно завитом парике и па-а-човом жилете. Или Казанова в маске, благоухая духами, соблазняет красавицу в полумаске…

   – Да, без духов ему бы тут худо пришлось, – заметил мистер Ривз, прижимая платок к носу.

   На этот раз мистер Роберт слегка опешил и переменил тему разговора.

   – Я везу вас в типичный маленький венецианский ресторанчик, – сказал он. – Это открытие Филбоя и Пай-дерини. Вам там понравится. Он совершенно уникален.

   Мистер Ривз невольно подумал о том, какое неисчислимое количество разнообразных вещей являются уникальными в глазах мистера Роберта и его супруги. Возможно (и по счастью), подумал он, все уникальное достается на их долю.

   – Вы будете оча-а-ованы Филбоем и Пайдерини, – торжественно продолжал мистер Роберт. – Должен вам сказать, что завязать с ними знакомство почти невозможно. Но они – мои старинные друзья, старинные друзья… Филбой – знаменитость, но это не должно вас пугать. У него широкая натура, он очень общительный человек и к тому же необычайно привязан ко мне, необычайно…

   Они причалили к fondamenta,[65] прошли в какую-то дверь в высокой стене, и мистера Ривза ослепил яркий свет незатененных абажурами электрических ламп. Перед ними было нечто среднее между двором и садом. Утрамбованная площадка была посыпана щебнем, кое-где на равных промежутках друг от друга стояли аккуратно подстриженные липы, а между липами вились виноградные лозы. Под деревьями на столиках, покрытых белыми скатертями, были расставлены сложенные треугольником крахмальные салфетки. В глубине двора мистер Ривз различил основное помещение ресторана: просторную довольно пустую комнату, беленные известкой стены и небольшое количество посетителей… Двое мужчин, сидевших за одним из столиков снаружи, поманили к себе мистера Роберта.

   – А вот и они, вот и они, – пояснил мистер Роберт без особой на то нужды, – вон и наш великий Филбой.

   После обычной в подобных случаях небольшой общей неловкости и замешательства, возникающих при представлении друг другу незнакомых людей, мистер Ривз опустился на стул и с невинным любопытством огляделся вокруг. На столике стояла большая бутыль белого вина и два стакана. Мистер Филбой уловил легкое удивление, отразившееся во взгляде мистера Ривза.

   – Вот пробовали вино, поджидая вас, – грубовато и светски развязно сказал он. – Не хотелось угощать вас той дрянью, которую тут обычно подают. Стоит выпить глоток, и вам точно гвоздь в печень загнали. А вот это неплохое. Попробуйте-ка.

   Мистер Филбой схватил стакан с соседнего столика и щедро наполнил его почти до краев.

   – Пейте, пейте, – воззвал он. – Не стесняйтесь. Роберт платит. Ха, ха!

   Мистер Роберт выдавил из себя улыбку снисхождения к этим причудам гения и протянул мистеру Ривзу поданное официантом меню. Оно было неразборчиво нацарапано по-итальянски, и мистер Ривз с таким же успехом мог бы трудиться над санскритскими надписями.

   – Выберите мне сами что-нибудь, – сказал он, протягивая меню обратно.

   Тотчас, словно скаковые лошади, взявшие барьер, все трое с жаром принялись обсуждать, что они будут есть. Время от времени мистер Филбой и синьор Пайдерини выстреливали друг в друга короткими итальянскими фразами. Особенно часто мелькали слова «scampi»[66] и «piccione».[67] Мистер Ривз осторожно отхлебнул немного вина, затем сделал более уверенный глоток: не могло быть никаких сомнений – вино безусловно оказалось несравнимо лучше всех итальянских вин, которые ему до сих пор подавали в Италия, – весьма, весьма недурное винцо. Он внимательнее пригляделся к своим новым знакомым.

   Мистер Филбой казался примерно одного с ним возраста: у него были пышные темные волосы и красивое, несколько апоплексического вида лицо с резкими чертами, отмеченное печатью беззаботности и распутства. Холеные руки и белоснежное белье мистера Филбоя сверкали чистотой, однако в его облике не было ничего изнеженного. На шее у него на широкой черной ленте висели очки в блестящей черной оправе, но пользовался он ими, судя по всему, скорее для внешнего эффекта, чем по необходимости. От всего его облика веяло странной недюжинной силой. Мистер Ривз, который, как все прочие смертные, привык судить о людях, исходя из собственного жизненного опыта, определил бы его в разряд директоров какой-либо торговой компании с не слишком устойчивым балансом – крупного акционерного общества по перевозке грузов, например. Мистеру Ривзу казалось маловероятным, чтобы человек такого склада мог удовольствоваться столь пустым времяпрепровождением, как сочинительство.

   Синьор Пайдерини был значительно моложе и – с чисто физической стороны – производил еще более внушительное впечатление. Белокурый, типичный венецианец: голубые глаза, густые волнистые волосы, длинный, как у фавна, нос, весьма характерный для итальянцев, могучие плечи, необъятной широты грудная клетка и начинающий округляться и принимать почтенные размеры живот. Словом, высокий, крепкий мужчина. Мистеру Ривзу, не лишенному классовых и национальных предрассудков, хотелось бы представить себе синьора Пайдерини в виде тощего южанина, даго с шарманкой. Увы, это было невозможно. По всем внешним данным этот здоровенный детина мог бы уложить мистера Ривза одной левой. Тем не менее он сидел здесь за столиком и дружелюбно, хотя и несколько назойливо, лопотал что-то насчет еды на вполне сносном английском языке, возражая мистеру Филбою, а порой далее и мистеру Роберту. Мистеру Ривзу казалось странным, почему мистер Филбой якшается с этим итальянцем, – он еще не понимал, что утонченных интеллектуалов ничто не влечет к себе так, как не тронутые цивилизацией, примитивные натуры…

   Наконец затянувшаяся дискуссия по поводу меню закончилась, и официант, благодарение богу, удалился, все еще напутствуемый предостережениями мистера Филбоя о том, что все должно быть самого лучшего качества и изготовлено с величайшим старанием.

   – С этим народом держи ухо востро, – сказал мистер Филбой, обращаясь к мистеру Ривзу. – За ними нужен глаз да глаз, они ведь на ходу подметки режут. Способны стянуть последний медяк из-под подушки умирающей матери. Мерзкий народ.

   – Зачем же вы живете здесь? – наивно спросил мистер Ривз. – В Англии у вас не было бы этих забот.

   – В Италии, – грубо вмешался синьор Пайдерини, – есть много такого, чего нет у вас в Англии. Все приходит из Италии, все. Вся ваша цивилизация уворована из Италии. А что дала ваша Англия? Пшик-пшик.

   – Не мели вздора, Эрасте, – внушительно сказал мистер Филбой. – Ты почерпнул свои представления об Англии, торгуя тряпьем на Старошотландском рынке. Англия создала больше, чем тебе могло привидеться во сне после очередного обжорства раз в две недели.

   Синьор Пайдерини сник и, чтобы скрыть смущение, единым духом осушил стакан вина. Напряженную международную обстановку, по счастью, разрядило своевременное появление официанта, принесшего огромную миску с minestrone,[68] и мистер Филбой принялся щедро разливать суп по тарелкам – сначала мистеру Роберту, затем его гостям.

   – Послушай, что я сегодня видел на Пьяцетте, Гарольд? – сказал синьор Пайдерини, полными ложками хлебая суп. – Какая-то старуха англичанка, по виду старая дева, приехала с Лидо в гондоле. Только она, понимаешь, выходит, уцепившись за руку гондольера, как тут, откуда ни возьмись, несется piroscafo,[69] и – бац! – старуха кувырк в воду, а юбки у нее летят вверх, и она визжит, как ненормальная, а гондола – бац! – бац! – и стукает ее два раза по башке…

   – Господи помилуй! – в ужасе произнес мистер Ривз.

   – Насмерть или жива осталась? – с интересом осведомился мистер Филбой.

   – Не знаю, – сказал синьор Пайдерини, со смаком глотая последнюю ложку супа и с сожалением отрываясь от тарелки. Думаю, насмерть. Гондольер выудил старуху из воды, а потом пришли карабинеры и уволокли ее. Посмотрел бы ты, как у нее задрались юбки, вот смеху-то было, и как она – плюх! Шмякнулась прямо в воду…

   – Не везет мне, – с искренним возмущением и досадой заметил мистер Филбой. – Никогда не удается поглядеть на что-нибудь по-настоящему интересное. Сегодня утром не меньше получаса торчал на Пьяцетте – и ничего, кроме обовшивевших нищих.

   Мистер Ривз отодвинул свою тарелку с супом.

   – Позвольте налить вам еще, – вкрадчиво спросил мистер Филбой, берясь за разливную ложку. – Кушайте, кушайте. Полезная штука. Лучшего minestrone не готовят нигде в Венеции.

   – Нет, благодарствую, – брезгливо ответил мистер Ривз. – У меня теперь аппетит уже не тот, что прежде.

   – Мистер Ривз еще не вполне оправился от болезни, – сказал мистер Роберт, великодушно приходя ему на выручку.

   – От болезни! – оглушительно воскликнул мистер Филбой. – Какие могут быть болезни в его возрасте! Он же еще мальчишка, младенец, сосунок! У него материнское молоко на губах не обсохло, а он, изволите видеть, позволяет себе болеть. – Наклонившись к мистеру Ривзу, он добродушно осклабился и погрозил ему пальцем. – Я знаю, в чем дело. Стоило мне взглянуть на вас, как я уже поставил диагноз. Едите мало, пьете мало, а потом жалуетесь на запоры. Роковое заблуждение всех людей нашей национальности. Отсюда – прямо пропорциональное количество старых дев. Болезнь желчного пузыря, вызванная недоеданием. Ну-ка, еще стаканчик…

   За супом последовали жареные креветки, которые – с удовлетворением отметил про себя мистер Ривз – были превосходны; креветок сменили тушеные голуби – очень нежные и сочные, с зеленым горошком. Из уст синьора Пайдерини и мистера Филбоя нескончаемым потоком лились двусмысленные анекдоты вперемежку с аморальными сентенциями, казавшимися мистеру Ривзу мерзкими и чудовищными. Мистер Роберт время от времени нашептывал ему в ухо:

   – Филбой сегодня не в форме, что-то его тревожит.

   Мистер Ривз ощутил подлинный ужас при мысли о том, что можно было бы услышать от мистера Филбоя, будь он, не приведи господь, в форме…

   – Закажем еще бутылочку? – спросил синьор Пайдерини, с грустью вытряхивая последние капли вина в свой стакан.

   – Конечно, выпьем еще, – громко сказал мистер Филбой. – Cameriere, cameriere![70]

   Мистер Филбой распорядился подать еще бутыль вина.

   – Отличное распределение труда, – цинично заметил он. – Роберт платит, а мы пьем. Ха, ха!

   Мистер Роберт криво усмехнулся.

   Вокруг таинственного блюда, именуемого zambaglione, которое почему-то полюбилось синьору Пайдерини, разгорелся жаркий спор. Мистер Филбой веско заявил, что это навоз, и заказал сыр. На столе появились фрукты, но к ним никто не притронулся, кроме мистера Ривза, который из гигиенических соображений скушал яблоко. Мистер Филбой тотчас поднял на смех этот трезвый поступок, утверждая, что польза яблок слишком переоценивается, и вообще яблоки – опасный продукт, породивший эту идиотскую, будь она проклята, легенду об Адаме и Еве, и он еще не видел ни одного кретина, которому потом не пришлось бы приглашать к себе доктора, если у него не хватило ума воздержаться от этой пакости. Подали кофе и к нему крепкий и довольно приятный ликер или – как сообщили мистеру Ривзу, который никогда его не пробовал, – «граппу».

   – Дерьмо, – лаконично заявил мистер Филбой. – Однако довольно крепкое дерьмо.

   Крепость его была бесспорна. Мистер Ривз вскоре убедился в этом сам, обнаружив как бы легкую пелену, застилавшую ему глаза, небольшой туман в голове и возросшую словоохотливость Филбоя и Пайдерини. Анекдоты становились все чудовищней, и каждый из них давал мистеру Филбою пищу для разнообразных парадоксальных умозаключений, которые и смешили и шокировали мистера Ривза. Синьор Пайдерини с большим смаком рассказал историю одного убийства, не попавшую в газеты. Мистер Филбой взорвался:

   – И ты называешь это убийством? Так колют свиней на бойне, да, свиней на бойне! Это не убийство, а примитивное варварство. Обыкновенное кровопускание, не представляющее собой ни малейшего психологического интереса, не более занятное, чем анналы abattoire.[71] Просто неуклюжее пресечение жизненного процесса какого-то ничем не примечательного бюргера, которому так или иначе положено умереть. Если ты хочешь заинтересовать меня убийством, изволь отыскать что-нибудь позанятнее. В убийстве должен быть стиль. Либо пусть это будет хладнокровное, бесстрастное убийство, совершенное маньяком, который получает от него наслаждение, считая, что это – искусство ради искусства и, так сказать, оставляет свою неповторимую подпись под каждым своим преступлением; либо пусть убийцей движет страсть. Подлинная кровавая вендетта уже в третьем, к примеру, поколении, или, скажем, кульминационный взрыв какой-нибудь фантастической ревности или извращенной похоти. Но где теперь найдете вы такие страсти! Люди стали ручными, как кролики, и если совершают убийства, то лишь с такими почтенными, благовидными целями, как деньги, или политические интриги. А вот если взять шестнадцатый век…

   Мистер Филбой взялся за шестнадцатый век и вывернул наизнанку все исторические события так, чтобы они могли служить нужным ему целям, а внимавшему ему мистеру Ривзу казалось, что его морально, так сказать, поджаривают на медленном огне. Когда мистер Роберт осмелился подвергнуть сомнениям оценку преступлений Борджа, данную мистером Филбоем, тот нокаутировал его Грегоровиусом, хотя отлично понимал, что ученый немец был бы целиком на стороне мистера Роберта, – просто мистер Филбой сделал ставку на то, что мистер Роберт не читал его книги, в чем и не ошибся. Мистер Ривз, как в дурмане, дивился про себя, о чем это они спорят.

   Снова вперед вырвался синьор Пайдерини, пустившись с омерзительными подробностями и преувеличениями пересказывать скандальную газетную хронику современной Венеции и заставляя мистера Ривза содрогаться в нравственных корчах. Но мистер Филбой оставался невозмутим.

   – Да что в этом особенного? – сказал он. – Не вижу решительно ничего драматичного во всех этих выхолощенных физиологических актах, интересующих разве что психоаналитиков. Вся их пряность существует только в твоем грязном итальянском мозгу. Для нас, так же как и для героев этих событий, все это не больше, чем порхание бабочек или кружение ласточек в небе. Единственное, что делает секс неотвратимо привлекательным, – это отождествление его с грехом. Бодлер, к примеру, убедив себя в том, что любовь – грех, что женщина – исчадие ада, а сам он в своей якобы ужасной порочности – прямое порождение дьявола, извлекал из этого огромное наслаждение. Суинберн, этот архиплагиатор прошлого столетия, подхватил эту идею и популяризировал ее, приспособив к ритму жизни на океанской волне. Но все эти красивые пороки отошли в прошлое вместе с девятнадцатым веком. Ни один интеллигентный человек в наши дни не верит ни в какой грех, и плевать он хотел на поведение своего ближнего. Исключение из этого правила составляют только обездоленные старые девы обоего пола, коих не так уж много…

   Как это они могут столько болтать, думал мистер Ривз, сокрушенно подсчитывая про себя, сколько часов новообретенной свободы потрачено им впустую – на бессмысленное восприятие ухом чьих-то голосов; неужто они не умеют ничего другого, как сидеть и болтать? Мистер Филбой в это время прервал свои разглагольствования и на венецианском диалекте вступил в оживленные переговоры с мальчишкой-рассыльным, в результате чего мальчишка, ухмыляясь, принес пачку папирос. Воспользовавшись передышкой, мистер Роберт перешел к истинной цели этой встречи. Торжественно откашлявшись, он выудил из кармана какие-то бумаги, разложил их на столе и произнес:

   – Мне кажется, сейчас наиболее подходящий момент поставить мистера Ривза в известность о нашем замечательном проекте.

   Остальные двое мгновенно замолчали и впервые за весь вечер стали напряженно слушать мистера Роберта, не сводя при этом внимательного взгляда с мистера Ривза.

   – Будучи человеком высокоинтеллигентным, – плавно начал мистер Роберт, – вы, конечно, не могли не заметить, что в Англии не издается ни одного мало-мальски стоящего литературного обозрения. И готов поручиться, что в ныне существующие вы никогда не заглядываете.

   Мистер Ривз, который уже немного хватил лишнего, кивнул и заморгал глазами, как сова. Он, само собою разумеется, никогда не читал литературных обозрений.

   – Даже в голову не приходило, – сказал он слегка заплетающимся языком.

   – Ну, понятно, – согласился мистер Роберт. – Поскольку у вас нет непосредственной заинтересованности в творениях лите-ату-у-ы и культу-у-ы, а скорее вы заинтересованы в интеллектуальном, так сказать, их поощрении, то, естественно, вы никогда и не задумывались над тем, что этот прискорбный недостаток может быть восполнен. – Мистер Роберт откашлялся. – Широкая ваша популярность как мецената искусств распространилась столь далеко, мистер Ривз, что достигла уже Венеции. Нам известно, с каким поразительным вкусом и незаурядной щедростью вы посвящаете ваш культу-у-ный досуг, так же как и ваши средства, искусству, способствуя процветанию живописи, музыки, созданию художественного интерьера. Мы никак не можем возроптать на эту вашу благородную приверженность делу наших единокровных братьев – художников и музыкантов, ибо все музы – сестры, но цель сегодняшней приятной встречи – дать нашему знаменитому другу Филбою да-аго-ценную возможность познакомиться с самым бескорыстным покровителем искусств нашего времени, а также, воспользовавшись предложением Филбоя, привлечь ваше внимание к плачевному состоянию этой несчастной золушки от искусства – лите-а-ту-у-ного обозрения!

   Синьор Пайдерини и мистер Филбой внимали этому фантасмагорически помпезному излиянию с худо скрытым веселым презрением. Они впивались взглядом в мистера Ривза, пытаясь разгадать произведенное на него впечатление. А этот джентльмен находился в довольно необычном для него состоянии духа. Голова его была словно окутана легким серебристым облаком, несколько затруднявшим слух и зрение, в то время как в ушах он ощущал негромкий и даже довольно приятный звон. Дверь была распахнута настежь, и он поймал собственное отражение в большом зеркале, висевшем на стене напротив. Зеркало это, как выяснилось, обладало самым удивительным свойством, ибо, когда мистер Ривз внимательнее вгляделся в свое отражение, оно стало медленно раздваиваться, и каким-то непостижимым образом от первого мистера Ривза отделился второй мистер Ривз, и теперь их стало два. Мистер Ривз тряхнул головой и снова остался в зеркале один. Мистер Ривз с глубочайшей серьезностью изучал некоторое время столь необычный феномен и был так поглощен своим занятием, что это невольно производило впечатление, будто он слушает мистера Роберта с величайшим, хотя и несколько бесстрастным интересом. И в то время как выражение его лица становилось все более и более сосредоточенным, блаженное состояние его нарушила тревожная мысль о том, каким образом отправить ему некую насущную потребность, которая с каждой минутой заявляла о себе все более и более настойчиво.

   Внезапно мистер Ривз заметил, что вся троица вопросительно уставилась на него, а мистер Роберт умолк. Очень немногое из сказанного мистером Робертом просочилось в мозг мистера Ривза, отягченный более важной проблемой, тем не менее он кое-как уразумел, что его вроде бы за что-то хвалят и мистер Роберт пытается заинтересовать его в чем-то, имеющем отношение к «культу-у-е».

   – Хм, – важно произнес мистер Ривз. – Совершенно справедливо, совершенно справедливо.

   Мистер Роберт, словно трибун, простер вперед руку.

   – Мы не хотим навязывать вам ничего до тех пор, пока вы тщательнейшим образом не изучите наш план и не одобрите его, – провозгласил он. – Мы считаем, что ваши деловые способности могут оказать неоценимую помощь людям, чья деятельность протекает в… э… в несколько другой сфере. Короче говоря, мы задумали издавать ежеквартальный журнал под названием «Новое литеа-ту-у-ное обозрение». Печататься он будет в Венеции, стоимость одного номера пять шиллингов. Филбой великодушно согласился предоставить для него свое имя в качестве главного редактора, но повседневная редакторская рутина ляжет, по существу, на плечи заместителя редактора, то есть – на мои. Было бы абсурдно тратить время Филбоя и его несравненный гений на такого рода занятия, но имя Филбоя послужит для нас ценнейшим приобретением, и, кроме того, он будет нашим постоянным и самым уважаемым сотрудником. Теперь, мистер Ривз, если вы окажете нам любезность посмотреть проспект, вам станет ясно, кто наши сотрудники и каковы наши планы.

   Мистер Ривз автоматически взял проспект и также автоматически, после нескольких безуспешных попыток, сменил очки: снял одни и надел другие – для чтения. Проспект был отпечатан на пишущей машинке. «НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ» – значилось красивым красным шрифтом. Мистер Ривз довольно продолжительное время разглядывал этот заголовок: сначала – в состоянии весьма близком к отупению, затем – с глубоким интересом, ибо он заметил, что замечательный этот шрифт обладает совершенно таким же свойством, как зеркало, а именно: начав двоиться, он медленно и неуклонно двоился до тех пор, пока оригинал не родил двойника! Просто непостижимо! Неужто это все от жареных креветок?

   – Едва ли это можно даже назвать коммерческим предприятием в обычном смысле слова, – продолжал гудеть голос мистера Роберта. – Но мы надеемся, мы твердо уверены, что оно будет приносить доход, и хороший доход. Общественная потребность в таком обозрении назрела с полной очевидностью, и оно удовлетворит этот спрос. Однако мы не предполагаем выплачивать дивиденды в течение первого года или, может быть, двух. В первую очередь, мы должны будем оплатить наших сотрудников, и, разумеется, пройдет некоторое время, прежде чем журнал завоюет популярность и получит распространение. Для этого на первых порах нам потребуется несколько тысяч фунтов стерлингов, и посему мы создаем пакеты учредительных акций, по пятьсот фунтов каждый. Приобретение одного или нескольких пакетов дает право стать членом редакционной коллегии, принимать участие в руководстве журналом и получить бесплатную пожизненную подписку на это периодическое издание.

   Мистер Ривз перелистал проспект и увидел, что четвертая, оборотная страница его представляет собою подписной лист, где слова «я, нижеподписавшийся», обязывают его приобрести акций «Нового литературного обозрения» на круглую сумму в пятьсот фунтов стерлингов. Пятьсот фунтов стерлингов! Мистер Ривз сделал глубокий вдох и почувствовал, как на лбу у него выступила испарина. Впрочем, это проистекало не столько от финансовых, сколько от чисто физических страданий, ибо мистер Ривз, в сущности, не понял ни речей мистера Роберта, ни его проспекта, хотя в голове у него и пронеслась смутная мысль о том, какой это кретин станет выкладывать пятьсот фунтов на такую безумную затею… Доведенный до отчаяния неотложной своей потребностью, он в конце концов преодолел природную застенчивость, наклонился через стол к мистеру Роберту и задал ему необходимый вопрос.

   – О, это вон там, справа – маленькая дверца, – непринужденно светским тоном сообщил ему сей джентльмен.

   С большим чувством собственного достоинства, делавшим честь его выдержке, мистер Ривз поднялся на ноги, – быть может, чуточку неуверенно, однако не настолько, чтобы это бросалось в глаза, – и направился к указанной дверце. К зеленой дверце в шаткой фанерной перегородке футов восьми высотой. К удивлению и, пожалуй, даже к некоторому разочарованию мистера Ривза, раздвоения с дверцей не произошло, однако скоба ее оказалась расположенной в крайне неудобном месте И проявила таинственную способность ускользать из-под рук. Тем не менее, вцепившись в нее бульдожьей хваткой, мистер Ривз в конце концов восторжествовал и принудил дверцу отвориться. Стремительным толчком пропихнувшись внутрь и очутившись за перегородкой, мистер Ривз вынужден был сделать полный поворот кругом, отступив на шаг обратно, и тут его стошнило, как раз напротив покинутого им столика, отделенного от него только фанерной перегородкой. Мистер Ривз отчетливо слышал все, что говорилось за столиком, особенно явственно долетал до него гулкий бас синьора Пайдерини.

   – На черта притащили вы сюда этого старого болвана? – раздраженно спрашивал синьор Пайдерини. – За весь обед он не рассказал ни одной занятной истории, даже пошутить не умеет. Сидит таращит на всех свои очки, моргает глазами, как сова, и жрет и пьет как pescecane.[72] Он что – малость того?

   – Он вполне нормален, – резко оборвал Пайдерини мистер Филбой. – Типичный лондонский коммерсант, заурядный и, как истый англичанин, крайне духовно ограниченный, но при всем том честный и отнюдь не такой дурак, как это может показаться. Ты, Эрасто, в лучшем случае проведешь его за нос только раз – вторично твое южное нахальство тебе уже не поможет.

   Мистер Роберт пробормотал что-то, чего мистер Ривз не сумел уловить.

   – А ему на это наплевать, по-моему, – возразил синьор Пайдерини в ответ на нечто, сказанное мистером Робертом. – По-моему, он кретин. И если он не подпишется на две тысячи фунтов, я ни с кем из вас больше дел не делаю.

   – Да не ори ты, Эрасте, – одернул его мистер Филбой. – Твой бычий рев слышен на другом краю Венеции. И не валяй дурака. Нам необходимо добыть откуда-то денег. Я пуст, абсолютно пуст. Не мешай Роберту изображать сладкоголосую сирену…

   Мистер Ривз не стал слушать дальше. Так вот что им нужно – деньги1 Просто поразительно, как все эти господа остро нуждаются в деньгах и как они неразборчивы в средствах, когда им нужно их раздобыть! Мистер Ривз сполоснул лицо холодной водой и основательно прополоскал рот из-под крана, по счастью, не подумав о том, что это верный способ заполучить прескверное желудочное заболевание. Его порядком возмутило все услышанное, но в том, несколько затуманенном состоянии духа, в котором он пребывал, он скорее склонен был рассматривать это как шутку. Так они думают, что могут провести его за нос, вот как? А что, если он проведет за нос их?

   Мистер Ривз вернулся за столик, уже значительно более твердо держась на ногах. Вся троица с самым серьезным видом и большим знанием дела была углублена в обсуждение проекта. Мистер Ривз выпил еще немножко воды и заказал чашку черного кофе. Мистер Филбой по-приятельски радушно уговаривал его выпить еще немножко «граппы» и все старался наполнить его рюмку. Мистер Ривз не притронулся к ликеру. Он внимательно прочел весь проспект от начала до конца – вздорная затея, не принесет ни гроша. Мистер Роберт выдал еще один рекламный текст в самом красочном стиле.

   – Какой вам потребуется капитал? – осведомился мистер Ривз.

   – Я считаю, что для начала мы уложимся в пять тысяч фунтов, – сказал мистер Роберт.

   – Пять тысяч! – сказал мистер Ривз. – Довольно крупная сумма, а?

   Мистер Роберт объяснил, что для приобретения популярности и достаточного количества подписчиков потребуется время, но благодаря имени мистера Филбоя и довольно длинному списку весьма именитых сотрудников это дело верное, абсолютно верное. У них уже набралось сто пятнадцать человек, обещавших подписаться.

   – Сто пятнадцать? – с притворно наивным удивлением сказал мистер Ривз. – Неплохо для начала – это даст вам на круг больше сотни подписчиков в год.

   Не уловив в его словах сарказма, мистер Роберт заверил мистера Ривза, что у них будет куда больше.

   – Хм, – произнес мистер Ривз, – а сколько вы уже имеете?

   С легкой запинкой мистер Роберт признался, что пока еще они не получили ничего, но испробованы далеко не все источники, далеко не все, и он совершенно уверен, что…

   – Хм, – снова произнес мистер Ривз, потирая подбородок. – Хм.

   – Мы обратились к вам первому, Ривз, – сказал мистер Роберт, – понимая, что престиж вашего имени должен чрезвычайно облегчить нам дальнейшую задачу.

   – Есть у вас на примете еще девять лиц, которые внесут по пятьсот фунтов каждый?

   – Мы полагали, что вы найдете возможным приобрести для себя больше одного пакета, – льстиво сказал мистер Роберт.

   – Ну, это дело требуется обмозговать, – сказал мистер Ривз, осторожно взвешивая каждое слово. – Если, – я повторяю, если – у меня сложится твердое убеждение, что это вполне надежное, солидное помещение капитала, я могу вложить в ваше предприятие даже тысчонки две…

   Хотя внимание мистера Ривза, казалось, было приковано к проспекту, он тем не менее заметил алчно-ликующие взгляды, которыми обменялась вся троица, а также то, как мистер Филбой пнул синьора Эрасте под столом ногой, не дав ему раскрыть рта.

   – Я уверен, что мы сумеем убедить вас в этом, Ривз, – подобострастно прожурчал мистер Роберт. – А заручившись вашим именем…

   – Стойте, стойте, – прервал его мистер Ривз. – Я, понимаете ли, пока что не даю никаких обещаний. Я согласен только получше ознакомиться с вашим предложением. Да, да, я ознакомлюсь с ним.

   И с этой позиции им уже не удалось сдвинуть его ни на йоту, как ни льстили они ему, как ни старались убедить, нагромождая одно доказательство на другое, как ни уговаривали – без малейшего успеха – выпить еще вина и «граппы»…

Двенадцать

   Мистер Ривз проснулся с головной болью и пересохшей глоткой. Ох, уж эти жареные креветки! Разве можно уберечь желудок, имея дело с этой чертовой иностранной кухней.

   Мистер Ривз постарался облегчить свое состояние, выпив содовой и припомнив, как ловко разыграл он кое-кого вчера. В этом расположении духа он пребывал примерно до половины двенадцатого, когда мистер Роберт торжественно заявился в отель, таща под мышкой объемистое досье своего проклятого «Литературного обозрения». Он так настойчиво и пространно толковал об одном и том же, что мистер Ривз, чтобы как-то переменить тему разговора, вынужден был предложить ему пообедать с ними. Не успел мистер Роберт скрыться за дверью, как миссис Ривз принесли корзину дорогих цветов от мистера Филбоя, а вечером была доставлена бутылка «граппы» от синьора Пайдерини с небольшой записочкой, извещавшей о том, что это – первосортный ликер, изготовляемый без патента дядюшкой синьора Пайдерини, сельским кюре, в какой-то глухой ломбардской деревушке. Мистер Ривз почувствовал, что успех его шутки, кажется, превзошел все ожидания.

   А дальше со сказочной быстротой пошло все хуже и хуже.

   Мистер Ривз теперь уже не отваживался показаться на площади Святого Марка, ибо на него тут же, подобно коршуну, налетал кто-нибудь из троицы (можно было подумать, что они установили там пост и по очереди несут дежурство) и тотчас принимался донимать его «Обозрением», весьма недвусмысленно давая понять, что две тысячи фунтов были им твердо обещаны. Только долголетний опыт всей деловой жизни мистера Ривза помог ему не попасться окончательно в расставленные силки. Как он ни уклонялся, какие ни приводил отговорки и доводы, все тонуло в потоке велеречивых словоизвержений. Мистер Ривз лег спать измученный, в крайне раздраженном состоянии духа.

   Утренняя почта доставила миссис Ривз изрядное количество светских приглашений – результат деятельности «нашего общего друга – миссис Роберт, которая в таком восторге от вас». Миссис Ривз тоже была в восторге. В еще больший восторг привело ее приглашение мистера Филбоя приехать всем семейством «провести в моей маленькой вилле в Маламоччо субботу и воскресенье». Приглашение на настоящий уик-энд к знаменитому Филбою! Но мистера Ривза это отнюдь не привело в восторг, он был смущен и основательно встревожен. Как, черт побери, выпутаться из создавшегося положения? В одиннадцать часов на пороге отеля снова возник мистер Роберт с новым досье и новым запасом льстивых уговоров. Перед завтраком явился синьор Пайдерини с красивыми венецианскими бусами для Марсель. Эти бусы, пояснил он, один его приятель, гондольер, обнаружил под ковриком гондолы, после того как отвез на вокзал некую графиню, имя и адрес которой остались неизвестны. Не сдавать же их в полицию!

   После завтрака мистер Ривз почувствовал, что силы его иссякли, а тревога возросла до предела. Под тяжким грузом всех этих знаков внимания ему уже начинало мерещиться, будто он и в самом деле пообещал эти две тысячи фунтов. Две тысячи фунтов! Мистер Ривз покрылся холодным потом с головы до пят при одной мысли что он может лишиться такой значительной суммы, – в сущности, всего своего годового дохода. Он от души проклял свою изобретательскую жилку, понудившую его, шутки ради, заварить всю эту кашу с розыгрышем. К несчастью, изобретательская жилка оказалась бессильной перед сложившимися обстоятельствами и не могла указать ему никакого выхода. Мистер Ривз отчетливо понимал: даже напиши он мистеру Роберту сейчас открыто и прямо, что его затея совершенно бессмысленна и рассчитывать на чековую книжку мистера Ривза абсолютно бесполезно, это лишь удвоит их старания, преподношения, убеждения, мерзкие назойливые визиты… Выход был только один.

   – Мамочка, – в чрезвычайном возбуждении заявил мистер Ривз, – мы должны тотчас покинуть Венецию, сегодня же.

   Пораженная миссис Ривз, вытаращив глаза, уставилась на мужа.

   – Но почему? – спросила она.

   – Потому что я так сказал, – отрезал мистер Ривз.

   – Это еще н е причина.

   – Я хочу убраться отсюда и от этих, будь они трижды прокляты, визитеров, которые преследуют и изводят меня…

   – Но позволь, – запротестовала миссис Ривз. – Марсель и я приглашены сегодня вместе с миссис Роберт к леди Мэннингтри на чай.

   – Придется вам отказаться.

   – Как можно отказаться от встречи с такими людьми, Джон! А завтра мы приглашены к консулу.

   Если бы даже миссис Ривз имела в виду консула Древнеримской империи, извлеченного из гробницы с единственной целью содействовать этой даме в ее светских успехах, то и тогда, вероятно, она не смогла бы произнести сей титул с большим благоговением.

   – Плевать я хотел на консула, – грубо сказал мистер Ривз. – Ступай уложи чемоданы и скажи Марсель, чтоб она тоже собиралась, а я пойду займусь всем остальным.

   Миссис Ривз в полном расстройстве всплеснула руками.

   – Ты совершенно невозможен, Джон, – жалобно воскликнула она и добавила ревниво: – Почему такой внезапный отъезд? Может быть, опять эта женщина?…

   – Боже милостивый! Нет! – раздраженно воскликнул мистер Ривз. – Не будь идиоткой.

   – Тогда почему должны мы уезжать? Именно сейчас, когда только что свели знакомство с такими выдающимися людьми.

   – Хм, – промычал мистер Ривз. – Выдающимися, чтоб мне сдохнуть! Эта распрекрасная шайка твоих высокопоставленных друзей пыталась меня подпоить и выудить пару тысчонок из моего кармана. И они не отстанут ни на минуту, пока не добьются своего или не доведут меня до умопомешательства.

   – Я не понимаю, о чем ты? – надменно произнесла миссис Ривз.

   – И никогда не поймешь, – нелюбезно сказал мистер Ривз, – но это ничего не меняет. А теперь перестань спорить, ступай и вели Марсель собираться в дорогу.

   Но миссис Ривз все же продолжала еще некоторое время спорить, и мистер Ривз и в самом деле едва не лишился рассудка, напрасно пытаясь растолковать ей положение вещей. Он видел, как уютные, спасительные вагоны, пыхтя, отходят от венецианского вокзала… без него. Он видел себя жертвой дальнейших бесконечных преследований. Терпение его лопнуло, он выбранился, оскорбив нежные чувства миссис Ривз, и она разрыдалась, а он должен был утешать ее и приносить извинения. Все это было поистине кошмарно, особенно в такую жару. Мистер Ривз весь взмок, как кочегар у пароходной топки.

   Наконец миссис Ривз, жалобно всхлипывая, заявила, что, конечно, если он решительно настаивает на отъезде, то долг повелевает ей повиноваться, но куда же они поедут?

   Мистеру Ривзу это было решительно все равно: куда угодно, куда угодно! Лишь бы подальше от Роберта, Филбоя и Пайдерини, при одном воспоминании о которых мистер Ривз закипал неистовой, но бессильной злобой.

   Единственное место, куда еще можно было бы поехать, заявила миссис Ривз, – это Канн, но и там сезон начнется не раньше как недели через две.

   Мистер Ривз тотчас ухватился за это предложение. Впрочем, назови миссис Ривз не Канн, а Тимбукту или Тибет, он в его теперешнем настроении и за это, вероятно, ухватился бы. Мистер Ривз стремглав бросился в агентство Кука за деньгами и билетами, написал письма всему трио, оповещая о внезапно возникшей необходимости покинуть Венецию и о том, что он с прискорбием вынужден отказаться от какого бы то ни было участия в «Обозрении»; а затем распорядился, чтобы дары сеньора Пайдерини – «граппа» и бусы – были возвращены сему бескорыстному даятелю. После чего под покровом темноты, окутанные, словно плащом, густым облаком жалобных стонов и вздохов миссис Ривз, они покинули Венецию и сели в миланский экспресс, направлявшийся к французской границе…

   Путешествие было долгим, утомительным и далеко не веселым. Марсель поначалу была еще, как всегда, рассеянно-оживлена при мысли о морских купаниях на курорте, где лучше понимают законы цивилизованного флирта, но уныние родителей заразило и ее. Миссис Ривз держалась с видом терпеливой страдалицы и плохо скрытым негодованием жертвы чудовищного произвола, – казалось, ее везли не в поезде, а в расшатанной двуколке на гильотину, чтобы отрубить ей голову по несправедливому приговору фанатиков Революционного трибунала; она вся кипела при мысли о нанесенной ей обиде и почти всю дорогу молчала, а если и произносила что-либо, то лишь тоном слащавого укора. Снова, в который раз, по милости своего бесчеловечного супруга, из-за его пустого каприза и неумения ладить с людьми, а быть может, и чего-то еще похуже, ее тащат неведомо куда, причем именно в тот момент, когда перед ней открывались такие горизонты, такая возможность блеснуть в свете/ И вот теперь она уже никогда не увидит садов леди Мэннингтри, не попадет в общество странствующих знаменитостей, званых на чай к консулу! И как только мог Джон так напиться, что пообещал две тысячи фунтов, которых не в состоянии дать!.. Да и почему, собственно, не может он раздобыть эти две тысячи фунтов? Надо полагать, что мужчина, навеки связав свою судьбу с женщиной чувствительной и утонченной, взял на себя при этом известные обязательства и должен быть готов к подобного рода жертвам.

   А мистер Ривз был недоволен собой. Конечно, удрав тайком из Венеции, он избавился от кучи забот, но спасаться бегством было ему не по нутру. Что-то в этом было унизительное, что-то почти непорядочное даже. Нельзя напиваться до потери рассудка с первыми встречными-поперечными; да и вообще нельзя так напиваться в его возрасте. Надо будет за собой последить. И конечно, глупо было пытаться провести за нос тройку таких прожженных мошенников. И вообще с деньгами шутить не следует. Эти трое, конечно, обозлятся, и будут правы. Мистер Ривз от души надеялся, что ему больше не придется встретиться ни с одним из них. А вдруг они последуют за ним в Канн? Страшно подумать! Энси, конечно, уж не преминет разболтать обо всем этом направо и налево…


   Хороший, крепкий сон в наиудобнейшей постели несколько примирил мистера Ривза и с миром, и с самим собой. Завтрак был подан в номер и сервирован на балконе под ярким полосатым тентом. В пижаме и шелковом халате мистер Ривз сел за стол со своей супругой. Кофе и сливки были хороши, бриоши и рожки – свежей нельзя, сливочное масло – тоже, и даже джем был недурен. Мистер Ривз легонько вздохнул по привычке, вспомнив свои завтраки в Англии, однако с аппетитом съел все, что было на столе, и поглядел на открывавшийся его взору Канн.

   Прямо под самым балконом перед входом в отель раскинулся небольшой садик: пальмы, клумбы, гравий. За ним – гладкая черная лента шоссе, где стояли или двигались роскошные, исполненные чувства собственного достоинства очень дорогие с виду автомобили. По ту сторону шоссе тянулся бульвар: снова пальмы, цветники и некоторое количество праздношатающихся. И наконец позади всего – безграничное, ослепительно-синее море с двумя крошечными островками, а над морем – бесподобно синее, пронизанное солнцем небо. Повернувшись немного вправо, мистер Ривз увидел гавань – яхты, яхты, целый лес мачт, – а совсем далеко, на горизонте, – величественный серо-голубой массив горы Эстерель.

   – Ну-с, значит это Ривьера, – сказал мистер Ривз. – Не так уж плохо, а, мамочка?

   – Очень красиво, – рассеянно ответила миссис Ривз, погруженная в составление списка необходимых покупок. Женщина, которой нанесена столь тяжкая обида, может рассчитывать на маленькое вознаграждение.

   Не заметив зловещих приготовлений своей супруги, мистер Ривз закурил трубку, откинулся на спинку кресла и устремил взор на сверкающее море и небо. Великолепная погода! Летники уж, верно, начинают зацветать в Мервуде. Надо бы написать Брауну, справиться, как у него там дела. Мистер Ривз не мог как следует припомнить, полагается люпинам и флоксам уже расцвести или они только набирают бутоны. А его сортовые шток-розы? Жаль, если он не увидит их в цвету.

   Мысленно налюбовавшись собственным садом, мистер Ривз обратил свой взор на пейзаж, расстилавшийся непосредственно перед ним, и подумал, что на сей раз это что-то действительно стоящее. А разве не для того трудился он всю жизнь, чтобы теперь иметь возможность прожить столько, сколько ему захочется, в первоклассном отеле, где останавливаются самые важные шишки, и завтракать себе, не торопясь, зная, что ему не нужно стремглав лететь в контору… Кстати, надо бы распорядиться, чтобы ему раздобыли «Телеграф»… Да, вот это и вправду жизнь! Что сказал бы старина Джо Саймонс, загляни он сюда сейчас? Вот было бы здорово, если бы он мог приехать к ним недельки на две – надо ему написать. Впрочем, мистер Ривз не без легкого уныния понимал, что писать бесполезно. Даже дружба пасует перед охотой. У Джо охота была на первом плане, и неизменно, как только открывался охотничий сезон, он весь свой отдых проводил в стрельбе по куропаткам. Мистер Ривз вздохнул. Жаль. Эх, если бы старина Джо мог вдруг завернуть сюда вечерком…

   – Мне сегодня понадобятся деньги на покупки, Джо, – сказала миссис Ривз, вторгаясь в его мечты.

   – На покупки? На покупки? – переспросил мистер Ривз. – Какие же тебе еще нужны покупки? Разве мы не живем в отеле на всем готовом?

   – Нам с Марсель нужны новые платья.

   – Что такое? – с испугом спросил мистер Ривз. – Но вы же обе полностью экипировались перед отъездом, а потом в Венеции накупили еще чего-то, чтобы пойти к консулу, к которому так и не пошли.

   Это было крайне неосторожное высказывание, и миссис Ривз мгновенно за него ухватилась.

   – А по чьей вине, позвольте вас спросить? – с голубиной кротостью осведомилась она. – Кто уволок нас из Венеции?

   – Ну, хорошо, хорошо, – торопливо сказал мистер Ривз. Он уже видел, что это бегство из Венеции никогда не будет ни прощено ему, ни забыто. – Все же я не понимаю, зачем тебе еще платья.

   Миссис Ривз вздохнула.

   – Костюмы, которые мы приобрели в Лондоне, предназначались для путешествия, – терпеливо разъяснила она. – Кое-какие вещи, купленные в Венеции, годились там, но никак не подходят для модного курорта. Нам понадобятся пляжные пижамы и шорты…

   – Шорты? – воскликнул мистер Ривз. – То есть как это – шорты?

   – Это именно то, что здесь полагается носить летом, – решительно заявила миссис Ривз. – С какой-нибудь яркой повязкой на бюсте и соломенной шляпой с мягкими, ниспадающими на лицо полями. Я прочла все это в «Вог».

   Мистер Ривз побагровел. Он стукнул кулаком по столу.

   – Ты, значит, воображаешь, – свирепо произнес он, – что я буду сидеть тут и спокойно смотреть, как моя жена и дочь разгуливают на глазах у всех этих иностранцев голые, в одних соломенных шляпах, повязках и в этих, как они там… э… э… ну, словом, черт знает в чем.

   – Само собой разумеется, – холодно ответствовала миссис Ривз. – Если, конечно, ты не хочешь, чтобы мы выглядели как две ветхозаветные старухи. Все женщины здесь одеты так.

   – С нами крестная сила! – промолвил мистер Ривз.

   – И тебе тоже понадобятся новые вещи, – сказала миссис Ривз, используя чисто женский аргумент. – Все твои костюмы совершенно не годятся для такого жаркого климата. Конечно, ты можешь ходить и в купальном костюме, если пожелаешь…

   – Как?! – ужаснулся мистер Ривз. – Ни за что на свете!

   – Да, мне кажется, что в твоем возрасте это будет не совсем то, что надо, – сладко пропела миссис Ривз. – Купальные трусы приемлемы для молодых мужчин с хорошим телосложением, а для мужчины твоего возраста «Вог» рекомендует парусиновые брюки цвета сомо с шелковыми безрукавками голубого, желтого или алого цвета.

   – Вот как? – сказал мистер Ривз. – За кого ты меня принимаешь – за бродячую гадалку? Может, ты предложишь мне еще продеть в уши золотые кольца?

   Миссис Ривз снова вздохнула.

   – Как с тобой трудно, Джон, – устало промолвила она. – Я ведь только стараюсь тебе помочь. Надеюсь, ты не станешь возражать против соломенной шляпы?

   – Разумеется, стану, – решительно ответил мистер Ривз. – Отнюдь не желаю походить на этих идиотов-мальчишек из Хэрроу.

   – Но ведь что-нибудь-то должно быть у тебя на голове в такую жару, – колко заметила миссис Ривз. – По-видимому, придется отложить этот разговор до тех пор, пока ты сам не почувствуешь необходимость быть прилично одетым. Но, так или иначе, я не позволю, чтобы Марсель выглядела как чучело, и не считаю нужным походить на чучело сама. Нам необходимо приобрести все эти вещи, а также элегантные купальные костюмы, и купальные шапочки, и пляжные туфли, ну и, само собой разумеется, два-три выходных платья, а Марсель, сверх того, нужен теннисный костюм и спортивные туфли, и каждому ясно, что нам обеим необходимо иметь вечерние туалеты – что-нибудь декольтированное и элегантное…

   – Боже праведный! – простонал мистер Ривз, привскочив и снова в изнеможении плюхаясь в кресло. – Кто я, по-твоему, – Джон Д. Рокфеллер?


   Почти сразу же мистер Ривз погрузился в рутину лениво-однообразного существования – рутину безделья, умеренных возлияний и чревоугодия. Климат Канна так располагал к отдохновению, послеполуденная жара была так одуряюща и вся жизнь курорта так идеально приспособлена для людей с изрядным количеством денег, свободно и безраздельно располагающих своим досугом.

   Мистер Ривз просыпался, как всегда, пунктуально в одно и то же время, но привычка завтракать в спальне мешала ему тотчас встать с постели. Приятно было понежиться в полудреме, глядя на два тонких солнечных луча, пробивающихся сквозь щели в ставнях, и ждать, пока официант (щедро получающий на чай) с приятной улыбкой и приветливым «доброе утро, сэр», «доброе утро, мадам» внесет в спальню большой поднос. Мистер Ривз все дольше и дольше засиживался за завтраком, любуясь Средиземным морем и вспоминая Мервуд. Миссис Ривз и Марсель с утра шли купаться на пляж у пальм, а мистер Ривз с приятной неторопливостью брился и одевался. Он заметил, что французы наиболее почтенного вида – с брюшком и фокстерьерами – все, как один, неизменно носят белые тиковые костюмы, неяркие галстуки и соломенные панамы с загнутыми сзади и опущенными спереди полями. Мистер Ривз одобрил этот костюм и освоил его.

   Одевшись, мистер Ривз брал трость и неспешно совершал прогулку по Круазетт, пока не добирался до платановой аллеи напротив старого порта. Здесь он покупал в киоске утреннюю газету и, усевшись на скамейке под платаном, знакомился с событиями, происходящими в реальном мире, и положением дел в Сити. Примерно в половине двенадцатого мистер Ривз, почти в совершенстве овладевший характерной походкой французского рантье – ленивой и чуть вразвалку, – начинал двигаться по Круазетт в обратном направлении, успев вовремя напомнить себе, что солнце хотя и хорошая штука, но все хорошо в меру. Закончив прогулку, он наконец плотно оседал в баре «Мирамар», где обычно уже находились миссис Ривз и Марсель с облупленной от злоупотребления солнцем и морскими купаньями, но умащенной маслами кожей, обе одетые с тщательно изученным нарушением приличий, которое все еще коробило мистера Ривза, хотя он вынужден был признать, что все остальные дамы были одеты или, вернее сказать, раздеты ничуть не больше, то есть не меньше.

   Еда в отеле была недурна, чего мистер Ривз и не пытался опровергать. Французская кухня, однако, не чрезмерно французская. Прованское масло, чеснок и тому подобные кулинарные непристойности были начисто изгнаны из меню; буйабес появлялся на столе лишь в виде необязательного дополнения, и мистер Ривз, однажды отведав этого блюда, в дальнейшем его избегал. Но вареный картофель подавался неизменно. И вино было превосходно. Мистер Ривз с большим удовлетворением перепробовал все марки бургундского. После довольно плотного ленча, быть может, даже излишне плотного для человека такого зрелого возраста, мистер Ривз, выпив чуть больше вина, чем мог бы ему рекомендовать наиболее снисходительный диетолог с Харли-стрит, неизменно начинал ощущать, что от слепящего солнца его малость клонит ко сну. На местном наречии это называлось сиестой. Мистер Ривз с энтузиазмом воспринял закон сиесты, радуясь, что ему не нужно прибегать к обычным в Англии уловкам, дабы урвать столь жизненно необходимые часик-полтора для послеобеденного сна, и порой продлевал себе это удовольствие часов этак до пяти по местному времени, когда миссис Ривз и Марсель неизменно отправлялись пить чай с пирожными в одну из элегантных кафе-кондитерских.

   Вторичная прогулка и два-три стаканчика аперитива подготавливали мистера Ривза к ужину, еще более обильному, чем превосходный, упоминавшийся выше ленч, и после кофе с ликером и сигары мистер Ривз, как ни странно, уже чувствовал себя полностью готовым отойти ко сну. Украдкой расстегнув верхнюю пуговку брюк и нижние пуговицы жилета, он с жаром, хотя и несколько бессвязно, принимался восхвалять целебный морской воздух, и солнце, и благодетельную привычку пораньше ложиться спать, если хочешь подольше сохраниться. Однако миссис Ривз и Марсель, проявляя удивительное неблагоразумие, обычно предпочитали сидеть в душном кино. Неодобрительно покачивая головой, мистер Ривз расстегивал еще одну пуговку, заказывал себе рюмочку ликера – чертовски хороший ликер у них тут во Франции, – закуривал вторую сигару и размышлял над непостижимой непоседливостью женщин и их наклонностью к мотовству. Когда дамы возвращались, мистер Ривз уже давно был в постели и уютно похрапывал. В Канне он ни разу не проснулся с головной болью. Он приписывал это отчасти подлинно высокому качеству вин и ликеров, но главным образом благодатному действию морского воздуха и приобретенному им навыку избегать жареных креветок и прочих дурацких заморских блюд.

   – Это нездоровая пища, – заявил мистер Ривз официанту, когда тот предложил ему ravioli.[73] – Нездоровая. От нее только голова болит.

   То были безмятежно счастливые дни, и миссис Ривз блаженствовала. Но была и капля горечи в этом искрометном фонтане блаженства, воспетом с таким чувством римским поэтом. Погода стояла знойная, слишком знойная, по мнению мистера Ривза, который, не в пример своей жене и дочери, не находился большую часть дня в воде. Когда они прибыли в Канн, было уже жарко, и день ото дня становилось все жарче. Мистер Ривз проводил довольно много времени с бумагой и карандашом, переводя показатели термометра Цельсия на шкалу Фаренгейта. Он старался не терять веру в то, что пойдет дождь или подует холодный мистраль, о котором здесь все говорили. Но ни мистраля, ни дождя не было. С затаенной надеждой мистер Ривз ежедневно, чуть ли не ежечасно, постукивал по барометру в отеле: стрелка барометра упрямо показывала на «Великую сушь», проявляя легкую тенденцию подняться еще выше. Где-то за Альпами и над Эстерелью погромыхивал гром, и оттуда порой наползали тяжелые тучи, но дождя не было, и зной не спадал.

   – У вас здесь всегда такая погода летом? – обливаясь потом, тревожно спросил мистер Ривз управляющего отелем.

   – Всегда! – поспешил заверить его сей господин, памятуя строгие указания Синдиката содержателей отелей о том, что клиентам надо стараться угождать во всем. – Всегда. До самого сентября дождей не будет, ни единой капли. Вы можете твердо рассчитывать на нашу превосходную погоду…

   Это звучало так, словно погода изготовлялась по специальному заказу отеля, была его, так сказать, фирменным блюдом, и управляющий по праву мог ею гордиться.

   – Хм, – огорченно хмыкнул мистер Ривз. – Велите подать мне выпить чего-нибудь холодненького с кусочком льда, будьте добры.

   Он подумал о своем прохладном садике в Мервуде, а затем – о еще более приятных вещах: о тенистых деревьях, которые он собирался когда-нибудь посадить на собственном клочке земли, где-нибудь в деревне. Потом он решил было пойти искупаться с Джейн и Марсель, но какое-то странное, смешанное чувство стыдливости и pietas[74] заставило его отказаться от этой затеи. Он вознаградил себя, проглотив чудовищное количество шерри-коблера со льдом.

   Но и это было еще не все. Джейн, как нередко с ней бывало, день ото дня становилась все эксцентричнее. Этот эпитет мистер Ривз, как большинство его соотечественников, любил употреблять к месту и не к месту. Джейн пожелала отправиться заграницу и утащила заграницу их всех. Потом она пожелала отправиться в Канн. А теперь она ныла, что здесь они ни с кем не знакомы, и без конца оплакивала утраченные вместе с Венецией светские возможности. Смешно! – думал мистер Ривз. Если человеку не хватает его старых друзей и хочется их повидать, это каждому понятно. Он и сам частенько, хотя и молча, жалел о том, что старина Джо Саймонс или еще кто-нибудь из его приятелей не может заглянуть к ним вечерком. Но какого черта сокрушаться о людях, которых ты не знаешь? Смешно! Когда в ожидании ленча все семейство Ривзов сидело в баре «Мирамар», потягивая что-нибудь прохладное, миссис Ривз невыносимо раздражала своего супруга, пяля глаза на незнакомых людей, которые, по ее мнению, принадлежали к разряду «настоящих», и строя догадки, кто бы такие они могли быть.

   С трогательным усердием она от точки до точки прочитывала все столбцы светской газетной хроники Ривьеры и вечно старалась опознать какую-нибудь знаменитость среди пьющей коктейли разношерстной толпы. Подобно тому как некий Скот считал изгнание человека из рая крайней несправедливостью, допущенной по отношению лично к нему, поскольку он терпеть не мог яблок, так мистер Ривз считал, что он тут страдает совершенно зазря, поскольку ему наплевать на знаменитостей. Но что поделаешь? Ничего. Оставалось только раздраженно и зловеще шелестеть «Телеграфом» да время от времени издавать раздраженное «хм!».

   А расходы? Когда вы переводили фунты стерлингов на франки в соответствии с чрезвычайно благоприятной паритетной таблицей, результат получался просто сказочный. Но затем поданный вам счет оказывался еще более сказочным. Все эти хорошенькие тысячефранковые бумажки таяли куда быстрей, чем десятки и даже пятерки в Англии. Мистер Ривз вынужден был, совершая свою утреннюю прогулку, то и дело заглядывать в контору агентства Кука и черпать новые суммы из своего довольно солидного аккредитива. Поразительная вещь! Мистер Ривз никак не мог с этим освоиться. Все, казалось, стоило так дешево, а траты были черт знает как велики. Во всем виноваты эти дополнительные новшества, решил он наконец – пять франков на мороженое Марсель, шесть франков на чай с пирожными для миссис Ривз. Бургундское по тридцать франков бутылка и шерри-коблер по десять франков бокал никак не попадали в разряд дополнительных новшеств. Это была насущная необходимость.

   Однако, если брать в целом, это были счастливые, безмятежные дни, и мистер Ривз получал от них немалое удовольствие.


   А затем совершенно внезапно безмятежный покой рухнул.

   Из Лондона приехал Бейзил навестить родителей.

   Мистер Энселм Хоукснитч решил провести летний сезон на французской Ривьере.

   Яхта Кроудеров вошла в каннскую гавань с леди Кроудер и достопочтенной Ребеккой Берден на борту.

   Марсель объявила, что выходит замуж.

   Миссис Ривз поскользнулась, наступив на кожуру от банана.

   Жизнь сразу стала крайне сложной, и мистер Ривз так, в сущности, никогда и не смог разобраться во всем этом до конца. Он твердо знал только одно: все это стоило ему бешеных денег.

Тринадцать

   Было бы крайне несправедливо сказать, что мистер Ривз воспринял приезд сына как своего рода бедствие. Напротив, он ждал его с радостью. Он ни в коей мере не был лишен ни отцовской гордости, ни отцовской снисходительности. И все же – хотя мистер Ривз никогда бы в этом не признался – Бейзил был в каком-то смысле испытанием.

   Этот полнолицый, угреватый молодой человек знал решительно все, что полагалось знать. Он уважал мистера Ривза, но это уважение было подобно квадратному корню из минус единицы – оно с таким же трудом поддавалось извлечению и было столь же эфемерно, как эта мнимая величина. Мистер Бейзил Ривз принадлежал к совершенно иному миру, нежели его отец. Отдавая себе отчет в том, что заработок его как юриста во многом зависит от чисто внешних причин, он нацепил на себя маску сурового аскетизма и полового воздержания и в то же время, используя свое сравнительно незаметное положение судебного исполнителя, вознаграждал себя за все, заводя многочисленные интрижки (нередко далее по нескольку сразу) с молодыми особами, не отличающимися слишком большой щепетильностью. Когда слух о его похождениях достигал ушей мистера Ривза, что случалось довольно часто, – ибо кто устоит против соблазна информировать папашу о непотребном поведении его единственного сыночка? – Бейзил неизменно изображал свою очередную связь как еще одно неудачное сватовство, расстроившееся благодаря капризам и недостойному поведению будущей невестки. Мистер Ривз верил сыну, но покачивал головой. «Все это, помяни мое слово, кончится тем, что на тебя в один прекрасный день подадут в суд за нарушение обещания жениться». Крепко вооруженный знанием законов и бесчестностью своих намерений, Бейзил только посмеивался, слушая эти предостережения.

   Однако совсем не в этом крылась причина того, что мистер Ривз – при всей своей отцовской привязанности – воспринимал приезд Бейзила как некоего рода испытание. Мистер Ривз ни секунды не сомневался, что Бейзил, прибыв в Канн, немедленно обручится здесь с какой-нибудь крайне нежелательной молодой особой, но с этим он уже примирился. Если же он чего-либо опасался – так это его языка. Бейзил, по-видимому, избрал себе не ту отрасль юриспруденции, для которой он был предназначен природой. Он считал, что ему следовало стать адвокатом. Лишенный возможности удовлетворять свою законную потребность, распинаясь и крючкотворствуя перед представителями Его Величества Правосудия, Бейзил вознаграждал себя тем, что любую беседу превращал в педантично-мелочный спор. Это свое адвокатское краснобайство, эту фантастическую способность изображать черное белым и наоборот, не нашедшие, на его беду, применения на юридическом поприще, он пускал в ход в сравнительно ограниченном кругу своих знакомых. Как часто мистеру Бейзилу Ривзу удавалось с помощью безупречной логики и ловкого уменья привести подходящий пример, убеждать молодых женщин, что они должны провести с ним уик-энд! Но только в лице своего папаши он нашел себе поистине идеальную жертву. В беседе, как и в жизни, мистер Ривз был добродушен, нелогичен, нетверд в своих постулатах, недоказателен в примерах, неметодичен, трогательно нечувствителен к банальностям, которых он даже не замечал, и плевать хотел на «непреложные истины». Велеречивому сутяге, которого он сам породил, не представляло труда опрокинуть простейшие и наиболее очевидные утверждения мистера Ривза. Стоило мистеру Ривзу, не мудрствуя лукаво, заметить, что сегодня что-то очень парит, как этот неразборчивый в средствах краснобай мог безжалостно потратить целый час драгоценного времени, доказывая, что, напротив, на дворе довольно прохладно. Стоило мистеру Ривзу простодушно и откровенно признаться, что он, пожалуй, слишком налег на обед, как Бейзил тут же непреложно доказывал ему, что если он будет есть так мало, то перестанет таскать ноги. Порой мистер Ривз даже сожалел о том, что он не помог Бейзилу осуществить честолюбивое желание, выраженное им в возрасте семи лет. Машинист паровоза на Большой Западной в США, вероятно, не стал бы так много спорить, если бы даже заделался, сверх того, профсоюзным боссом.

   Мистер Ривз не ошибся в самых дурных своих опасениях. Бейзил начал спорить, едва успел переступить порог отеля, и спорил, не закрывая рта. Это не имело бы особого значения, если бы не то обстоятельство, что мистер Ривз – как девяносто девять процентов всего рода человеческого – не любил, когда ему перечат на каждом шагу и неутомимо и педантично доказывают, что он не прав. А тем более, если это исходит от родного сына, который всем своим положением в жизни обязан деньгам, с немалым усердием приумножавшимся его отцом. Поначалу мистер Ривз и Бейзил спорили довольно мирно, затем – яростно; постоянное вмешательство миссис Ривз, упорно заявлявшей, что Бейзил абсолютно прав, а мистер Ривз упрям и неразумен, как все старики, едва ли помогало разрядить обстановку. Мистеру Ривзу было не слишком приятно, когда его называли стариком, даже если это исходило из уст такого хорошо осведомленного лица, как его супруга, – это напоминало ему о том неприметном движении Времени, над которым он так часто и так бесплодно размышлял.


   Но это было не столь уже большое зло, если вообще могло считаться злом, ведь подобно тому, как мы снисходительно и нежно прощаем себе свои собственные заблуждения, – так прощаем мы и заблуждения тех, о ком, проявляя глубочайшее невежество в области законов генетики, по неразумению говорим, что они – плоть от плоти и кровь от крови нашей.

   Вот Энси – это уже было совсем другое дело.

   Если мистер Энселм Хоукснитч (право же, так и чешется язык добавить «достопочтенный», дабы исправить недопустимое упущение со стороны Провидения, не подарившего ему этого маленького преимущества) обосновался в тот год на французской Ривьере ранее обычного, то причиной тому, как мы знаем, послужила небольшая заварушка в Испании, именуемая гражданской. войной, из-за которой он не смог принять божественное предложение провести лето у испанских друзей. Однако к этому примешивалось и еще кое-что: мистер Хоукснитч желал получить свои двести пятьдесят фунтов. И желал страстно. Жестоко нуждался в них, проще говоря, ибо нуждающимся пришел он в этот мир и нуждающимся продолжал пребывать в нем. Как только двое союзников-эстетов – Энси и Игги – поспешно, но весьма эффективно, завершили свое аутодафе над гостиной мистера Ривза, Энси отправил миссис Ривз поистине экстатическое послание с описанием достигнутых ими успехов и… попросил выслать чек.

   На двести пятьдесят фунтов стерлингов. Если, волею судеб, вы являетесь обыкновенным честным человеком, собственным трудом добывающим свой хлеб, подумайте о том, сколько времени, трудов и забот надо потратить, чтобы заработать двести пятьдесят фунтов стерлингов. И вот теперь мистеру Ривзу, который сам заработал все свое состояние до последнего пенни, предлагалось уплатить вышеозначенную сумму за то, что одна из комнат его дома стала абсолютно непригодной для жилья.

   Даже миссис Ривз была несколько встревожена и ошеломлена. Она не знала, как подступиться к делу. Совесть – в той мере, какой она ею располагала, – заставляла ее снова и снова откладывать объяснение с мужем: она все никак не могла решиться открыть ему, в какую авантюру его втравили. А тут еще этот Канн – жизнь здесь так дорого стоит… И миссис Ривз уже не раз вынуждена была вновь просить у своего супруга денег на расходы, а он, хотя и ворчал по привычке, как все мужчины, тем не менее всегда откликался на ее просьбы с обычной для него щедростью. Но подходящее ли сейчас время опять вытягивать из него деньги, да еще в размере двухсот пятидесяти фунтов? Даже миссис Ривз дрогнула перед такой задачей.

   И она написала Энси вежливое, если не сказать униженно-льстивое письмо – совершенно в том духе, как пишут своим кредиторам все заблудшие представители рода человеческого: преувеличивая воображаемую болезнь мистера Ривза, утверждая, что беспокоить его в такой момент денежными делами крайне несвоевременно, и умоляя проявить великие добродетели – снисходительность и терпение.

   Энси встревожился. Он ринулся в Канн, исполненный решимости во что бы то ни стало получить причитающиеся ему монеты.

   Миссис Ривз была не лишена природного ума или смекалки, словом, того качества, которое по каким-то удивительным и необъяснимым причинам именуется у англичан «материнским рассудком», хотя общеизвестно, что из всех образчиков рода человеческого наиболее безрассудными являются именно матери. Она на некоторое время обезопасила себя от Энси с помощью хорошенькой тысячефранковой бумажки, дав ему понять, что это на заплесневелом языке давно устаревших понятий называется «куртаж». Другими словами, что деньги эти, так сказать, не в счет, нечто вроде премии. А потом, когда мистер Ривз вполне оправится, она поставит перед ним вопрос об уплате по чеку, и долг будет погашен…

   Получив тысячефранковую бумажку и поняв, что к чему, Энси смягчился и, забыв на время о своем девизе: «Работа сделана, хозяин – денежки на стол», – несколько сбавил тон.

   – Моя дорогая, – сказал он, – это очень мило и великодушно с вашей стороны, хотя, должен признаться, нам с Игги совсем не легко предоставить вам столь продолжительный кредит. Но я вполне понимаю, почему вы предпочитаете не говорить сейчас об этом с мистером Ривзом. Я сам просто не выношу людей, которые обращаются ко мне за деньгами, когда у меня болят зубы. Это выглядит так бесчеловечно. Я очень огорчен, что здоровье мистера Ривза так сильно пошатнулось.

   – Ах, как вы добры! – проворковала миссис Ривз.

   – Но, конечно, моя дорогая, – продолжал Энси, быстро оправившись от этого легкого приступа филантропии, – крайне неприятно, что вы с мистером Ривзом нас теперь подводите. Сам не понимаю, почему я так миндальничаю в этом вопросе. Другие на моем месте действовали бы иначе. Ведь мы же, моя дорогая, работали как каторжники на галерах, и ваша гостиная стала просто непостижимо хороша. Вы просто влюбитесь в нее.

   – Ах, я в этом уверена, – сказала миссис Ривз. – Это так мило с вашей стороны и со стороны Игги тоже, что вы вложили в нее столько труда. Но вы, конечно, понимаете, почему возникли эти маленькие денежные затруднения…

   – Да, конечно, конечно, – лицемерно и нетерпеливо перебил ее Энси, хотя, казалось, ему ли было не знать, как неприятно не иметь возможности расквитаться с долгами. – Все же не заставляйте меня ждать слишком долго. Давайте договоримся так: последний срок – на следующей неделе. У меня в Лондоне осталась куча неоплаченных счетов, и в конце концов, моя дорогая, я ведь тоже должен жить и даже вынужден работать как проклятый. Никто не знает, сколько я работаю, и никто этого не ценит. Столь ничтожная сумма не может иметь значения для такого богатого человека, как мистер Ривз. И я при любых обстоятельствах должен получить ее на следующей неделе, моя дорогая.

   – Я сделаю все, что от меня зависит, – с покорным вздохом ответила миссис Ривз, а в глазах ее промелькнуло странное, отрешенное выражение при мысли о том, что может сказать – и безусловно скажет – мистер Ривз, когда ему будет доложено об этой маленькой коммерческой сделке.

   – А теперь я должен вам сообщить чудесную новость, моя дорогая, – сказал Энси, обретая свой обычный вкрадчиво светский тон. – Как вы думаете, кто прибывает в Канн?

   – Кто-нибудь, кого я знаю?

   – Пока еще нет, дорогая, но мы вас познакомим, если вы будете хорошо себя вести.

   Миссис Ривз трепетной улыбкой дала понять, что оценила намек.

   – Просто не могу себе представить, – сказала она, приходя в сильное нервное возбуждение. – Умоляю вас, скажите же – кто.

   – Леди Кроудер! – торжествующе объявил Энси. – Не правда ли, замечательная новость, моя дорогая?

   – И когда она приезжает?

   – Точно это мне неизвестно, дорогая. Вы понимаете, они на своей знаменитой яхте направляются сюда из Югославии. Я получил письмо от Бекки. Она пишет, что они намерены остановиться на несколько дней в Канне, и как только прибудут сюда, она меня известит.

   – Какая изумительная жизнь! – завистливо вздохнула миссис Ривз. – Подумать только – иметь возможность путешествовать по свету на собственной яхте.

   – Но они же баснословно богаты! – с некоторым даже оттенком возмущения сказал Энси, словно этот факт уже сам по себе являлся достаточным объяснением всех величайших достоинств, обнаруженных им в Кроудерах, – как оно в действительности и было. – К тому же в Избранных Кругах уже прошел слух, что лорд Кроудер (это сын леди Кроудер) обручился с Нормой Цвейтш – одной из самых очаровательных светских дебютанток этого года. Она, как вы понимаете, американка и баснословно богата тоже. Но, само собой разумеется, Цвейтши больше не живут в Америке. У них совершенно обворожительное имение в Лестершире, своя охота, и там бывает весь настоящий свет. Все находят, что это будет великолепный союз. Как это волнующе, не правда ли, дорогая?

   – Потрясающе, – простонала миссис Ривз, хотя почему бракосочетание двух совершенно незнакомых ей людей, о которых она почти ничего не слышала, так ее потрясло – пусть на это ответят психологи и антропологи.

   – Только никому ни слова, – спохватился Энси, внезапно испугавшись своей болтовни. – Обещайте мне! Это держится в строжайшей тайне.

   Поскольку он поведал эту маленькую сплетню всего каким-нибудь сорока – пятидесяти слушателям и так же под величайшим секретом, можно было считать, что она действительно сохранялась в глубокой тайне.

   – Конечно! Мне бы и в голову не пришло об этом болтать, – вся трепеща от возбуждения, заверила его миссис Ривз.

   – Интересно, будет ли Норма тоже на борту? – мечтательно строил догадки Энси. – Вот это была бы лакомая новость для репортеров светской хроники. Я буду теперь просто дневать и ночевать в порту, дорогая, и постараюсь первым разузнать все.

   – А у них на яхте будет много народу?

   – Только самая избранная публика, – решительно заявил Энси. – Только Сливки Общества, и притом всего несколько человек. Кто именно, не знаю. Бекки была слишком утомлена и не сообщила мне имен. Вот потому-то я и думаю, что Норма там, у них. Но так или иначе, они не могут не устроить приема на яхте, и я это разузнаю. Будет, конечно, шампанское, мороженое, японские фонарики и танцы на палубе.

   – Прямо как в сказке! – проворковала миссис Ривз.

   – О да, да, это будет сказка, – горячо подтвердил Энси. – И я там буду. И намерен получить приглашение для вас тоже, моя дорогая.

   – Ах, как это мило с вашей стороны, – благодарно ахнула миссис Ривз.

   – Но вам придется приобрести себе по-настоящему элегантный туалет, – потребовал Энси. – Я отвезу вас завтра утром к Ланвену – у них есть здесь филиал – и догляжу, что там можно подобрать для вас. Дайте-ка подумать. Вам понадобится очень элегантное вечернее платье и еще, пожалуй, костюм для коктейля, на случай если вас пригласят на яхту днем.

   – А это будет… очень дорого стоить? – нерешительно спросила миссис Ривз.

   – О нет, семь-восемь тысяч франков, не больше, – небрежно проронил Энси. – И за такую возможность, Которая открывается сейчас перед вами, этих денег заплатить не жалко. Кроудеры знают всех.

   Семь, а то и восемь тысяч франков! Но каким способом заставить мистера Ривза выбросить такую сумму на туалеты? Миссис Ривз была сильно озабочена. И потом как же Марсель? Миссис Ривз, будучи доброй матерью старалась не упускать ни малейшей возможности для своей дочки…

   – А как вы думаете, – робко спросила она, – как вы думаете, для Марсель тоже можно будет получить приглашение?

   – Для Марсель? – рассеянно повторил мистер Хоукснитч, поглощенный прыщом у себя на шее. – О да думаю, что да. Это можно устроить. Да, я уверен, что можно.

   – Ах, огромное вам спасибо! – Миссис Ривз просто не находила слов от восторга. – Марсель будет безумно счастлива. Это такой подарок для нее.

   Мистер Хоукснитч отвесил небрежный поклон. Марсель не представляла для него никакого интереса.


   Миссис Ривз подняла такой шум вокруг яхты Кроудеров и так немыслимо важничала по поводу обещанного ей приглашения, что мистера Ривза это совершенно выводило из себя.

   – По-моему, тебе уже пора пуститься в пляс, мамочка, – сказал он, доведенный наконец до белого каления. И, заметив, что миссис Ривз ответила на это лишь презрительным взглядом, добавил: – И если уж тебе так хочется поплясать, давай я тебе спою.

   И запел – на мотив популярной народной песенки:

   – Плывут к нам Кроудеры, тра-ля, тра-ля, ля-ля!

   Миссис Ривз была вне себя. О, как ненавидела она эти вспышки провинциальной вульгарности! И чего только она не делала, чтобы отучить от них Джона и привить ему более изысканные манеры. Но нет, он, как видно, неисправим. Придется махнуть на него рукой и предоставить его самому себе.

   В сущности, мистер Ривз был уже давно и более чем когда-либо предоставлен самому себе – за исключением тех случаев, когда от него нужно было что-нибудь получить.

   Миссис Ривз пригласила Энси пообедать с ними, и он тотчас заявил ей, что мистер Ривз отнюдь не выглядит больным – он, должно быть, просто симулирует. Мистер Ривз нашел это заявление весьма наглым. Его задело также то, что Энси с небрежной бесцеремонностью наложил себе на тарелку огромную порцию foie gras, a затем почти не притронулся к ней; попросил налить ему еще бокал прекрасного старого бургундского и забыл его выпить. Мистер Ривз был человек гостеприимный, но такое поведение казалось ему идиотским. Затем во время обеда Энси зацепил обшлагом солонку и опрокинул ее на пол. Тут он разразился нескончаемыми причитаниями, утверждая, что это страшно дурная примета, и совершенно извел даже миссис Ривз, без конца возвращаясь к этой нудной теме и вопрошая себя, что же ему теперь делать, чтобы отвратить нависший над его головой грозный удар судьбы. Может быть, телеграфировать об этом мадам Кутар? А может быть, не стоит? Может быть, просто помолиться богу? Или, может быть, достаточно будет прочесть кое-какие заклинания от злых духов, которым обучила его мадам Кутар? Пожалуй, все-таки лучше послать телеграмму, а потом лечь в постель и не вставать, пока не придет ответ…

   Мистер Ривз был сыт всем этим по горло. Энси совершенно испортил ему обед. Что-то сердито ворча себе под нос, он довольно бестактно отправился спать, не дождавшись, пока гость их покинет, а потом, когда миссис Ривз зашла в спальню и упрекнула мужа за этот светский gaffe, мистер Ривз позволил себе одно весьма неприличное выражение и совершенно категорически заявил, что не желает больше видеть у себя этого Энси, и будь он трижды проклят, если еще хоть раз впустит его в дом. – Видеть я его не могу! – яростно кричал он. – Даже не верится, что это англичанин. Он действует мне на нервы.

   Но, разумеется, такой пустяк не мог помешать миссис Ривз встречаться с Энси, особенно сейчас, когда прибытие Кроудеров ожидалось с минуты на минуту. На другое утро мистер Ривз, медленно бредя под палящим солнцем мимо бара «Мирамар», к крайнему своему изумлению и негодованию, увидел там миссис Ривз в обществе Энси и еще трех-четырех худощавых и очень элегантных молодых людей, с очень курчавыми волосами и в очень ярких пляжных костюмах. Скрывшись за пальмой, мистер Ривз смотрел на них во все глаза. Откуда, черт побери, их сюда принесло? Ни одного из этой шайки он прежде в глаза не видал. А где Марсель? Почему здесь нет Марсель? В крайнем возмущении мистер Ривз повернулся к ним спиной и выпил свой аперитив в баре отеля.

   В то время как непорочная связь миссис Ривз с Энси частенько лишала супруга ее общества, ему и с детьми приходилось видеться не так уж часто. Надо сказать что дети – не только послушно, а даже вполне искренне – в одном соглашались с отцом: Энси совершенно невыносим, и они его терпеть не могут. Это доставило мистеру Ривзу такую жгучую радость, что он немедленно снабдил их просимой и довольно значительной суммой карманных денег. Однако, в конечном счете, все свелось к тому, что дети, словно сговорившись, тут же испарились и появлялись только в часы приема пищи, да и то не всегда. Мистер Ривз был удивлен. Какое занятие, вопрошал он себя, можно найти здесь, в Канне, чтобы предаваться ему все дни и почти все вечера? Для него самого время в промежутках между едой тянулось что-то слишком медленно…


   Именно в этот момент истории человечества миссис Ривз наступила на банановую кожуру…

   Миссис Ривз в чрезвычайно приподнятом состоянии, стремительно, и слегка прихрамывая, влетела в спальню и резко нарушила мирный послеполуденный сон своего супруга.

   – Что случилось, что случилось? – испуганно спросил мистер Ривз. – Что такое еще стряслось?

   Миссис Ривз принялась рассказывать – многословно и не слишком вразумительно. Мало-помалу из ее бесчисленных повторений и патетических восклицаний мистеру Ривзу удалось составить более или менее связный рассказ. Как можно было умозаключить, миссис Ривз сегодня после полудня назначила Энси свидание в одной из фешенебельных кафе-кондитерских в Канне. Спеша туда по людному маленькому переулочку, она наступила на кусок банановой кожуры, – без сомнения, брошенной каким-нибудь обнищавшим великим князем в изгнании. Поскользнувшись, она непременно упала бы, – по ее мнению, прямо под проносившейся мимо со скоростью сорока миль в час «роллс-ройс», – если бы не железная рука и не молниеносная быстрота действий некоего галантного незнакомца, спасшего ее от неминуемой гибели, в результате чего она отделалась лишь растяжением сухожилия. В этом месте повествования мистер Ривз позвонил и распорядился, чтобы принесли растирание.

   Незнакомец, продолжала миссис Ривз, держался с величайшей учтивостью, разогнал собравшуюся толпу зевак и помог ей добраться до скамейки, где она постепенно пришла в себя от потрясения. После этого он разыскал такси, представился, дал ей свою визитную карточку, осведомился о том, как ее зовут, где она остановилась и испросил разрешения справиться о ее здоровье на следующий день.

   Джентльмен этот, сказала миссис Ривз, оказался австрийским бароном. В подтверждение чего она показала мужу его визитную карточку:

Baron de Holbach,
Schlos Adle rst ein
Autriche

   Мистер Ривз с интересом поглядел на карточку. На его беду, он всю жизнь был поглощен делами, и у него не оставалось времени на пустяки. Иначе ему могло бы прийти на память, что барон Гольбах был философом и жил в восемнадцатом столетии. Он мог бы заметить также, что австрийская знать пользуется приставкой «фон», а не «де». Что слово «Schloss» пишется через два «s», a не через одно. Что «Замок Адлерштейн» – это вообще не адрес. И что любой австриец слишком высокого мнения о своей стране, чтобы именовать ее иначе, чем «Oesterreich».

   – Хм, – произнес мистер Ривз, на которого визитная карточка произвела впечатление, – барон, а? Холбак, Холбак… Забавные имена у этих иностранцев.

   Как только прибыло растирание, мистер Ривз нежно, с величайшей осторожностью, принялся массировать колено своей супруги. Он извлек откуда-то марлевый бинт: «Ага, вот видишь, я правильно сделал, что захватил его с собой!» – и тщательно, хотя и довольно неумело, забинтовал колено миссис Ривз тем особым способом, при котором повязка неминуемо должна была слететь, как только пострадавшая сделает попытку стать на ноги. После этого, чтобы пациентке не было скучно, он взял начатый им детективный роман и принялся читать его вслух с того места, на котором остановился.

   Пока мистер Ривз развлекал таким образом больную, она во время одной из пауз воспользовалась благоприятно сложившейся обстановкой, чтобы заручиться обещанием супруга дать ей денег на приобретение туалетов для кроудеровских приемов. Мистер Ривз, обеспокоенный постигшим жену несчастьем, дал обещание с легкой душой. Миссис Ривз подумала было, не попросить ли сейчас денег и для Энси, однако решила воздержаться. Это она сделает после того, как Энси отвезет ее и Марсель на яхту к Кроудерам. Миссис Ривз начинала мало-помалу постигать некоторые тонкости светской жизни.


   Наутро, подавая в спальню завтрак, официант принес небольшое письмецо. Барон де Гольбах просит миссис Ривз принять его заверения в совершенном почтении и выражает надежду, что этот злосчастный случай не нанес ей слишком тяжких телесных повреждений. Барон вполне отдает себе отчет в том, сколь необычен столь ранний визит, но уповает на то, что обуревающая его тревога о здоровье благородной дамы послужит достаточным тому извинением, а угнетающий его страх будет развеян хотя бы крошечной запиской. Барон питает также надежду, что ему будет дозволено засвидетельствовать свое почтение мадам Ривз и ее уважаемому супругу при более благоприятных обстоятельствах.

   До крайности польщенная, если не сказать обольщенная, миссис Ривз просила передать барону на словах тысячу благодарностей за его любезность.

   На следующий день в самом начале двенадцатого – что ни говори, мистер Ривз стал слишком засиживаться за утренним завтраком в эти жаркие дни – мистер и миссис Ривз вышли из отеля вдвоем. Какой-то мужчина, с терпеливым упорством, свойственным нищете, наблюдавший за подъездом отеля, поднялся со скамейки и, держась на почтительном расстоянии, последовал за ними.

   Мистер и миссис Ривз направились в контору Кука, чтобы взять деньги на туалеты для кроудеровских приемов.

   Мужчина вошел туда же следом за ними, сделал при виде миссис Ривз удивленное лицо, затем приподнял шляпу, отвесил низкий поклон и осведомился о ее здоровье. Это был барон.

   Мистер Ривз тем временем занимался своим делом возле кассы. Потом, держа в руках десять тысячефранковых билетов, он возвратился к миссис Ривз и протянул их ей, не обратив ни малейшего внимания на стоявшего рядом незнакомца.

   – Ну вот, мамочка, – произнес он. – Теперь попробуй сказать, что я ничего для тебя не делаю.

   Миссис Ривз молча спрятала деньги в сумочку и представила мужу барона. Барон был в восторге, что ему наконец довелось познакомиться с мистером Ривзом. Мистер Ривз поблагодарил барона за проявленную им заботу о миссис Ривз. Барон сказал, что об этих пустяках не стоит даже вспоминать; оказать помощь такой очаровательной даме было для него самым приятным долгом. Миссис Ривз пригласила барона отобедать с ними на следующий день. Барон был восхищен, очарован и тут же, в свою очередь, предложил, не выпить ли им пока что… стаканчик аперитива?

   Мистер Ривз отказался. Ему не понравился этот барон – он был похож на проходимца; казалось, он может подставить подножку, а потом попросить у вас полкроны за то, что помог вам встать. Метнув на мужа негодующий взгляд, миссис Ривз приняла приглашение. Подумать только, так грубо обойтись с бароном! Мистер Ривз промычал свое «хм» и, распрощавшись с супругой и бароном у выхода из конторы Кука, отправился пить свой аперитив один. Все эти бароны были мистеру Ривзу совершенно ни к чему. Вот если бы сюда старину Джо Саймонса…

   Было около часу, когда мистер Ривз – он решительно настаивал на соблюдении режима даже во Франции – поднялся к себе в спальню, чтобы умыться перед обедом. К полному своему ужасу, он обнаружил там миссис Ривз, в горьких рыданиях распростертую ничком на постели.

   – Вот те раз! – воскликнул мистер Ривз. – Что случилось опять? Коленка разболелась?

   Миссис Ривз подняла опухшее от слез лицо, бросила на мужа исполненный отчаяния взгляд, покачала головой и снова с рыданиями уткнулась в подушку. Мистер Ривз на цыпочках приблизился к постели, словно к одру тяжелобольного, и осторожно погладил жену по голове.

   – Полно, полно! – нежно пробормотал он. – Ну зачем так расстраиваться. Сердце у меня переворачивается, когда ты плачешь. Скажи, что случилось?

   Миссис Ривз подняла голову.

   – Не могу! – трагически произнесла она. – Это слишком ужасно.

   И снова уткнулась лицом в подушку.

   Мистер Ривз продолжал гладить ее по голове; лицо его приняло испуганно-жалобное выражение. Он совершенно не выносил женских слез. Создавая женщину, Природа преследовала две цели; во-первых, продолжение рода человеческого и, во-вторых, проявление заботы об ушедших на покой дельцах, исходя из чисто экономических соображений, целиком отвечающих интересам женщин. Мистер Ривз не питал ни малейших иллюзий на этот счет. Женщина может плакать, а мужчина должен платить.

   – Ну, полно, полно, – повторил он снова. – Этак не годится. Успокойся, оденься и давай спустимся вниз. Пора уже кушать.

   – Я не хочу кушать, – горестно всхлипнула миссис Ривз.

   – Не хочешь кушать? – возмутился мистер Ривз. – Это еще что такое! Ну, а я хочу. Я даже порядком проголодался. У них сегодня в меню омары. Ну, Джейн, будь умницей и расскажи мне, в чем дело. Может быть, я могу чем-нибудь помочь.

   – О нет, не можешь, – глухо пробормотала миссис Ривз.

   – Что, может, Кроудеры не приехали? – сочувственно спросил мистер Ривз.

   – Хуже! – простонала миссис Ривз.

   – Как, даже еще хуже? – весело спросил мистер Ривз. – Неужели твой приятель мистер Хоукснитч записался добровольцем на фронт?

   Этот оскорбительный вопрос заставил миссис Ривз поднять хотя и заплаканное, но негодующее лицо и сесть на кровати.

   – У меня украли сумочку, – драматически произнесла она, – со всеми деньгами!

   И снова громко разрыдалась.

   – Украли сумочку? – переспросил мистер Ривз. – Как это так? Кто мог ее украсть? Как это произошло?

   – Барон! – всхлипнула миссис Ривз.

   – Барон?

   – Я хотела пойти в «Мирамар», – рыдала миссис Ривз, – но он сказал, что туда ходят только иностранцы, а он покажет мне что-то по-настоящему французское. – И повел меня в одно из этих кафе, где было полным-полно каких-то женщин, которые трещали без умолку и поедали пирожные. Он заказал два бокала портвейна…

   – Портвейна! – в ужасе повторил мистер Ривз. – Хорошенький аперитив, черт побери!

   – Потом он сказал, что я должна выбрать себе пирожное. Я сказала, что мне совсем не хочется пирожного, но он так уговаривал, так настаивал, что я подошла к стойке, чтобы выбрать что-нибудь – просто из вежливости.

   – Чрезмерная вежливость иной раз может выйти боком, – сентенциозно изрек мистер Ривз.

   – Около этой стойки толпилась целая куча каких-то женщин, и все они старались протиснуться поближе и толкались, и мне пришлось целую вечность ждать, пока дадут это дурацкое пирожное. А когда я вернулась к столику, барона и след простыл!

   – Ушел на французский манер, не попрощавшись? – спросил мистер Ривз. – Но как же ты не видела, когда он уходил?

   – Да там два выхода – на разные улицы, – жалобно отвечала миссис Ривз. – Мы сидели как раз возле одной из дверей, а стойка там совсем в другом углу.

   – Хм, – произнес мистер Ривз, – ловкий мошенник. Но почему же ты не подняла тревогу?

   – Потому что я не сразу хватилась сумочки. Я сначала подумала, что он просто зачем-нибудь отошел на минутку. Ну я и ждала и ждала, но он так больше и не появился. Потом мне захотелось попудриться, я стала искать сумочку, а ее там как не бывало.

   – Ясно, откуда бы ей там быть, – в раздражении воскликнул мистер Ривз. – Какого же черта ты не взяла ее с собой?

   – Я никак не думала… – жалобно простонала миссис Ривз.

   – А, ты никогда не думаешь, – отрезал мистер Ривз.

   – Я была в таком отчаянии, я искала ее повсюду, – продолжала миссис Ривз, пропустив оскорбление мимо ушей. – Я даже отодвинула стол и тут заметила, что из-под тарелки высовывается бумажка в пятьдесят франков. А в нее была вложена вот эта записка.

   Мистер Ривз взял обрывок бумаги и прочел наспех нацарапанные карандашом каракули:


   «Я прошу у Вас просчения, но я очен бедный, а вы богатый».


   – Хм, – произнес мистер Ривз, – мы недолго будем богаты, если такие штуки станут повторяться. Ты сказала там, в кафе, чтобы хозяин позвонил в полицию?

   – Я как-то не подумала об этом, я была слишком расстроена!

   – И дала ему возможность удрать подальше? – насмешливо сказал мистер Ривз. – Он сейчас уже катит себе в Марсель или в Париж. Ну, ничего не поделаешь, снявши голову, по волосам не плачут.

   – Но мои платья!

   – Теперь тебе придется обойтись без них, – сказал мистер Ривз, считая, что миссис Ривз должна понести наказание за свое легкомыслие.

   – Но они делались для меня по специальному заказу, и я уже уплатила аванс в тысячу франков.

   – Как это так? Почему «по специальному»?

   – Потому что в готовом виде у них не было ничего достаточно элегантного, – пояснила миссис Ривз, снова роняя слезы. – И Энси сказал, что единственный выход – заставить их повторить две выпущенные ранее специальные модели. Под каким же предлогом я их теперь не возьму? Платья сидят безукоризненно. Как же я ни с того ни с сего вдруг откажусь от них?

   С минуту мистер Ривз не мог вымолвить ни слова – так был он рассержен и возмущен.

   – Хм, – промычал он наконец. – Хм, так ты, значит, не можешь отказаться? Ну, если ты будешь действовать подобным образом и дальше, я очень скоро вылечу в трубу. А твоему мистеру Энси переломаю кости, попадись он мне только. Теперь нам придется дважды оплатить эти твои дурацкие модные платья, которые тебе, в сущности, ни на черта не нужны, а я вынужден буду запросить из Лондона новый аккредитив. Первого аккредитива нам должно было хватить по меньшей мере на три месяца, а мы его прикончили за каких-нибудь пять недель.

   – О господи, я сама так расстроена, – в слезах лепетала миссис Ривз. – Но я же не виновата, Джон. Я же не знала. Ну, кому пришло бы в голову не доверять барону?

   – Он такой же барон, как я, – сердито сказал мистер Ривз. – Чертов жулик. Ладно, спускайся обедать, и мы скажем управляющему отелем, чтобы он позвонил в полицию.

   – Я не хочу обедать.

   – Прекрасно, – сказал мистер Ривз. – А я хочу. Если надумаешь, позвони, распорядись, чтобы тебе подали что-нибудь в номер. И разреши мне дать тебе на будущее совет, Джейн: поменьше ты якшайся со всеми этими бездельниками – баронами, кроудерами, фэддимен-фишами и прочей шантрапой, а побольше уделяй внимания семье и дому.

   И с этими словами мистер Ривз с большим достоинством покинул спальню, но, к сожалению, чуть-чуть нарушил стиль, слишком громко хлопнув в сердцах дверью.

Четырнадцать

   Миссис Ривз пригласили к телефону. Она взяла трубку с большой неохотой – французские телефоны по какой-то необъяснимой причине нагоняли на нее страх.

   Однако голос Энси служил достаточной гарантией, что ей не придется разговаривать по-французски.

   – Я узнал об этой ужасной трагедии с вашей сумочкой, – возбужденно сказал Энси. – Моя дорогая! Как это невыразимо-непередаваемо чудовищно! Вы, должно быть, в совершенном отчаянии!

   – Я была ужасно расстроена, – пропела миссис Ривз. – И хотя Джон был такой ангел, все же это большая потеря.

   – Неужели полиция не может разыскать этого типа, – раздраженно сказал Энси. – Они совершенно не знают своих обязанностей.

   – В полиции отнеслись очень сочувственно и были очень милы, – сказала миссис Ривз. – Но до сих пор ничего не могут найти.

   – Ну что ж, дорогая, вам остается только одно – не унывать, – заявил Энси с тем замечательным стоицизмом, который он всегда умел проявить, если кого-нибудь постигала беда. – А теперь послушайте: у меня для вас великолепные новости.

   – Вот как! Что такое?

   – Яхта лорда Кроудера вчера стала на якорь здесь в порту, – сообщил Энси; голос его так дрожал от возбуждения, словно он извещал о наступлении Страшного суда. – Не правда ли, замечательная новость? Бекки сразу же, как только они прибыли, известила меня, и я, конечно, буквально со всех ног бросился в порт, и мы упали друг другу в объятия. Бекки загорела и выглядит восхитительно, неподражаемо! Ну, а теперь еще одна новость. Вы догадываетесь, дорогая?

   – Нет, а что? – вся вибрируя, спросила миссис Ривз.

   – Норма ТАМ, на борту! Они пытались скрыть это, разумеется, но я заглянул во все иллюминаторы по очереди и видел ее своими собственными глазами. Она была вся в белом – дорогая крошка – и ела персики. Я уже написал миллион писем – всем сообщил. Все будут так взволнованы. Вы понимаете, ведь до сих пор еще никто ни в чем не был уверен. Не правда ли, я умник? Ну похвалите же меня, дорогая.

   Миссис Ривз напрягла все свои умственные способности, стараясь найти новые слова для восхваления изобретательности Энси, но фантазия изменила ей, и она вынуждена была ограничиться уже использованными ранее комплиментами. Они еще немножко потолковали о том, как неподражаем Энси. А затем:

   – Когда же предполагается прием? – робко осведомилась миссис Ривз.

   – Ну как я могу это знать, дорогая, – с легкой досадой отвечал Энси. – Вы не должны быть так чудовищно нетерпеливы. Столь серьезные дела не устраиваются в пять минут. Я позвоню вам, как только получу для вас приглашение. А теперь, дорогая, вы уже приготовили для меня чек?

   – К сожалению, еще нет, – в большом смущении ответила миссис Ривз. – Вы понимаете, я как раз собиралась попросить у Джона чек, когда у меня украли сумочку. А это означало, что за платья придется заплатить дважды. Джон был так всем этим расстроен, что я просто не решилась говорить с ним о чеке.

   – Видите ли, дорогая, я понимаю, что все это очень трагично и всякое такое, – сухо сказал Энси. – Но, право же, я не понимаю, почему я должен находиться в состоянии мучительного ожидания, если у вас украли сумочку. Вы просто крайне невнимательны ко мне. Вероятно, вы преспокойно позволили бы мне умереть голодной смертью, если бы я порой не отстаивал свои права.

   Миссис Ривз нервно запротестовала.

   – Хорошо, хорошо, дорогая, – с большим достоинством прервал ее Энси. – Но пока я не получу от вас того, что, по чести, давно мне причитается, я буду считать, что вы недостаточно цените мою дружбу. До свидания.

   Страшно взволнованная полученным сообщением, миссис Ривз поднялась к себе в спальню и осторожно достала из гардероба два новых платья. Что, интересно, должно произойти раньше – файф-о-клок или вечерний прием? Подумать только – у Кроудеров! Какая ослепительная перспектива! Миссис Ривз была так взвинчена, что боялась отлучиться из отеля даже на пять минут и не один час провела в ожидании нового звонка от Энси. Когда же она все-таки почувствовала необходимость хотя бы на несколько секунд выйти из отеля – подышать свежим воздухом, то совершенно замучила портье, раз двадцать напомнив ему, что она ждет крайне важный телефонный звонок. Трепеща от волнения, миссис Ривз сообщила Марсель потрясающую новость, предупредив, чтобы та тоже не отлучалась из отеля на случай, если приглашение поступит еще сегодня. Однако Марсель с обычным и непростительным легкомыслием молодости, по-видимому, не придала особого значения этому потрясающему известию и, как всегда, куда-то испарилась. Миссис Ривз с горечью подумала о том, как недальновидны и неблагодарны дети.

   В этот день телефонного звонка так и не последовало, хотя миссис Ривз героически просидела в ожидании его почти до полуночи.

   На свою беду, миссис Ривз не догадалась спросить Энси, в каком отеле он остановился, и потому не могла позвонить ему сама. Наутро – по-прежнему никакого звонка. Бледная, встревоженная, миссис Ривз сидела в напряженном ожидании, разрядить которое отнюдь не помогало элегантное насвистывание мистера Ривза на популярный мотив: «Плывут к нам Кроудеры, тра-ля, траля, ля-ля…»

   А в довершение ко всему еще новая забота… Бейзилу вдруг ни с того ни с сего совсем разонравился Канн, и он ощутил непреодолимое стремление отправиться в Монте-Карло. По-видимому, «помолвка», на которую он рассчитывал, оказалась пустой мечтой. Бейзил в два счета смотался бы в Монте-Карло, если бы – доверительно сообщил он миссис Ривз – ему удалось заставить старика немного раскошелиться. Миссис Ривз молила Бейзила повременить с этой просьбой хотя бы до тех пор, пока столь важное для нее светское мероприятие не будет завершено. Как знать? Быть может, Бейзил получит приглашение тоже…

   К одиннадцати часам, когда сравнялись сутки после исторического звонка Энси, миссис Ривз была уже как на иголках. Не в силах выносить долее это лихорадочное ожидание, она отправилась в «Мирамар-бар» и просидела там почти до часу дня, впиваясь глазами во всех прохожих в надежде увидеть Энси или даже Бекки.

   Ни Энси, ни Бекки.

   После обеда и вплоть до сумерек миссис Ривз неутомимо курсировала между отелем и баром, невзирая на удушливую жару. Всякий раз, возвращаясь в отель, она с надеждой смотрела на портье, и всякий раз он огорченно и сочувственно, но отрицательно покачивал головой. Наконец часов около шести миссис Ривз увидела Энси: он сидел в «Мирамар-баре» с какими-то незнакомыми ей веселыми молодыми людьми. Сначала он попытался сделать вид, будто не замечает ее, но когда стало очевидно, что она направляется прямо к его столику, встал и двинулся ей навстречу с совершенно недвусмысленным намерением освободить себя от необходимости приглашать ее присоединиться к их компании.

   – Привет, дорогая! – томно процедил он. – Как поживаете? Я вижу, вы изнемогаете от жары.

   От жары! Миссис Ривз и в самом деле изнемогала от жары, от беготни взад и вперед по улице в самый солнцепек, от раздражения, от тревоги…

   – Почему же вы не позвонили мне, как обещали? – возмущенно спросила она, потеряв над собой контроль, а вместе с ним и свою обычную слащавость.

   – О, вы ждали моего звонка? – небрежно проронил Энси.

   – Разумеется, ждала! Вы же сказали, что позвоните мне, как только получите для меня приглашение на яхту к Кроудерам!

   – Разве я так сказал? – еще небрежнее промямлил Энси. – Да, кажется, я действительно говорил. Но, видите ли, дорогая, просто не было никакого смысла звонить.

   – Почему же?

   – Потому что Кроудеров уже нет.

   – Нет? – в тоске и муке воскликнула миссис Ривз. – Их нет? Вы хотите сказать, что они уехали?

   – Они отплыли в Геную сегодня днем. Я завтракал с ними…

   – О! – воскликнула миссис Ривз вне себя от разочарования и гнева. – И это после всего, что вы мне обещали…

   – Но проявите хоть чуточку благоразумия, дорогая, – прервал ее Энси. – Разве я виноват в том, что Кроудеры не давали приема в этом году? С ними была Норма, и, быть может, они не хотели, чтобы это стало известно всем и каждому. И если они отбыли раньше, чем предполагали, так это тоже не моя вина.

   – О! – снова повторила миссис Ривз, вся дрожа от еле сдерживаемого негодования и чувствуя, что слезы готовы брызнуть у нее из глаз. – И вы еще заставили меня приобрести такие дорогие туалеты!

   – Право же, дорогая, – оскорбленным тоном возразил Энси, – я просто не понимаю, о чем вы толкуете. Я пожертвовал своим драгоценным временем и своими познаниями по части элегантной одежды, чтобы помочь вам приобрести два-три красивых туалета, а вы вместо благодарности злобно обрушиваетесь на меня с какими-то неприличными упреками. Мне кажется, вам следовало бы лучше позаботиться о том, чтобы мистер Ривз выписал мне чек…

   У миссис Ривз в эту минуту вертелось на языке очень многое, но глаза ее были полны слез, и голос изменил ей от волнения. Она почувствовала, что, если сейчас откроет рот, ей уже не совладать с собой и она закатит Энси публичную сцену. И, закусив губу, чтобы не разрыдаться, миссис Ривз молча повернулась и торопливо направилась назад к себе в отель. И, лишь оставшись одна в уединении своей спальни, она бросилась на постель и дала волю слезам. После всего, что она от него терпела, после всех трат, на которые он ее толкал, так обойтись с ней!

   – Мерзкое животное! – всхлипывала миссис Ривз. – Жалкий, ничтожный аристократишка!..

   В этот вечер семейство Ривз село ужинать в довольно унылом настроении. Марсель, и всегда мало разговорчивая в домашней обстановке, на сей раз в своем лаконизме превзошла даже легендарных спартанцев – ее мысли явно витали где-то далеко. Бейзил сидел с надутым и скучающим видом. Миссис Ривз молча страдала, кляня самое себя, и время от времени тяжело вздыхала, раздумывая над превратностями светской жизни. Что же касается мистера Ривза, у которого не имелось особых причин для расстройства, то он был слегка подавлен качеством еды. Рыба показалась ему явно не свежей, quenelle[75] s никогда не были излюбленным блюдом мистера Ривза, а цыплята уже здорово ему поднадоели.

   Когда ужин подходил к концу, миссис Ривз обратилась к супругу, проворковав с обычной своей сладкой улыбкой:

   – Не думаешь ли ты, Джон, что раз уж мы здесь, было бы обидно не познакомиться вообще со всей Ривьерой? Разве не интересно побывать, например, в Монте-Карло?

   Миссис Ривз чувствовала, что Канн ей опротивел; он был ареной слишком многих неудач и поражений: украденная сумочка, утраченные Кроудеры. К тому же ей очень хотелось хоть на время избавиться от Энси с его бесконечными напоминаниями о чеке, о чеке, о чеке! Но она понимала, что нет нужды обременять мистера Ривза всеми этими соображениями. Ее предложение удивило мистера Ривза – его простая душа то и дело испытывала удивление. Он только что заказал двойную порцию коньяка, чтобы немножко освежиться, и, вытирая пот со лба, ответил:

   – Что такое? Путешествовать по Ривьере в эту тропическую жару? Ты, верно, рехнулась, мамочка! Даже когда сидишь, не двигаясь, и то можно расплавиться от жары.

   – А мне бы очень хотелось проехаться, – сказала миссис Ривз с отлично разыгранным энтузиазмом. – И я уверена, что Бейзил тоже бы не отказался.

   Тут она бросила многозначительный взгляд Бейзилу, как бы говоря: «Вот, смотри, как ловко устраиваю я все это для тебя!» Но путешествие вместе с мамашей совсем не входило в планы Бейзила.

   – Я сам думал о том, чтобы поехать в Ниццу и в Монте-Карло на несколько дней, – сказал он, хмуро поглядев на мать. – Этот Канн – скучнейшее место. Но тебе-то, мама, зачем тащиться туда, да еще в такую жару. Я прекрасно съезжу один.

   – Но почему бы нам не отправиться всем? – жалобно спросила миссис Ривз. – Мы теперь не так часто бываем вместе. Мне уже хочется уехать из этого Канна.

   Мистер Ривз решил, что он ослышался: не могла Джейн произнести того, что она произнесла.

   – Тебе хочется уехать из Канна?! – воскликнул он, не веря своим ушам. – А я думал, ты жаждешь провести здесь все лето! По-моему, ты всего два-три дня назад говорила, что сезон в Канне только начинается? Я тебя решительно не понимаю, Джейн.

   На тридцатом году супружества пора было бы освоиться с этим вполне очевидным фактом, но миссис Ривз не стала подчеркивать его неоспоримость.

   – Вот именно, – сказала она с большой finesse.[76] – Сейчас летний сезон уже в самом разгаре, и как раз поэтому мне хотелось бы побывать в Ницце и в Монте-Карло. Здесь нам уже больше нечего делать, и наконец мы можем вернуться обратно, если захотим.

   – Раз уж ты готова покинуть Канн, – с затаенной надеждой произнес мистер Ривз, сознавая, однако, всю бесполезность этой попытки, – почему бы нам не вернуться домой? Дома куда прохладнее и…

   – Я не хочу возвращаться домой, – решительно оборвала его миссис Ривз. – Я хочу поехать в Монте-Карло. И дети хотят тоже.

   – Ну, а я не хочу, черт меня побери! – не выдержал мистер Ривз. – Официант! Принесите мне еще коньяку.

   – И я тоже не хочу, – внезапно включилась в спор Марсель. – Во-первых, слишком жарко, а во-вторых, Канн – прелесть. Я останусь здесь с папочкой, а ты, мама, поезжай с Бейзилом.

   – Нет, нет, – поспешно сказал Бейзил. – Вы все оставайтесь здесь, а я поеду немного проветриться один. Ведь ты, мама, хочешь ехать только ради меня.

   – Ничего подобного, мне самой интересно там побывать, – настаивала миссис Ривз.

   – Так ты предпочитаешь остаться со своим старым папочкой, вместо того чтобы прокатиться по Ривьере? – обратился мистер Ривз к Марсель, восхищенный таким проявлением дочерней привязанности. – Да, кисанька? Ну что ж, ну что ж, ну что ж!

   – Да, папочка, – сказала Марсель, разглядывая узор на скатерти.

   – Прекрасно, – обрадовано сказал мистер Ривз. – Двое хотят ехать, и двое хотят остаться. Ты, Джейн, отправляйся с Бейзилом в Монте-Карло, хотя какого черта вздумалось тебе таскаться по побережью, когда термометр показывает девяносто градусов в тени и можно спокойно и уютно сидеть никуда не двигаясь, этого я, хоть убей, не пойму. Ну а Марсель и ее старый папочка останутся тут. Верно, утеночек?

   – Да, папочка, – не поднимая глаз, ответила Марсель.

   Бейзил привел длиннейшую цепь доказательств, в конечном счете неопровержимо свидетельствовавших о том, что он должен ехать один.

   – Конечно, дорогой, – нежно сказала миссис Ривз. – Но, поскольку я тоже хочу поехать туда, нет никакой причины, почему бы нам не поехать вместе. Я не стану посягать на твою свободу.

   – Когда же вы хотите отправиться? – спросил мистер Ривз.

   – Завтра утром, – сказала миссис Ривз. – Мы поедем туристским автобусом, Бейзил, чтобы получше все посмотреть. Билеты ты можешь взять у Кука. Нам понадобится немножко денег, Джон.

   – Ну, хорошо, хорошо, – безропотно согласился мистер Ривз. – Только не просадите их все в рулетку. Советую вам вообще туда не заглядывать. Это жульническая игра, если хотите знать мое мнение…


   На следующее утро мистер Ривз в самом благодушном настроении проводил путешествующую половину своего семейства до остановки автобуса. По дороге они зашли в контору Кука, где он запасся для них билетами, деньгами и адресом роскошного, но вполне респектабельного отеля в Монте-Карло. Он напутствовал их благоразумным советом не забывать, что они путешествуют по чужой стране, просил немедленно сообщить ему, если им вздумается перекочевать в другой отель, поцеловал миссис Ривз и пожелал им хорошо повеселиться.

   Сам мистер Ривз провел невеселый день. Жара свирепствовала как никогда, и он уже начал побаиваться солнечного удара. Поговорить было не с кем. Хотя Марсель и дала понять, что она намерена проводить время со своим дорогим папочкой, мистеру Ривзу не удалось ни разу увидать ее за целый день. Он в одиночестве съел обед, потом удалился к себе на время сиесты, после чего тихонечко побрел в кафе под платанами и написал длинное письмо Джо Саймонсу. В общем, это был унылый день – слишком тоскливый для человека, который наконец достиг того, к чему всю жизнь стремился.

   Возвратившись в отель в начале восьмого, мистер Ривз осведомился у портье о Марсель и узнал, что она взяла ключ и поднялась к себе в номер. Мистер Ривз кивнул, поблагодарил, тоже поднялся наверх по лестнице, умылся, переоделся и спустился в вестибюль, где вся семья обычно встречалась, чтобы вместе отправиться ужинать. Но Марсель еще не было. Мистер Ривз, чтобы протянуть время, сидел, потягивая маленькими глоточками очень скверный херес, затем снова направился к портье. Может быть, мисс Ривз уже ушла? Нет. Так она все еще у себя? Да. Портье был совершенно уверен, что она взяла ключ, поднялась наверх и не покидала после этого отеля. В подтверждение своих слов он указал на пустой крюк для ключа.

   «Странно! – подумал мистер Ривз. – Чего ради торчит она столько времени у себя в комнате, что ей там делать?» Медленно, чтобы не запариться окончательно, мистер Ривз поднялся по лестнице, прошел по коридору до номера Марсель и хотел отворить дверь этой девичьей кельи. Дверь была заперта. Мистер Ривз тихонечко постучал. Никакого ответа. Мистер Ривз постучал сильнее. Никакого ответа. Мистер Ривз властно стукнул кулаком в дверь. По-прежнему никто не отзывался.

   – Пора ужинать, утеночек! – прокричал мистер Ривз в замочную скважину. – Ты что, уснула?

   Ответа не последовало. Мистер Ривз встревожился. Солнечный удар!

   – Ты не заболела, мышонок? – очень обеспокоенный, закричал мистер Ривз. – Я знаю, что ты там, – мне сказал портье. Если тебе плохо и ты не можешь двинуться, я велю им выломать дверь.

   За дверью внезапно послышалась какая-то возня, затем раздался голос Марсель:

   – Я сейчас, папочка. Обожди минутку.

   Мистер Ривз обождал. Обождал еще. Возня продолжалась. Что за черт… Мистер Ривз изо всей мочи стукнул кулаком в дверь.

   – Да что ты там возишься столько времени? – раздраженно крикнул он в замочную скважину.

   Пришлось подождать еще. Затем внезапно дверь распахнулась, и, к ужасу мистера Ривза, перед ним предстала Марсель в халате, накинутом на сорочку, а рядом с ней какой-то незнакомый ему молодой человек.

   – Марсель!

   В этот миг раздались два удара в гонг – вторичный призыв к ужину. Но мистеру Ривзу было не до ужина. Он с укором и тоской смотрел на Марсель и с возмущением и ненавистью – на молодого человека.

   – Какого… какого… какого дьявола все это значит? – запинаясь, прохрипел он наконец.

   – Мы помолвлены, – вызывающе сказала Марсель.

   – О, вы помолвлены, вот оно что! – в полном обалдении произнес мистер Ривз.

   – Я зелаю зениться на миз Рив, – нахально улыбаясь, заявил молодой человек.

   – Ах, вот как, вы зелаете, вот оно что, – сказал мистер Ривз.

   Наступило молчание.

   – Меня зовут Гомбо, и я зелаю зениться на миз Рив, – повторил молодой человек, улыбаясь еще нахальнее. – И добавил: – Огюстен.

   Мистер Ривз мгновенно почувствовал исключительную неприязнь к мосье Гомбо (Огюстену). По правде говоря, ему сразу захотелось двинуть мосье Гомбо (Огюстена) в скулу. Мосье Гомбо – субтильный, змеевидный молодой человек с гладко прилизанными темными волосами и глазами как у Рудольфо Валентино[77] – был похож на материализовавшееся аргентинское танго. Короче говоря, он принадлежал к разряду именно тех мужчин которые таким людям, как мистер Ривз, всегда казались самыми гадкими, презренными людишками на свете. Мистер Ривз молча и свирепо глядел на него во все глаза.

   – Ну вот что, мистер Гомби, – сказал он наконец, и голос его задрожал от разнообразных эмоций, выразивших его враждебное отношение к личности мосье Гомбо и еще более враждебное – к предполагаемому браку. – Самое лучшее, что вы можете сделать, это убраться отсюда подобру-поздорову. Можете зайти ко мне завтра в десять часов утра, и я с вами поговорю по душам.

   – Вы оскорбляете меня! – воскликнул мосье Гомбо, сжав кулаки, скрипнув зубами и вспомнив Аустерлиц.

   – Не мелите вздора! – сказал мистер Ривз, вспомнив Ватерлоо. – Вон отсюда!

   Мосье Гомбо (Огюстен) подпрыгнул и встал в боксерскую стойку.

   Марсель положила руку ему на плечо и произнесла что-то на ломаном чрезвычайно скверном французском языке:

   – Puisque c'est ta volonté, ma chère, je n'ai qu'à m'incliner,[78] – галантно сказал мосье Гомбо. – Après tout c'est ton père![79]

   – Ты не должен обижать Огюстена, папочка, – сказала Марсель. – Он женится на мне.

   – Ах, он зенится, – с язвительной иронией передразнил жениха мистер Ривз.

   Марсель, мешая французские слова с английскими, быстро зашептала что-то на ухо мосье Гомбо (Огюстену). Он слушал ее внимательно, время от времени кивая головой, затем улыбнулся уже совсем нагло.

   – Parfait, chérie, parfait,[80] – сказал он, когда Марсель умолкла. – A tout à l'heure, monsieur mon beau-père, a nous deux![81]

   И с этими словами мосье Гомбо (Огюстен) выскользнул из комнаты, точь-в-точь как самая поганая гадюка – по мнению мистера Ривза, а по мнению самого мосье Гомбо – как настоящий современный д'Артаньян.

   Несколько позднее, изливая свою душу, как всегда, исполненному сочувствия мистеру Саймонсу, мистер Ривз под большим секретом признался ему, что в эту минуту он был совершенно сбит с панталыку – другого слова он подыскать не мог, – именно сбит с панталыку. Он беспомощно смотрел на Марсель, не зная, что сказать, что предпринять.

   Марсель же, наоборот, казалось, прекрасно понимала, что нужно делать. Она сменила халат на одно из самых нарядных своих платьев, причесалась, напудрилась и очень искусно накрасила губы, пока мистер Ривз с несчастным видом наблюдал за ней, пребывая в том жалком состоянии, которое он впоследствии и описал в письме к мистеру Саймонсу.

   – Ну, пошли ужинать, – спокойно и дружелюбно сказала Марсель. – Я проголодалась.

   При этом предложении, которое в подобных обстоятельствах было воспринято мистером Ривзом как верх цинизма, хотя обычно не вызывало в нем ничего, кроме приятного отклика, возмущение его наконец прорвалось наружу.

   – Бесстыдница! – воскликнул он. – Так просто вам это не сойдет с рук, мисс! Ступай ко мне в комнату сию же секунду!

   – Ах, перестань ты сердиться, папочка, – беспечно ответила Марсель. – Это просто потому, что ты голоден. Тебе нужно поужинать, и ты сразу почувствуешь себя лучше.

   – Не рассуждай! – сказал мистер Ривз сердито, но несколько нелогично, ибо он как раз собирался задать Марсель кое-какие вопросы и получить на них ответы. – Ступай ко мне в комнату!

   Марсель повиновалась, слегка пожав при этом плечами, что у нее всегда получалось как-то оскорбительнее всяких слов. Мистер Ривз яростно захлопнул и запер на ключ дверь ее номера и зашагал следом за Марсель по коридору. У себя в спальне мистер Ривз так же с треском захлопнул и запер на ключ дверь, что было уже несколько излишне, если, конечно, он не предполагал увидеть мосье Гомбо в обществе Атоса, Портоса и Арамиса, явившихся, чтобы силой похитить мадемуазель.

   – Сядь! – приказал он.

   Марсель села и хладнокровно закурила папиросу. Мистер Ривз подошел к столу и дрожащей рукой налил себе хорошую порцию виски с содовой. Отхлебнув половину, он едва не произнес по привычке: «А-а, вот теперь другое дело!» – но, по счастью, вовремя опомнился, осознав, что стоит перед лицом большой Семейной Трагедии. Он тяжело опустился в кресло напротив Марсель.

   – Так вот почему ты не захотела поехать в Монте-Карло! – с горькой иронией произнес он. – Так вот почему тебе захотелось остаться со своим старым папочкой?

   Марсель ничего не ответила, но с раздражающим равнодушием продолжала безмятежно курить, – она явно считала этот вопрос бессмысленным.

   – Отвечай! – заорал мистер Ривз, стукнув кулаком по подлокотнику и забывая, что сам только что приказал дочери молчать. – Что вы можете сказать в свое оправдание, мисс?

   – Ты ведь не мог рассчитывать, что я навсегда останусь ребенком, папочка, – очень нежно и рассудительно проговорила Марсель. – Дети подрастают, ты же понимаешь.

   А у мистера Ривза как раз уже был наготове его следующий неотразимый довод, смысл которого заключался в том, что Марсель еще совсем дитя. Нашептывай ей в уши сам сатана, и тогда она, кажется, не могла бы более ловко выбить из рук папаши его оружие. Мистер Ривз был огорошен, вернее, едва не попал снова в уже описанное выше неприятное состояние.

   – Хм, – промычал он, ища прибежища в своем излюбленном междометии. – Хм!

   Снова наступило непродолжительное молчание.

   – Любой взрослый человек скажет тебе, что ты не права, – промолвил наконец мистер Ривз. – По закону ты еще ребенок. Ты несовершеннолетняя.

   – Но уже достаточно взрослая, чтобы знать, чего я хочу, – холодно сказала Марсель.

   – Следовательно, ты хочешь выйти замуж за этого… за этого малого?

   – Да.

   – Хм.

   Снова молчание.

   – Как давно ты с ним знакома? – спросил мистер Ривз.

   – Почти две недели.

   – Хм. Довольно продолжительный срок, чтобы хорошо узнать человека, который должен стать твоим мужем. Мы с твоей матерью были помолвлены шесть лет.

   – И такой удачный получился брак, не правда ли, папочка? – нежным голоском пропела Марсель. – Но в наше время все совершается быстрей.

   – Ну да, женятся быстро, а раскаиваются долго, – нравоучительно изрек мистер Ривз.

   – А разве лучше долго не жениться и быстро раскаяться? – невозмутимо возразила Марсель.

   – Не дерзи! – воскликнул мистер Ривз.

   Марсель снова едва заметно пожала плечами.

   – Где ты познакомилась с этим… с этим малым? – спросил мистер Ривз.

   – В «Беф саван».

   – «Беф саван»? – озадаченно повторил мистер Ривз. – А что это значит?

   – Это значит «Ученый бык», – сказала Марсель, с трудом сдерживая улыбку.

   – «Ученый бык»? – сердито воскликнул мистер Ривз. – Что за чушь ты мелешь?

   – Это кабаре. Дансинг, один из самых известных в Канне.

   – Впервые в жизни слышу, – сурово сказал мистер Ривз.

   – И тем не менее он существует, – кротко пояснила Марсель.

   – Ночной клуб! – с мукой в голосе воскликнул мистер Ривз, в представлении которого само понятие «ночной клуб» было синонимом всего запретного, а следовательно, и всех соблазнов и пороков. – Самое подходящее место для порядочной девушки, чтобы свести знакомство со своим будущим мужем.

   – А мамочке там бы очень понравилось, – не без злорадства заметила Марсель. – Там бывают самые что ни на есть Сливки Общества.

   – Хм, – произнес мистер Ривз. – Сплошь одни бароны, так, что ли? И чем же, позвольте вас спросить, зарабатывает этот молодой человек себе на жизнь?

   – Он профессиональный танцор, – гордо ответила Марсель.

   – Так я и знал! – скорбно воскликнул мистер Ривз. – Как только я его увидел, так сразу понял, что он похож на альфонса.

   – Вовсе он не похож на альфонса, – вспыхнула Марсель, утратив наконец свою невозмутимость, – Он изумительный танцор и когда-нибудь станет большой знаменитостью.

   – Хм, – снова хмыкнул мистер Ривз. – И на какие же средства намерен он тебя содержать, пока не наступит этот счастливый, но, по-видимому, отдаленный день?

   – Мы будем выступать вместе, – надменно объявила Марсель.

   – И вместе подыхать с голоду, надо полагать, – добавил мистер Ривз. – Есть у него какие-нибудь сбережения?

   – Нет, но деньги у него будут, – убежденно заверила Марсель.

   – Ну так вот что, – сказал мистер Ривз. – Я буду говорить с тобой напрямик. Ты вела себя как лживая, распутная девчонка. Если ты хотела обручиться с этим… э… малым открыто и честно, то должна была сообщить обо всем своим родителям…

   – Я так и хотела сделать, – сказала Марсель.

   – Но ты этого не сделала. Все открылось мне случайно. Если бы ты хоть немного уважала и ценила своих родителей или свое доброе имя, ты бы не стала принимать этого молодого человека в номере отеля. И не допустила бы, чтобы я обнаружил тебя здесь в таком… в таком виде, в каком я тебя обнаружил.

   – Ах, папочка! – воскликнула Марсель. – Ты забываешь, что тоже был когда-то молод.

   – Да, и я был молод, но никогда ничего подобного себе не позволял, – твердо сказал мистер Ривз. – Я и тогда так же не одобрял некоторых вещей, как не одобряю их теперь. Я был помолвлен не тайком, а открыто, и когда скопил достаточно денег, сдержал данное мною слово и женился на девушке, с которой был обручен. Ты не можешь выйти замуж, не имея ни гроша за душой, Марсель. Брак, черт побери, стоит больших денег. Теперь послушай меня. Завтра я встречусь с этим мистером Как-Бишь-Его, и, если увижу, что он порядочный, честный малый с постоянным заработком и какими-то возможностями в будущем, я дам согласие на вашу помолвку. Если же он просто наемный танцор и альфонс, как мне что-то сдается…

   Мистер Ривз не закончил своей фразы.

   – Что тогда? – спросила Марсель.

   – Тогда я запрещаю тебе с ним встречаться, – весьма решительно и безапелляционно заявил мистер Ривз. – Ты еще слишком молода, чтобы выходить замуж. Если годика этак через три-четыре мы узнаем, что мистер Как-Бишь-Его нашел для себя более или менее приличное занятие и в состоянии содержать жену, тогда посмотрим. Хотя самая мысль о том, чтобы выдать дочь за иностранца донельзя мне претит, тем не менее посмотрим. Ты меня поняла?

   Марсель сжала кулаки, так что ногти вонзились в мякоть ладони, и ничего не ответила.

   – Ты меня поняла? – повторил мистер Ривз.

   – Да, папочка, – сказала Марсель таким неожиданно смиренным тоном, что большинству людей это показалось бы подозрительным.

   – Отлично! – весело сказал мистер Ривз. – И ты согласна со мной?

   – Да, папочка.

   – Ты понимаешь, кисанька, что это для твоего же добра?

   – Да, папочка.

   – Превосходно! – сказал мистер Ривз, обрадованный тем, что у него такая рассудительная дочка, и весело потирая руки. – Превосходно! А теперь идем ужинать. Надеюсь, они сумеют приготовить что-нибудь холодненькое… Лишь бы только не цыплят…

Пятнадцать

   Марсель оказалась права – ужин чрезвычайно поднял настроение мистера Ривза. Метрдотель, регулярно и щедро получавший на чай и вследствие этого дружески расположенный к мистеру Ривзу, преподнес ему в виде закуски омара, foie gras с салатом и ветчину. Мистер Ривз от души наслаждался ужином – во-первых, потому, что ел нечто новое, во-вторых, потому, что он успел основательно проголодаться и, наконец, потому, что Марсель проявляла такую необычайную рассудительность. За один этот вечер она повторила «да, папочка» чаще, чем за весь истекший месяц. После ужина мистер Ривз совершил даже совсем неслыханный подвиг – он отправился в кино, где с большим удовлетворением слушал, как американские ковбои разговаривают на безукоризненном, хотя и непонятном ему французском языке. Мистер Ривз отправился ко сну с приятным сознанием, что он исполнил свой долг в этой трудной жизненной ситуации, в которую господу богу потребовалось, понадобилось, захотелось, вздумалось или угодно было его поставить. Он принялся обдумывать, что следует сказать мосье Гомбо (Огюстену) завтра в десять часов утра, но, утомившись за этот день как никогда, уснул, так и не продумав до конца своих наполеоновских замыслов.


   Еще не пробило десяти, а мистер Ривз уже принял ванну, побрился, оделся и стал ожидать посещения мосье Гомбо. Мосье Гомбо не появлялся. В половине одиннадцатого мистер Ривз спустился вниз и осведомился у портье, не спрашивал ли его некий мистер Гомби. Портье не видел никакого мистера Гомби. Мистер Ривз в некоторой растерянности уже повернулся было спиной к портье, но тут ему пришло на ум спросить, у себя ли мисс Ривз.

   – Мисс Ривз отбыла сегодня в семь часов утра, – с пленительной улыбкой сообщил портье. – Она сказала, что счет будет оплачен вами. Вот он, пожалуйста. Она просила, когда вы осведомитесь о ней, передать вам это письмо. Вот оно, пожалуйста.

   С изысканной учтивостью портье протянул мистеру Ривзу письмо и счет, находя, по-видимому, что все это, черт побери, весьма ridicule[82] и с упоением, терпеливо ожидая, что будет дальше.

   – Что за дьявольщина! – произнес мистер Ривз, стукнув кулаком по столу и тем самым окончательно утвердив портье в его оценке английского характера.

   Письмо, которое распечатал мистер Ривз, гласило:

...

   «Папочка,

   поскольку ты проявляешь такое глупое упрямство и узость взглядов, мы с Огюстеном решили уехать вдвоем. Передай мамочке привет. Я очень огорчена, что мне не пришлось с ней попрощаться. После того как мы с Огюстеном поженимся, надеюсь встретиться с тобой вновь, и, думаю, мы оба забудем наши обиды.


   На сей раз перед мистером Ривзом открылась перспектива бесславного поражения, и он осознал это в полной мере. Осев в первое подвернувшееся кресло, он с совершенно убитым видом попросил портье раздобыть ему двойную порцию виски с содовой.

   Что же теперь делать?

   Мистер Ривз не имел ни малейшего понятия. Настудил такой момент в его жизни, когда один из тех обладающих сверхчеловеческой проницательностью сыщиков, о которых он любил читать в детективных романах, мог бы оказать ему неоценимую услугу. Нужно было только раздобыть где-нибудь одного из этих необыкновенных людей, дать ему возможность обшарить комнату Марсель, исследовать с помощью лупы кучку пепла от папиросы, подобрать с туалетного столика волосок, снять отпечатки пальцев Марсель с ключа от ее двери, и – готово! – они уже могли бы, не теряя ни минуты, мчаться в погоню в сверхскоростной машине, вооружившись пистолетами, а если потребуется, и масками.

   К несчастью, мистеру Ривзу не были известны адреса этих великих людей. Поэтому он направился к управляющему отелем.

   Управляющий, успевший поседеть, обслуживая ради притока валюты в интересах Франции и своего кармана всех этих малоинтеллигентных иностранцев, обладал очень приятной успокоительной привычкой говорить: «Ну, разумеется, разумеется», в ответ на самые идиотские, самые невообразимые требования. Поначалу он выслушивал жалобы мистера Ривза с выражением глубочайшей симпатии, но мало-помалу лицо его приобретало все более суровое, замкнутое, почти враждебное выражение. Чтоб их черт побрал! Французский гражданин похищает молодую особу, англичанку по национальности, из его отеля! Скверно, очень скверно, если это будет предано гласности! Очень скверно!

   – Вы хотите, чтобы их арестовали? – спросил он мистера Ривза, бросая на него косой взгляд из-под набрякших век.

   – Понятное дело, нет! – раздосадовано сказал мистер Ривз. – Я хочу избежать всякого шума. Единственно, что мне нужно, – это узнать, где они находятся, и вырвать мою дочь из когтей подлеца. Я сумею ее вразумить!

   Ха! Значит дело можно уладить полюбовно? Отлично.

   – Очень хорошо, сэр, – сказал управляющий, внезапно обретая свою прежнюю покорную учтивость. – Я постараюсь это устроить. Не могу ничего обещать, вы сами понимаете, но постараюсь. Я позвоню… одному моему приятелю. В общем, я попрошу вас делать вид, словно ничего не произошло, а сам приложу все усилия. Если они увенчаются успехом, я тут же сообщу вам об этом. Если нет, я также поставлю вас в известность, и тогда вам придется прибегнуть к тем средствам, какими вы сами располагаете…

   Мистер Ривз рассыпался в благодарностях. Выходя из тесного кабинета управляющего, он слышал, как тот яростно и нетерпеливо уже орал испуганной телефонистке на коммутаторе: «Алло! Алло!»

   Ошеломленный и глубоко расстроенный мистер Ривз вышел из отеля и окунулся в одуряющий, ослепительный зной. О степени расстройства мистера Ривза можно было судить хотя бы по тому, что он, в состоянии тревожного раздумья, впервые прошел мимо своего излюбленного кафе, а когда опомнился, то возвратился и заказал себе лимонаду. Вынув из кармана письмо Марсель, он прочел его еще раз. Вот она – черная неблагодарность детей! Вот на какой идиотизм способна молодежь! «Надеюсь встретиться с тобой вновь» – видали! Ну да, когда у вас не останется ни гроша за душой, вы прибежите к папочке за его денежками. Хм! Нет уж, пусть не надеется. Теперь на меня может не рассчитывать.

   Это жестокосердие не помешало, однако, очкам мистера Ривза слегка затуманиться при мысли о том, что его кисанька теперь неизвестно где, что ей, быть может, придется даже голодать и терпеть всяческие лишения и грубость этого треклятого француза. Мистер Ривз проклинал идиотскую затею супруги, заставившей их всех поехать заграницу. Если бы не ее дурацкая ревность и снобизм, они все тихо-спокойно сидели бы сейчас в Мервуде или на каком-нибудь маленьком уютном морском курорте, где сколько угодно славных чистоплотных молодых людей…

   Из этих размышлений родилась проблема: следует ли сообщать миссис Ривз, что произошло, или не следует? Мистер Ривз ни секунды не сомневался, что в любом случае кругом будет виноват он; в то же время сам он был исполнен благородного негодования и, разумеется, убежден, что всему виной Джейн: что же это за женщина, которая не в состоянии усмотреть даже за собственной дочерью! В общем, он решил немного обождать, – быть может, управляющему удастся выяснить, где скрывается эта беспутная парочка. Ну, а когда (или если) он это выяснит, что тогда следует предпринять?

   Об этом мистер Ривз не имел ни малейшего представления.

   Одно, впрочем, он знал твердо: как только история с Марсель – так называл он это про себя – тем или иным способом завершится, они немедленно возвратятся в Англию. При любых обстоятельствах, независимо ни от каких фантазий миссис Ривз, ни от каких Марджел, независимо ни от чего.

   Мистер Ривз позвонил, чтобы ему принесли бумагу и чернила, и принялся строчить еще одно длинное послание Джо Саймонсу…


   День тянулся медленно, уныло; еда потеряла для мистера Ривза всякий вкус. Время от времени он с надеждой приотворял дверь в берлогу управляющего, но получал в ответ лишь вежливое, отрицательное покачивание головой. Никаких новостей.

   Второй день прошел в такой же неизвестности и был еще более уныл и тягостен. Мистер Ривз уже начинал ненавидеть Канн, ненавидеть солнце, ненавидеть молодых людей в красных брюках и молодых женщин в шортах, с повязками на груди. Ему хотелось домой. Вечером, ложась спать, он принял решение: миссис Ривз должна быть оповещена о случившемся. Нельзя держать ее в неизвестности. Завтра он пошлет ей телеграмму…


   Громкий стук в дверь разбудил мистера Ривза, оборвав сладчайший утренний сон.

   – Войдите! – раздраженно буркнул он и, когда стук повторился, крикнул громко: – Войдите!

   В дверях стоял управляющий, сияя улыбкой и бриллиантином.

   – Они нашлись, – сказал он, отвешивая учтивый поклон.

   – Да ну? Нашлись? – воскликнул мистер Ривз. – Где?

   – В Ницце, – сказал управляющий. – Вот адрес.

   Мистер Ривз схватил листок бумаги и прочел:

...

   Отель «Монтесума», Ницца.

   – Они предлагали свои услуги в качестве эстрадных танцоров, – с обворожительной улыбкой добавил управляющий, – но им не удалось… пока еще не удалось никуда устроиться.

   – Большое вам спасибо, – горячо сказал мистер Ривз, – большое спасибо. Очень вам обязан, не знаю, как вас и благодарить.

   Управляющий поклонился и слегка развел руками как бы говоря: «Вы сами видите – у нас все к услугам наших уважаемых гостей!»

   – А теперь, – бодро и энергично сказал мистер Ривз, – пожалуйста, распорядитесь, чтобы мне сейчас же подали завтрак. В девять часов пришлите горничную упаковать вещи моей жены – свои я упакую сам. Закажите машину в Ниццу на десять часов.

   Управляющий снова поклонился, но на этот раз без всякой улыбки и прочих ужимок. Вот вам, слыхали! Вот что получается, когда идешь навстречу клиентам и выполняешь все, даже самые немыслимые их желания, – они тут же покидают ваш отель. Может быть, все-таки «Бюллетень синдиката владельцев отелей» дает неправильные советы. Управляющий вышел, беззвучно прикрыв за собой дверь: «Твердо запомните – иностранцы не выносят шума».


   Мистер Ривз с неожиданной для человека его возраста стремительностью выпрыгнул из постели, и, когда принесли завтрак, он уже успел принять ванну, побриться и даже был наполовину одет. Много лет мистер Ривз не укладывал своих чемоданов сам и был сильно поражен, обнаружив, как много места требуется для его вещей. Пыхтя, он придавливал крышку чемоданов коленом и усаживался на них, а когда ему удалось кое-как их запереть, то, к своему удивлению и досаде, обнаружил, что забыл уложить пижаму и туалетные принадлежности. Он все еще единоборствовал с чемоданами, но тут появилась горничная. Мистер Ривз с облегчением отказался от дальнейшей бесплодной борьбы, препоручил это занятие горничной и ушел, оставив ее вынимать и перекладывать заново кое-как запихнутые в чемоданы вещи.

   Мистер Ривз спустился вниз, заплатил по счету и сделал попытку отблагодарить отчужденно-любезного управляющего за оказанную услугу. Мистер Ривз смутно сознавал, что тут что-то получилось неладно. Пойди пойми их, этих иностранцев.

   В десять часов огромный семиместный «Деляж» остановился перед отелем, и через двадцать минут все чемоданы были доставлены вниз и уложены в машину. Мистер Ривз щедро разбрасывал чаевые, словно землепашец, засевающий поле. Он уже садился в автомобиль, когда его осенила какая-то мысль.

   – Вы говорите по-английски? – спросил он шофера.

   – Дасэр, – произнес голос, который мог принадлежать только англичанину.

   – Поезжайте прямо в контору Кука.

   – Дасэр.

   Действуя, словно по наитию свыше, мистер Ривз закрыл старый аккредитив, взяв все деньги – более тринадцати тысяч франков – наличными. Новый, только что прибывший аккредитив он тщательно запрятал во внутренний карман пиджака.

   Полчаса спустя «Деляж» остановился в Ницце перед отелем «Негреско» и был тотчас окружен приветливо улыбающимися швейцарами. Мистер Ривз протянул шоферу бумажку с адресом.

   – Вам известно, где это находится?

   – Нет, сэр.

   – Тогда постарайтесь разузнать, пока я сниму номер в этом отеле.

   – Дасэр.

   Мистер Ривз почувствовал, что пышное великолепие «Негреско» немного его подавляет, но мужественно не отступил – в конце концов разве не ради этого трудился он всю жизнь. Заполнив свою fiche[83] и оставив в отеле чемоданы, мистер Ривз вернулся к машине.

   – Разыскали?

   – Дасэр.

   – Сейчас же поехали туда.

   – Вам придется немного доплатить мне, сэр.

   – Учту, – сказал мистер Ривз. – Доплачу.

   – Естьсэр.

   Отель «Монтесума» оказался третьеразрядной гостиницей на маленькой площади в старой части города. Мистер Ривз вышел из машины, кивнув шоферу:

   – Ждите меня.

   – Дасэр.

   Как на зло, портье не оказалось на месте. Мистер Ривз постучал по перегородке костяшками пальцев и стал ждать. Ничего не произошло… Мистер Ривз постучал еще и еще. Наконец за перегородкой отворилась захватанная грязными пальцами дверь, выглянул какой-то весьма обтрепанный мужчина и воззрился на мистера Ривза.

   – Говорите по-английски? – спросил мистер Ривз.

   – Comment?[84]

   – Вы говорите по-английски? – снова спросил мистер Ривз, повысив голос и действуя, согласно широко распространенному убеждению, что все иностранцы либо глухи, либо притворяются, будто не понимают.

   Мужчина произвел некоторое количество звуков, значения которых мистер Ривз не уразумел.

   – Обождите, – сказал мистер Ривз, подкрепив слово жестом, – обождите.

   Он вернулся к машине.

   – Вы говорите по-французски?

   – Дасэр.

   – Пойдемте со мной, будете переводить, – обрадовано сказал мистер Ривз. – Как это, черт побери, угораздило вас научиться?

   – Да так как-то, сэр.

   Мистер Ривз возвратился в гостиницу с собственным переводчиком и протянул обтрепанному мужчине свою визитную карточку; тот тупо на нее поглядел.

   – Скажите ему, что я приехал повидаться с дочерью. Она здесь, я знаю.

   – Он говорит, что у них нет никакой мисс Ривз, сэр, – сказал шофер, после того как он и обтрепанный обменялись какими-то непонятными для мистера Ривза звуками.

   – Хм, – произнес обескураженный мистер Ривз. – Спросите его, не проживает ли у них мистер Гомби.

   – Мистер и миссис Гомбо остановились здесь на пятом этаже, сэр.

   Мистер Ривз, сраженный горем, рухнул на стул. Ну вот, Самое Страшное произошло!

   Мыслительный аппарат мистера Ривза, никогда не отличавшегося особенной быстротой соображения, на сей раз сработал без осечки. Мистер Ривз ведь в самом деле очень любил свою Марсель.

   – Спросите его, они сейчас у себя! – сказал мистер Ривз шоферу.

   – Он говорит, что господин Гомбо обычно уходит в начале двенадцатого, а потом госпожа Гомбо где-нибудь встречается с ним, и они обедают вместе. Сейчас они оба еще у себя.

   – Есть здесь другой выход из гостиницы, помимо этого?

   – Нет, сэр.

   – Прекрасно, – сказал мистер Ривз. – Теперь ступайте и ждите меня в машине. Я пошлю за вами… и доплачу.

   – Да сэр.

   Мистер Ривз нетерпеливо шагал из угла в угол по тесному и довольно зловонному вестибюлю. На лестнице раздались шаги, и он впился глазами в приближавшуюся фигуру. Появилась пухлая дама средних лет с небольшими темными усиками; она с любопытством и не без кокетства поглядела на мистера Ривза. Мистер Ривз не удостоил ее внимания и, словно капитан на шканцах корабля, продолжал нетерпеливо мерить шагами вестибюль. Внезапно он заметил в глубине вестибюля небольшую полустеклянную дверь. Глянув в засиженное мухами стекло, он увидел нечто вроде небольшой мрачного вида приемной, где стояло два-три стола и несколько стульев…

   Еще кто-то спускался по лестнице, насвистывая танцевальный мотив. Когда мосье Гомбо узнал мистера Ривза, он перестал свистеть, остановился, свирепо нахмурился и произнес:

   – Ха!

   – Доброе утро, мистер Гомби, – приветливо сказал мистер Ривз. – Мне бы хотелось поговорить с вами.

   – Э? – произнес мосье Гомбо. – Я не понимаю.

   – Небольшой дружеский разговор, – пояснил мистер Ривз. – Зайдемте сюда на минутку.

   Мистер Ривз направился в унылую приемную, стараясь, на всякий случай, держаться между мосье Гомбо и входной дверью отеля, чтобы помешать французу улизнуть. Но то ли из любопытства, то ли по какой-либо другой причине, мосье Гомбо послушно проследовал в приемную.

   – Присядем, – вежливо предложил мистер Ривз. – Сигарету?

   Он протянул мосье Гомбо портсигар, и они оба закурили.

   – Так вот, мистер Гомби, – сказал мистер Ривз, сразу переходя к делу, – вы скрылись с моей дочерью…

   Мосье Гомбо лукаво улыбнулся и покаянно развел руками, словно желая сказать: «Что ж поделаешь? Таков властный непреоборимый зов пола!»

   – Вот именно, – сухо заметил мистер Ривз, совершенно точно истолковав жест. – И, насколько я понимаю, вы хотите на ней жениться?

   – Я зелаю зениться на миз Рив.

   – Вы мне это уже говорили. Но, мистер Гомби, во Франции вы не можете жениться без разрешения родителей невесты, а я должен вас предупредить, что этого разрешения вы не получите.

   – Мы мозем зениться в Англии.

   – Совершенно справедливо – когда моя дочь немного подрастет. Она еще несовершеннолетняя, вы знаете.

   – Это скоро будет.

   – Правильно. – Мистер Ривз помолчал, прежде чем перейти к самой сути дела. – Кстати, мистер Гомби, у вас есть деньги для путешествия в Англию?

   – Я могу заработать танцами. Я…

   – Разумеется, разумеется, – миролюбиво сказал мистер Ривз. – Вероятно, вы можете, но сейчас у вас этих денег нет.

   Мосье Гомбо угрюмо нахмурился и ничего не ответил.

   – Может быть, мосье Гомби, вы полагаете, что я дам вам денег, если моя дочь выйдет за вас замуж?

   Мосье Гомбо подловато улыбнулся.

   – Я не дам ни пенса. Если она выйдет замуж за вас, она ничего от меня не получит.

   Мосье Гомбо старался сохранить на лице улыбку, но довольно безуспешно, ибо мистер Ривз произнес эти слова необыкновенно решительно и твердо.

   – Вы должны полностью отдавать себе в этом отчет, – самым дружелюбным тоном продолжал мистер Ривз. – Понимать это ясно и четко. Однако, мистер Гомби, вы еще очень молоды, вы, так сказать, только начинаете жить. В вашем положении едва ли разумно обременять себя женой. С другой стороны, небольшая сумма денег была бы для вас отнюдь не лишней, не так ли?

   – Я не понимаю.

   – Сейчас поймете, – сказал мистер Ривз.

   Он взял листок почтовой бумаги, лежавший на столе, и начертал на нем собственным вечным пером:

...

   «Я, нижеподписавшийся, согласен за вознаграждение в… тысяч франков, получение коих этим документом подтверждаю, освободить мисс Марсель Ривз от данного ею обещания выйти за меня замуж и обязуюсь в дальнейшем не делать никаких попыток к встрече с ней».

   Мистер Ривз молча протянул вышеозначенную бумагу своему предполагаемому зятю. Мосье Гомбо был непритворно растерян. Нахватавшись английских слов на слух, он немножко понимал по-английски, но читать на этом языке не умел.

   – Что это значит? – спросил он.

   – Это значит, – деловито и почти весело сказал мистер Ривз, – что в обмен на ту сумму, на какой мы с вами сойдемся и какую я немедленно вам вручу, вы обязуетесь не жениться на моей дочери и никогда больше с нею не встречаться.

   – Я не могу, – гордо заявил мосье Гомбо. – Я люблю ее.

   – Не сомневаюсь, – сухо ответил мистер Ривз. – Но вам следует установить, в какую именно сумму оцениваете вы эту любовь? Пять тысяч франков, скажем?

   Мосье Гомбо, казалось, был ошеломлен и ничего не ответил. Мистер Ривз подчеркнуто неторопливо достал свой туго набитый бумажник и, держа его под столом, чтобы мистер Гомбо не мог разглядеть, сколько в нем денег, отсчитал пять тысячефранковых бумажек и положил их на стол. Крепко придавив деньги рукой, мистер Ривз вопросительно взглянул на мосье Гомбо; тот проглотил слюну, облизнул губы и тихо произнес:

   – Этого мало.

   Мистер Ривз нарочито медленно достал еще одну тысячефранковую бумажку, спрятал бумажник в карман и снова поглядел на мосье Гомбо.

   – Этого мало, – еще тише прошептал тот, приковавшись жадным взором к деньгам.

   – Этого даже слишком много, черт побери! – сердито сказал мистер Ривз, хлопнув ладонью по столу. – Разве вы не понимаете, мистер Гомби, что вас можно арестовать за то, что вы соблазнили несовершеннолетнюю девочку? Выбирайте: либо проставьте вот здесь прописью «шесть» и подпишите этот документ, либо… пеняйте на себя.

   – Мало, – чуть слышно пролепетал мосье Гомбо.

   Мистер Ривз взял со стола ручку, окунул перо в чернильницу и протянул его мосье Гомбо; все было проделано молча, но красноречиво. Мосье Гомбо поглядел на мистера Ривза, потом на деньги, потом на расписку.

   – Allons-y![85] – воскликнул он так внезапно, что мистер Ривз вздрогнул. Мосье Гомбо написал «шесть» и подписался «Огюстен Гомбо» с весьма изысканной завитушкой на конце.

   Мистер Ривз молча одной рукой пододвинул к нему деньги и протянул другую руку за распиской. Они одновременно схватили каждый свою добычу. Мистер Ривз продолжал держать расписку в руке; мосье Гомбо с довольной улыбкой спрятал деньги в свой тощий бумажник. Затем оба встали.

   – А теперь, мистер Гомби, – внушительно сказал мистер Ривз, – вы сейчас пойдете немножко прогуляться и возвратитесь примерно после обеда. Счет в гостинице по сегодняшний день включительно будет мною оплачен. Если вы возвратитесь раньше указанного срока или сделаете попытку увидеться с моей дочерью, я немедленно отправлюсь в британское консульство и попрошу их снестись с французской полицией… Благодарю вас, мистер Гомби, всего хорошего!

   Мистер Ривз вытер вспотевший лоб. Дьявольская жарища, просто сил никаких нет!

   «Хорошо бы сейчас пропустить стаканчик виски с содовой», – подумал мистер Ривз, однако решил, что в таком паршивом отелишке этого, конечно, не получишь. Он направился к машине и попросил шофера объяснить им там, в отеле, что он желает, чтобы его проводили в комнату дочери…


   Марсель, сидя на постели, делала маникюр, когда в комнату вошел мистер Ривз.

   – Папочка!

   – Конечно, папочка! – весело сказал мистер Ривз, поплотнее притворяя за собой дверь.

   – Как ты нас разыскал?

   – Какая-то маленькая птичка нащебетала мне в ухо, – сказал мистер Ривз. – А может быть, это был Дед-Мороз. Но, так или иначе, я здесь.

   – Ты видел Огюстена? Где он? – с некоторым беспокойством спросила Марсель.

   – Мистер Гомби? Он отправился как следует прогуляться, утеночек.

   – А ты… Зачем ты приехал?

   – Чтобы пригласить тебя пообедать со мной в «Негреско». Это, кажется, очень шикарный ресторан. А затем заберу тебя в Монте-Карло, навестить маму и Бейзила.

   – С Огюстеном?

   – Нет, – как можно мягче произнес мистер Ривз, – нет, без Огюстена, малышка.

   – Без него я не поеду, – наотрез отказалась Марсель.

   – Почему не поедешь?

   – Потому что мы любим друг друга, – заявила Марсель, театрально заломив руки, – и ничто нас не разлучит.

   – Ты так сильно его любишь? – недоверчиво спросил мистер Ривз.

   – Да!

   – И ты считаешь, что он тоже тебя любит?

   – Я знаю это.

   – Хм, – произнес мистер Ривз, почесывая подбородок. – И в какую сум… силу он тебя любит, как ты полагаешь?

   – Что ты хочешь этим сказать, папа? – высокомерно спросила Марсель.

   – Ну, скажем так: как ты думаешь, его любовь к тебе потянет на шесть тысяч франков?

   – Потянет на что…? Я не понимаю! Ты приехал, чтобы нас оскорблять?

   Мистер Ривз молча протянул дочери галантную расписку, полученную им от мосье Гомбо.

   – Что это такое? – спросила Марсель. Она была заинтригована.

   – Прочти.

   – О! – в ужасе взвизгнула Марсель; ее самолюбие было жестоко уязвлено.

   – Не рви! – крикнул мистер Ривз, поспешно хватая дочь за руку и отнимая у нее расписку. – Это драгоценный документ. Мне стоило немало труда и денег раздобыть его…

   Марсель бросилась ничком на постель и отчаянно разрыдалась. Мистер Ривз некоторое время стоял молча, растерянно почесывая подбородок, оттопыривая пальцами верхнюю губу, теребя нос, протирая носовым платком очки и проявляя прочие разнообразные признаки смущения и расстройства. В конце концов, громко высморкавшись несколько раз подряд, он подошел к Марсель и стал тихонько гладить ее по голове.

   – Ну полно, утеночек, полно, – нежно говорил он. – Я понимаю, что тебе сейчас горько и тяжело. Но ты просто немножко ошиблась. И ты не должна сердиться на меня за то, что я так грубо указал тебе на твою ошибку. У меня же не было другой возможности. Ну успокойся, котенок, мы все совершаем ошибки – я сам сотворил черт знает какую глупость, отправившись с вами заграницу. Но все опять будет хорошо, вот увидишь, все скоро наладится. Ну, не плачь, утеночек, не плачь. У меня сердце разрывается, когда ты так плачешь. Послушай, малышка, мы сейчас уложим все твои вещички, спустим их вниз в машину – я оставил ее там, y подъезда, – и поедем с тобой пообедать, а потом заберем мамочку и Бейзила и отправимся прямо домой… Мистер Ривз продолжал гладить Марсель по голове но в ответ слышались только рыдания и всхлипывания. Мистер Ривз поглядел на часы, вздохнул и принялся неуклюже укладывать вещи Марсель в чемодан. Пока он трудился, рыдания понемногу сменились вздохами. Затем Марсель услышала, как мистер Ривз отворил гардероб и начал вынимать оттуда ее платья. Раздался стук упавшей на пол вешалки.

   – Что ты там делаешь, папа? – резко спросила Марсель, приподняв от подушки раскрасневшееся, заплаканное лицо.

   – Укладываю твои вещички, утеночек, – бодро сказал мистер Ривз. – Лежи себе, лежи тихонько, а папочка сделает все сам.

   – Ты же мнешь мое лучшее платье! – вскричала Марсель, подпрыгнув на постели. – Дай сюда! Я уложу все сама…


   Всю дорогу до Монте-Карло они молчали: Марсель сидела необычно притихшая, подавленная, мистер Ривз блаженно переваривал обед, оказавшийся превосходным. Внезапно автомобиль остановился перед отелем, и это вывело мистера Ривза из состояния полудремоты.

   – Это здесь? – спросил мистер Ривз.

   – Да сэр.

   – Отлично. Выгружайте чемоданы… Номера я снимать не буду. Ну-с, сколько я вам должен за все?


   Войдя в отель, мистер Ривз тотчас же увидел свою супругу: она сидела под большой пальмой, росшей в кадке, и вид у нее был совсем несчастный.

   – Здравствуй, Джейн! Ну как ты тут? – жизнерадостно приветствовал ее мистер Ривз.

   Миссис Ривз стремительно вскочила.

   – Слава тебе, господи, наконец-то ты приехал! – трагически воскликнула она. – Почему ты так задержался?

   – Как это я задержался?

   – Разве ты не получил моей телеграммы?

   – Какой телеграммы?

   – Телеграммы, которую я послала тебе сегодня утром.

   – Нет, – сказал мистер Ривз, – мы приехали по собственному почину; останавливались в Ницце пообедать. А что случилось?

   – Только, пожалуйста, не будь слишком суров к Бейзилу, Джон, – громко зашептала миссис Ривз. – Он ужасно расстроен, но, понимаешь, вчера мы отправились в казино и…

   – Ну и что?

   – Он проиграл все деньги, какие у нас были.

   – Хм, – произнес мистер Ривз. – Так, значит, он проиграл все деньги? Ловкий малый, нечего сказать! Где же он сейчас?

   – Лежит наверху у себя в номере.

   – Хм, – снова произнес мистер Ривз. – Хорошая из вас получилась парочка, а?

   – Не будь таким бессердечным, – дрожащим голосом пролепетала миссис Ривз. – Наше положение было поистине трагично. Мы допустили ошибку, пытаясь одолжить здесь денег, и получилось что-то невообразимо кошмарное. Они потребовали у меня в залог часы, чтобы послать тебе телеграмму, и мне не на что было даже пообедать…

   – Как, ты не обедала?! – Мистер Ривз оцепенел от ужаса. – Черт! Ты же, верно, умираешь с голоду! Где тут бар, я раздобуду тебе хоть каких-нибудь бутербродов!

   – Ох, мы так голодны, – едва удерживаясь от слез, простонала миссис Ривз. – Я побегу наверх и подниму Бейзила…

   – Никуда ты не побежишь, – жестко сказал мистер Ривз. – Пошли.

   – Но…

   – Никаких «но»! Пускай хоть раз в жизни посидит без еды. Может быть, это немножко научит его знать цену деньгам. Ну, где здесь бар?


   Заставив миссис Ривз уничтожить несметное количество бутербродов и влив в нее все пиво, какое она оказалась в состоянии проглотить, мистер Ривз, взяв Марсель за руку, произнес:

   – У нашей малютки после твоего отъезда, мамочка, тоже были свои огорчения.

   – Да? – встревожено спросила миссис Ривз. – А что такое?

   – Да видишь ли, – сказал мистер Ривз, сжимая руку Марсель, чтобы придать ей бодрости, – она, понимаешь, влюбилась в одного из этих ваших светских молодых людей в Канне. Ну и познакомила его со мной… По правде говоря, они вроде как даже хотели пожениться. Ну, а старый папочка быстро раскусил, что этот молодой человек не совсем то, что ей надо, и она его прогнала. Верно я говорю, малышка?

   Марсель потянулась к отцу и запечатлела на его щеке поцелуй.

   – Папочка, ты прелесть! – прошептала она.

   – Но что же все-таки произошло? – Миссис Ривз не могла успокоиться. – Я хочу, чтобы вы рассказали мне все как было.

   – Да нечего больше рассказывать, – безапелляционно заявил мистер Ривз, снова заговорщически сжимая руку Марсель. – Что было, то прошло. Но, разумеется, все это немножко огорчило нашу малютку. Так что мы не будем больше об этом поминать.

   – Тем не менее я полагаю, что мать…

   – Не может не видеть, что ее дочь расстроена и не желает больше об этом говорить, – перебил ее мистер Ривз. – А теперь мы берем такси и отправляемся в ближайшее агентство за билетами.

   – За билетами? – в недоумении повторила миссис Ривз. – За какими билетами?

   – За билетами в Лондон, – твердо сказал мистер Ривз, давая понять, что всякие возражения бесполезны. – Мы возвращаемся домой.

Шестнадцать

   В поезде было жарко и столько набилось народу, что даже после всех уговоров и чаевых мистеру Ривзу удалось раздобыть только два лежачих плацкартных места – для Марсель и миссис Ривз, – сам же он всю ночь обливался потом и задыхался от жары, тщетно пытаясь поспать, сидя в забитом до отказа купе. Он дал себе торжественную клятву никогда, никогда, никогда до конца своей жизни больше не ездить заграницей в поездах. И все же, несмотря на все эти неудобства и досаду, где-то в глубине души все отчетливей и отчетливей нарастало чувство удовлетворения – ведь каждый оборот этих громыхавших железных колес приближал его туда, к той стране, где все было устроено на его, на ривзовский лад, к жизни, исполненной смысла, к людям, которые понимают, что к чему.

   Вот наконец и Париж, и в безоблачном небе – огромное сверкающее солнце, льющее зной на уже изнуренный летней жарой город. Все семейство провело сутки, лежа попеременно то в ванне, то в постели. Мистер Ривз почти весь вечер был занят подсчетами. Он составил опись всех своих капиталовложений и, заглянув в последнюю английскую газету, которую ему удалось раздобыть, проверил по биржевой сводке свое состояние на истекший день. Результат в общем получился довольно утешительный. Мистер Ривз, подобно робкому горожанину в военной обстановке, успокаивал себя мыслью о стойких батальонах фунтов стерлингов – каждый батальон в тысячу единиц, – выстроившихся стеной между ним и долговой тюрьмой. Мистер Ривз не принадлежал к числу тех людей, которые делают вид, что считают деньги источником всех зол; он, по правде говоря, считал их гарантией спокойствия и респектабельности – своего рода талисманом, вроде головы Медузы,[86] способным обезвредить как все то зло, которое могло грозить лично ему, так и все зло жизни вообще. Однако, когда он перешел к подсчету потерь и убытков, к сопоставлению годового дохода с издержками, перспектива оказалась значительно менее радужной. Впервые в жизни расходы мистера Ривза превысили его доход, и к ужасу своему и стыду он обнаружил, что значительно превысил и свой кредит в банке. Все это убедительнее, чем когда-либо, показало мистеру Ривзу, что путь к спасению существует только один – и он отправил телеграмму Джо Саймонсу…


   Мистер Ривз спускался следом за своим семейством по сходням парохода, ставшего на якорь в Дувре. Сойдя на пристань, он окинул быстрым взглядом приятно пасмурное, подернутое облаками небо, преувеличенно приветливого полицейского и британский флаг. Удовлетворенно притопнув ногой по слякотному каменному тротуару набережной, он с глубокой убежденностью произнес:

   – Черт побери, хорошо снова ступить на английскую землю! – Это прозвучало как признание какого-нибудь важного государственного лица, долгое время находившегося по долгу службы на чужбине и возвратившегося наконец домой после тяжких лет управления неблагодарными и невежественными туземцами в далекой враждебной стране с нездоровым климатом.

   Все остальные члены семейства – угрюмо немногословные с самого отъезда из Ниццы, явно оживились и внезапно стали говорливы, выпив несколько чашек хорошего крепкого, освежающего чая, который был подан им в купе. По платформе пробежал мальчишка, высоким дискантом повторяя таинственное заклинание:

   – Шоклапирос, шоклапирос!

   Следом за ним промчался другой с пронзительным криком:

   – Гаазее! Гаазее!

   В приливе патриотических чувств мистер Ривз купил несколько плиток ходового английского шоколада (изготовленного в Швейцарии), пачку английских папирос из вирджинского табака и последние английские новости, сфабрикованные бог весть где – скорее всего, в Малеболже. Излучая улыбку, он оглядел своих вассалов.

   – Хорошо вернуться домой, а, мамочка? – спросил он.

   – Приятно выпить чашечку настоящего чая, – не могла не признаться миссис Ривз, не преминув, однако, вздохнуть.

   – И выкурить приличную папиросу, – сказал Бейзил.

   – И поесть настоящего шоколада, – присовокупила Марсель.

   – Что бы вы там ни говорили, – заявил мистер Ривз, возражая на возражения, которых никто не делал, – а я скажу, что куда бы и когда бы вы ни отправились, нигде не найдете ничего, что сравнялось бы с нашей доброй старой Англией. Это самая лучшая, самая цивилизованная, самая передовая страна…

   – Не понимаю, почему не дают отправления? – перебил его Бейзил, поглядев на часы. – Мы уже опаздываем на пятнадцать минут.

   – Виноваты французы… – начал было мистер Ривз.

   – Но мы же отплыли из Кале минута в минуту, – возразил Бейзил.

   – Послушай, хотя бы сейчас, когда мы чувствуем себя такими счастливыми, оставь ты нас в покое со своими мелочными судейскими придирками, – возмущенно сказал мистер Ривз. – В жизни не видал мальчишки, который так любил бы спорить. Ну вот, пожалуйста, свисток! Вот мы и поехали! Нет, еще не поехали, но сейчас поедем. Сегодня вечером мы уже получим хороший английский обед у себя дома, мой мальчик, и я, так и быть, открою бутылочку моего «Поммарда», а потом мы выпьем немножко портвейна – настоящего, не то что все это заморское пойло.

   Предоставив Бейзилу и Эстер выгружать чемоданы, мистер Ривз, едва выйдя из машины, бросился в свой садик. Пригород тонул в нежных бледно-розовых лучах неяркого заката. Высоко над головой в подернутом прозрачной дымкой небе стремительно сновали ласточки. С негромким гудением аэроплан тянул к расположенному по соседству аэродрому; с автострады доносился приглушенный шум машин. В садике царила прохлада, тишина, свежесть, поэзия; все было зелено, душисто, вплоть до бордюров из дерна. Мистер Ривз сразу увидел, что люпины и алые гвоздики и даже почти все розы уже отцвели, но было еще много флоксов, и маргариток, и львиного зева, и гелиотропов, и герани и… словом, уйма цветов! Сортовые мальвы стояли роскошной многоцветной стеной, а скоро так же пышно зацветут георгины и хризантемы! Медленно ступая по аккуратно посыпанной гравием дорожке, мистер Ривз, кажется, даже смахнул навернувшуюся на глаза слезу. Все было прибрано, все чисто, все на своем месте, теннисный корт заново расчерчен, пес Силихем заливался восторженным лаем возле кухонной двери, по газону прыгали два скворца и дрозд… Снова дома наконец! Мистер Ривз жарко возблагодарил небо за то, что он, не в пример другим, не кто-нибудь, а англичанин.

   Он так долго пробыл в саду, что едва успел принять ванну и переодеться к обеду, томатный суп из консервов был восхитителен, жареная камбала, тушеная баранина с тремя разными овощными гарнирами…

   – Все из нашего огорода, душа моя, – сказала миссис Ривз в ответ на его вопросительный взгляд…

   …и острая закуска в виде подогретых консервированных сардинок и анчоусов с гренками.

   – Восхитительно, – сказал мистер Ривз, – обед – высший класс-экстра. Бутылочка «Поммарда» здесь как нельзя кстати. А как ты находишь «Поммард», Бейзил?

   – Превосходное вино, превосходное, – беспристрастно оценил Бейзил, с достоинством упирая подбородок в воротник в подражание одному весьма популярному адвокату. – Лучшее вино из всех, что я пил, с тех пор как мы покинули Англию.

   – Ха, ха! – Мистер Ривз был в восторге, однако тут же строго нахмурился и кивком дал понять миссис Ривз, что дамам пора удалиться. – Ну, а теперь, как насчет рюмочки портвейна и хорошей сигары, а, мой мальчик?

   – Мы пойдем в малую гостиную, душа моя, – сказала миссис Ривз, вставая из-за стола.

   – Как? – сказал мистер Ривз. – Почему? Почему не в парадную?

   – Там еще не все в порядке.

   – Хм! – Мистер Ривз был слегка разочарован. – Ну что ж, ладно.


   Мистер Ривз чувствовал себя очень счастливым в этот вечер и отлично спал.

   Утром после настоящего хорошего завтрака, получившего горячее одобрение мистера Ривза и состоявшего из пикши, яичницы с беконом и газеты, Бейзил отправился на какое-то деловое свидание, а Джейн испарилась в направлении кухни. Накрапывал упоительный легкий дождичек, помогая саду свежеть и зеленеть. Мистер Ривз, еще не сняв домашних туфель, в состоянии полного блаженства забрел в парадную гостиную.

   Страшное зрелище неслыханного разорения предстало его взору. Оцепенев от ужаса, мистер Ривз застыл на пороге. Прекрасные обои с такими хорошенькими розовыми бутончиками исчезли со стен; вместо них стены были вымазаны чем-то ядовито-зеленым, и эта ужасающая монотонность не нарушалась ни единым красочным пятном, ни единой картиной – только над камином желтой и коричневой краской был намалеван какой-то полинезийский идол. Исчезла репродукция «Отлет лебедей», исчезла написанная маслом картина «Загнанный олень», исчезли две акварели – вересковые пустоши в Западной Шотландии, исчезло проблемно-философское произведение с загадочным названием «Оклеветанные», изображавшее некую даму и некоего господина в костюмах восемнадцатого столетия. Исчез и очень дорогой ковер. Его место частично заняла дешевая серая тряпка с большим количеством желтых и коричневых треугольников в кубистском стиле. Остальная, не покрытая часть пола была покрашена желтой и очень липкой краской – в этой ее особенности мистер Ривз сразу же убедился, едва ступив за порог, так как подошвы его домашних туфель тотчас прилипли к полу. Вся мягкая мебель была обита заново – такой же ядовито-зеленой, как и стены, материей, а хорошо выполненная имитация Шератона покрашена тем же самым липким желтым веществом, что и пол. Мистер Ривз осторожно прикоснулся к одному из кресел и оставил на его поверхности совершенно явственный отпечаток своих пальцев…

   – Джейн, Джейн!

   Ответа не последовало.

   Мистер Ривз с воплем кинулся по коридору:

   – Джейн!

   Встревоженная миссис Ривз выглянула из кухни.

   – О, вот ты где! – нетерпеливо воскликнул мистер Ривз. – Что за чертовщина творится у нас в гостиной?

   – Как, разве ты не помнишь? – в некотором смятении мягко напомнила ему миссис Ривз. – Ты же сказал, что я могу оформить ее заново…

   – Оформить заново! – взорвался мистер Ривз. – Но это же черт знает что, какой-то сумасшедший дом! Ты сама-то видела?

   – Видела.

   – Почему же ты не сказала мне, что эти два кретина совершенно испоганили комнату?

   – Я понимаю, конечно, что это совсем модерн, – с мольбой пробормотала миссис Ривз, – но ты же знаешь – это именно то, что сейчас в ходу. Понимаешь, это на самом деле очень современно и элегантно.

   – Элегантно, будь я проклят! – в бешенстве воскликнул мистер Ривз. – В жизни не слыхал подобного вздора. Неужели ты думаешь, что я стану проводить свои вечера в комнате, изуродованной дегенеративной фантазией какого-то несовершеннолетнего идиота! Не говоря уже о том, что ноги там прилипают к полу, а штаны – к креслам. Прикажи все это переделать немедленно.

   – Но…

   – Никаких «но»! – бушевал мистер Ривз. – Позвони сейчас же «Уоринг и Гиллоу» или еще в какую-нибудь приличную контору и вели им сделать эту комнату пригодной для жилья. Ты меня слышишь?

   – Да, дорогой, – отвечала миссис Ривз с необычайной для нее покорностью.

   Рассерженный мистер Ривз проследовал в свой кабинет, раздраженно помахивая утренней газетой. На письменном столе лежала стопка писем; он заметил ее еще накануне вечером. Мистер Ривз заново раскурил трубку, которой он под наплывом жгучих эстетических эмоции позволил потухнуть, сел за стол и начал просматривать письма.

   Первым ему попалось в руки напоминание об очередном взносе налога за строение. Мистер Ривз тотчас выписал чек. Затем последовала серия хозяйственных счетов, накопившихся за время его отсутствия. Мистер Ривз отложил счета в сторону для Джейн, предварительно подсчитав общую сумму и выписав еще один чек. После этого в руках у него оказался длинный конверт, в котором содержался подробный перечень безотлагательно необходимых работ по ремонту дома – на общую сумму девяносто три фунта стерлингов четырнадцать шиллингов шесть пенсов. Гримаса удивления и недовольства оттянула книзу углы рта мистера Ривза, Следующее письмо заставило мистера Ривза залиться краской от макушки до кадыка. Это было очень учтивое письмо от управляющего банком, который заверял мистера Ривза, что состояние дел столь уважаемого клиента, разумеется, не может внушать им ни малейших опасений, но тем не менее он считает необходимым поставить мистера Ривза в известность, что его кредит в банке превышен им на сумму в четыреста девяносто фунтов стерлингов.

   – Черт! – произнес мистер Ривз вслух.

   Он распечатал еще одно письмо, побагровел, вскочил с кресла и заорал:

   – Джейн! Джейн! Где ты?

   В состояние столь крайнего возбуждения его привело следующее нежное послание Энси:

...

   «Дорогой мистер Ривз,

   право же, Ваше поведение по отношению ко мне и мистеру Самсону нельзя квалифицировать иначе как беспардонное. Мы работали словно каторжные, стараясь сделать Вашу гостиную приятной для глаз, ухлопали на это кучу денег из собственного кармана, а Вы не уплатили нам ни единого пенса из тех двухсот пятидесяти фунтов, которые Вы и миссис Ривз обещали уплатить, как только работа будет проделана, а она была закончена еще несколько недель назад. Вам и так уже очень повезло, что мы взяли с Вас по дешевке, тем более что нам с мистером Самсоном пришлось отказаться от других предложений, и мы назначили Вам такую низкую цену исключительно по дружбе. Я не раз просил миссис Ривз напомнить Вам, что пора выслать мне чек, но сначала она изображала дело так, будто Вы больны, а затем Ваше семейство внезапно, с крайне подозрительной поспешностью исчезло из Канна. Мне не остается ничего другого, как просить Вас выслать мне чек с обратной почтой, иначе я буду вынужден передать это дело моему поверенному для взыскания долга».

   – Джейн! – не своим голосом вопил мистер Ривз. – Джейн!

   – Что случилось, душа моя? – встревоженно спросила миссис Ривз, заглядывая в кабинет.

   – Пойди сюда! – вне себя крикнул мистер Ривз. – Пойди сюда, прочти это.

   Миссис Ривз прочла письмо, побледнела, затем стала пунцовой.

   – Ну? – нетерпеливо спросил мистер Ривз. – Что это значит?

   – Это счет за отделку гостиной.

   – Счет за отделку гостиной? – страшным голосом повторил мистер Ривз. – Какого дьявола…

   – Ты же сказал, что я могу отделать ее заново, – возразила миссис Ривз, – и я согласилась заплатить мистеру Хоукснитчу двести пятьдесят фунтов за…

   – Ты согласилась… что? – взвизгнул мистер Ривз.

   – Уплатить двести пятьдесят… – упавшим голосом пролепетала миссис Ривз.

   – Двести пятьдесят фунтов за эту бесстыдную пачкотню? – зарычал мистер Ривз, мечась по кабинету из угла в угол. – Ты, верно, рехнулась. Я не стану это оплачивать. Ты согласилась, так и плати сама, черт побери!

   Из глаз миссис Ривз внезапно брызнули слезы, и она упала в кресло, вся содрогаясь от рыданий. Под воздействием испуга гнев мистера Ривза несколько ослабел. Ох, эти женские слезы! Он так за всю жизнь и не сумел постичь, как надо себя вести в подобных обстоятельствах. С каждой минутой ему становилось все более не по себе, а миссис Ривз продолжала отчаянно рыдать.

   – Ну, что ты намерена делать? – смущенно спросил он наконец.

   – Я не знаю.

   – Как могла ты согласиться на такой идиотизм?

   – Я хотела… я хотела сделать наш дом красивым, так чтобы… чтобы мы могли принимать у себя настоящих… настоящий людей… с весом…

   Мистер. Ривз вне себя от раздражения потряс воздетыми к небу руками.

   – Джейн!

   – Да? – слабо пискнула миссис Ривз в промежутке между рыданиями.

   – Перестань сопеть, убери платок и послушай, что а тебе скажу. Ты слушаешь меня?

   – Да.

   – Я никак не думал, – медленно, раздельно начал мистер Ривз, – что когда я, после долгих лет упорной работы, осуществлю свою заветную мечту и удалюсь на покой, моя жена испортит мне все удовольствие своим дурацким снобизмом и прочими глупостями. Это чудовищное требование двухсот пятидесяти фунтов, – всего лишь последняя капля, переполнившая чашу. Ты, по-видимому, согласилась уплатить эту сумму, а я не из тех людей, которые отказываются платить долги жены или пытаются их опротестовать. Я оплачу этот долг. Но имей в виду, Джейн, что это последние деньги, которые ты получишь от меня для своих Фэддимен-Снитчей, и Хоукс-Фишей, и всей прочей шайки. Я запрещаю тебе пользоваться моим кредитом для каких бы то ни было целей, прежде чем ты не посоветуешься со мной. Более того, я запрещаю тебе иметь дело со всей этой бандой дрянных бездельников, проходимцев и глупых снобов. Никаких светских притязаний я в своем доме больше не потерплю. Ты меня поняла? Будешь встречаться с моими друзьями и их женами и… и с любыми нормальными приличными людьми, которые честно зарабатывают свой хлеб. Но если ты еще хоть раз встретишься с кем-нибудь из этой банды, в которую ты меня вовлекла, тогда я попрошу тебя оставить мой дом. Или они, или я – вместе мы в нем уместиться не можем. Ты поняла?

   – Да, – всхлипнула миссис Ривз.

   – И ты обещаешь мне бросить все эти дурацкие затеи и снова стать моей славной разумной маленькой женушкой?

   – Да-а.

   – Ну, прекрасно, – сказал мистер Ривз. – Ты дала мне слово, запомни. Я знаю, ты не хотела ничего дурного, Джейн, но ты опоганила мою жизнь с помощью всех этих кретинов, снобов и паразитов и высосала из меня уйму денег. Это не должно больше повториться.

   Наступило долгое молчание. Миссис Ривз беззвучно плакала и тихонько сморкалась. Наконец она спросила:

   – Что же ты теперь будешь делать, Джон?

   – Что делать? – энергично воскликнул мистер Ривз. – Я уже обо всем списался с Джо. Я возвращаюсь обратно в Сити… чтобы покрыть все эти счета и снова обрести немножко покоя в доброй товарищеской обстановке среди порядочных людей.

Послесловие

   «Семеро против Ривза» («Seven against Reeves», 1938) – роман, многими нитями связанный с предшествующими романами Олдингтона и вместе с тем непохожий на них. Неожидан выбор героя. Писатель, проклявший английскую буржуазию, «эту несокрушимую опору нации», этот «незыблемый оплот филистерства», вдруг создает трагикомическую эпопею, повествующую о злоключениях отошедшего от дел почтенного буржуа. Примерный отец семейства, тридцать лет прокорпевший в Сити, Ривз предстает перед читателем в розовом свете занимающейся зари первого дня Свободы. Впервые за многие годы можно понежиться в постели, не нужно спешить на утренний поезд. Он блаженствует, предвкушая счастье «новой жизни». Незадачливый герой не знает, что его здравый смысл и особенно кошелек ждут нелегкие испытания. Не пройдет и года, как он падет жертвой неуемных снобистских притязаний своих домочадцев и собственной ограниченности и даже невежества. Вконец разоренный, он возвращается за конторку в Сити.

   История, прямо скажем, прозаическая, как и сам герой. Сюжет лишен подлинного драматизма. Материал для романа, казалось, неблагодарный. Тем не менее книга удалась. Секрет успеха в том, что Олдингтон взглянул на героя и саму ситуацию сквозь призму комического.

   Столетием ранее Бальзак, высоко чтимый Олдингтоном, долго бился над романом о Цезаре Бирото, отчаявшись заинтересовать кого бы то ни было образом ограниченного лавочника, чьи несчастья были столь же заурядны, как и он сам. Гениальная идея представить коммерсанта Бирото воплощением честности превратила парфюмера в фигуру трагическую и обеспечила успех роману.

   Пример поучительный, тем более что трагическое начало в высшей степени близко Олдингтону. В тридцатые годы он писал: «Если жизнь не трагедия, она – ничто». Но трагическое в действительности сосуществует, а то и близко сходится с комическим. Все более укрепляясь на позициях реализма, Олдингтон постигал сложную диалектику жизни. Уже в первом романе он обнаружил дар комизма. Сатира усиливает трагедийность звучания «Смерти героя». Резкая стыковка трагического и комического порождает грустную трагикомедию «Дочери полковника». Роман «Семеро против Ривза» задуман и решен как «комедия-фарс», на что указано в подзаголовке. В нем господствует стихия комического. Смех представлен во всем многообразии – от добродушного юмора до язвительного сарказма. Если мистер Ривз по преимуществу юмористический, чем-то напоминающий диккенсовского Пиквика персонаж, то его антагонисты – в основном типы сатирические.

   Название романа Олдингтона ассоциируется с известной трагедией Эсхила «Семеро против Фив», завершающейся братоубийством несчастных сыновей царя Эдипа, над которым тяготело родовое проклятие. Олдингтон использует прием гротескно-комического жанра травестии. Мотив братоубийства «перелицован» и низведен до стычек отца семейства с шалопаем-сыном, дочерью, возомнившей себя свободной художницей-авангардисткой, а главное – с супругой, все еще привлекательной простушкой, пораженной микробом снобизма. Против них и их сообщников и держит Ривз круговую оборону.

   Писатель опирается на многовековую комедийную традицию. В романе обыгрываются ситуации мольеровской комедии «Мещанин во дворянстве», в которой выведен буржуа Журден, «помешавшийся на сладкой мысли стать аристократом и органически войти в высший свет» (Булгаков). У Олдингтона тщеславные помыслы одолевают супругу героя. Желание войти в Избранные круги, общаться с «настоящими людьми», быть упомянутой в светской хронике ослепляет ее и превращает в послушную марионетку в руках ловкого проходимца Хоук-снитча, играющего роль светского льва. На самом деле это современный вариант ловкого прихлебателя – «парасита» неумирающего героя новоаттической и древнеримской комедии. В романе широко используется прием одурачивания, рождающий многообразные комические эффекты. Хоукснитч обводит вокруг пальца недалекую, но тщеславную миссис Ривз, заставляет ее раскошеливаться на приемы и благотворительность. Он прельщает ее громкими титулами, под которыми прячется ничтожество (лейтмотив фальшивых бриллиантов, украшающих аристократические «руины», неслучаен). Он преподносит как светскую хронику сплетни бульварных газетенок с «говорящими» названиями, вроде «Лижи и плюй», «Пуховочка», «Спиночесалка». Он представляет ей и ее «непосвященному» супругу под видом восходящих артистических звезд «модных гениев», патентованных проходимцев и шарлатанов от искусства.

   Одурачивание составляло стержень итальянской «комедии дель арте». В скрытом или явном виде оно присутствовало в шекспировских и классических комедиях Европы. Олдингтон свободно обращается с традицией: у него посрамлены не столько одураченные, сколько обманщики.

   В романе продолжена теккереевская традиция осмеяния снобизма, этой национальной болезни, от которой английская буржуазия не излечилась до сих пор. В своем «лордопоклонстве» и подражании дамам света миссис Ривз смешна, но сиятельная Ребекка Верден и чопорная леди Блейкбридж в роли статистов на обеде состоятельной буржуазки, которую они свысока третируют, выглядят и вовсе карикатурно. Шаржированы до гротеска образы Фэддимен-Фишей, профессоров Ремингтона и Ундервуда, многочисленных «интеллектуальных бандитов», представляющихся новомодными художниками, писателями, композиторами. Их силуэты обозначились еще на страницах «Смерти героя».

   На их фоне Ривз явно выигрывает. Его не назовешь положительным героем, хотя он и противостоит остальным. Ироническое отношение автора распространяется и на него, но оно не переходит в сарказм, язвительную насмешку. Персонаж комический, он представлен как продукт системы и одновременно ее пленник и жертва. Всю жизнь он только и знал, что служил Делу. В его послужном списке значится и участие в первой мировой войне, которая, однако, его из седла не выбила, ибо он человек иной закваски, чем Уинтерборн или Кларендон. Он один из тех, кто составляет «становой хребет империи», надежный винтик огромной машины. Выпав из нее, т. е. отойдя от дел по собственному решению, он не находит себе места. Круг его интересов и развлечений ограничен, шоры воспитания, привычек, наконец, принадлежности к определенному социальному кругу не позволяют ему его расширить. Мечты заняться на досуге садоводством, орнитологией, вообще наукой – пустые химеры. Предающийся им Ривз смешон. Система духовно и интеллектуально его обокрала, и этого не поправить. Но у Ривза не отнять природного здравого смысла, прямоты, честности, трудолюбия, в то время как окружают его бездельники, краснобаи и жулики. При всей самонадеянности он неспособен критически взглянуть на свою персону. И наконец именно он стоит на том, что «деятельность убедительнее любых слов» и что «миром движет любовь». Эти простые и вечные истины не в чести у его антагонистов.

   Из всех видов снобизма интеллектуальный особенно отвратителен Олдингтону. В этом явлении писатель прозревал опасность дальнейшего отлучения масс от подлинной культуры, а следовательно, растущей бездуховности общества. Роман полой комизма, но Олдингтон, описывая злоключения героя, с трудом вырывающегося из цепких лап апостолов «новой духовности», не ставил целью просто позабавить читателя. «Семеро против Ривза» – это во многом книга расчета с его идейно-эстетическими противниками, а борьба эта в тридцатые годы была весьма острой.

   Известно, что накануне первой мировой войны Олдингтон был в рядах поэтического авангарда и видел главную задачу в том, чтобы покончить с последышами поздневикторианского романтизма, очистить поэзию от сентиментальных красивостей, на которые были столь горазды «третьеразрядные вордсворты и китсы» (так характеризовал георгианцев Эзра Паунд). Но после войны и особенно в 1930-е годы Олдингтон осознал, что с георгианцами покончено, а главную опасность ныне представляет растущая армия эпигонов модернизма.

   Олдингтон чтил Элиота-поэта, хотя его собственный метод был иным, он высоко оценил «большой недисциплинированный талант» Джойса, но он опасался, что их многочисленные копиисты, лишенные подлинного творческого дара, заведут искусство в пустыню, в тупик. Он выступил против элитарной концепции искусства, конкретнее, против Элиота, защищавшего право поэта на «темную», зашифрованную поэзию. «Это кастовая, а не национальная поэзия», – возражал Элиоту будущий автор «Смерти героя».

   Ему претила заформализованность модернистского искусства, отказ некоторых «революционеров» стиха от содержательности. В автобиографической книге «Жизнь ради жизни» писатель вспоминает, как однажды получил для рецензии сборник дадаистов, в котором в качестве поэмы был опубликован алфавит: «А В С… X Y Z». Он прокомментировал «поэму» следующим образом:

12 3 4 5
6 7 8 9 10,

   полагая, что это была самая живая рецензия в его многолетней практике.

   В романе «Семеро против Ривза» писатель продолжает борьбу против подмены подлинной культуры ее суррогатом, истинных ценностей мнимыми. Он не считал мастерами культуры тех, кто стремился поразить простодушных людей замаскированными под глубокомыслие нелепостями. «Музыка – это музыка, а не шум, живопись – это живопись, а не плакаты или абстракция, скульптура – это скульптура, а не сверление камня, архитектура – это архитектура, а не инженерное искусство, литература – это литература, а не писание объявлений, поэзия – это поэзия, а не словесная мозаика», – так закончил он сборник эссе «Artifex» (1935).

   Герой романа Олдингтона – человек, к искусству не причастный, но здравый смысл удерживает его от восторгов по поводу какофонии Хиггинс-Рэгта и мазни Марсбейта. Бледно-гороховый фон «Гомера» не вызывает у него мысли о вечной свежести и неувядаемости «Илиады» и «Одиссеи», вопреки расчетам творца «шедевра», Ривз равнодушен к таким «смелым метафорам», как стеклянные глаза, вмурованные в холст, – намек на то, что автор картины осведомлен о слепоте древнего рапсода. Герой не способен угадать в куске сырого мяса, прикрепленного к молочной тележке, ногу несчастного Гектора, которого победитель Ахилл, привязав к колеснице, волочил вокруг стен Трои. Пожалуй, единственный человек в мире, способный расшифровать этот ассоциативный ход, – сам Марсбейт.

   Разумеется, Олдингтон вел речь не только о бездарном мазилке, возомнившем себя новым Пикассо, а о тенденции: в ту пору в ходу была теория «спонтанного самовыражения» художника, которая вызывала у автора романа чувство более сильное, чем раздражение. «Заявление, что художник творит только для того, чтобы «выразить себя» и не несет ответственности перед обществом, просто наглость», – писал Олдингтон в 1961 году Д. Г. Жантиевой, советской исследовательнице его творчества. В ту пору шли переговоры об издании романа «Семеро против Ривза» в СССР; в переводе Т. Кудрявцевой и Т. Озерской он появился в «Художественной литературе» в 1968 году.

   Одним из первых Олдингтон подметил и указал на опасную возможность сращения абстрактного искусства с «масс-культурой», созидаемой на потребу. Он словно провидел культ «массового» поп-арта шестидесятых годов. Вопрос об ответственности художника перед обществом всегда был для Олдингтона чрезвычайно значимым. Книга «Семеро против Ривза», написанная накануне второй мировой войны, – еще одно тому свидетельство.

   Может показаться странным, что на исходе «политической декады», когда бесноватые фюрер и дуче (о Муссолини в романе вспоминают с симпатией антагонисты героя) перекраивали карту Европы и внедряли в сознание масс свои разбойничьи планы, Олдингтон написал комедию-фарс на эстетические темы. Странность эта кажущаяся. История литературы знает подобные прецеденты. «Отец комедии» Аристофан написал своих «Лягушек» (405 г. до н. э.) на исходе Пелопоннесской войны, когда была ясна обреченность афинской демократии, но посвятил ее не обличению воинственных демагогов, а эстетическому спору великих трагиков Эсхила и Еврипида, встав на защиту героического искусства создателя «Прометея прикованного». Сограждане, переживавшие общее смятение духа в эту кризисную пору, приняли комедию восторженно и удостоили автора небывалого почета; «Лягушки» были поставлены вторично вопреки традиции. Что это – эскапизм? бегство в храм искусства от политических страстей? Да нет же, просто древние греки не отделяли проблем эстетики от гражданской морали, от большой политики. Ревностный эллинист, Олдингтон усвоил эту заповедь. Искусство, культура, духовность, как уже отмечалось, для него не слова, а барьер злу и насилию. Возвышая голос в их защиту, он выполнял долг писателя-гражданина. Смех, комизм нисколько не снижал значимости сказанного им. Ромен Роллан свою самую веселую книгу о мастере из Кламси писал в 1914 году, «во дни темного безумия и злобы» (Горький). Олдингтон постиг силу смеха и мастерски ее использовал. Смех – эстетическая форма критики, по природе своей он демократичен. Эти истины мы напоминаем, дабы убедить читателя в том, что «Семеро против Ривза» – не случайная «проходная» книга, а роман по-своему итоговый, завершающий эволюцию писателя, прошедшего непростой путь в искусстве от авангардизма к реализму.

   В настоящем собрании сочинений воспроизводится текст перевода Т. Кудрявцевой и Т. Озерской (издательство «Художественная литература», 1968).


Примичания

Примечания

1

   «Вода», «воздух», «огонь» и «земля» – четыре стихии, из которых, по мнению древнегреческих философов, зародилась жизнь.

2

   Гусиную печенку (фр.).

3

   Виктория (1819–1901) – королева Великобритании с 1837 г. В 1840 г. вышла замуж за своего кузена Альберта (1819–1861).

4

   Совершившимся фактом (фр.)

5

   Зеленым ковром (фр.).

6

   R. A. (Royal Academy) – член Королевской академии.

7

   Дебретт – справочник пэров Англии.

8

   Простодушием (фр.).

9

   В стиле Джорджа (фр.).

10

   Маленькая (фр.).

11

   Глубоким басом (ит.).

12

   В новоаттической комедии сложились устойчивые типы: «юноша», «старик», «воин», «сводник», «раб», «кормилица» и пр., среди них и «парасит» – льстивый сотрапезник юноши или воина, не уступающий рабу в ловкости и изворотливости.

13

   Парикмахера (фр.).

14

   На моей родине (фр.).

15

   Высшем свете (фр.).

16

   Маркиза дю Деффан (1697–1780) – хозяйка литературного салона в Париже, где бывали Вольтер, Монтескье.

17

   Здесь: великой женщине (фр.).

18

   Джонсон Сэмюел (1709–1784) – английский писатель, критик и языковед, проза которого – образец «величавого слога», изобилующего длинными плавными периодами.

19

   Босуэлл Джеймс (1740–1795) – поэт, эссеист, автор прославленной биографии «Жизнь Сэмюела Джонсона» (1791).

20

   «Куст» – напиток, состоящий из фруктового сока и рома.

21

   Болдуин Стэнли (1867–1947) – премьер-министр Великобритании в 1923–1929, 1935–1937 гг., консерватор. Правительство Болдуина подавило всеобщую забастовку 1926 г., разорвало дипломатические отношения с СССР (1927), попустительствовало фашистской агрессии.

22

   Дизраэли Бенджамин (1804–1881) – премьер-министр Великобритании в 1868 и 1874–1880 гг., лидер консерваторов, писатель.

23

   Моррис Уильям (1834–1896) – английский писатель, художник, теоретик искусства. В 60-х гг. примыкал к прерафаэлитам, в 80-х гг. активный участник социалистического движения. Прекрасный знаток медиевистики. Боролся за возрождение декоративно-прикладных искусств, связанных с ремесленной традицией ручного художественного труда, восходящей к средневековью. Создал художественные мастерские, в которых сам работал как дизайнер.

24

   Я мыслю – следовательно, я существую (лат.).

25

   Елена (миф.) – дочь Зевса и Леды, героиня эпоса о Троянской войне, славившаяся необыкновенной красотой. Гипатия (370–415) – женщина-математик, астроном и философ-неоплатоник, преподавала в Александрийском музее. Гипатия стала жертвой религиозного фанатизма христиан: по наущению епископа Кирилла была растерзана толпой.

26

   Гиппократ (ок. 460 – ок. 370 гг. до н. э.) – древнегреческий врач, с именем которого связано представление о высоком моральном облике врача («клятва Гиппократа» – приписываемый ему текст, сжато формулирующий этические нормы поведения врача).

27

   Человеко-политический трактат (лат.)

28

   Реминисценция из Библии (Евангелие от Матфея, VIII). Иисуса, пришедшего в страну Гергесинскую, враждебно встретили два бесноватых. Он послал их в стадо свиней, что паслось неподалеку, при их виде стадо бросилось с крутизны в море и погибло.

29

   Синай – гора, на которой, согласно библейскому преданию, происходили богоявления: здесь бог явился Моисею, ставшему его пророком, и открыл ему свое имя – Яхве (Иегова), или «Господь». На горе Синай Яхве вручил Моисею скрижали завета (две каменные доски, на которых написаны десять заповедей).

30

   Китайского чая (фр.).

31

   Глазированных каштанов (фр.).

32

   Промахов (фр.).

33

   В курсе (фр.).

34

   «Мэйфлауер» – корабль, на котором в 1620 г. в Америку прибыли первые пуритане, участники английской революции, которые после реставрации Стюартов бежали в колонии Новой Англии.

35

   Уэст Мэй (1892–1980) – американская актриса. В 1910 г. основала (с Ф. Уоллесом) эстрадную группу. Исполняла главные роли в собственных пьесах. В кино с 1932 г. Популярности Уэст способствовали ее своеобразный грубоватый юмор, запоминающийся голос, музыкальная одаренность.

36

   «Жизнь богемы» (1849) – пьеса французского литератора-самоучки Анри Мюрже (1822–1861), прошедшего школу нищеты в среде артистической богемы, написана на основе ранее созданных им рассказов-«фельетонов» из жизни своих собратьев по судьбе.

37

   Произведения искусства (фр.).

38

   Смелыми, рискованными (фр.).

39

   Челтнем – город в Глостершире, известный своими закрытыми частными привилегированными колледжами, среди которых открытый в 1854 г. колледж для благородных девиц.

40

   Во время Великой французской революции аристократы называли санкюлотами представителей городской бедноты, носивших в отличие от дворян длинные, а не короткие штаны (от фp. sans – без и culotte – короткие штаны). Во время якобинской диктатуры «санкюлот» стало самоназванием революционеров.

41

   Усердием (фр.).

42

   Носатый Паркер – имя нарицательное, обозначающее пролазу, человека, во все сующего нос.

43

   Свинья в Эпикуровом стаде (лат.).

44

   Вулси Томас (1475–1530) – английский кардинал и лорд-хранитель печати при Генрихе VIII.

45

   С самого начала (ит.).

46

   Основатель ордена иезуитов – Игнатий Лойола (1491? – 1556).

47

   Даго – презрительное прозвище итальянцев, испанцев и португальцев.

48

   Леже Фернан (1881–1955) – французский живописец и график. В его картинах современный мир предстает в геометризированном, уподобленном машинным формам изображении.

49

   Каролинги – королевская с 751 г. и императорская с 800 г. династия во Франкском государстве. Название возникло от имени Карла Великого.

50

   Рекамье Жюльетта (1777–1819) – женщина необычайной красоты, хозяйка литературного салона, друг многих выдающихся людей своего времени.

51

   Шестнадцатого века (ит.).

52

   Швейцарская пастушеская песня.

53

   Разбойника (ит.).

54

   Чурригера Хосе (1665–1725) – испанский архитектор и скульптор, причудливо сочетал приемы барокко с мотивами готики.

55

   Валькирии – в скандинавской мифологии, воинственные девы, участвующие в распределении побед и смертей в битвах. Павших в бою храбрых воинов они уносят в Валгаллу и прислуживают им там.

56

   Миссис Гранди – персонаж комедии Томаса Мортона (1763–1838) «Поторапливай плуг» (1798), олицетворяющая общественное мнение, имя стало нарицательным.

57

   Ставь сюда! (ит.)

58

   Христианство возникло в недрах иудаизма. Ученые склоняются к тому, что его «колыбелью» была сельская община ессеев, обычно называемая кумранской и существовавшая во II в. до н. э. – I в. н. э. Во II–III вв. христианство распространилось среди разных социальных слоев и народностей Римской империи. Оно осознавалось как новое религиозное учение, противостоящее как языческим религиям античности, так и иудаизму. В IV в. христианство стало господствующей религией на всей территории Римской империи, шло укрепление церковной организации. В 395 г. Римская империя была официально разделена на Восточную (Византия) и Западную, а в V в. Западная Римская империя прекратила свое существование, на ее месте возникли королевства варваров. Союз империи и церкви увенчался победой церкви.

59

   Площадям (ит.).

60

   Улочкам (ит.).

61

   Штрих (фр.).

62

   Маленьком дворце (ит.).

63

   Здесь: галантен в духе XVIII века (фр.).

64

   Проток (ит.).

65

   Набережной (ит.).

66

   Омар (ит.).

67

   Голубь (ит.).

68

   Густым супом (ит.).

69

   Катер (ит.).

70

   Официант (ит.).

71

   Скотобойни (фр.).

72

   Акула (ит.).

73

   Пельмени (ит.).

74

   Благочестия (лат.).

75

   Кнели (фр.).

76

   Тонкостью, хитростью; здесь: находчивостью (фр.).

77

   Рудольфо Валентино – Родольфо Гульельми ди Валентино (1895–1926) – звезда немого кино, работал в Голливуде. Прежде чем стать актером, был профессиональным танцором «жиголо» в нью-йоркском кафе «Максим». Очаровывал публику правильными чертами лица, томным (из-за сильной близорукости) взглядом, прилизанными, блестящими от бриолина волосами, экзотическим костюмом гаучо и особенно чувственностью и совершенством исполнения аргентинского танго, считавшегося тогда танцем настолько развратным, что епископы запрещали верным католикам танцевать его.

78

   Раз ты так хочешь, моя дорогая, мне остается только подчиниться! (фр.)

79

   К тому же это твой отец! (фр.)

80

   Прекрасно, милочка, прекрасно (фр.).

81

   До скорого свидания с глазу на глаз, уважаемый тестюшка! (фр.)

82

   Забавно (фр.).

83

   Карточку, бланк (фр.).

84

   Как? (фр.)

85

   А, идет! (фр.)

86

   Медуза (миф.) – одна из трех горгон (чудовищ в образе женщины), взгляд ее превращал все живое в камень. Персей, сын Зевса и Данаи, обезглавил спящую Медузу. Даже мертвая, голова Медузы сохраняла некоторое время свою магическую губительную силу. Голову Медузы водрузила на свою эгиду Афина-Паллада.