Последний свидетель

Саймон Толкиен

Аннотация

   Сбылось роковое проклятие семьи Сэквилль, и похищенный ценой крови в далекой Индии драгоценный сапфир обрел очередную жертву. Однако леди Энн перед смертью успела захлопнуть дверь старинного шкафа-тайника и спасла от гибели любимого сына. Томас сумел опознать убийцу и дать показания в суде, но лучший адвокат страны искусно опровергает все свидетельства мальчика. Присяжные все больше убеждаются в том, что его показания – мстительная ложь. Процесс близится к завершению, и судья вызывает последнею свидетеля…

   Классический английский детектив в современных декорациях, созданный внуком знаменитого Джона Роналда Руэла Толкиена. Впервые на русском языке!




Саймон Толкиен
Последний свидетель

   Посвящаю роман моей жене Трейси. Без нее я бы никогда не написал эту книгу.

   «С неба – оборот за оборотом – бесконечными мотками падала на землю белая ткань, обвивая ее погребальными пеленами. Вьюга была одна на свете, ничто с ней не соперничало. Первым движением Юры, когда он слез с подоконника, было желание одеться и бежать на улицу, чтобы что-то предпринять. То его пугало, что монастырскую капусту занесет и ее не откопают, то, что в поле заметет маму и она бессильна будет оказать сопротивление тому, что уйдет еще глубже и дальше от него в землю».

Борис Пастернак. «Доктор Живаго»

ГЛАВА 1

   Мое имя Томас Робинсон. Мне шестнадцать лет. Сегодня четверг, шестое июля, и я даю официальные показания детективу сержанту Хернсу из полиции Ипсвича. Я уже дважды давал показания по этому делу. Все, что мною здесь сказано, есть правда и ничего, кроме правды, и я даю эти показания, вполне отдавая себе отчет в том, что если их примут в качестве свидетельских и они будут фигурировать в суде, то сам я могу подвергнуться судебному преследованию в случае, если какое-либо из моих утверждений окажется ложным или же будет признано таковым.

   Я живу в доме «Четырех ветров», это на окраине городка под названием Флайт, на побережье Суффолка. Помимо меня, в доме проживает всего один человек, экономка Джейн Мартин, она ухаживала за мной, еще когда я был ребенком. Отец меня больше не навещает.

   Маму убили в этом доме в прошлом году, тридцать первого мая. Все, что произошло в тот день, я уже описал в первых двух моих показаниях. Пришли двое мужчин и убили ее. У одного волосы были собраны в конский хвост, от нижней части уха до шеи тянулся шрам. Я тоже был там, но спрятался, забился в тайник в большом книжном шкафу, что на лестничной площадке. Такие шкафы специально делали для католических священников сотни лет тому назад, чтобы они могли спрятаться, если вдруг их придут искать протестанты. И я успел там спрятаться, а мама – нет. Не смогла, просто времени не хватило. Поэтому и погибла.

   Мужчины меня не видели, но сам я хорошо разглядел человека со шрамом через маленькую дырочку для подглядывания в шкафу. Он наклонился над мамой, а когда поднялся, я заметил, как в руке его блеснул золотом какой-то предмет.

   Со всей отчетливостью помню его лицо, хоть и видел всего секунду или две. Словно сфотографировал на память. Маленькое такое, глаза темные, губы тонкие, бескровные. И еще большой безобразный шрам, что тянулся от мочки уха вниз, по толстой бычьей шее. Шрам было хорошо видно, потому что убийца носил волосы собранными в конский хвост.

   Я видел этого мужчину прежде. С Гретой, в Лондоне. Было это за шесть недель до убийства мамы. Правда, тогда я видел его только со спины, но точно знаю: это был он. Тот же темный конский хвост, тот же шрам.

   И вот вчера вечером, примерно в семь, я снова увидел этого человека. В третий раз.

   В среду вечером Джейн Мартин пошла на женские курсы, что проводились во Флайт, в здании ратуши. И я остался дома один. Сидел в столовой и обедал. Окна там выходят на лужайку, что перед домом, с северной стороны. Они были открыты. Я ел, слушал, как шумит море, а потом полностью отдался воспоминаниям, такое со мной иногда случается.

   Не думаю, что услышал бы их приближение, если б телевизор в комнате был включен. Но включен он не был, и вдруг я услышал звук подъезжающего автомобиля. Со стороны дорожки, которая ведет к морю, но, кроме нас, там обычно никто не ходит. До города слишком далеко, да и никаких гостей я не ждал.

   Они прошли в сад через калитку с северной стороны, как и в ту ночь, когда была убита мама. Должно быть, у них был ключ. Я видел, что они идут по дорожке к двери. Шли они быстро, и подняться наверх и спрятаться в книжном шкафу, как в тот раз, я просто не успевал. И вместо этого бросился к старой черной скамье, что стоит у нас за дверью, на выходе из столовой в холл. Сиденье у этой скамьи открывается, и вот я приподнял его и скользнул внутрь. Перед скамьи украшают резные изображения Матфея, Марка, Луки и Иоанна, и наблюдать за происходящим можно сквозь прорези в их глазах. Когда я был маленький и мы с мамой и тетей Джейн играли в прятки, я часто залезал в эту скамью. Но теперь взлез туда с трудом, и еще был очень напуган, очень.

   Полиция установила в доме тревожную кнопку, и перед тем, как спрятаться, я успел нажать на нее. Она подсоединена к пульту полицейского участка в Кармуте, и они приезжают сразу же, как только получают вызов.

   И вот я сидел в этом ящике, и тут они вошли в дом. Их было двое, и дверь они отперли ключом. Я совершенно уверен в этом. Командовал тот, что со шрамом, только на этот раз никакого конского хвоста у него не было. Просто распущенные длинные волосы, они прикрывали шрам. Своего напарника он называл Лонни. Оба были в кожаных куртках и джинсах. А на голове у Лонни – кепка-бейсболка. Он был такой здоровый и толстый и походил на боксера, этот Лонни. Я его прежде никогда не видел. На вид им обоим было под тридцать или около того. Но может, и старше.

   Какое-то время они обходили и осматривали комнаты на первом этаже, но ничего не трогали, и еще на руках у них были перчатки.

   Потом тот, что со шрамом, сказал: «Вот что, Лонни, следи за этой чертовой дорогой, глаз с нее не спускай, а я схожу наверх. Мальчишка прячется где-то в шкафу, как в тот раз. Грета говорила, как он устроен».

   И вот Лонни встал совсем рядом с тем местом, где я прятался, но я его не видел, потому что находился он сбоку. А человек со шрамом поднялся наверх. Я старался не шевелиться, даже не дышать. От этого только хуже стало, на миг показалось, что Лонни услышит стук моего сердца. Мне он казался жутко громким.

   Примерно минуту спустя мужчина со шрамом вернулся и заговорил с такой злобой в голосе, что я еще больше испугался. При этом он не кричал, говорил сквозь зубы, так мне, во всяком случае, показалось. И, видно от страха, точных слов его я не запомнил. Лишь общий смысл.

   «Этот мальчишка, будь он трижды проклят, где-то здесь, – сказал он приятелю. – Сам посмотри, он ел, когда мы пришли. Вон еда на тарелках осталась. Так что далеко убежать он не мог».

   «Хочешь, чтоб я перевернул тут все вверх дном, Роузи? Я его найду, из-под земли достану, будь уверен».

   В голосе Лонни звучали самые искренние нотки. Я почувствовал, что он готов на все.

   «Да нет, на кой хрен. Не хочу, чтоб ты тут что-нибудь трогал, кретин несчастный. Просто смотри в оба, а остальное предоставь мне. И чтоб не смел больше называть меня по имени».

   Толстяк встал у входной двери. Она была полуоткрыта.

   «Эх, Лонни, неудачник поганый, – пробормотал человек со шрамом. – Гребаный неудачник он, правда, Томас?»

   Я не видел его, но чувствовал, что находится он где-то совсем рядом. И едва не ответил, когда он назвал меня по имени, причем так естественно. Но вовремя прикусил язык.

   «Мне жаль, что так вышло с твоей мамашей, Томас. Нет, честно, жаль. И я обещаю, что с тобой ничего дурного не случится. Зуб даю. Мы просто хотим устроить тебе каникулы. Увезти ненадолго, пока идет суд. Вот и все. Увезти в хорошее местечко, где много солнца и полно красивых девчонок. И они ходят по пляжу с голыми сиськами. Тебе ведь это понравится, верно, Томас? А потому будь умницей, вылезай, и познакомимся».

   Я слышал, как все это время он расхаживал по комнате, открывал двери, а также дверцы буфетов. И говорил так ласково и дружески, но я понимал, это напускное. А потом вдруг умолк, и когда заговорил снова, в голосе его прозвучала неподдельная злоба.

   «Что, струхнул, щенок? Не хочешь выходить? Душонка в пятки ушла, приятель? Не советую играть со мной в эти игры, слышь, ты, крысеныш?»

   И тут вдруг голос его заглушил вой сирены, и через секунду оба они метнулись к двери и выбежали из дома. Должно быть, пока я отпирал ворота для полицейской машины, им удалось незаметно ускользнуть.

   Я непременно узнал бы этих двоих, узнал бы голос человека со шрамом. Он до сих пор звучит в ушах. Тихий такой, и плохие слова он произносит медленно и смачно, словно наслаждаясь каждым звуком. Думаю, он бы убил меня, если б нашел. Просто уверен в этом.

   Я уже упоминал выше, что старался воспроизвести разговор этих двоих мужчин, проникших в наш дом, как можно точней, но дословно, конечно, не помню. Однако уверен, что запомнил их имена и еще слова того человека со шрамом про мой тайник: «Грета мне говорила, как он устроен».

   Когда затем мы с офицером полиции поднялись на второй этаж, дверца книжного шкафа была приоткрыта.

   Подтверждаю, что согласен выступить в суде и дать свидетельские показания со стороны обвинения против моей мачехи, Греты Робинсон.

   Подпись: Томас Робинсон

   Дата: 6 июля 2000 г.

ГЛАВА 2

   Леди Грета Робинсон одевалась, и происходило это в высоком особняке девятнадцатого века, на одной из самых фешенебельных улиц Челси. Она стояла неподвижно, слегка склонив голову набок, перед огромным викторианским зеркалом в раме красного дерева, что находилось в центре спальни. На ней было маленькое черное платье от Шанель без рукавов и с юбкой, едва прикрывающей колени, на шее жемчужное ожерелье, на левом запястье – изящные золотые часики на тонком браслете. Росту в ней было без туфель пять футов семь дюймов.

   Короткие черные волосы Греты как нельзя лучше гармонировали с этим нарядом. Они были зачесаны назад и открывали маленькие аккуратные ушки и широкие скулы. Было в ее лице нечто азиатское, а холодные зеленовато-серые глаза придавали взгляду таинственную отстраненность. И все это находилось в контрасте с пухлыми алыми губами, чуть тронутыми помадой и всегда полуоткрытыми, точно она собиралась сказать вам нечто такое, что могло перевернуть всю вашу жизнь. Контраст и противоречие во всем – вот в чем состоял секрет ее привлекательности. Мальчишеская открытость лица и округлые женственные формы. Вот легким движеньем она выскользнула из платья и с минуту созерцала в зеркале свое обнаженное тело. Полные груди не нуждались в бюстгальтере, на талии и бедрах ни капли лишнего жира. Детей, которые могли бы испортить фигуру, она не рожала.

   Вот она отвернулась от зеркала и взяла платье от Кристиана Диора, что было перекинуто через спинку старинного кресла чиппендейл. Надела его. Тоже черное, но с рукавами, юбка значительно ниже колен, вырез на груди глубже. Немигающим сосредоточенным взором смотрела Грета на свое отражение в зеркале. Полюбоваться было чем, но сегодня этой женщиной двигал вовсе не нарциссизм. Иметь соответствующий внешний вид – это было продиктовано жизненной необходимостью. Ее барристер, старый хитрый лис по имени Майлз Ламберт, недвусмысленно дал ей это понять. Ей предстояло выступить на публике. Перед мужчинами и женщинами, которые будут смотреть на нее на протяжении нескольких дней со скамей для жюри присяжных, пока сама она будет давать показания. И ее задача – сделать все, чтоб влюбить их в себя. Отныне судьба ее целиком и полностью зависит от них.

   Их жизни сложились не столь удачно. У них не было ни титулов, ни платьев от ведущих кутюрье мира, ни роскошного особняка, куда она будет возвращаться каждый день после судебного заседания. Того, что происходит с ними, никто не замечал. И она не должна вызывать у них отторжения. Ведь совсем недавно она ничем от них не отличалась.

   Она сняла жемчужное ожерелье, затем заменила золотые часики на более простые, на черном кожаном ремешке, они куда как лучше гармонировали с этим платьем. Потом сощурила глаза, и на губах ее заиграла довольная улыбка. Ей нравилось то, что она видела в зеркале.

   – Время шоу, – еле слышно прошептала Грета себе под нос. Затем бесшумно подошла к постели, где спал ее муж. Секунду-другую она разглядывала его, и было в ее взоре и позе нечто кошачье. Стройная, прекрасно ухоженная кошка с блестящими зеленоватыми глазами.

* * *

   А он очень даже неплохо выглядит для своего возраста, думала Грета. Волосы густые, черные, седины совсем мало, тело сильное, жилистое; очертания его вырисовывались под простыней, прошлая ночь выдалась жаркой. Последнее время он плохо спал, и часто, просыпаясь часа в три-четыре, она видела, как он стоит у открытого окна и смотрит в ночь, точно надеется найти там какой-то ответ на мучившие его вопросы.

   Впрочем, этот мужчина никогда не отличался стойкостью, даже еще до того, как произошло несчастье. Создавалось впечатление, что внешне он сохраняет спокойствие лишь сверхъестественным усилием воли. Это было заметно по напряженному подбородку, плотно сомкнутым губам, по тому, как он неподвижно держит голову. За последний год морщины у него на лбу стали глубже, рельефней. И недавно у него появилась привычка потирать эти морщины большим и указательным пальцами, словно то был единственный способ смягчить напряженность взора пронзительных синих глаз, которые, казалось, никогда не закрываются. Кроме как во сне, разумеется, как сейчас, когда оставалось всего три часа до открытия судебного процесса, на котором его вторая жена должна давать показания по делу об убийстве первой.

   Грета присела на краешек постели и нежно погладила мужа по щеке кончиками пальцев. По коротенькой колючей щетине, что успела отрасти за ночь.

   – Не знаешь, как сражаться, да, милый? – прошептала она. – Ты привык побеждать, но в борьбе не так уж хорош. В этом вся проблема. Не можешь отступать и обороняться, когда того требуют обстоятельства; продолжаешь наступать до упора, невзирая на потери. До тех пор, пока у тебя не останется ничего. Совсем ничего.

   – Что останется? – спросил сэр Питер Робинсон и рассеянно взглянул на жену заспанными глазами. – Что, Грета?

   – Ничего. Все это ерунда, дорогой. За исключением того, что уже половина восьмого и пора подниматься и ехать в суд.

   – О боже. Господи Иисусе… Господи, помоги.

   – Согласна, с его помощью мы справимся, но, возможно, ты просишь слишком многого. Давай же, Питер, вставай. Ты нужен мне сегодня. И знаешь это.

   Сэр Питер с видимым усилием разжал кулаки и поднялся с постели. Грета тоже встала и отошла на середину комнаты. Остановилась там, подбоченилась.

   – Ну, как я выгляжу?

   – Сногсшибательно. Как, как…

   – Я жду.

   – Как Одри Хепберн в том фильме, как он называется?..

   – «Завтрак у Тиффани». Что ж, остается надеяться, что судья Стрэнджер любит старые фильмы.

   – Грэнджер Грета. Грэнджер.

   – Да какая разница?

* * *

   Два часа спустя шофер по имени Джон вез сэра Питера и леди Грету по набережной Темзы в черном «Даймлере» с затемненными стеклами, столь успешно защищавшими министра обороны от народа, переизбравшего его партию три года тому назад. Всего два года тому назад сэр Питер ехал бы этим путем с высоко поднятой головой. В деревне у него была красавица жена, в городе – личная секретарша по имени Грета Грэхем, умная и деятельная, предмет зависти всех его коллег из Вестминстерского дворца. Но сегодня «Даймлер» не стал останавливаться ни у палаты общин, ни у офиса сэра Питера в Уайтхолле, но неспешно катил себе дальше непривычным путем. Проехал в тени собора Святого Павла, затем – к Олд-Бейли, зданию Центрального уголовного суда, что было выстроено на месте старой тюрьмы под названием «Ньюгейт». Менее пятидесяти лет тому назад судьи ее величества королевы приговаривали здесь женщин и мужчин к смертной казни через повешение. Их обвиняли примерно в тех же преступлениях, за которое собирались судить теперь леди Грету.

   У входа в здание суда прибытия сэра Питера с супругой поджидали целые толпы фотографов и журналистов с длиннофокусными объективами камер и микрофонами.

   Несмотря на все эти неприятности, поддержка премьер-министра позволила сэру Питеру остаться на своем посту куда дольше, чем предполагали его враги и друзья. Однако Питер прекрасно понимал, что не в силах будет и дальше противостоять политическому давлению, если процесс пойдет не так, как рассчитывала Грета. Все то, чего он достиг, держалось буквально на волоске, грозило исчезнуть, разрушиться бесповоротно и навеки. И кого следует благодарить за нынешнее печальное положение дел? Собственного сына Томаса. Его плоть и кровь.

   Томас, который имел все, что только ни пожелает, отплатил ему черной неблагодарностью. Томас, этот жалкий сопляк, намеревался разрушить всю его жизнь только из-за того, что произошло с его матерью. Господь свидетель, он не единственный, кто скорбит о ее смерти.

   Сэр Питер ощутил прилив гнева при мысли о сыне, он пронзил все его существо, точно электрическим током, и чисто инстинктивно он схватил жену за руку и сильно, до боли, сжал.

   – Боже, Грета, извини, пожалуйста.

   – Ничего. Ты ведь не нарочно, – ответила она, прекрасно понимая, чем продиктован этот его жест. На нежном белом запястье осталась красная отметина.

   – Мерзкий маленький крысеныш, вот он кто. Крыса поганая.

   Грета не ответила. Отвернулась и посмотрела в окно. Еще не пришло время показывать истинные свои чувства. Машина свернула к зданию суда, и ее тут же со всех сторон обступили репортеры, последние полтораста ярдов пришлось преодолевать с трудом. Грета подумала, что все эти люди выглядят сейчас, словно застигнутые наводнением, поднимают камеры высоко над головами, словно самый драгоценный предмет, который хотят спасти от бурлящих потоков воды.

   Но все это, разумеется, совсем не так. Это она рискует утонуть. И все, как только что сказал муж, из-за этого мальчишки. «Мерзкого маленького крысеныша». Ее пасынка Томаса.

ГЛАВА 3

   Отношения между Гретой и Томасом не всегда складывались так. Три года тому назад все было замечательно или почти замечательно. Тогда Томасу только что исполнилось тринадцать, а сама она начала работать секретаршей у Питера Робинсона.

   Томас был мечтательным и нежным ребенком. Волосы у него были длинные, цвета соломы и спадали на лоб и плечи. У него выработалась привычка откидывать их со лба тыльной стороной ладони, прежде чем заговорить, привычка, которая осталась на всю жизнь. Казалось, каждый его жест, и этот в том числе, был продиктован застенчивостью, и говорил он всегда чуточку неуверенно, даже когда твердо знал, что именно хочет сказать. И, однако, под всей этой застенчивостью крылись упрямство и определенная твердость характера. Черты эти стали особенно очевидны после смерти матери.

   От матери он унаследовал водянисто-голубые глаза и небольшой изящной формы рот, что придавало его лицу почти девичью привлекательность. И еще у него были длинные тонкие и нервные пальцы, предполагающие, что в будущем он должен стать художником или музыкантом. Но вовсе не такого будущего хотел для своего сына практично мыслящий отец.

   Питер возлагал большие надежды на Томаса, когда тот был еще совсем маленьким ребенком. На шестилетие Питер презентовал сыну модели аэропланов, которые он мастерил еще со своим отцом, будучи в возрасте Томаса. Он любовно выстраивал их на полу детской и объяснял сыну, как называется каждая модель. Но Томас лишь изображал интерес. Едва успел отец выйти из комнаты, как он уткнулся в любимую свою книжку сказок, а «Ураганы» и «Спитфайеры» так и остались пылиться на полу.

   Две недели спустя собака погналась за мячиком и сломала модель бомбардировщика, именно на таком летал дед Томаса над Германией полвека тому назад. В тот же вечер Питер собрал все модели, сложил в коробку и увез с собой в Лондон. Всю неделю он проводил в городе, работа позволяла вырываться только на уик-энды, а Энн и слышать не желала о продаже дома «Четырех ветров». Порой Питеру даже казалось, что жена по-настоящему любит только этот дом, а не его. Только дом и сына.

   Питер стал замечать, что сын ждет, дождаться не может отъезда отца в конце каждого уик-энда. Причем мальчишка научился тщательно это скрывать, что было особенно противно. И никаких причин к тому не было. Питер не сделал ничего, заслуживающего такого отношения. Сам он всю жизнь лез из кожи вон, чтоб заслужить уважение отца, шел на все, чтоб тот им гордился, и не было дня, чтоб старик не возносил благодарность всевышнему за то, что позволил дожить до того дня, когда сын его стал министром обороны. А Томасу, похоже, было плевать на то, что думает о нем отец. Он не гордился ни своим происхождением, ни достижениями отца. Сердце и мысли Томаса целиком принадлежали матери и дому, в котором прожили несколько поколений ее предков, Сэквиллей.

   Шли годы, и отец с сыном отдалялись друг от друга все больше. Томас обожал разные истории и сказки, Питер же никогда не читал художественной литературы. Для него это было почти что делом принципа. Все мысли его были сосредоточены на конкретных делах, и он приходил в раздражение всякий раз, видя, как в дождливую погоду Томас часами лежит на диване и читает книжки. Иногда мальчик пристраивался на широком подоконнике в гостиной, обкладывался подушками и мог подолгу смотреть в окно, на дюны и Северное море, валы которого с грохотом разбивались о берег. И в воображении своем он рисовал такую картину: почтальон стучит в дверь и объявляет о прибытии Джона Сильвера и его пиратов, они явились, чтобы забрать свои сокровища у Билли Бонса. Или же, выгуливая собаку по вечерам, он искал глазами Хитклиффа, рыскающего по вересковым пустошам и жаждущего кровавой мести.

   Томас знал все места на берегу, куда волны выбрасывали обломки от кораблекрушений. В спальне на стене у него висела карта, и он отмечал на ней черными крестиками местонахождение этих обломков. И еще он был готов поклясться на Библии, что как-то слышал на рассвете звон колоколов города Данвича, затонувшего в морской пучине. Все эти легенды мало волновали отца Томаса. Он видел их ценность лишь в том, что они привлекают в эти края туристов.

* * *

   За несколько месяцев, после поступления на работу к сэру Питеру, Грета сумела сделаться просто незаменимой и даже стала сопровождать его в поездках за город на уик-энды, в дом «Четырех ветров». Правда, большую часть времени они и там проводили за работой, то в кабинете сэра Питера, то в гостиной с высокими окнами, откуда открывался вид на сад. А в саду неустанно трудилась леди Энн, сажала, пересаживала, пропалывала, окапывала растения, ухаживала за знаменитым своим розарием, которым так славилось последнее время поместье «Четырех ветров». И Томас всегда был рядом, то катил тележку, то тянул шланг. Всегда помогал матери. Эти двое были просто неразлучны.

   Грета лезла вон из кожи, чтоб подружиться с Томасом, и в конце концов ей на какое-то время это удалось. Она умела слушать, прочла о Суффолке и его истории все, что только можно, и Томас начал обращаться к ней за информацией, она нужна была ему для сочинения разных историй, которые он записывал и читал матери по вечерам. Леди Энн лишь приподнимала бровь и удивленно посмеивалась, услышав, какую помощь оказывает ее сыну личная секретарша мужа, но не возражала против этого. Грета же начала ощущать неодобрение, исходящее от леди Энн. Похоже, хозяйка дома начала догадываться об истинных ее целях, что называется, раскусила ее, но в ход событий никак не вмешивалась.

   Казалось, она говорила всем своим видом: «Знаю, кто ты такая. Знаю, что ты не одна из нас. И никогда ею не станешь, сколько бы ни старалась».

   Грета занималась только мальчиком, не предпринимала попыток сблизиться с леди Энн. Иногда, когда леди Энн одолевал очередной приступ мигрени и она лежала наверху, в спальне, с компрессом из белой фланели на лбу и задернутыми белыми шторами на окнах, Томас с Гретой гуляли по пляжу, искали янтарь. О янтаре Грета знала практически все, специально прочла толстую книгу.

   Порой сэра Питера и леди Энн приглашали на ленч или обед друзья, и Грета оставалась в доме с Томасом и миссис Мартин, экономкой. В одно из таких воскресений и произошла первая неприятность. У сестры миссис Мартин был день рождения, она отправилась в Вудбридж, к ней в гости, и взяла с собой Томаса. Мальчик всегда радовался этим поездкам. У зятя миссис Мартин была большая лодка, пригодная для плавания по морю, и Томасу обещали, что, когда ему исполнится пятнадцать – до этого радостного дня оставалось каких-то пять месяцев, – его возьмут в море на настоящую ночную рыбалку.

   К полудню Грета осталась в доме «Четырех ветров» совсем одна. Она закончила печатать и править речь, которую сэр Питер должен был произнести на партийной конференции на следующей неделе, и вышла в холл. Кругом стояла полная тишина, прерываемая разве что отдаленным шумом прибоя. И вот она поднялась наверх, в спальню леди Энн, и тихо затворила за собой дверь.

   Грета стояла посреди комнаты, а затем, не отрывая глаз от высокого зеркала в резной раме, начала медленно раздеваться. Она проделывала это здесь вот уже в третий раз, и получала огромное удовольствие от процесса. Затем она выдвинула верхний ящик старинного комода и достала три или четыре пары шелкового белья леди Энн. Вынула из него также и саше с лавандой и вышивкой, сделанной хозяйкой дома, отложила в сторону. И начала примеривать белье, пару за парой, разглаживая складки тончайшего белого шелка на коже до тех пор, пока этот нежный материал не сливался с телом. А затем подошла к шкафам, где висели платья леди Энн.

   Зеленые глаза ее засверкали, она ощупывала складки ткани, даже подносила их к носу, глубоко вдыхая аромат, и в этот миг ей казалось, что она держит в своих объятиях саму леди Энн. Вот она выложила пять отобранных платьев на широкую постель и начала неспешно примерять одно за другим. От возбуждения у нее напряглись соски, они проступили через тонкую ткань, а полузакрытые глаза приняли мечтательное, какое-то отсутствующее выражение. Грета была слишком поглощена своим занятием и не услышала, как внизу скрипнула и отворилась входная дверь. Не услышала она и шагов по лестнице, потому как в этот момент надевала через голову лимонное шелковое платье, отделанное кружевами. Она поняла, что не одна, только когда взглянула в зеркало полюбоваться собой. И увидела в нем не только свое отражение, но и застывшего на пороге спальни Томаса.

* * *

   Одной из выдающихся способностей Греты в качестве личного секретаря являлось умение сохранять спокойствие при любых обстоятельствах.

   – Знаешь, это выглядит почти неестественным, – буквально за неделю до этого говорил сэр Питер жене. Они лежали в той самой постели, на которую теперь Грета выложила платья. – Впечатление такое, будто все корабли и лодки швыряет ураганом в открытом море, а она вышла в своей лодочке, находится в самом эпицентре, но буря почему-то обходит ее стороной. Она одна на миллион, Энн. Других таких женщин просто не бывает. Уверен, любой член парламента от оппозиции был бы рад заполучить ее, причем за немалые деньги. Но она преданна, лояльна. Она не продается. Это еще одна из ее замечательных черт.

   – Да, понимаю, – протянула леди Энн в ответ. – Это действительно неестественно. Должно быть, девушка очень упорно трудилась над собой, чтоб выработать все эти качества.

   Даже теперь, застигнутая врасплох, Грета оставалась невозмутима. Лишь слегка повела плечами, как бы давая понять, что заметила присутствие мальчика. Томас же точно к полу прирос, и щеки его побагровели от смущения. Он не сводил глаз с зеркала, с отражения Греты, полных ее грудей, что виднелись в вырезе лимонного платья, которое она еще не успела застегнуть.

   Грета перехватила взгляд Томаса, но и не подумала прикрыться.

   – Смотришь на мои груди, Томас, вот значит как… – В голосе ее появились новые, какие-то мурлыкающие нотки, Томас не замечал их прежде.

   – Нет, нет. Ничего я не смотрю.

   – Ладно. Как скажешь. Значит, не смотришь, – рассмеялась Грета и запахнула вырез на груди. – Выходит, мне просто показалось.

   – Вы надели мамино платье. То самое, про которое она говорила, что оно похоже на весенние нарциссы. И вы в ее комнате. Что это вы делаете у нее в комнате?

   – Вот что, Томас. Присядь на минутку, пожалуйста. Хочу тебе кое-что объяснить.

   Грета сняла два платья с постели и жестом пригласила Томаса присесть. Но он не двинулся с места.

   – Вам нельзя находиться здесь. Это не ваша комната.

   – Да, нельзя. Тут ты совершенно прав, Томас. Но постарайся понять, у меня нет таких красивых нарядов, какие носит твоя мама. Я не могу себе этого позволить, а она может. А потому не думаю, что причиню кому-то вред, если примерю одно-два платья, просто чтобы посмотреть, как я в них выгляжу. Ведь ничего страшного в этом нет, верно?

   – Нет, неверно. Это платья мамы.

   – Я и не спорю. И не собираюсь красть их у нее. Если б собиралась украсть, разве бы стала так долго примеривать?

   – Маме это не понравится. И что вы зашли к ней в комнату – тоже. Я это точно знаю.

   – Ладно, может, и не понравится, – ответила Грета. Она решила изменить тактику. – Возможно, она сильно расстроится, узнав об этом. И у нее снова начнется приступ этой ужасной мигрени. Ты ведь не хочешь, чтоб она страдала от мигрени, верно, Томас?

   Мальчик не ответил. Вдруг нижняя губа у него задрожала, казалось, он того гляди расплачется. Грета решила закрепить успех.

   – Так что, думаю, лучше не говорить ей ничего, правда, Томас? Ни к чему причинять людям боль. Это будет наш маленький секрет. От мамы. Только между нами, идет?..

   Грета протянула руку к мальчику, отчего лимонно-желтое платье вновь распахнулось, обнажив груди.

   Томас отступил на шаг, но она все же взяла его за руку, притянула к себе.

* * *

   В последующие годы Томас всегда вспоминал этот момент как самый значимый в его детстве. Он стал своего рода поворотным пунктом. Концом и одновременно началом. В памяти сохранились даже мельчайшие детали. Будучи уже взрослым, он закрывал глаза и видел мамину комнату со всей отчетливостью. Полузадернутые шторы колышет свежий морской бриз; солнечные зайчики танцуют на старинном комоде красного дерева с выдвинутым верхним ящиком; на постели пестрой грудой свалены мамины платья, которые собиралась примерить Грета. Томас даже видит рукав алого шелкового платья, в котором мама была на Рождество, он пересекает белоснежную наволочку подушки и напоминает зияющую рану. А совсем рядом, близко-близко – личная секретарша отца: иссиня-черные волосы, зеленые кошачьи глаза, желтое платье и полные голые груди с ярко-красными сосками, при виде которых он ощутил неизведанное прежде волнение. Они казались отталкивающими и привлекательными одновременно. И еще там было зеркало. Они смотрели друг на друга через зеркало, а потом она начала говорить разные вещи. Самые ужасные вещи о его маме, которые он не хотел слышать.

   Она взяла его за руку, Томас был уверен, что сейчас она положит руку себе на грудь. Грудь, которая была так близко. И еще он знал: если это произойдет, то эта тайна между ними останется навсегда, он уже никогда не сможет нарушить ее.

   Сделав над собой усилие, Томас отвел глаза от Греты. И сфокусировал взгляд на первом попавшемся предмете. То был кусок белой фланели на краю раковины, в дальнем углу комнаты. Этой тканью мама прикрывала глаза и лоб, когда начинался приступ мигрени.

   Томас резко вырвал руку, поднялся и отошел к двери.

   – Нет, – сказал он, вкладывая в это короткое слово всю свою волю.

   Грета поморщилась, но произошло это от боли в руке или из-за неприязни к его ответу, Томас так и не понял. Показалось даже, что лицо ее исказил гнев, но то было лишь секундное впечатление. Она тут же взяла себя в руки и тихо рассмеялась.

   – Я всего-то и хотела пожать тебе руку, Томас. У тебя слишком развито воображение. Отец на этот счет прав.

   Времени на ответ у Томаса не было. Внизу хлопнула входная дверь, на лестнице послышались шаги. Это была миссис Мартин.

   – Что ты там делаешь, Томас? Я же тебе сказала, подарки внизу на кухне. Идем скорее, а то опоздаем.

   Грета с мальчиком обменялись последним взглядом, затем он развернулся и вышел из спальни.

* * *

   «Если бы не эта чертова экономка, если бы не ее дурацкие подарки, приготовленные для сестры и забытые на кухне, за которыми она послала мальчишку, меня бы сегодня здесь могло не быть…» Так размышляла Грета, шагая в сопровождении мужа и шофера к дверям в здание суда.

   Томас ждал, когда кончится уик-энд, чтоб рассказать все матери. Но леди Энн не стала обсуждать инцидент с Гретой. Сэр Питер заговорил об этом со своей личной секретаршей уже в Лондоне, в середине недели, причем сделал это так неуклюже, почти стеснительно, что ее едва не стошнило от отвращения. И, разумеется, у нее было достаточно времени, чтоб подготовить достойный ответ.

   Все утро ее наниматель то входил в кабинет, то выходил из него под разными предлогами. Нижний этаж лондонского дома Робинсонов превратили в некое подобие офисных помещений год тому назад, и Грета работала в приемной. На элегантном дубовом столике-приставке размещались принтер и факс, сама же Грета сидела за круглым столом орехового дерева, что стоял в центре комнаты, в окружении компьютерных мониторов и телефонных аппаратов. Вот ее наниматель обошел стол и нервно откашлялся.

   – В чем дело, Питер? Какие-то проблемы?

   – Да, пожалуй. Мне необходимо с тобой поговорить, но я… Короче, это очень трудно. Не знаю, с чего и начать. Это об Энн и мальчике. О Томасе. Господи, хотел бы я лучше понимать своего сына!..

   – А что с Томасом?

   – Ну, он рассказал кое-что Энн, а она уже потом сказала мне. И речь, э-э, идет о тебе… Она сказала… словом, я должен с тобой поговорить.

   – О платьях твоей жены, что ли?

   – Да, об этом. Томас утверждает, ты их примеряла. На прошлом уик-энде, когда нас не было дома. Я сказал жене, что мальчишка все это выдумал. Характер у него скверный. Следует отправить его в хорошую школу-пансион, куда-нибудь подальше. Ему бы пошло на пользу. Но Энн категорически против.

   – Да, примеряла. Хотя, наверное, и не следовало этого делать.

   – Так значит, это правда?

   – Да. Потому что они такие красивые, и мне так хотелось посмотреть, как я в них выгляжу. У меня никогда не было таких нарядов, Питер. Я ведь из бедной семьи, ты знаешь.

   – Но неужели теперь ты не можешь себе этого позволить? Зайти в хороший магазин или там бутик?..

   – Ну, думаю, наверное. Иногда захожу. Впечатление такое, словно они следят за мной. Просто глаз не спускают. Так и прикидывают, есть у меня деньги или нет.

   Сэр Питер не ожидал такого поворота и несколько растерялся. Его зависимость от Греты возрастала с каждым месяцем с того самого дня, как девушка впервые появилась у него в офисе. И эта ее прямота просто обезоруживала. Сэр Питер всегда ценил в людях прямоту. Ну и, естественно, внешние данные Греты не могли не произвести на него должного впечатления, в последнем порой он даже боялся себе признаться.

   – Тебе, конечно, не следовало этого делать. Но ты проявила честность, открыто призналась. Лишь немногие люди осмелились бы на твоем месте. Это и моя вина. Наверное, я просто недостаточно тебе плачу.

   Так Грета сумела обратить неприятный инцидент в свою пользу. Сэр Питер стал проводить с ней больше времени, даже вывозил ее пообедать в середине рабочего дня. Их часто видели вместе в «Айви» или «Пон де ла Тур», они сидели, сблизив головы, и оживленно о чем-то беседовали. Мало того, сэр Питер повысил зарплату своей секретарше на целых пятьдесят процентов, и теперь она вполне могла позволить себе купить дорогое платье от-кутюр и иметь соответствующий вид, выходя куда-нибудь с шефом. На смену осени пришла зима, сэр Питер отмечал про себя, что с каждым днем Грета выглядит все привлекательней. И нет ничего плохого в том, что у начальника красивая секретарша. Ему нечего стыдиться.

   Нет, разумеется, разные там сплетники, репортеры и журналисты смотрели на это иначе, и вскоре в бульварных газетенках и журналах начали появляться статьи, впрочем, на первую полосу они никогда не попадали. Пик ажиотажа был достигнут, когда на двадцать первой странице «Дейли мейл» появился черно-белый снимок: парочка выходит из ресторана, а сверху заголовок: «Министр вышел в город».

   В доме «Четырех ветров» об этом не знали и не ведали. Словно Флайт находился в тысячах миль от Лондона. Леди Энн не читала бульварной прессы, и никто из ее друзей не отличался настолько скверными манерами, чтоб обсуждать отношения сэра Питера с секретаршей в ее присутствии. Леди Энн все реже и реже посещала Лондон, предпочитая сад и общество сына.

   А сэр Питер заезжал в дом «Четырех ветров» все реже, уже не каждый уик-энд, как прежде. Ездил туда всего один-два раза в месяц, а когда приезжал, то непременно в обществе Греты, мотивируя тем, что его служебные обязанности требуют работы даже по выходным.

   Атмосфера в доме царила напряженная, но сэр Питер отказывался это признавать. Во время приездов Греты леди Энн бродила по дому с каким-то отстраненным видом, уходила на долгие прогулки с сыном или же запиралась наверху, в своей комнате. История с примеркой платьев так и осталась без обсуждения. Смущение не позволяло леди Энн затронуть этот вопрос, Грета расценивала ее молчание как признак крайнего неодобрения.

* * *

   И все же эта тема однажды всплыла. Вечером, за обедом. Грета сидела за длинным столом между сэром Питером и его супругой. Батареи центрального отопления компенсировали типичную для конца января промозглость и сырость, в комнате было жарко, даже душно. Обедающим подали десерт, вишневый пирог с заварным кремом.

   Леди Энн говорила о богатом промышленнике с севера по фамилии Корбет, этот господин купил себе внушительный участок на побережье, по другую сторону от Флайта. Он сколотил немалое состояние на производстве зажимов для бумаг и вот теперь строил себе особняк с видом на море. Многие соседи Робинсонов не преминули за последнее время отметить, что подобное соседство может самым негативным образом сказаться на «Четырех ветрах».

   – Думаю, скоро он начнет посылать своих лакеев фотографировать наш сад, – заметила леди Энн. – Так что остерегайтесь мужчин в белых куртках со стремянками и фотоаппаратами.

   – О, Энн. Уверен, до чего-нибудь подобного не дойдет, – сказал сэр Питер. – Не стоит воспринимать все так близко к сердцу. – Ему начало надоедать, что на протяжении всего обеда жена уже не раз заговаривала об этом.

   – Ничего я не принимаю. Проблема в его чудовищной безвкусице. И в стремлении примазаться. Люди должны оставаться теми, кто есть. Им не стоит примерять чужие одежки.

   – Особенно если они явились с севера, – внезапно вмешалась Грета.

   – Не столь важно, откуда они явились. – Тут вдруг леди Энн резко умолкла, словно только что осознала подспудный смысл своих слов. – О, дорогая, прошу прошения. Я вовсе не это имела в виду.

   – Вы ни в чем не виноваты. Просто вы леди, а я нет. Люди должны знать свое место. Именно это вы и хотели сказать, верно?..

   – Нет, нет, совсем не это. Я хотела сказать, что люди должны быть самими собой и не пытаться копировать других. И эти слова ни в коем случае к вам не относятся.

   – Что ж, если б я стремилась остаться собой, то, наверное, работала бы сейчас на фабрике по производству зажимов для бумаг, – вспыльчиво парировала Грета.

   – Но, дорогая, не понимаю, с чего это вы так разволновались. Я говорила вовсе не о вас. Говорила об этом человеке по фамилии Корбет. Вам не следует принимать мои слова близко к сердцу.

   Грета не ответила, лишь поднесла салфетку к лицу. Плечи ее задрожали, она давала понять, что расстроена просто до слез.

   Первым порывом леди Энн было встать и обнять девушку. Ясно, она очень обидела Грету, та чрезвычайно редко теряла над собой контроль. Но какая-то вторая половинка души леди Энн противилась этому. От этой Греты ничего, кроме неприятностей. Ведь, в конце концов, именно она, Грета, прокралась к ней в спальню и примеряла там платья, словно они ее собственность. Именно Грета так расстроила Томаса. Этой ей, Грете, следует извиниться перед всеми ними.

   – Послушайте, кто здесь пострадавшая сторона?! – воскликнула леди Энн, перенося свое раздражение на мужа, нервно ерзавшего в кресле на другом конце стола. – Ведь я не пойду примерять ее одежду, верно?

   – Нет, конечно, не пойдешь. Потому что у нее не найдется для тебя ничего подходящего. В том-то и штука, черт побери! Неужели не понимаешь?

   – Да, теперь понимаю, – сказала леди Энн и поднялась из-за стола. – Слишком хорошо понимаю. Пойду прилечь. Чувствую, опять ужасно разболелась голова. Здесь у нас не Лондон, Питер. И я здесь не для того, чтоб вести политические дебаты с тобой. Возможно, с Гретой и могла бы, но не буду.

   Леди Энн затворила за собой дверь раньше, чем сэр Питер успел что-то ответить. Грета по-прежнему не отнимала салфетку от лица, и ее плечи продолжали вздрагивать, свидетельство того, что она еще не успокоилась. Сэр Питер скатал свою салфетку в комок и силился придумать слова, которые могли бы успокоить секретаршу, но ничего толкового на ум не приходило.

   И вот в конце концов он неуклюже поднялся, обошел стол и встал за спиной у Греты. Он долго переминался с ноги на ногу, затем осторожно опустил руку ей на плечо.

   – Пожалуйста, Грета. Не плачь. Она не хотела тебя обидеть. Она просто расстроена, нервы расшалились, вот и все.

   Грета сидела, низко склонившись над столом, прядь черных волос падала ей на лоб, и сэр Питер осторожно отвел ее и заложил за ушко, нежно поглаживая по голове.

   Грета подняла на него глаза. Они были полны слез, но она улыбалась. И вдруг перехватила взгляд сэра Питера, устремленный за вырез простенькой белой блузки. Сэр Питер не мог оторвать взор от развилки между грудями и внезапно ощутил сексуальное возбуждение.

   – Спасибо, Питер… Я вела себя так глупо. А ты… ты такой…

   Но Грета так и не закончила фразу. Сэр Питер резко отшатнулся и привалился спиной к стене. С противоположной стены на него смотрел портрет отца леди Энн, на губах почтенного джентльмена и аристократа играла презрительная улыбка. Портрет был скверным, с чисто художественной точки зрения, но сходство художнику уловить удалось, и рисовал он его в ту пору, когда семейные портреты уже начали выходить из моды. Особенно хорошо художнику удались аристократический изгиб губ старика и отстраненный взгляд холодных глаз из-под опущенных век. Сэр Питер вспомнил: с точно таким же холодным неодобрением смотрел на него будущий тесть, когда сам он пришел просить руки леди Энн.

   «Везде бывает, везде принят, так говорит Энн. Но где именно, позвольте спросить? Вот в чем вопрос, молодой человек. Где и кем именно принят?»

   – Да пошел ты куда подальше, старый дурак, – злобно прошептал сэр Питер, не сводя глаз с портрета. – Ничего плохого я не сделал.

   – Что ты сказал, Питер? – спросила Грета.

   – Ничего. Ничего, кроме того, что ты не единственная, кто чувствует себя не в своей тарелке в этом проклятом доме. Ладно, мне тоже пора. Пойду взгляну, в порядке ли Энн. Ну, ты понимаешь…

   – Конечно, понимаю, – тихо ответила Грета, вытирая слезы салфеткой.

ГЛАВА 4

   Питер взлетел наверх, прыгая сразу через две ступеньки. И обнаружил, что дверь в спальню заперта. Он постучал, окликнул жену по имени, но ответа так и не получил.

   С минуту или две он расхаживал по коридору перед запертой дверью в спальню жены, затем вошел в свою, где последнее время ночевал все реже. Здесь было как-то особенно душно, воздух жаркий, спертый. Разве уснешь в такой духоте… Питер разделся догола, но облегчения не почувствовал, а сердце билось все так же учащенно.

   Тогда он поднялся и распахнул настежь окна в старинных рамах. Внизу, перед домом, неподвижно застыли три тонких тиса. Черные облака неслись по небу, то закрывая, то вновь открывая бледный полумесяц; на севере, в той стороне, где находился Кармут, вдруг полыхнули над горизонтом голубоватые молнии. Чуть позже донесся глухой раскат грома, но дождя не было.

   Питер вспомнил, как впервые ночевал в этой комнате, когда они с Энн приехали навестить отца еще до женитьбы. Он лежал на постели, вслушивался в шум моря и, как и тогда, ощущал тревогу, смешанную с желанием. В спальне, что находилась напротив по коридору, похрапывал сэр Эдвард. Спальня Энн находилась чуть дальше и была набита игрушками, плюшевыми медведями всех мастей и размеров, а также вышивкой, которой она занималась с детства.

   «Ну, что, получил все, что хотел, да, молодой человек?» То были последние слова хозяина дома прежде, чем они отправились наверх спать. И сказаны они были таким тоном, словно старик хотел подчеркнуть, что ему, Питеру, больше ничего не светит, к примеру, его, сэра Эдварда, дочь. Но он все-таки заполучил и ее. И теперь старый придурок покоится под тяжелой могильной плитой на церковном кладбище Флайта. А он, Питер, стал рыцарем и полновластным хозяином этого дома.

   Он получил рыцарский титул, причем не благодаря старику, а своими собственными стараниями. Не унаследовал рыцарство, как сэр Эдвард, Отец Питера сражался, чтоб защитить свою страну, и сумел воспитать в сыне чувство долга и ответственности перед родиной. Но сэр Эдвард считал все это ерундой. И не упускал ни единой возможности высказать эти свои чувства и мысли. Питер не из их класса. Он чужак, выскочка, нувориш. Совсем не такого человека хотел сэр Эдвард видеть мужем дочери-аристократки.

   «Возможно, старик был прав, чиня препятствия нашему браку», – с горечью подумал сэр Питер. Между ним и Энн совсем мало общего, с каждым годом и днем это становится очевиднее. Прежде его привлекала ее красота, им двигало стремление заполучить эту девушку вопреки всему, что их разделяло, ведь по-настоящему Питер был счастлив, лишь преодолевая препятствия.

   Тогда он мечтал увести девушку от тирана-отца и скучной деревенской жизни, но позже выяснилось, что именно такую жизнь она больше всего и любила. Находила в ней глубокое внутреннее удовлетворение, совершенно чуждое и непонятное Питеру. Она была счастлива, выращивая розы и слушая рассказы сына. Вдали от Лондона и от всего, что так много значило для мужа.

   Еще большему расхождению родителей способствовал, разумеется, Томас. Это его стараниями Питер превратился в нежеланного гостя в доме. А за последний год Питер привык все больше полагаться на Грету и чувствовать себя в ее обществе куда свободнее и лучше.

   Раскаты грома стали слышнее, они сливались с грохотом валов, разбивающихся о берег. Внезапно в коридоре послышались шаги. Питер накинул рубашку, отворил дверь и увидел фигуру, стоявшую у двери в спальню жены. В следующую секунду дверь распахнулась. Проем двери озарился молнией, и Питер увидел Энн. Она протянула руку и втащила Томаса в комнату.

   Сын боялся молний и грома, довольно часто во время грозы Питер просыпался и видел сына рядом с женой, в постели.

   – Он должен научиться сам справляться со страхами, Энн, – говорил он жене. – Мальчик вырастет трусом и посмешищем в глазах товарищей, если ты продолжишь вот так нянчиться с ним.

   Но жена и слушать не желала.

   – Ты не понимаешь, Питер. Просто у мальчика, как и у меня, сильно развито воображение. А ты этим никогда не отличался. Помню, как в юности я страшно пугалась гроз и штормов в Суффолке. Мне казалось, весь мир сейчас рухнет.

   Дверь в спальню жены затворилась, коридор снова погрузился в полумрак. Внезапно Питер ощутил жгучую ревность. Сын лежит сейчас в постели рядом с Энн, где следовало бы находиться ему. Они постоянно заставляют его чувствовать себя посторонним в этом доме. Он им не нужен, они его не любят, не понимают. Понимает только Грета.

   Питер вспомнил, как впервые увидел ее. Случилось это в 1996 году, во время кризиса в Сомали, когда премьер-министр отправил военно-воздушный полк специального назначения на выручку взятым в заложники британским дипломатам. Они провалили задание. Большинство заложников погибло, спасатели тоже понесли значительные потери. Газеты окрестили это событие национальным унижением, во всем винили прежде всего премьер-министра. Всё почему-то считали, что, если б не его самонадеянность, заложники остались бы живы. Он должен был добиться их освобождения путем переговоров. Но Питер был с этим не согласен. Ему доводилось бывать в Сомали. И он знал, что тамошнее революционное правительство совсем не склонно ни к переговорам, ни к компромиссам. Альтернативы применению силы тогда не было.

   Еще долго после этих печальных событий Питер ощущал свое полное бессилие. Он был просто парализован ходящими вокруг сплетнями, слухами и разногласиями. Буквально каждый день средства массовой информации в открытую говорили о премьер-министре как о человеке вчерашнего дня, строили домыслы о его преемнике. Ключевые министры почуяли запах крови, началась жесткая подковерная борьба. Рейтинг правительства упал до самых низких показателей за последние десять лет.

   А затем в один прекрасный день все вдруг изменилось самым кардинальным образом. Питер согласился дать интервью местной газете о закрытии больницы в Мидлендс, и к нему явилась молоденькая журналистка по имени Грета Грэхем. Она была хороша собой и так и лучилась энтузиазмом. И Питер пригласил ее на ленч, чтоб заодно и самому отвлечься от скандала, не утихающего в Лондоне. Но вино развязало ему язык, и в конце разговора он уже открыто говорил ей все, что думает об этом кризисе. Она внимательно слушала, пока он почти в одиночестве прикончил вторую бутылку, а затем вдруг дала ему совет. Совет был прост, но произвел на него впечатление разорвавшейся бомбы. «А вы не молчите, – сказала Грета. – Делайте то, что считаете нужным. Пусть вас не волнует ни будущее, ни чье-то чужое мнение. Если считаете, что премьер-министр был прав, так и скажите. Неужели он не заслуживает вашей поддержки?»

   Позже тем же днем Грета взяла у Питера большое интервью о кризисе, и к концу недели оно появилось почти во всех средствах массовой информации. Точно все ждали, что скажет на эту тему сэр Питер. Политические пристрастия резко изменились, три месяца спустя премьер-министр одержал убедительную победу на выборах. А сам Питер был назначен министром обороны. Теперь он отвечал за проведение всех будущих спасательных операций с применением военной силы.

   В момент триумфа Питер не забыл о молоденькой репортерше. Он дал ей работу, назначил своим личным секретарем и впоследствии ни на секунду не пожалел об этом решении. Она всегда была к его услугам. Не то что леди Энн, находившая политику скучнейшим занятием и страдающая от приступов мигрени всякий раз, когда покидала Суффолк. Грета просиживала с ним чуть ли не до утра, печатая и редактируя его речи. Она ободряла его в тяжелые минуты, она по праву разделяла его успехи. Грета… Что бы он без нее делал?..

   Питер думал о том, что в одной из спален, по другую сторону коридора, спит сейчас его секретарша. Все же удивительно, что она продолжает бывать в доме даже после той истории с примеркой платьев, несмотря на явную неприязнь Энн. Она продолжает бывать здесь потому, что нужна ему. А Энн, та даже ни разу не приехала в Лондон на открытие парламентских сессий. Слишком занята, возится со своим садом. С этими треклятыми розами.

   Питер выключил свет, но окна в спальне оставил открытыми в надежде хоть немного проветрить душную комнату. Гром продолжал греметь, но дождь все не начинался. Он долго переворачивался с боку на бок в постели, влажные от пота простыни липли к телу.

   Около двух часов ночи удалось наконец заснуть. Но сон был поверхностный, беспокойный. Ему снилось, что он стоит обнаженный у изножья своей постели, здесь, в доме «Четырех ветров». Свет погашен, но комнату освещает полная луна, повисла себе в окне, точно безмолвный свидетель. Перед ним на постели с пуховым стеганым одеялом лежит лицом вниз женщина. На ней белая шелковая юбка с кружевной оторочкой на подоле, прикрывающая колени. Точно такая же юбка была сегодня на жене за обедом. А выше талии на женщине ничего нет, и лежит она, зарывшись лицом в груду белоснежных подушек. И он никак не может понять, спит она или нет, затем подходит и медленно проводит кончиками пальцев по икрам, чувствуя, как тут же напрягаются ее мышцы.

   Вот пальцы доходят до лодыжек, и тут она резко отстраняется от него и становится на колени. Юбка при этом задирается выше бедер. Питер следует ее примеру, опускается на колени у изножья кровати. Потом протягивает вперед обе руки и заворачивает юбку женщины до талии, обнажив безупречной формы ягодицы.

   Казалось, время остановилось. Он стоит на коленях перед женщиной, и каждую жилочку, каждую клеточку его тела переполняет томительное желание. Он отчаянно хочет овладеть ею, но не может до тех пор, пока она каким-то образом не даст знак, что согласна.

   Легкое дуновение ветра, и время стронулось с мертвой точки. Движение воздуха словно вдохнуло жизнь в тело женщины, она еле слышно шепнула что-то. Потом раздвинула ноги и приподнялась на руках, и Питер увидел ее округлые полные груди, нависающие над белым одеялом. Он увидел все, и со сладострастным стоном вошел в нее, в самую сердцевину ее плоти.

   Затем, еле удержавшись от оргазма, вышел и приготовился войти в нее еще раз, и в порыве слепой страсти выкрикнул имя женщины, которую так любил:

   – Энн, Энни… Я так люблю тебя, Энн!

   Женщина оторвала голову от груды белых подушек и взглянула на него. И Питер увидел, что глаза у нее другие. Не голубые, как у жены. Глаза были зеленые, сверкающие. Как мог он ошибиться, не заметить этих волос цвета воронова крыла? Ведь у Энн волосы светло-каштановые. В постели с ним рядом Грета. И кто-то отчаянно стучит в дверь.

   Питер вздрогнул и проснулся. Резко сел в постели и только тут заметил, что весь в поту. И что разбудил его вовсе не стук в дверь, но хлопанье старой оконной рамы. Задвижка выскочила, и рама раскачивалась под бешеными порывами ветра. Видно, пока он спал, разразился сильнейший шторм. Судя по посеревшему небу, уже рассвело, но ни один лучик солнечного света не мог проникнуть сквозь плотную толщу облаков.

   Затем Питер пригляделся и заметил, что от резких ударов из рамы вылетело стекло. Подоконник был мокрым от дождя и засыпан мелкими блестящими осколками. Питер встал с постели, подошел к окну и пытался закрыть раму на задвижку, но поранил локоть осколком битого стекла. На ступни и яблочно-зеленый ковер закапала кровь. Питер глянул вниз и увидел, что пенис его находится в возбужденном состоянии. Какое-то время он разглядывал себя со смешанным чувством отвращения и насмешки, затем подошел к постели, схватил пропитавшуюся потом подушку и зажал ею рану.

   Стройные молоденькие тисы у дома гнулись под порывами ветра, буря налетела на дом «Четырех ветров» с удвоенной силой. За тисами виднелись распахнутые настежь черные ворота. И тут вдруг Питер заметил маленькую фигурку, сгибаясь под порывами ветра, она двигалась к дому.

   Питер торопливо натянул на себя одежду и бросился вниз по широкой витой лестнице. По дороге он уронил подушку, но даже не заметил этого. Подбежал к входной двери, повернул ключ в замке. У входа на нижней ступеньке стояла миссис Марш из соседнего дома, он не сразу узнал ее в этом черном, окутывающем с головы до ног плаще. Согнувшись, она силилась побороть новый порыв ветра. Питер выскочил, схватил ее за руку и втащил в дом.

   – Что случилось, Грейс? Да вы бледны как плотно. Что с вами?

   – Со мной ничего, сэр Питер. Но мой Кристофер, он вызвался поработать волонтером-спасателем, и вот сегодня, незадолго до полуночи, ему позвонили, и он вышел на лодке в море. Обычно, находясь в море, он связывается с береговой службой по радио, и я всегда могу позвонить им на пост и проверить, все ли в порядке. Но сегодня у нас вдруг вышла из строя телефонная линия, и…

   – И вы не можете им дозвониться. Можете позвонить от нас. Идемте, я провожу вас в кабинет. И снимите плащ.

   – Спасибо, сэр Питер. Мне, право, неловко, я вас разбудила, простите…

   – Меня разбудила буря. Ветром выбило стекло наверху, в спальне. Похоже, шторм разыгрался не на шутку.

   – Да. Последний раз такой жуткий ветер поднимался здесь лет десять тому назад. С тех пор не припомню. Лишь бы с Кристофером ничего не случилось. Не знаю, что и делать, если…

   – Все будет хорошо, Грейс, все будет просто чудесно, – произнес сэр Питер с убежденностью, которой на самом деле не чувствовал, и снял телефонную трубку. В голосе женщины звучала паника, отчасти она передалась и ему.

   – Черт. Тоже не работает. Послушайте, Грейс, давайте я отвезу вас в гавань. Тут рукой подать, много времени не займет.

   Миссис Марш слабо возражала в ответ, но Питер оставался непреклонен. Больше всего на свете ему хотелось выбраться сейчас из дома, хоть как-то отвлечься от вечерних событий и видений. От ссоры с Энн, от непристойности сна, от пятен крови на полу и ковре.

* * *

   – Ну, вот. Я оставил Энн записку, объяснил, куда мы уехали. Сейчас, только возьму плащ. Подождите еще минутку, Грейс.

   Вернувшись, Питер увидел, что Грейс Марш уже не одна. Грета в накинутом поверх ночной рубашки пальто, сидела рядом с ней в холле на старинной деревянной скамье с изображениями четырех евангелистов. Секретарша подняла на него глаза, во взгляде ее читалась озабоченность. И тут Питер снова вспомнил сон, и лишь огромным усилием воли подавил желание немедленно заключить ее в объятия.

   – Вот как? Ты тоже встала? – пробормотал он. Это было первое, что пришло в голову.

   – Да. Я тоже хочу поехать. Возьмите меня с собой. Если можно, пожалуйста. – Зеленые глаза Греты смотрели умоляюще.

   – Хорошо. Только осторожней на ступеньках. Ветер просто сметает с ног. Держитесь за меня, дамы. Доставлю вас в гавань через десять минут.

* * *

   Питер вел «Лендровер», вцепившись обеими руками в рулевое колесо, и до боли в глазах всматривался через ветровое стекло вперед, чтоб не пропустить поворот. Узкая дорога вилась вдоль побережья. Грейс Марш тоже сидела, всем телом подавшись вперед, словно стремилась как можно скорее оказаться на месте и узнать о муже.

   «Выйти в море в такую погоду было равносильно подписанию смертного приговора самому себе», – думал Питер, всматриваясь в кипящий пенистый водоворот высоченных валов, что ежесекундно обрушивались на берег.

   – Уверен, все будет в порядке, – пробормотал он, стараясь, чтоб голос звучал как можно убедительней. – Ведь команда спасательной лодки состоит из людей опытных.

   Сквозь серую пелену дождя показалась гавань.

   – Знаю. Спасибо вам, сэр Питер. Такого шторма не было здесь с 1989 года. Именно тогда…

   Голос Грейс замер. Питер понял, почему. Буря, разразившаяся в 1989-м, не только вырвала с корнем огромный каштан, посаженный в церковном дворе Флайта в честь золотого юбилея королевы Виктории. Она унесла жизни двух местных горожан, отцов семейства. Волна смыла их с палубы спасательного судна, отправившегося на помощь тонущей рыбацкой лодке.

   Притихшая на заднем сиденье Грета не отрывала глаз от бушующего моря. Бури и грозы всегда возбуждали ее. Никогда прежде не доводилось ей видеть подобного разгула стихии. Шум стоял такой, что ни единого слова из разговора на переднем сиденье она не слышала.

   Питер остановил машину возле «Харбор Инн». И двинулся по узкой дорожке к домику начальника порта.

   – С ними связывались по радио примерно полчаса назад, – сообщил он, вернувшись в машину. – Должны прибыть в гавань минут через десять.

   – Но что с Кристофером? – спросила Грейс Марш. – О нем что-нибудь известно?

   Питер уловил в ее дрожащем голосе истерические нотки и пытался успокоить женщину.

   – О нем ничего не сказали, Грейс. И это, как мне думается, добрый знак. Они непременно бы сообщили, если б с ним что-то случилось.

   Питер не стал упоминать о том, какое мрачное настроение царило в дежурке начальника порта. Там собрались с дюжину мужчин, и никто ничего толком так и не сказал. Радиосвязь со спасательной лодкой прервалась, восстановить ее не удавалось.

   Десять минут прошло, спасательная лодка так и не появилась. Шторм начал понемногу стихать. Стал виден противоположный берег реки Флайт. Покачивались на волнах побитые непогодой лодки, берег покрывали какие-то обломки и горы водорослей. У церкви Койн несколько деревьев были вырваны с корнем, стволы других изогнулись под странными углами.

   Грета стояла рядом с Питером и Грейс Марш у самого края воды. К ним присоединилось еще несколько человек, и все они не сводили глаз с входа в гавань, где начиналась река Флайт и кончалось Северное море.

   И вот лишь когда колокола на двух церквях, Флайт и Койн, пробили семь утра, вдалеке показалась лодка. Покачиваясь на волнах, она медленно направлялась к берегу.

   – Черный флаг! – выкрикнул какой-то мужчина, вооруженный биноклем. – На мачте у них черный флаг.

   По толпе пробежал легкий ропот, Питер едва успел подхватить Грейс Марш, она пошатнулась, словно начала терять сознание.

   Вскоре уже все могли разглядеть не только черный флаг, но и желтые шапочки и плащи членов команды на палубе. Вот они бросили на мол конец, его закрепили, и люди начали сходить на берег.

   Среди членов команды сразу можно было выделить несколько спасенных. Дрожащих, промокших насквозь людей, выдернутых из лап смерти спасателями Флайта. Питер знал всех этих храбрецов в лицо, в обычной жизни то были банковские служащие, рыбаки, церковные служки. Лица у всех были осунувшиеся, посеревшие, изможденные неравной борьбой с неукротимой стихией.

   Питер обнимал Грейс Марш за плечи и глаз не сводил с молчаливых мужчин, сходящих на мол, в надежде узнать среди них своего соседа. Прошла минута, последний человек шагнул на берег. Похоже, на лодке больше никого не осталось.

   – Где мой муж?! – диким от отчаяния голосом вскричала Грейс. – Где мой Кристофер?

   И тут, словно специально дождавшись этого клича, из кабины лодки показались Кристофер Марш и еще один спасатель в желтом, они несли на руках какого-то мужчину. Утопленника. Это было ясно по тому, как его несли. Словно выполняли тяжкую обязанность, шли, понурив плечи и низко опустив головы, скорбя о потере.

   – Его смыло волной. И опомниться никто не успел, как оказался за бортом. Захлебнулся прежде, чем мы успели до него добраться, бедняга, – сказал Абель Джонсон, банковский служащий, работавший спасателем.

   Едва он успел закончить фразу, как Грейс Марш оттолкнула его, бросилась к мужу.

   – Господи, Кристи! Я думала, ты погиб. О боже, прямо не знаю, что бы я без тебя делала!..

   – Все нормально, Грейс, – ответил ей муж и бережно опустил свою ношу на землю. Другого выхода просто не было, жена так и повисла на нем. – Ты не должна принимать все так близко к сердцу. Как ты вообще здесь оказалась?

   – Сэр Питер привез. В своей машине.

   – О… Спасибо вам, сэр. Вы так добры. Грейс всегда страшно волнуется, когда мы ночью выходим в море.

   – Возможно, вам больше не следует делать этого, Кристофер. Найдите себе замену.

   – Ну, уж и не знаю, что на это сказать, сэр. Это мой долг. Отец работал спасателем, и дед тоже.

   Пока мужчины разговаривали, Грета не сводила глаз с утопленника. Синие джинсы, черная куртка из плотной ткани. В черной бороде проблескивала седина, волосы на голове кудрявые, густые, черные. То был крупный, сильный, всегда готовый сразиться с морем мужчина, и вот теперь он труп. Безжизненный предмет, от которого следует избавиться подобающим образом. Мясо для морга.

   Голубые глаза утопленника словно остекленели. Смотрели в небо пустым, ничего не выражающим взглядом, капли дождя барабанили по лицу, но теперь ему было все равно. Руки безжизненно свисали по бокам. Пять часов тому назад эти же руки еще смахивали воду со лба и глаз. С голубых, всегда таких зорких глаз.

   Жизнь и смерть. Жизнь может оборваться в один момент, вода врывается в легкие, и вот человек плавает лицом вниз. Вся его долгая многотрудная жизнь теперь была позади, и он лежал на песке, уже никому не нужный и не интересный, пока люди кругом толковали о погоде, а жена обнимала вернувшегося мужа.

   Это почему-то поразило Грету больше всего: малое значение, которое придавалось смерти рыбака. Один из спасателей, сложив ладони лодочкой, пытался прикурить сигарету. Хозяин «Харбор Инн» шваброй сметал воду со ступеней перед входом в свое заведение, а мертвец лежал в грязи, всеми забытый.

   Но вот Кристофер Марш бережно высвободился из объятий жены и вместе с еще одним спасателем поднял тело. Они устало понесли его по дорожке к конторе начальника порта.

   Питер обернулся и взглянул на Грету. Она смотрела на море, в зеленых глазах застыло какое-то странное выражение. Сейчас она выглядела не только необычайно красивой, но загадочной. Он понятия не имел, о чем думала в этот момент его личная секретарша.

* * *

   Было это в конце января 1999-го. Через какие-то четыре месяца в городе Флайт случится еще одна скоропостижная смерть, только на этот раз причиной ее станет убийство. Хладнокровное, преднамеренное убийство, о котором еще долго будут говорить не только в этих местах, но и по всей Англии. Благодаря этому убийству все узнают, где именно находится маленький сонный городок под названием Флайт. Жену сэра Питера, красавицу и аристократку леди Энн, застрелят в ее собственном доме два вооруженных грабителя, а сын в это время будет прятаться в шкафу, всего в десяти футах от места преступления.

ГЛАВА 5

   Щелканье фотоаппаратов, беспорядочные возгласы и вопросы репортеров – все смолкло, как только за сэром Питером и леди Гретой затворились двери суда Олд-Бейли. Охранники безразлично наблюдали за тем, как оба они выложили на стойку содержимое своих карманов и прошли через металлодетектор. Затем поднялись на два пролета по широкой лестнице и вошли в огромное помещение. На миг Грете показалось, что находятся они в главном вестибюле одного из итальянских вокзалов времен Муссолини.

   «Мне предстоит путешествие поездом, – с горечью подумала она. – Именно мне, а не Питеру, и я никаким образом не смогу сойти с этого проклятого поезда. Идет он очень медленно, с остановками на каждой станции. Это по мере того, как свидетели будут давать показания, и все это время я не буду знать, чем закончится дело. Адвокаты, родственники, знакомые, репортеры, они будут входить и выходить, но в конце концов все сойдут с этого поезда. И я останусь в нем одна. Как было всегда. Одна. Совсем одна…»

   – Как ты, дорогая? Что-то побледнела. Может, принести чего-нибудь?..

   Она поймала на себе встревоженный взгляд Питера. И, словно очнувшись от сна, увидела, что стоит в центре огромного зала.

   – Нет, ничего. Просто слабость. Вот и все. Находиться здесь – сущее испытание, верно?

   – Да, унылое место. Все эти репортеры набрасываются на тебя, точно кровососы. Присядь на минутку. Скажи, когда соберешься с силами. Времени у нас еще предостаточно.

   Они присели на одну из обитых кожей скамей, расставленных вдоль стен огромного помещения. На самих стенах – никаких украшений, не считая часов, которые остановились. Утренний свет просачивался в высокие окна сквозь пыльные сетчатые шторы.

   Вокруг сновали люди. Судя по всему, барристеры. Длинные их мантии развевались на ветру, подошвы дорогих кожаных туфель постукивали по мраморному полу. Парики в стиле восемнадцатого века выглядели бы просто абсурдно, если б владельцы не носили их столь уверенно и привычно. Внезапно Грету охватило чувство полной беспомощности. Здесь она чужая. Как сможет она контролировать происходящее, если не знает правил? Она торопливо поднялась со скамьи. Если сидеть и ничего не делать, чувствуешь себя еще хуже.

   – Пойдем. Надо еще найти комнату под номером девять. Ту, где нам назначил встречу Майлз.

   Грета старалась подпустить в голос побольше уверенности, ощущения, которого ей так сейчас не хватало.

   У лифтов собралась небольшая группа людей, Грета разглядела среди них квадратную фигуру сержанта Хернса, офицера, проводившего расследование. Тот тоже заметил ее и расплылся в улыбке, значение которой Грета так и не поняла. То ли он просто здоровался с ней, то ли выражал радость по поводу того, что видит наконец объект своего расследования в здании суда. Она не ответила, резко развернулась на каблуках и сказала мужу:

   – Идем, Питер. Тут такая толчея. Давай поднимемся по лестнице.

   Питер послушно последовал за женой. Он намеревался быть рядом с ней все время, хотя и знал: есть места, куда последовать за женой будет невозможно. Ведь на скамье подсудимых она будет одна. Одна будет давать показания, отвечать на вопросы. Одна, когда жюри присяжных объявит свой вердикт.

   Он с напряженно-сосредоточенным видом потер морщинки на лбу, прикрыв лицо поднятой рукой.

* * *

   В этот момент четырьмя этажами выше Майлз Ламберт, адвокат подсудимой, проходящей по делу «Ее величество королева против леди Греты Робинсон», покупал две чашки кофе в кафетерии, специально отведенном для барристеров. Одну чашку с молоком и двумя кусочками сахара для себя, вторую, чисто черного, без сахара, для своего оппонента. Джона Спарлинга, обвинителя.

   Майлз Ламбер, шестидесяти шести лет от роду, был одинок. За сорок лет наряду с прочими успешными адвокатами он успел выпить море хорошего вина и съесть горы самой изысканной и вкусной еды, что отразилось на его внешности и комплекции. Лицо гладкое, цветущее, щеки розовые, круглое брюшко скрывает дорогой, пошитый на заказ костюм с жилетом и часами на золотой цепочке. Судебный этикет предписывал ему носить мантию-крылатку с туго накрахмаленным белым воротником в виде длинной ленты, но вне стен суда он был знаменит экстравагантными галстуками самых диких и разнообразных расцветок, а также платочками в тон, кокетливо торчащими из нагрудного кармана, ими он пользовался, чтоб вытирать пот со лба. И хотя в последние годы прозвище его поменялось с Грозного Ламберта на Грозного Старикана, в кругах, близких к юриспруденции, бытовало мнение, что, несмотря на свои шестьдесят шесть, Грозный Старикан находится в зените своей карьеры.

   Блекло-голубые глаза Ламберта взирали на мир из-за полукружья очков в тонкой золотой оправе, и те, кто хорошо знал этого человека, говорили, что именно эти глаза – ключ к пониманию характера Майлза. Маленькие, но так и пронизывают насквозь, и, если внимательно присмотреться, можно заметить, что чем спокойней и задумчивей становятся эти глаза, тем веселей становится сам Майлз. Словно они, эти глаза, не имели никакого отношения к громкому неудержимому смеху и экстравагантным его жестам. Они смотрели отстраненно и внимательно, точно выискивали какую-то слабость, ждали удобного момента, чтоб воспользоваться ею.

   Джон Спарлинг отличался от Майлза Ламберта кардинально и почти во всем, и это при том, что оба они были весьма успешными юристами, примерно одного и того же возраста да и одеты были почти одинаково. Спарлинг был высокого роста, в сравнении с ним Майлза можно было бы назвать просто коротышкой, он был тощ, а Ламберт толст. Очков он не носил, и большие серые его глаза холодно взирали на мир поверх длинного, с орлиной горбинкой носа. А вот рот, напротив, был маленький, с тонкими ровными губами, и говорил он медленно, тщательно обдумывая каждую фразу и вопрос. И еще всегда выдерживал паузу после того, как свидетель отвечал на этот самый вопрос, словно для того, чтоб дать жюри присяжных понять, какого мнения он об ответе. Ему явно нравилось напоминать жюри присяжных о том, что им следует забыть о жалости и сострадании и целиком сосредоточиться на поисках истины. Враги Спарлинга неустанно твердили, что самому ему не было в том необходимости, он еще в юном возрасте распрощался с такими чувствами, как жалость и сострадание.

   Джон Спарлинг никогда никого не защищал, а Майлз Ламберт – не обвинял. Эти двое были полярной противоположностью буквально во всем, что, сколь ни покажется странным, ничуть не мешало им симпатизировать друг другу. Их даже можно было назвать почти друзьями, хотя вне здания суда они никогда не встречались. А в суде проводили долгие дни в отчаянных схватках, от исхода которых зависела человеческая жизнь и судьба.

   Если бы Спарлинга можно было заставить дать себе оценку, он бы назвался инструментом правосудия. Им двигала самая искренняя вера в справедливость своих оценок и суждений, а также в то, что ни один человек на свете не сможет и не должен избежать последствий своих поступков. И менее всего – жена члена кабинета министров. Спарлинг с нетерпением ожидал этих слушаний на протяжении нескольких недель, но и его оппонент – тоже. Ибо для Майлза криминальное законодательство было не столько полем правосудия, сколько пространством борьбы. Все же имелось у этих двоих мужчин нечто общее. Оба они терпеть не могли проигрывать.

   – Итак, Майлз, – начал Спарлинг, – вы заполучили Грэнджера. Должно быть, леди очень довольна этим обстоятельством. – И нижняя его губа слегка приподнялась, что, по всей видимости, означало улыбку.

   – Я с ней пока что этого не обсуждал, – ответил Майлз Ламберт, энергично размешивая сахар в кофе. – Однако, правда, предпочитаю старину Грэнджера паре судей, что сидят на первом этаже и с легкостью выносят смертные приговоры. Тут защите хоть немного повезло. – Он с радостью добавил бы в кофе еще ложки четыре сахара, но доктора выставили ему строгие ограничения по части употребления и кофе, и сахара – два года тому назад Майлз перенес сердечный приступ. И еще они рекомендовали ему избегать стрессов, брать меньше дел, но последний совет был все равно что мертвому припарки.

   – Полагаю, ваша клиентка ему понравится, – заметил Спарлинг. – Старина Грэнджер всегда был неравнодушен к дамам, верно?

   Его честь Грэнджер имел репутацию судьи справедливого, но склонного симпатизировать стороне защиты. И Майлз втайне радовался, что именно он будет вести заседание, и старался не показывать своего злорадства.

   – Дело не в судье, – дипломатично заметил он. – Все решает жюри присяжных.

   – Небось и на нескольких сочувствующих дамочек из состава жюри тоже надеетесь.

   Майлз ответил широкой улыбкой. Однако в глубине души был несколько удивлен этим последним высказыванием. Как-то непохоже это было на Джона Спарлинга – столь цинично высказываться о судебном процессе. Должно быть, что-то его всерьез беспокоит. Не мешало бы выяснить, что именно.

   – Вы проявляете какой-то нездоровый интерес к вопросам пола, Джон, – шутливым тоном произнес Майлз. – Выглядит несколько странно, особенно если учесть, что сейчас утро и четверг.

   – Не смешите меня, Майлз. Лучше скажите, вы получили дополнительные показания?

   Улыбка Майлза превратилась в ухмылку. Возвращение убийц на место преступления – вот что сейчас больше всего тревожило его оппонента. Что ж, ему это только на руку.

   – Да. Получил их в пятницу вечером по факсу. Подписаны полицейским, ведущим расследование, вездесущим сержантом Хернсом. Ну и самим мальчиком, разумеется. Вашим главным свидетелем.

   – Да. Он мой главный свидетель.

   – Только свидетельства его ничем не подтверждены.

   – Да будет вам, Майлз. Пускай у жюри сформируется свое мнение на этот счет.

   – Да, конечно. Одна надежда на присяжных.

   Спарлинг вновь изобразил некое подобие улыбки. Вообще сегодня он старался выказывать максимальную толерантность.

   – Да, именно, – кивнул он. – Но я спрашивал вас вовсе не о присяжных.

   – Нет, – согласился с ним Майлз. – Вы хотели поговорить об этих показаниях, не так ли? Хотя, убей бог, не пойму, зачем это вам. Я их получил. Вы – тоже. Вы сами вызвали этих свидетелей. Так что тут еще обсуждать?

   – Последнее, чего мне хочется, так это вызывать мальчика. Хернс говорил, ему нужно время отойти от того, что произошло в среду.

   – Если вообще произошло.

   – Ладно, Майлз. Вы же понимаете, я тоже прочитал полицейский отчет.

   – И никаких следов вторжения. Никто не видел, как к дому подъезжала машина. Никто не видел, как эта самая машина отъезжала.

   – Но ведь произошло все вечером. Место там пустынное.

   Голос Спарлинга звучал равнодушно, но это лишь раззадорило Майлза.

   – Для суда у вас нет никаких доказательств. Признайте это, Джон.

   – Признаю. Но сторона обвинения будет настаивать на том, что показания Томаса Робинсона правдивы, и оснований думать иначе просто нет.

   – Может, и нет. Но готов побиться об заклад, вы могли бы обойтись и без этих последних его откровений. Лонни и Роузи. Интересно, с чего это вдруг он их выдумал. Должно быть, насмотрелся телевизора.

   – Ничего он не выдумывал. Они действительно приезжали.

   – Как же, как же. Очень убедительно.

   Майлз допил кофе и нацепил на голову парик. На этот раз он получил от досудебной пикировки с Джоном Спарлингом еще больше удовольствия, чем обычно. Этот упрямый старый козел, обвинитель, скорее умрет, чем признается, что не слишком доволен делом, а он, Майлз, был готов побиться об заклад нешуточной суммой, что эти новые показания, поступившие в самом конце прошлой недели, изрядно подпортили настроение Спарлингу. Вообще исход всего дела и без того уже очень сильно зависел от не подтвержденных никакими доказательствами утверждений молодого Томаса. И последние события еще больше усложняли дело, а потому Майлз довольно похлопывал себя по животу.

   Нет, разумеется, сторона обвинения скорее выигрывала от этих новых показаний. В субботу утром он виделся с леди Гретой и получил от нее уверения, что она не знает никого по имени Лонни или Роузи. И что ни единой душе на свете не рассказывала о существовании в доме «Четырех ветров» тайника.

   – Пойду поищу свою клиентку, – сказал Майлз и поднялся. – Буду действовать в соответствии с ее указаниями, однако не думаю, что мы с ней будем возражать, если вы вызовете мальчика последним. Вообще-то не мешало бы убедиться, что он явится в суд. Одно дело давать показания полиции, и совсем другое – свидетельствовать перед жюри присяжных.

   И не успел Джон Спарлинг придумать подходящий ответ, как Майлз, резко развернувшись и обдав его легким ветерком от взвихрившихся мантии и парика, вышел из комнаты.


   Питер и Грета ждали в коридоре у двери в зал под номером 9. Рядом с ними томился адвокат Питера Патрик Салливан, красивый ирландец, немного похожий на актера Лайама Нисона. Патрик и Питер заканчивали один и тот же университет, и вполне естественно, что первый стал адвокатом второго, как только возникла в том нужда. Работы у Патрика становилось все больше по мере продвижения Питера по службе, и вот теперь дело Греты требовало от него полной отдачи.

   Патрик не был адвокатом по уголовным делам, тем не менее он оказал Питеру и Грете огромную поддержку сразу же после того, как Грету подвергли первому аресту. При этом он производил впечатление человека, который целиком и полностью на их стороне и верит им безоговорочно, а именно в этом Питер отчаянно нуждался в те, самые трудные дни.

   Грета, что само по себе нисколько не удивительно, целиком и полностью замкнулась в себе, когда полиция начала расследовать обвинения, выдвинутые против нее Томасом, и Патрику удалось вернуть ей хотя бы частично самообладание и уверенность. Позже, когда Грету отпустили под залог, Питер попросил Патрика найти самого лучшего барристера по уголовным делам. Старый друг преуспел и в этом, супруги остались чрезвычайно довольны его выбором. Все, с кем только ни говорил Питер, сходились во мнении, что равных Майлзу Ламберту в этом деле просто нет.

   – Я напомнил Питеру, что он не может присутствовать на слушаниях, – сказал Патрик.

   – Все правильно, – кивнул Майлз. – До тех пор, пока сам не выступит со свидетельскими показаниями. Но Патрик сказал, что он все время будет там, так что Грета в одиночестве не останется. Беспокоиться не о чем.

   И он ободряюще улыбнулся. Они уже несколько раз проходили эту процедуру, но Майлз считал, что подобные напоминания лишними никогда не бывают. Прежде ему доводилось работать со свидетелями, которым запрещали давать показания на основании того, что они во время слушаний находились в зале суда.

   – Как самочувствие, Грета? – заботливо осведомился он. Подвергнуться суду по обвинению в убийстве – нешуточное испытание для любого человека, и Майлз по опыту знал, что самое томительное и ужасное здесь – это ожидание.

   – Да ничего, в целом неплохо, – ответила она. – Хотя, конечно, нелегко… Как только вышли из машины, почувствовала себя зверушкой в зоопарке. – Тут голос Греты слегка дрогнул, и Питер сжал ее руку в своей. Ему запрещено находиться рядом с женой во время заседания, сама мысль об этом казалась невыносимой.

   – Понимаю, – протянул Майлз. – И сочувствую. Но постарайтесь теперь запомнить самое главное. Вам вовсе не обязательно говорить что-либо во время процесса, можете спокойно отмалчиваться хоть до середины следующей недели. Это самое раннее. А вероятней всего – до конца следующей недели. Сторона обвинения должна рассмотреть и выслушать много свидетельств, последним они вызывают Томаса. Мотивируют тем, что ему нужно время, чтобы прийти в себя после случившегося в среду.

   – Да ничего там не случилось, – вмешался Питер. – Все те же его выдумки, как и прежде. Просто не может остановиться. Поставил себе целью разрушить наши жизни. А заодно – и свою.

   – Ладно, Питер, не сейчас, – устало отмахнулась Грета. Тот факт, что Питер так разгневан на сына, служил ей некоторым утешением, но не хотелось, чтоб муж терял контроль над собой в столь ответственный момент.

   – А это что, проблема? – спросила она Майлза. – Ну, что Томас выступает последним?

   – Да нет, не думаю, – ответил тот. – Даже скорее напротив. Жюри присяжных убедится, как мало стоят все обвинения без этого последнего свидетеля.

   – Да, да, понимаю.

   Грета улыбнулась, но улыбка лишь подчеркивала напряженное выражение лица. «Выглядит она просто великолепно, – подумал Майлз. – И наверняка растрогает присяжных, пусть даже заранее настроенных против нее, когда поднесет маленький кружевной платочек, что наверняка хранится в сумочке, к глазам».

   – Выходил пристав, – заметил Патрик, приблизившись к ним. – Нас приглашают в зал.

   – Встретимся за ленчем, Грета, – сказал Питер, – я люблю тебя.

   – Я тоже тебя люблю, – ответила Грета и направилась следом за адвокатами к распахнутым в зал дверям.

   – Все будет в порядке, – добавил он. – Вот увидишь.

   Но жена не ответила. Двери за ней затворились, он остался один.

ГЛАВА 6

   Первое, что поразило Грету, когда она вошла в зал заседаний, это громкий гул голосов, который тут же стих при ее появлении. Скамьи по левую сторону были заняты теми же репортерами, что набросились на нее на улице. Не было от них никакого спасения, хотя она успела заметить, что микрофонов и камер при них нет.

   Перед ее появлением зал суда был всего лишь еще одним помещением, и вот теперь Грета как бы знаменовала собой начало первого акта драмы, какого-то действа. Все вокруг было освещено ярким искусственным светом, что еще больше отделяло зал суда от всего остального мира. Окон не было, звуконепроницаемые стены лишены каких-либо украшений, если не считать довольно экстравагантного вида эмблемы со львом и единорогом за пустым пока что судейским креслом.

   Майлз Ламберт резко остановился у скамьи подсудимых. Она являла собой темное деревянное нишеобразное углубление в дальней части зала, где и должна была находиться Грета до тех пор, пока ее не вызовут давать показания. Женщина-охранник с темными, коротко подстриженными волосами и желтовато-болезненным цветом лица приотворила низенькую резную дверцу и пропустила в нишу Грету. Щелкнул замок.

   – Теперь Патрик проследит за всем… Может, вам что-то понадобится, – утешительным тоном произнес Майлз. – Бумага, ручки есть? Можете передать мне записку, если вдруг возникнет что-то важное. В чем лично я сомневаюсь, с утра мы вряд ли продвинемся дальше обычных заявлений со стороны обвинения. Так что беспокоиться вам особенно не о чем. Это еще не свидетельские показания.

   Грета кивнула и прикусила нижнюю губу. Точно какой-то листок бумаги может ей помочь, когда все присутствующие, эти совершенно незнакомые ей люди, смотрят на нее и решают ее судьбу.

   – Скоро появятся присяжные. Запомните, не надо смотреть прямо им в глаза. Они этого не любят. А вот вас пускай рассматривают сколько душе угодно. И еще вас ждет неприятная минута или две. Это когда представят снимки жертвы. Я не в силах помешать Спарлингу продемонстрировать их, но долго это не продлится. Об этом позаботится судья. С Грэнджером нам просто повезло. Могло быть значительно хуже.

   Грета ответила слабой улыбкой. Она была благодарна Майлзу Ламберту за то, что он изо всех сил старается облегчить ее положение.

   Охранница похлопала Грету по плечу, прервав тем самым их разговор.

   – Вы должны подвергнуться досмотру. Таковы правила.

   – Но разве я уже не прошла досмотр?

   – Теперь я обязана обыскать вас лично. Проверить вашу сумочку.

   – Хорошо, – устало кивнула Грета и протянула ей сумочку.

   Но этого оказалось недостаточно.

   – Здесь все чисто, – сказала женщина, ухватила Грету за руку и провела через маленькую боковую дверцу в специальную комнату для досмотра. Некогда белые стены сплошь покрывали непристойные надписи и рисунки, сделанные насильниками и убийцами, разъяренными печальной своей участью. «Странно, – подумала Грета, – что подобное место находится всего в нескольких ярдах от судьи, с такой царственной помпезностью восседающего на своем троне». Но ни эти граффити, ни запах застоялой мочи, исходившей из отгороженного низкими стенками туалета, где на унитазе даже не было сиденья, не слишком удручали Грету. Она повидала и не такие виды.

   Нет, не это, лестница в дальнем углу. При одном взгляде на нее по спине пробежали мурашки. С того места, где она стояла, были видны лишь три первые ступеньки, но и их оказалось достаточно, чтобы понять: лестница ведет не вверх, а вниз. В клетки-камеры, расположенные внизу, откуда уже не было выхода. Одного слова, всего лишь одного слова присяжных достаточно, чтоб охранники свели ее вниз по этим ступенькам, поддерживая под локотки. В этот миг Грете показалось: ей дали шанс увидеть собственную смерть до того, как это произойдет в действительности. Сама мысль показалась настолько чудовищной, что ей стало дурно. Голова закружилась, и она опустилась на длинную скамью, привинченную к полу.

   – А ну давай поднимай задницу, – проворчала охранница, и в голосе ее звучало раздражение. – Успеешь еще насидеться, целый день впереди. А теперь мне надо тебя обыскать. Таковы правила.

   Грета так вся и сжалась, когда женщина начала обхлопывать руками все ее тело. Плечи, груди, живот, бедра; при каждом прикосновении Грета вздрагивала, со всей ясностью ощущая, что эту систему ей не перебороть. Слишком уж она безлика, эта система. Во время обыска она не сводила глаз с побеленного потолка, не позволяла глазам снова вернуться к началу той страшной лестницы в углу.

   – Ладно, все в порядке, – сказала женщина и распахнула боковую дверцу, ведущую к скамье подсудимых.

   Вернувшись в зал, Грета глубоко вздохнула. Потом достала платочек и поднесла его к носу. Запах духов «Шанель» живо напомнил ей изящный интерьер гостиной дома, канделябры и богатые гобелены на стенах. Огромным усилием воли она отогнала от себя страшное видение: три ступеньки лестницы, ведущей вниз. Затем открыла глаза, провела ладонью по безупречно уложенным черным волосам. Уселась на свое место и начала оглядываться.

   Репортеры о чем-то оживленно болтали, прямо перед ней сидевшие за длинными столами барристеры раскладывали толстые папки и книги по законодательству. Слева от Майлза расположился высокий аристократической внешности мужчина в парике, он сидел и слушал, что говорят ему офицер полиции и детектив сержант Хернс.

   «Довольно странная парочка», – подумала Грета. Хернс, в скверном дешевом костюме и галстуке «селедкой», чуть ли не на цыпочки привставал, нашептывая что-то на ухо своему собеседнику. Тот же сидел, слегка склонившись влево, и позволял Грете видеть лишь свой профиль – длинное узкое лицо, орлиный нос. Должно быть, тот самый Джон Спарлинг, о котором говорил Майлз. Главный представитель обвинения.

   Как обычно, Хернс возбужденно размахивал при разговоре грубыми руками с короткими, словно обрубленными пальцами. Грета хорошо запомнила эту его раздражающую и совершенно плебейскую привычку еще со времени самого первого допроса.

   – Чтоб все между нами было ясно с самого начала, мадам, – сказал он тогда, – хочу довести до вашего сведения, полиция считает, что именно вы стоите за всем этим заговором.

   – Прямо как eminence grise[1], мистер Хернс? – насмешливо заметила она.

   – И не пудрите мне мозги этими вашими иностранными словечками, мадам, – огрызнулся детектив. Он всегда обращался к ней только так, «мадам», никогда не называл Гретой или миссис Грэхем. Возможно, так выучили его в полицейском колледже, где он проходил специальный курс допроса для подающих надежды детективов.

   – Обвинение очень серьезное, мадам, – добавил он. – Хозяйка дома мертва, и все указывает на вас.

   – А я хочу довести до вашего сведения, что вы начитались детективов, – парировала она.

   В таком духе это все и продолжалось. Час за часом в душном помещении полицейского участка в Ипсвиче. Что ж, одно утешает: сегодня здесь не станут прокручивать все эти бесконечные записи допросов. Майлз сумел договориться со стороной обвинения, что перед жюри присяжных будет зачитан лишь обобщенный отчет.

   Грета заставила себя вернуться в настоящее. Хернс закончил говорить со Спарлингом, последний снова занялся своими бумагами, разложенными на столе. Потом вдруг поднял голову, и на какой-то миг глаза их встретились. Прочесть выражение его взгляда Грета оказалась не в силах. Странный то был взгляд, какой-то отстраненный и одновременно понимающий, холодный и проницательный. Она даже вздрогнула слегка.

   В дверь справа от судейского кресла раздался стук. И все присутствующие дружно поднялись на ноги. Дверь отворилась, впереди шел пристав, за ним следовал его честь судья Грэнджер. Совсем старик, до выхода на пенсию ему оставался год или два, однако выправка у него была безупречная, спина прямая, поступь бодрая. Парик низко надвинут на лоб, из-под него торчат седые кустистые брови. Лицо морщинистое, щеки запавшие, а вот ясные серые глаза смотрят бодро и молодо. Казалось, они принадлежат какому-то другому, гораздо более молодому мужчине, так и стреляют по всему залу, вбирая и замечая разом всех и вся, пока он, подбирая полы черной мантии, неспешно усаживался в кресло с высокой спинкой. В зале послышался легкий шелест и скрип – это все присутствующие, в том числе и Грета, снова уселись на свои места. Впрочем, сидеть ей пришлось совсем недолго.

   На ноги поднялась секретарь суда, тоже в парике и мантии.

   – Подсудимая, прошу встать.

   Грета поднялась.

   – Ваше имя леди Грета Робинсон?

   – Да.

   Грета старалась произнести это одно-единственное слово громко и уверенно, но подвел голос. Даже ей он показался робким и еле слышным. Нет, совсем не так хотела она ответить. Не мешало бы вспомнить, чему учил ее преподаватель дикции, перед тем как она перебралась на юг Англии. «Проекция», так, кажется, это называлось. Но в ту пору ее больше заботил акцент, надо было сменить северный говор другим, с более протяжными гласными «а» и «о», словом, начать говорить, как подобает представителям британского правящего класса.

   Впрочем, ее ответ судья все-таки расслышал. Даже одарил подобием улыбки и дал понять взмахом руки, что она может сесть.

   – Присаживайтесь, леди Робинсон. Садитесь. – Голос у него оказался на удивление высоким, почти женским, и впечатление это усиливалось вежливым тоном. Грубость и громкость, нет, эти качества не входили в арсенал судьи Грэнджера.

   – А теперь мистер Спарлинг. Представитель обвинения медленно поднялся на ноги.

   – Да, ваша честь?

   – Что там у нас с залогом?

   – Отпущена под залог при условии, что будет находиться по месту жительства и отмечаться, ваша честь.

   – Отмечаться, мистер Спарлинг?

   – Да. По средам и субботам в полицейском участке Челси.

   – Что ж, не думаю, что мы должны настаивать на продолжении выполнения всех этих условий, раз процесс начался. Первого, оставаться по месту жительства, будет достаточно.

   – Слушаюсь, ваша честь.

   – Так, теперь еще один вопрос, который бы хотелось поднять до начала слушаний. Я видел эти фотографии.

   – Фотографии дома, ваша честь? – спросил Спарлинг. – Или жертвы?

   – Жертвы. Их, если не ошибаюсь, пять. И на них отчетливо видны эти ужасные раны. Так вот, не вижу никакой необходимости показывать их сыну леди Энн. Выводы, сделанные медицинской экспертизой, достаточно однозначны. Смерть наступила в результате двух огнестрельных ранений, одно в плечо, второе – в голову, причем второй выстрел был сделан с близкого расстояния.

   – Все верно, ваша честь, – сказал Спарлинг. – Фотографии будут предъявлены жюри присяжных после того, как я выступлю с предварительным обвинением, и приставу вовсе не обязательно показывать их Томасу Робинсону. Тем более что по обоюдному согласию сторон он будет вызван последним.

   – Позвольте спросить, почему, мистер Спарлинг? Ведь он ваш первый и главный свидетель.

   – Именно так, ваша честь, но по единодушному мнению врачей, мальчику надо дать время отправиться после событий пятого июля. Вы, ваша честь, имели возможность ознакомиться с новыми показаниями?

   – Да, имел. Что ж, думаю, в данных обстоятельствах это будет разумно. А теперь, мистер Ламберт. Каково ваше мнение касательно этих фотографий?

   – Я бы не стал показывать их Томасу Робинсону, ваша честь, – ответил Майлз Ламберт, поднявшись со своего места. При этом ему пришлось отодвинуть кресло от стола на несколько дюймов, иначе не проходил объемистый живот. – Решать, конечно, вам, ваша честь, – добавил Майлз. – Но лучше это сделать до того, как детектив сержант Хернс выступит со своими показаниями.

   – Хорошо, мистер Ламберт. Я согласен. Итак, начнем. Мисс Хукс, мы готовы видеть в этом зале жюри присяжных.

   Эти слова были обращены к еще одному судебному приставу, какой-то совершенно миниатюрной даме. Росту в ней было не больше пяти футов, и она недоверчиво взирала на мир через очки с толстыми стеклами и в широкой черной оправе, которые закрывали чуть ли не половину заостренного худенького лица. Черная мантия доходила почти до пола, Грета даже испугалась на секунду: вдруг эта кроха наступит на подол и упадет. Но ничего подобного не случилось. Миниатюрная дама, с удивительным проворством перебирая ножками, поспешила к двери в дальнем конце зала, за скамьями, на которых должны были разместиться члены жюри присяжных.


   Странность этого жюри, вдруг подумала Грета, состоит в том, что нет во всех этих людях ровным счетом ничего странного. Все двенадцать его членов выстроились в очередь, чтобы поклясться или подтвердить, что он, или она, «постараются честно исполнить свой долг в отношении обвиняемой и вынести честный приговор в соответствии с представленными на суде доказательствами».

   Вот они, ее судьи. Разношерстное сборище из мужчин и женщин, отобранных наугад с помощью компьютера. Два индийца, один в тюрбане, другой – без него. Какой-то итальянец в дорогом костюме, уголком глаза она успела заметить, как он окинул ее восхищенным взглядом. Две пожилые дамы с пышно взбитыми прическами и большими бюстами, они сидели по обе стороны от молодого человека в мятой футболке с изображением Курта Кобейна. Азиатского типа девушка с таким тоненьким и тихим голоском, что ей пришлось давать клятву дважды, потому как с первого раза никто ее не расслышал. Еще какие-то четверо мужчин неопределенной внешности, оставалось лишь надеяться, что при вынесении вердикта перед их мысленными взорами будет стоять хорошенькое личико Греты. И, наконец, женщина за сорок, страшно похожая на Маргарет Тэтчер, именно так могла бы выглядеть премьер-министр, если б волосы у нее были черные и коротко подстриженные и носила бы она брючный костюм. Женщина давала клятву таким размеренным и решительным голосом, что все в зале дружно замерли на своих местах, когда эта дамочка поднесла Библию к правому уху, да еще торжественно приподняла – ну, точь-в-точь как президент в день инаугурации.

   Имена присяжных, зачитываемые вслух секретарем, ничего не говорили, Грета успела выхватить из общего потока лишь одно: Дороти Джонс. Это имя, Дороти, подумала Грета, как-то уж совсем не подходит этой женщине, особенно после того, как последняя достала из сумочки черную авторучку и принялась грозно постукивать ею по столу.

   Сидевший за своим столом Джон Спарлинг позволил себе подобие улыбки, на секунду искривившей его тонкие губы. Вот типичный образчик члена жюри присяжных, столь милый сердцу обвинения. Эта дама никогда не допустит, чтоб жалость и сочувствие помешали ей в поисках истины. Если понадобится, будет идти до конца, подобно гончей, по следу раненого зверя, пока не загонит его окончательно.

   Слева от Спарлинга Майлз Ламберт беспокойно заерзал на своем сиденье, как раз в это время индус без тюрбана поднялся, чтобы дать клятву. Майлзу категорически не нравилась эта дама в брючном костюме. Все остальные вроде бы ничего, к тому же ему удалось добиться желаемого соотношения, восемь мужчин и четыре женщины, но эта «Маргарет Тэтчер», похоже, может наделать немало неприятностей. Да к тому же добиться, чтоб ее выбрали старшиной присяжных еще до конца сегодняшнего заседания.

   Майлз хорошо знал этот тип женщин, частенько он ностальгически вспоминал старые добрые времена, когда защита имела право избавиться от трех любых неугодных ей членов жюри без объяснения причин. Теперь же это было просто невозможно, ну разве что всплывет факт, что кто-то из присяжных лично знаком с подсудимой или с одним из свидетелей. Единственное, на взгляд Майлза, отличие в пользу американской системы правосудия. Больше всего на свете ему хотелось сейчас устроить этой дамочке Джонс перекрестный допрос, который бы выявил все ее дурацкие предрассудки и предубеждения. Но этому не бывать, она есть и останется в числе двенадцати присяжных. Одна надежда, что мужчины восстанут и выберут старшиной… ну, хотя бы вон того парня в дурацкой измятой футболке.

   – Все дали клятву, милорд, – пропищала мисс Хукс каким-то особенно пронзительным голоском, свойственным разве что людям, всю жизнь опасающимся того, что другие их не расслышат.

   Присяжные расселись и выжидательно уставились на судью, но их внимание тут же переключилось на секретаря. Тот поднялся, держа какой-то листок бумаги.

   – Подсудимая, встаньте.

   Вот уже второй раз секретарь произнес эти слова. В третий раз они прозвучат, когда присяжные огласят свой вердикт.

   Грета поднялась, пальцы рук так и впились в медные поручни, отделяющие ее закуток от всего остального зала.

   – Члены жюри, обвинительный акт для предварительного предъявления присяжным под номером 211 от 2000 года гласит, что между неизвестным нам пока числом и 31 мая 1999 года обвиняемая вступила в преступный сговор с неизвестными лицами с целью убийства леди Энн Робинсон. В ответ на это обвинение она заявила, что невиновна, и теперь ваша задача состоит в том, чтобы, выслушав все свидетельства, сделать вывод, виновна она или нет.

   Виновна или нет. Виновна или нет. Виновна или нет. Эти слова эхом прозвучали в ушах Греты, зал поплыл и закачался перед ее глазами, пришлось еще крепче ухватиться за поручень. Суд над ней начался.

ГЛАВА 7

   Судья Грэнджер медленно обводил взглядом два ряда присяжных, те, в свою очередь, нервно ерзали на сиденьях, пытаясь устроиться поудобнее, освоиться со всеми формальностями и поскорее прийти в себя после озвучивания клятвы.

   «Одному господу ведомо, какие предрассудки принесли они с собой в этот зал, – думал старый судья. – В каких красках будут воспринимать они свидетельские показания?» Он был рад тому обстоятельству, что ему не придется слушать их дискуссии, когда они запрутся в специальной комнате для присяжных, иначе бы он наверняка испытал сильнейшее желание вмешаться. За долгие годы работы в суде он понял одну простую истину: лучший способ провести суд честно и беспристрастно – это как можно меньше вмешиваться. Присяжные небезупречны, но они куда лучше законников и государственных служащих, и не надо им мешать при вынесении вердикта.

   Судья обернулся к скамье обвинения и еле заметно кивнул.

   Джон Спарлинг неспешно поднялся и расправил полы мантии.

   – Доброе утро, господа присяжные. Позвольте мне прежде всего представиться. Я Джон Спарлинг, и я представляю сторону обвинения в этом процессе. Справа от меня находится Майлз Ламберт, он представляет сторону защиты. Подсудимая находится на скамье подсудимых.

   Спарлинг особо выделил эти два последние слова, точно желая тем самым подчеркнуть, что скамья подсудимых – самое подходящее место для леди Греты.

   – Уважаемые члены жюри присяжных, я собираюсь открыть вам суть этого дела, заранее предупреждаю, что ключи и двери здесь совершенно ни при чем. – Спарлинг тихонько усмехнулся, вызвав ту же реакцию у нескольких присяжных. Он знал, как это важно, вступить в контакт с присяжными, и никогда не упускал возможности пошутить с ними, не опускаясь, впрочем, до фамильярности. – Нет, просто надеюсь, что мое выступление поможет вам во всем разобраться.

   Майлз Ламберт скроил гримасу. Спарлинг всегда пользовался этим трюком, старался предстать истинным помощником присяжных, чтоб добиться от них единственного нужного ему вердикта: виновен или виновна.

   – Помочь вам понять суть произошедшего, опираясь на свидетельства. Они, подобно раме, окаймляют картину, и она становится ясна и очевидна. Особенно необходимо это в данном случае, поскольку главный свидетель обвинения будет выступать последним.

   Спарлинг не объяснил, почему. Не стал говорить присяжным, что Томас Робинсон слишком травмирован психологически, чтоб явиться давать показания сегодня. Вместо этого он как бы давал понять, что таково решение стороны обвинения. Решил приберечь напоследок самое «сладкое».

   – Итак, уважаемые члены жюри присяжных, позвольте мне разъяснить вам, о чем идет речь. Речь идет об одном старом доме и людях, которые в нем жили. Дом «Четырех ветров» был построен еще в шестнадцатом веке и до сих пор знаменит своими розариями, а также старинной резной лестницей, что ведет наверх из холла на первом этаже. Лестница тут очень важна, почему именно, объясню позже.

   Дом находится на окраине рыбацкого городка под названием Флайт, на побережье Суффолка. В нем прожили несколько поколений семьи Сэквилль. Леди Энн Сэквилль родилась в этом доме, у матери ее больше не было детей. Тридцать первого мая прошлого года, примерно в девять тридцать вечера, она была убита в своем доме двумя мужчинами, личность которых не установлена до сих пор. Полиция продолжает вести поиски убийц.

   Леди Энн вышла замуж за Питера Робинсона. Вы, уважаемые присяжные, наверняка слышали об этом человеке. Это сэр Питер Робинсон, министр обороны в нынешнем нашем правительстве. У супругов один-единственный ребенок, сын Томас, сейчас ему шестнадцать. Он будет выступать перед вами на следующей неделе.

   У сэра Питера была личная секретарша, она и является нашей обвиняемой. Она стала второй женой сэра Питера и, по мнению стороны обвинения, частично достигла этой цели, организовав убийство леди Энн Робинсон.

   Очевидно, что сэр Питер очень зависел от услуг своей секретарши, поскольку взял за правило привозить ее в дом «Четырех ветров» по уик-эндам. Не стану описывать, какие взаимоотношения существовали между членами семьи и обвиняемой на протяжении последних двух лет, пусть об этом расскажут свидетели. Но не премину отметить, что к весне 1999 года обвиняемую и леди Энн вряд ли можно было бы назвать подругами.

   Однако вернемся к тому дню, когда произошло убийство. Тридцать первое мая 1999 года. Экономка, миссис Мартин, уезжает в пять часов к сестре в Вудбридж. Она регулярно отправлялась к ней в гости по понедельникам, но в этот раз еще захватила с собой и Томаса. Ехали они на ее машине. Миссис Мартин подвезла Томаса к дому его друга во Флайте, где он должен был остаться переночевать. Вы услышите показания матери этого друга, и расскажет она о том, что этот визит мальчика организовала подсудимая. Прежде такого никогда не случалось, уважаемые члены жюри, и обвинение считает этот факт весьма значимым. Он говорит о том, что подсудимая стремилась устроить все так, чтоб леди Энн осталась тем вечером в доме совершенно одна.

   Перед отъездом миссис Мартин проверила все окна и двери в доме, проверила восточную и западную калитки, а также калитку в северной стене, убедилась, что все надежно заперто. Такого правила она придерживалась всегда и не отступила от него и в тот роковой день, тридцать первого мая.

   Спарлинг сделал паузу и отпил глоток воды. Затем сделал вид, что колеблется, потом решительным жестом взял со стола какие-то документы.

   – Я тут упоминал о дверях и калитках, и, прежде чем продолжить, необходимо сделать кое-какие пояснения насчет расположения дома и окрестностей. Вот фотографии и план.

   И снова Спарлинг сделал паузу, пока крохотная дама-пристав в мантии до пят раздавала копии присяжным. «Что ж, для начала очень даже неплохо», – подумал Спарлинг. Взоры всех присяжных были устремлены на него. Он полностью завладел их вниманием.

   – Видите, в правом верхнем углу плана изображен компас? К востоку от дома находится море, к западу – главная дорога, соединяющая прибрежные города, Флайт и Кармут. К югу находятся земли еще одного владельца, на севере пролегает еще один немощеный участок дороги. Он ответвляется от главной и тянется вдоль побережья параллельно северной стене, что отмечает владенья Сэквиллов. Именно здесь двое убийц припарковали свою машину тем вечером, примерно в половине десятого. Там же полиция обнаружила следы от шин, судя по ним, машина именно в этом месте совершила разворот на большой скорости.

   Итак, они припарковали машину и вошли на территорию через калитку в северной стене, которая оказалась незапертой. Полиция обнаружила отпечатки ног по обе стороны от калитки, на самой калитке и замке никаких следов взлома. Ее отперли в половине десятого, но ведь вы помните, господа присяжные, что в пять часов миссис Мартин проверила этот замок, и он был заперт. Сторона обвинения считает, что калитку отперла подсудимая, перед тем как покинуть дом вместе с сэром Робинсоном. И было это в половине девятого вечера, сэр Питер хотел оказаться в Лондоне пораньше, поскольку назавтра, с утра, предстояло заседание кабинета.

   А теперь прошу перейти к альбому со снимками, господа присяжные. На первых двух фото вы видите лужайку с тем самым участком дороги и калитку в стене. Далее следуют снимки наружной части дома. Прошу особо отметить следующее. Убийцам пришлось пересечь довольно широкую лужайку перед тем, как подойти к калитке в северной стене.

   Грета сидела на скамье подсудимых и слушала Спарлинга, хотя предпочла бы вовсе не слышать его голоса. Она видела, как завороженно внимают присяжные этому совершенно отвратительному человеку, как ловят каждое его слово, пока он не спеша описывает сцену действия и главных героев. И, разумеется, у всех этих героев были имена, кроме нее. Ее он называл только подсудимой.

   И вот теперь пришел черед фотографий. Они должны помочь присяжным представить, как выглядит это место. «Но эти маленькие снимки, сделанные полицией, страшно далеки от реальности, – подумала Грета. – Реальность убийства, да, возможно, они передают это ощущение, что угодно, но только не призрачную красоту дома «Четырех ветров». Эти окна со свинцовыми рамами, как глубоко сидят они в старом камне, потемневшем и потрескавшемся от тысяч штормов Северного моря. Эту симметрию шести старых тисов, что застыли на страже у входа, эти широкие зеленые лужайки под вязами. И всю эту печальную красоту окружает высокая каменная стена, покрытая толстым слоем Мхов и лишайников…»

   Грета живо представила две деревянные двери в стене, на каждой надпись начала девятнадцатого века, выведенная потускневшими от времени золочеными буквами. За розарием леди Энн, справа от дома, находится калитка под названием «Ветер с юга», вход на лужайку называется «Ветер с севера». Грета не знала, есть ли там калитки или двери под названием «Восточная» и «Западная». Но если даже они когда-то и были, то давным-давно развалились, и их заменили незамысловатыми воротцами из сварного железа.

   Грета ни разу не видела южную дверь открытой. За много лет она успела зарасти дикими вьющимися розами, что цвели летом ослепительно белыми цветками. А вот северную использовали постоянно, поскольку от нее начиналась тропинка до пляжа. Открывалась калитка огромным ключом, что висел на гвоздике в заднем холле. И Грета хорошо помнила, какая роль предназначалась этому ключу в играх Томаса. Правда, тогда он был совсем еще мальчишкой, ведь первый раз Питер привез ее в дом больше трех лет тому назад. Томас называл его ключом от замка, и по утрам, спускаясь вниз из своей комнаты, Грета снова и снова пыталась представить: каково это – быть хозяйкой и владычицей дома «Четырех ветров».


   – Итак, двое убийц прошли через лужайку и остановились у окон кабинета на первом этаже, – Спарлинг закончил демонстрировать присяжным снимки дома и вернулся к отчету о трагических событиях той ночи: – «Черт, – выругался один из убийц. – Да они заперты, мать их так».

   Он произнес эти слова, потому что рассчитывал, что хотя бы часть окон будет открыта. Помните, я говорил, что миссис Мартин перед тем, как уехать в пять, проверила все окна и двери. Но Томас, неожиданно вернувшись домой в восемь тридцать, обнаружил, что окно на северную лужайку открыто. И затворил его перед тем, как подняться к себе в спальню. Сторона обвинения уверена: именно подсудимая специально оставила это окно открытым.

   Томас Робинсон вернулся домой потому, что узнал: подсудимая договорилась с семьей его друга во Флайте, чтоб он там переночевал. И он не смог дозвониться оттуда матери. Никто не подходил к аппарату. Вернувшись, он увидел, что мать спит, медэксперт подтвердил, что вечером леди Энн приняла таблетку снотворного. Сын не стал ее будить и прошел к себе в комнату, что находилась в конце коридора. Окна ее выходили на северную лужайку.

   Он выключил свет, но еще не спал, как вдруг услышал, что к дому подъехала какая-то машина. Встал, подошел к окну и увидел две фигуры, перебегающие лужайку, затем какие-то мужчины остановились под окнами кабинета, что находились прямо внизу. И Томас отчетливо расслышал слова одного из них: «Черт, да они заперты, мать их так». – Спарлинг откашлялся и добавил: – Непристойные выражения, господа присяжные. И столь же непристойная и мерзкая игра.

   И вот мужчины начали выбивать стекло в одном из окон кабинета. По всей видимости, они делали это рукояткой пистолета. Затем один из них изловчился, просунул в образовавшуюся дыру руку и отпер задвижку. В этот момент или чуть позже, когда убийцы пролезали в комнату, один из них слегка поранился осколком стекла. Оставшегося на подоконнике пятнышка крови оказалось достаточно, чтоб сделать анализ ДНК. К сожалению, в национальной полицейской базе данных аналогичного образчика ДНК не оказалось.

   Очутившись в доме, убийцы прошли через кабинет в главный холл у входа. Вы видите план первого этажа, уважаемые господа присяжные. К этому времени Томас перебежал в комнату матери и начал ее будить. Мальчик решил спрятаться вместе с мамой в тайнике у лестницы на втором этаже и потащил ее за собой. На женщине была лишь длинная ночная рубашка, она даже не успела надеть домашние туфли.

   Следует отметить, господа присяжные, что тайник этот стар, как и сам дом; расположение его показано на плане. Сделан он был еще в шестнадцатом веке для католических священников, спасавшихся от преследований протестантов. Простое и в то же время весьма хитроумное сооружение. На верхней площадке у лестницы стоит огромный книжный шкаф, он может поворачиваться вокруг своей оси, если надавить на ряд книг в определенном порядке. За этими книгами расположен рычаг, он и приводит механизм в действие.

   Томас и его мать слышали звон разбитого стекла, слышали шаги внизу. Они подбежали к книжному шкафу как раз в тот момент, когда посторонние оказались в холле. Мужчины услышали какое-то движение и шум наверху, это Томас открывал шкаф, и посветили вверх фонариками. Один из них крикнул: «Вон она, вижу! Там, наверху. Смотри!» И тут вдруг Томас почувствовал, как шкаф повернулся, и он очутился в тайнике. Мама заперла его, чтоб спасти сыну жизнь. Она поняла, что бандиты видели ее, но сын уже был внутри, и она надеялась, что мужчины не станут присматриваться к шкафу. И оказалась права. Она спасла жизнь сына, но спасти свою жизнь ей не удалось.

   Они стреляли в нее дважды. Первая пуля, направленная снизу вверх, попала ей в плечо в тот момент, когда она стояла перед шкафом. Несчастная вскрикнула и упала, и тогда один из убийц взбежал вверх по лестнице и выпустил в нее вторую пулю. Пуля угодила женщине в голову, сын ее при этом находился в каких-нибудь десяти ярдах. Примерно на том же расстоянии, что я нахожусь от вас, господа присяжные, даже меньше.

   Спарлинг умолк. Он достиг своей цели. Он видел праведный гнев в глазах присяжных. И еще изумление, ужас, но прежде всего, конечно, гнев. Пришло время показать остальные фотографии.

   – Вот убитая женщина лежит на ковре, позади виден шкаф. Томас прячется в нем, его не видно. А вот лестница, ведущая на второй этаж из холла. Один выстрел был сделан оттуда, второй – уже наверху, с близкого расстояния. Вы видите раны. Эти двое пришли в дом убивать. И никакое это было не ограбление. Они пришли убивать, а уже потом грабить. Кто же послал их, спросите вы? Кто их послал? Вот в чем вопрос.

   Спарлинг сделал паузу, медленно и многозначительно обвел взглядом каждого из присяжных по очереди. Казалось, он подсказывал им: ответ надо искать слева. Там, на скамье подсудимых, сидела, опустив голову, словно не силах смотреть им прямо в глаза, леди Грета.

   Судья обвел взглядом присутствующих и тихо кашлянул. Спарлинг увлекся, вышел за пределы дозволенного. Навязчиво подсказывал ответ. Пришло время вмешаться.

   – Да, мистер Спарлинг? – сказал он, подпустив в голос раздражения.

   – Прошу прощенья, ваша честь, – откликнулся представитель обвинения и с явной неохотой закрыл альбом с фотографиями.

   Неприятный момент прошел, а вот осадок от него остался. Впрочем, Майлз Ламберт предупреждал об этом Грету. Фотографии – вот что самое скверное. Она это понимала. При взгляде на эти жуткие снимки, при виде того, как свинцовые пули уничтожили красивую женщину, люди начинают испытывать гнев. В дом вторглись убийцы. Несчастный мальчик прятался в темноте всего в нескольких футах от матери. Должно же быть на свете хоть что-то святое, какие-то принципы, а эти люди переступили черту. И должны ответить за это. В этом и состоит главная проблема, говорил ей Майлз. В необходимости возложить на кого-то ответственность. Нет, эти снимки просто невыносимы.

   – Они оставили ее лежать там, господа присяжные, прошли в спальню убитой и обыскали ее. Они не спешили, были уверены, что в доме, кроме них, никого нет. Взломали маленький сейф, находившийся в стене, за портретом бабушки леди Энн, и забрали оттуда ювелирные украшения. Старинные ожерелья, кольца и браслеты огромной стоимости. Эти фамильные драгоценности принадлежали семье леди Энн и передавались по наследству от поколения к поколению, начало было положено свыше четырехсот лет тому назад, когда построили дом «Четырех ветров».

   А потом они ушли. Нагло переступили через тело леди Энн и спустились вниз по лестнице. В стене шкафа была проделала маленькая дырочка, и Томасу удалось разглядеть лица убийц, правда, только в профиль. Волосы у одного из них были собраны в конский хвост, под правой скулой шрам. Шесть недель тому назад в Лондоне Томас видел мужчину с конским хвостом и похожим шрамом вместе с подсудимой. И он считает, что это тот самый человек, хоть и видел его в Лондоне совсем недолго и сзади. Вам решать, уважаемые господа присяжные, насколько убедительными являются эти новые показания Томаса Робинсона, когда он выступит перед вами в суде.

   Есть еще два момента, на которые стоило бы обратить внимание. Первое, ни тот мужчина со шрамом, ни его напарник, не надевали масок, когда шли на преступление. Перчатки на них были, а вот масок – нет, и, как считает обвинение, объясняется это тем, что им было плевать, увидит их лица леди Энн или нет. Они заведомо шли на убийство, а мертвые, как известно, молчат. Не могут выступить свидетелями, не могут произвести опознание.

   Второе. Томас видел, как мужчина со шрамом на секунду наклонился, исчез на это время из поля зрения. Тело своей матери Томас не видел, просто знал, что она упала где-то совсем рядом. И вот когда убийца выпрямился, Томас заметил, как он сует себе что-то в карман. Рассмотрел блеск золота, господа присяжные.

   Блеск золота – это очень важно. Обвинение считает: это был медальон, который убийца сорвал с шеи мертвой женщины. Причем так резко сорвал, что на коже осталась отметина. А позже этот самый медальон вдруг оказался у подсудимой, господа присяжные. Был найден у нее в столе, в лондонской квартире ее мужа.

   Присяжные, словно по команде, уставились на Грету, и она невольно прикусила губу. «Чертов медальон, – подумала она. – Сидеть здесь, в клетке, точно какой-то зверь в зоопарке, и все из-за этой проклятой безделушки». Она отвернулась и решила больше не слушать речь Спарлинга. Именно это шутливо предлагал ей Майлз, когда в субботу они обсуждали стратегию и тактику поведения на процессе.

   – Это еще не доказательство, Грета. Нам следует беспокоиться только о настоящих доказательствах. Так что оставьте старину Спарлинга мне, я с ним разберусь.

   Ей нужно было с самого начала последовать совету Майлза.

   – Да, обвинитель выступает первым, зато нам принадлежит последнее слово. Помните это, дорогая. Наше слово будет последним и решающим.

   Грета улыбнулась. Она очень верила в Майлза.

ГЛАВА 8

   В ста двадцати милях к востоку от Олд-Бейли мальчик, столь часто фигурирующий в речи Джона Спарлинга, стоял у окна, в спальне дома «Четырех ветров». Стоял и смотрел на широкую зеленую лужайку. День выдался прекрасный, теплый, настоящий летний день, лучи солнца просвечивали сквозь ветви вязов, создавая причудливую игру теней на только что подстриженном газоне.

   Примерно в сотне ярдов от того места, где стоял Томас, находилась северная калитка, надежно закрытая и запертая. При одном взгляде на нее Томаса пробирал озноб, хотя в комнате было тепло, даже жарко. Последние несколько месяцев мальчик неустанно возвращался мыслями к тому, что произошло прошлым летом, той роковой ночью, когда была убита мама.

   В воображении своем он видел, как мужчина со шрамом и его подельник крадутся по лужайке в темноте. Подельник наверняка водитель, а тот, другой, лишь отдавал ему приказания тихим, но жестким голосом. Вот они толкают калитку, ведь она не заперта, проходи, кто хочешь. И на секунду замирают, словно в нерешительности. Мужчина рассеянно проводит пальцем по длинному шраму и бегло осматривает при этом дом, он хорошо виден в бледном лунном свете. «В ту секунду, – подумал Томас, – мужчина напоминал кота, вмиг оценившего всю беззащитность своей жертвы. И еще он явно наслаждался чувством безнаказанности, когда шагал через лужайку с тяжелым металлическим предметом в кармане. Он знал, куда идет, и ничто не могло отвлечь его от цели».

   И тут, как было, наверное, уже тысячу раз, Томас представил себе маму. Как она мирно спит в постели, и лунный свет просачивается через не задернутые до конца шторы. Спит она в той же комнате, что некогда служила спальней для ее родителей. Там, где умирал ее отец, не сводя глаз с портрета жены на стене. Там, где Томас и сам часто спал, под боком у мамы, чувствуя себя уютно и в безопасности, когда на побережье Суффолка разыгрывался очередной сильный шторм. Жизнь, любовь, смерть, через все это довелось пройти нескольким поколеньям Сэквиллей, пока в их доме не появилась Грета.

   В ту комнату вряд ли кто заглядывал со дня смерти мамы. Сэр Питер не приезжал ни разу, разве что Джейн Мартин заходила раз в неделю смахнуть пыль, но надолго там не задерживалась. Она до сих пор никак не могла решиться заняться распределением гардероба леди Энн. Платья все еще висели в шкафах, как и до смерти их владелицы, точно ничего не случилось.

   Томас тоже держал дистанцию. С самого начала он твердо вознамерился остаться жить в доме «Четырех ветров». Ведь он был маминым наследником. И уехать – означало бы предать. Он решил почтить память умершей, оставшись в этом доме, но досталось это решение немалой ценой. Все вокруг, куда бы он ни направился, напоминало о ней. Он старался избегать резной лестницы в холле, старался не заходить в мамину спальню, однако часто оказывался на пороге собственной спальни, где стоял и смотрел на закрытую дверь в коридоре и горестно вспоминал свой провал.

   Он снова и снова вспоминал все детали. И постоянно корил себя за ту или иную промашку. Пришлось очень долго будить ее, трясти за плечо, а времени было в обрез. Он слышал, как ходят внизу мужчины. Если б он действовал быстрее и решительней, заставил бы ее идти впереди, тогда мама успела бы спрятаться в тайнике, и мужчина со шрамом ее бы никогда не заметил, никогда бы не выстрелил в нее, никогда бы не забрал у него маму. А вместо этого ее закопали в черную сырую яму в церковном дворе Флайта.

   Внезапно Томаса затошнило. Ноги подогнулись в коленях, такую слабость он ощутил в этот миг. Едва хватило сил добраться до ванной. Там он упал на колени, и его начало выворачивать наизнанку, так он и стоял, обхватив руками холодный фаянсовый бачок. Рвало бесконечно, до тех пор, пока уже нечем было рвать.

   Вернувшись в спальню, Томас старался думать о чем-нибудь хорошем. Но проблема заключалась в том, что прошлое, проведенное с мамой, и ее смерть разрушили все приятные воспоминания. Нет, это просто невыносимо. Он снова выглянул в окно и попытался вспомнить, чем занимался когда-то на этой лужайке.

   Во время каникул почти каждое утро шел он по этой лужайке к северной калитке, и Бартон трусил рядом. Шел Томас босиком, и крупный Лабрадор нетерпеливо рвался вперед и прокладывал ему тропинку в сверкающей росистой траве. Затем они выходили на берег. Там Томас подбирал какой-нибудь выброшенный волной обломок дерева и швырял его как можно выше и дальше. И пес послушно мчался по песку, затем с всплеском врезался в воду и каким-то чудом, как казалось мальчику, вырывал палку из водоворота волн и приносил хозяину.

   Вечерами тоже имелся свой ритуал. Слова «пора в постель», которые произносила нежнейшим своим голоском леди Энн, превращали добродушного Бартона в волка. Он принимался угрожающе рычать, и, подталкивая носом, подгонял Томаса по ступенькам, а потом – и по коридору, к спальне. Протестовать и сопротивляться было бессмысленно. От этого рычанье пса становилось лишь громче, он даже угрожающе щерил зубы и успокаивался, лишь когда Томас открывал дверь. Бартон первым бросался к постели, вскакивал на нее, сворачивался уютным клубком и моментально успокаивался.

   Томас страшно любил Лабрадора, собака отвечала ему полной взаимностью. Они были практически неразлучны. Сочиняя истории о том, как судьба забросила его на необитаемый остров, Томас всегда «брал» туда с собой Бартона. Тот составлял ему компанию, защищал от диких животных, пытавшихся напасть на их лагерь после захода солнца. Когда Томас воображал себя рыцарем Круглого стола, надевал шлем и кирасу, подаренные ему Джейн Мартин на день рождения, Бартон превращался в его боевого коня и красовался в специальных доспехах, пошитых из красивейшей шали леди Энн.

   Шло время, Бартон старел. Ему уже далеко не всегда удавалось поймать палку, брошенную Томасом в море. Собака стояла у кромки воды и растерянно смотрела, как ее потенциальную добычу уносит течением все дальше и дальше. А длинный черный хвост, которым он прежде так радостно вилял из стороны в сторону, теперь висел безжизненно и неподвижно. В такие минуты Томасу становилось страшно жалко Бартона. Он обнимал пса за шею, зарывался лицом в густую шерсть, а потом шел жаловаться маме.

   Ветеринар из Флайта послушал Бартону сердце и слегка покачал головой.

   – Есть шумы. Вот таблетки, давайте ему и не позволяйте перенапрягаться. Он у вас уже совсем старичок, Томас. По нашим меркам ему под девяносто.

   Под девяносто?.. Но Бартону никак не могло быть девяносто. Он был на три года моложе Томаса.

   – Собачий век короток, дорогой, – пояснила леди Энн в машине уже по дороге домой. – Пусть живет нам и себе на радость ровно столько, сколько ему отпущено.

   Через два месяца Бартон уже не мог подняться по лестнице на второй этаж. Томас подхватывал собаку на руки и тащил к себе в спальню. Как-то раз Лабрадор мирно проспал с ним в постели всю ночь, а на рассвете вдруг начал жалобно поскуливать. Томас бросился за мамой.

   Утром Бартону лучше не стало, и они вызвали ветеринара на дом.

   – Знаешь, с нашей стороны просто нечестно позволять Бартону так мучиться дальше, – сказала леди Энн сыну. – Ты же сам видишь, как он страдает, Томас.

   – Но я не хочу, чтоб он умирал! – воскликнул Томас и крепко обнял старого друга за шею.

   Бартон взглянул на своего хозяина, попытался подняться на ноги, но сил не осталось, и он снова опустил голову на пол.

   – Он нам доверяет. Верит, что мы поможем ему. Ты должен понять это, Том. – И Томас понял. Порой любовь бывает беспощадна.

   Поцеловал пса и крепко держал его за лапу, пока ветеринар наполнял шприц. Собака умерла мгновенно. Этого Томас тоже никогда не забудет: насколько хрупка грань между жизнью и смертью.

   Они с мамой похоронили Бартона в саду, под старым вязом у северной калитки, так чтоб Томас мог видеть из окна спальни его могилу. Потом они еще долго стояли рядом, взявшись за руки, и молились. Благодарили бога за то, что он подарил им радость общения с Бартоном. А на следующий день Томас соорудил деревянный крест, вырезал на нем имя собаки и даты и глубоко воткнул в землю под вязом.


   Леди Энн подумывала купить щенка еще до того, как умер Бартон, чтоб у Томаса уже была другая собака, когда Бартона не станет. Но почему-то не сделала этого. Возможно, ей казалось просто нечестным, если рядом со старым, теряющим силы псом будет бегать веселый шаловливый щенок и все внимание Томаса будет принадлежать ему.

   Леди Энн позаботилась о том, чтоб Томас мог должным образом оплакать умершего друга. Они с Томасом ходили к болоту, собирали у его края дикие цветы и украшали ими могилу собаки, но вскоре леди Энн поняла, что от таких прогулок становится только хуже. Томас должен забыть случившееся, и чем скорее, тем лучше. Незачем ему часами просиживать на берегу и ждать, что, прыгая через дюны, к нему примчится старый добрый друг Бартон. Он должен наконец понять, что собака ушла навсегда и ничто ее уже не вернет.

   Недели через две леди Энн решила, что настало время действовать. После завтрака Томас сидел на ступеньках у входа и смотрел, как утреннее солнце, просвечивающее сквозь тисовые деревья, рисует узоры на ковре в холле. Рядом с ним лежала книга в бумажной обложке, «Робинзон Крузо», но со дня смерти Бартона он не прочитал в ней ни строчки. Море сегодня было на удивление спокойным, и Томас глядел на лужайку у изгороди, на соседские дома по ту сторону дороги и чувствовал себя страшно одиноким. Ему некуда было идти и нечего делать.

   Из этого сонного состояния вывел голос матери. Она окликала его с лестницы.

   – Иди сюда, Том, пора паковать вещи.

   – Паковать вещи? Зачем?

   – Мы уезжаем в Лондон. Сегодня же. Я обо всем договорилась.

   – Лондон… Но зачем нам в Лондон?

   – Мы едем на каникулы, Том. Смена обстановки. Чтоб щечки твои хоть немного порозовели, чтоб ты перестал бродить как потерянный, похожий на кармутское привидение.

   – Да ничего я не похож на кармутское привидение! Ведь всем известно, это была женщина, убившая мужа ножом для резки мяса, и я не…

   – Ты четырнадцатилетний мальчик, у которого начались трудные времена, и ты не знаешь, чем себя занять.

   – Но, мама, ты ведь ненавидишь этот Лондон, я знаю! Тебе там никогда не нравилось. Ты сама говорила так всегда папе, когда он приглашал тебя на очередное политическое мероприятие.

   – Я же не на мероприятие собираюсь, дорогой. Просто еду в Лондон приятно провести там время с тобой.

   – И с папой?

   – Да, конечно. Он обещал выкроить время и побыть с нами. Он знает, как тебе сейчас трудно. Поэтому и написал тебе письмо.

   – Тоже мне письмо! Всего пять строчек. «Сожалею, что это случилось с Бартоном. Прилагаю десять фунтов. Сходи в магазин и купи себе там, что хочешь».

   – Он очень занятой человек, милый. И хочет тебе только добра.

   – Да ничего подобного! Если б он действительно заботился обо мне, то приехал бы на последний уикэнд.

   – Он просто не мог. Должен был присутствовать на конференции. И ты это прекрасно знаешь.

   – Знаю одно: ему на меня плевать! И на тебя – тоже. Вот что я знаю.

   – Это не так, Томас. Это неправда.

   – Нет, правда. Все свое время проводит с этой своей Гретой. Зеленоглазой Гретой.

   – Она его личный секретарь, Том. К тому же и зеленые глаза тут совершенно ни при чем. Она прекрасно справляется с работой, и мы должны хотя бы попробовать… полюбить ее ради папиного блага.

   – Все кругом только ради его блага, – проворчал Томас. – И ничего для нашего. – Он так и вспыхнул от гнева, сердито пнул книжку ногой. А потом застыл на верхней ступеньке крыльца.

   За спиной послышались шаги мамы, но Томас даже не обернулся. Она подошла и встала рядом с ним. Он пытался побороть выступившие на глазах слезы, крепко сжал руки в кулаки.

   Леди Энн очень тревожилась за сына. Такой несгибаемый, упрямый мальчик, всегда пытается подавить эмоции, не дает гневу и горю захлестнуть себя окончательно. Почему-то вспоминалась старая береза, что росла у южной калитки, ее сломал тот страшный шторм, разразившийся в январе, когда в бухте утонул рыбак. Слишком уж она была несгибаема, эта береза, вот и не выдержала. Совсем не то что тисы, легко гнущиеся под ветром.

   Питер был в доме той ночью. С Гретой. Вместе с ней поехал отвезти Грейс Марш в гавань. Грета не нравилась леди Энн. Она утвердилась в своем мнении об этой женщине задолго до того, как Томас застиг ее за примеркой маминых платьев. Она замечала, как внимательно наблюдает Грета за каждым из домашних, как старается втереться в доверие. Но Энн это мало беспокоило, ведь пока что Грета не сделала ничего плохого, к тому же помощник она для Питера просто незаменимый.

   От внимания Энн не укрылся также и тот факт, что девушка изменила акцент. Мало того, она украдкой следила за хозяйкой дома, старалась подражать ее манерам. Просто из кожи лезла вон, чтоб стать «ею».

   – Она не одна из нас, – как-то опрометчиво заметила Леди Энн мужу. И тут же спохватилась, сочтя эту фразу проявлением снобизма. Умение прощать было частью нравственного кодекса, которого старалась придерживаться леди Энн всю свою жизнь. А потому она заставила себя принять объяснения Питера на тему того, зачем это Грете понадобилось примерять ее платья. У нее были деньги, у Греты – нет, и, если б она вела себя с ней достаточно приветливо, Грета наверняка бы попросила разрешения поносить какое-то из ее платьев.

   Томас, разумеется, смотрел на ситуацию совсем иначе. Его просто смешили все эти ухищрения Греты, старающейся сблизиться с ним. Все эти книжки, которые она прочитала о Суффолке. Леди Энн удивлялась: как только она находит время еще и на это. И еще ей казалось, что в спальне происходила не только примерка платьев, но расспрашивать сына о подробностях она не решалась. Он и без того изрядно намучился, прежде чем решился рассказать о платьях.

   – Давай не будем говорить ни о Грете, ни о твоем отце, Том. Я знаю, тебе нелегко, особенно после того, что произошло с Бартоном, но не стоит усугублять ситуацию. Ты не единственный, кто горюет о Бартоне. Джейн очень его любила, и я тоже. Нам обоим нужно сменить обстановку. Лондон – самое подходящее для этого место.

   В голосе матери звучала почти мольба, и Томас просто не мог противиться дольше. Он любил свою мамочку и не выносил, когда она тревожилась или огорчалась. Стоит ей разволноваться, как начнется чудовищный приступ мигрени. Она так страдала от этих приступов. Мама могла пролежать в постели весь день напролет, прикрыв лицо кусочком фланели и тихонько постанывая от боли. То было самым мрачным воспоминанием из детства Томаса. После приступа ее мучила страшная слабость, она сидела в качалке у двери в кухню и пила мятный чай, который заваривала ей в отдельном чайнике тетя Джейн.

   – Да, мамочка. Я вел себя просто глупо. Я очень хочу поехать с тобой. Иду собирать вещи.

   – Джейн перестирала все твои рубашки. Они в прачечной. И еще не мешало бы захватить блейзер для театра.

   – Так мы пойдем в театр? На какую пьесу?

   – «Макбет». В театре «Глобус». Я заказала билеты на четверг. Мы идем вдвоем.

   – «Макбет»! Ах, мамочка, вот это здорово! Я люблю тебя! Мне просто ужас до чего хотелось посмотреть этот спектакль. – И Томас, перепрыгивая через две ступеньки, помчался наверх собирать вещи.

   Леди Энн улыбнулась. Все же странный у нее мальчик. Впервые за две недели она услышала в его голосе радостные нотки. И чем же была вызвана такая бурная радость? Да тем, что он увидит сказку о духах, кровавом убийстве, предательстве и измене.


   Ехали они в «Астон Мартине» с поднятым верхом. Очень красивый автомобиль, родители подарили его леди Энн на восемнадцатилетие. Во Флайте у них был свой гараж, специально нанятый механик присматривал там за «Роллс-Ройсом» отца леди Энн, а также ярко-красной спортивной машиной, которую отец подарил Энн в двадцать один год. Вождение вновь заставило ее почувствовать себя молодой. Мир пролетал мимо, бесконечные поля со стогами, в запахе самого воздуха, казалось, было разлито ожидание радости и перемен. «Какая же я дура, – подумала леди Энн, – что на протяжении столь долгого времени просидела, замкнувшись в четырех стенах вместе с Томасом».

   Томас тоже воспрял духом. Ему нравилось смотреть, как мама ведет машину. Изящные руки лежат на руле, маленьком, словно у гоночного автомобиля, сама сидит, слегка откинувшись на светло-коричневое кожаное сиденье, ветер играет каштановыми прядями. На леди Энн было белое летнее платье с низким вырезом, и Томас видел, как сверкает на солнце ее любимый золотой медальон в форме сердечка. Отец подарил ей этот медальон на свадьбу, внутри находился маленький снимок, где они были вдвоем.

   На пальце леди Энн носила кольцо с сапфиром, квадратным темно-синим камнем. Этот камень привез из Индии прадед Томаса, как раз перед Первой мировой войной. В семье из поколения в поколение передавались слухи, что старый сэр Стивен Сэквилль украл сапфир у истинного его владельца и будто бы за это тот проклял его и все его потомство. Впрочем, никто, похоже, не верил в эту легенду. Камень необыкновенной чистоты обладал поистине волшебным, притягательным блеском. А сам сэр Стивен на портрете, висящем в гостиной дома «Четырех ветров», выглядел эдаким славным добродушным старичком, и еще лицо его было отмечено печалью по поводу ранней кончины дочери, матери леди Энн. Бедняжка погибла, катаясь на лошади. Ей было сорок, когда она умерла, ровно столько же, сколько теперь было маме Томаса. Заходя в спальню леди Энн, Томас часто видел ее сидящей за туалетным столиком и грустно взирающей на портрет матери над камином.

   – Надела это кольцо специально для тебя, – сказала леди Энн, заметив, что сын не сводит глаз с сапфира. – Знаю, это твое любимое.

   – А на портрете бабушка тоже с ним? – спросил Томас, обожавший разные семейные истории. – Только вчера смотрел.

   – Да, она носила его не снимая. Отец подарил, когда ей исполнился двадцать один год. Ну а историю происхождения камня я тебе рассказывала. О том, что дед привез его из Индии. Кстати, есть и письмо, где он пишет о нем. Надо будет найти. Сапфир просто изумительной красоты. И, надевая это кольцо, я чувствую себя ближе к ней. Глупо, я знаю.

   – Ничего не глупо!

   – Ты прав. Нет, конечно. – И леди Энн улыбнулась сыну. – Знаешь, я часто думаю, какой она была, Том, – продолжила после паузы леди Энн. – Отец часто называл ее чертом в юбке. Вечно попадала в разные истории, влезала в громадные долги, а расплачиваться приходилось старому сэру Стивену. Но все прощали ее за то, что она была такой красивой и жизнерадостной. А потом вдруг как гром среди ясного неба. Лошадь сбросила ее, и она умерла.

   – А сколько тебе тогда было, мама?

   – Когда это случилось? Пять. Только что исполнилось пять.

   – Это ужасно, просто ужасно… – пробормотал Томас. И пожалел, что затронул эту тему, заговорил о бабушке.

   – Честно сказать, не знаю, – заметила леди Энн. – Нет, конечно, для меня это было серьезнейшей травмой. Именно поэтому, наверное, я почти ничего не помню. За исключением одного. Это видение просто преследует меня, хоть и не имеет, казалось бы, прямого отношения к ее гибели. Хотя порой мне кажется, все-таки имеет. Я видела, как отец сидит на ступеньках перед домом. Не знаю, плакал он тогда или нет. Зато точно знаю одно: прежде он всегда сидел только на стульях и креслах, а вот теперь на ступеньках.

   – На крыльце?

   – Да. А потом на протяжении долгих лет я о маме вообще ничего не помнила. Разглядывала фото в старых альбомах, но они ровным счетом ничего мне не говорили. А вот портрет, который тебе так нравится, – другое дело. Сколь ни покажется странным, но он всегда помогал мне понять, почувствовать ее. Прежде он висел в холле, и я разглядывала его часами, а потом вдруг память вернулась ко мне.

   Я была в парке, на качелях. Должно быть, то была детская площадка. До сих пор не могу сообразить, где она находилась, помню только, что там поблизости росли высокие зеленые ели. Кто-то раскачивал меня, и я взлетала все выше и выше, так высоко, что видела в воздухе над головой свои черные кожаные туфельки.

   – Но при чем тут твоя мама? – спросил Томас.

   – Это она раскачивала качели. Я ее не видела, но точно знаю, это была она. И именно потому, что мама рядом, я была так счастлива. Взлетала высоко-высоко, но ни капельки не боялась, потому что она была рядом. Вот мои воспоминания о ней.

   Леди Энн умолкла и вытерла слезы. В отличие от многих мальчиков того же возраста, Томас не стеснялся проявлять свои чувства, к тому же был наделен даром сострадания. Он перегнулся через боковину сиденья и поцеловал мать в мокрую щеку.

   – Спасибо, Том. Ты у меня очень славный мальчик.

   А вот тут Томас расстроился. Он считал себя уже достаточно взрослым и не любил, когда его называли мальчиком. Заерзал на сиденье, но леди Энн, похоже, не замечала этого. Она все еще думала о матери.

   – Когда папа умер и мы с Питером переселились в большую спальню, я взяла портрет из холла и перевесила его. Поместила над камином.

   – А сейф уже был там? – спросил Томас.

   – Нет. То была идея Питера. Он хотел, чтоб я поместили все свои фамильные драгоценности в банковский сейф. Твердил, что такие ценные вещи просто нельзя держать дома, чтоб они валялись где попало. Ты же знаешь, какой он у нас. Очень практичный человек в отличие от меня.

   – Да. – В этом Томас был полностью согласен с матерью. Практичность и трезвость ума всегда были главными качествами Питера, и тот сожалел, что сын не унаследовал их.

   – Но я не могла пойти на такое. Что толку иметь красивые вещи, если они лежат где-то за семью замками и никто не может их видеть? Ну и мы пришли к компромиссу. Отец установил в стене этот огромный уродливый сейф, я прикрыла его сверху бабушкиным портретом.

   – Чтоб сама присматривала за своими драгоценностями, – усмехнулся Томас.

   – Да, в каком-то смысле это так. Но для меня было гораздо важнее повесить этот портрет там, где я могла бы видеть его, просыпаясь по утрам. Стоит взглянуть на него, и ощущаешь близость мамы.

   – Знаешь, там она какая-то… смешная, – Томас с трудом подобрал последнее слово. – Ну, не в том смысле, что над ней хочется хохотать. Смотрит так, словно ей наплевать на все на свете. Но при этом видно, что она любит людей.

   Но вот «Астон Мартин» подкатил к особняку в Челси, и леди Энн заметила, что сын озабоченно нахмурился.

   – Прости, Томас. Сама не понимаю, что это на меня нашло. Специально привезла тебя в Лондон, чтоб хоть немного развеселить, и всю дорогу говорила о своей покойной маме. Как-то не слишком красиво с моей стороны.

   – Да нет, ничего страшного. Просто я… ненавижу, когда люди умирают молодыми. Вот и все.

   – Обо мне можешь не беспокоиться. Я у тебя в добром здравии.

   Леди Энн весело улыбнулась сыну и нашарила в сумочке ключ. И тут из-за высокого здания выглянуло солнце, и сапфир на ее пальце заиграл холодновато-синими мрачными отсветами. День был теплый, но Томаса внезапно пробрал озноб.

ГЛАВА 9

   Немало прошло времени с тех пор, как Томас последний раз посещал дом неподалеку от Кингз-Роуд, и он радостно носился по лестницам, открывал и закрывал двери, заглядывал в комнаты.

   У Греты был здесь свой кабинет, располагался он в полуподвальном этаже здания. Вообще весь этот этаж был превращен в своего рода офис из нескольких помещений, где сэр Питер занимался бумагами и проводил важные встречи. Теперь же все эти комнаты были пусты, поскольку сэр Питер с Гретой уехали на неделю в Мидлендс, в свой избирательный округ. И должны были вернуться лишь завтра к вечеру, так что дом был в полном распоряжении Томаса еще целые сутки.

   Особняк был высокий и узкий, позади находился небольшой садик, обнесенный изгородью. Сэр Питер купил этот дом двенадцать лет тому назад, когда его впервые избрали в парламент, и всегда чувствовал себя в нем свободно и уютно, не то что в доме «Четырех ветров», где на всем лежала печать леди Энн и ее знатных предков.

   Комнаты были обставлены дорого, но со вкусом, и казались безликими, не было в них ни одного предмета, говорившего о личной жизни хозяина. За исключением, пожалуй, двух снимков, студийных фотографий леди Энн и Томаса. Обе были вставлены в тяжелые рамы и стояли на книжном шкафу в гостиной. Библиотека являла собой биографии государственных деятелей, труды по экономике и внешней политике. Томас долго и безуспешно искал на полках какой-нибудь роман.

   И еще все здесь было прибрано с необычайным тщанием. Даже произведения искусства и декоративные предметы висели и стояли под правильными углами по отношению к своим «соседям», а подушки на креслах и диванах были такие тугие, точно на них никто никогда не сидел. Томас заметил, что почти в каждой комнате, за исключением его спальни наверху, есть часы.

   Леди Энн прилегла отдохнуть после поездки, и в доме вдруг стало холодно и неуютно. Томас распаковал вещи, разложил одежду на креслах и стульях в своей комнате, но ощущение внутренней пустоты заполнить никак не удавалось. В таком доме, подумал Томас, можно умереть, и никто этого даже не заметит.

   На улице же все было иначе. В Челси выдался прекрасный и теплый весенний день, молодые красивые девушки разрядились в туалеты, оставлявшие груди и ноги максимально открытыми, и Томас поразился этому зрелищу. И даже испытал нечто похожее на вожделение, и тут же устыдился этого, то же неловкое чувство охватило его чуть раньше днем, когда они с мамой заходили за покупками в «Харродз»[2].

   Позже они обедали в маленьком французском ресторанчике с видом на Биг-Бен и здание парламента. Томас вспомнил об отце и порадовался тому обстоятельству, что он теперь так далеко от дома. Чувства к Грете были куда сложней и противоречивей. Не было дня, чтоб Томас не вспоминал, как стоит она, обнаженная до пояса, в маминой спальне и открыто демонстрирует ему свои груди. Девушки, проходящие мимо по тротуару, живо напомнили ему эту картину, и одновременно он почти ненавидел Грету. Он помнил, что она всегда смотрела на мать и отца с жадностью, точно завидовала тому, что они имеют. И в то же время вспоминался другой ее взгляд, как смотрела она на него тогда в спальне, а потом сказала: «Что, пялишься на мои груди, да, Томас?» И засмеялась, когда он начал это отрицать.


   Вернувшись домой, Томас лег в постель и долго прислушивался к голосам припозднившихся прохожих, доносившимся с улицы. Откуда-то издалека слышалась песня Дэвида Грея «Белая лестница», и звуки ее отозвались в сердце Томаса тоской по людям и местам, которых он еще не знал.

   Лишь к полуночи он погрузился в беспокойный сон. Снилось ему, что он снова находится в маминой спальне во Флайте, видит отражение Греты в высоком зеркале, только сейчас она вроде бы не замечает, что он застыл в дверях. Она стоит, уперев руки в бедра, и на ней то самое шелковое лимонно-желтое платье из маминого гардероба, которое она тогда примеряла. Только на этот раз она подхватила его в талии тонким черным ремешком из змеиной кожи – под цвет волос.

   Вот она медленно поднесла руки к пряжке, расстегнула ее. Подержала ремешок за оба конца и отпустила. Во сне он медленно упал на пол, но никакого звука Томас при этом не услышал. Это был сон без слов и звуков, но в отличие от других снов он был наполнен желанием. Грета сделала так, потому что он хотел. Если б не хотел, она бы не стала, остановилась. Нет, не так, тогда ее вообще бы не было во сне.

   Она медленно завела руки за спину, к длинной «молнии», что тянулась от самого основания шеи. Ухватила застежку пальцами и неспешным и каким-то многозначительным движением потянула ее вниз. Он почти физически ощутил это движение, точно сам провел пальцами по ее позвоночнику. И еще он знал: она сделала это потому, что ему так хотелось. От этого, казалось бы, совсем незначительного усилия его качнуло в сторону. Он даже ухватился за дверной косяк, но она, похоже, ничего не заметила. Приподняла руки, выскользнула из платья, потом перешагнула через него и подошла еще ближе к зеркалу. Платье осталось лежать на полу, напоминая обмелевшую лужицу.

   Тело ее было – само совершенство. Томас физически ощущал таившуюся в нем силу, видел, как играют мышцы бедер под округлыми холмиками ее ягодиц. В воображении своем он медленно поглаживал ладонью внутреннюю часть этих роскошных бедер. И тут, словно прочитав эти его мысли, Грета медленно раздвинула ноги и изогнулась всем телом.

   И вот во сне Томас вышел из дверной тени, сделал шаг-другой вперед и опустился на колени. Потянулся почти невидящим жестом, обнял ее торс обеими руками и притянул к себе. И вот пальцы ощутили затвердевшие соски грудей, которые она поднесла еще ближе. Почти в ту же секунду он нащупал языком влажное углубление между ног, и ринулся вперед, в сладкую томительную тьму, содрогаясь от экстаза.

   Томас метался и ворочался в постели, пуховое одеяло свалилось на пол, но он не проснулся. Сон не отпускал его. Он чувствовал на плечах руки Греты, чувствовал, как тянет она его за собой в мамину постель.

   Тогда он вскочил на ноги, пытался вырваться, но потерял равновесие и оказался на постели. И уже изогнул спину, готовясь еще глубже вонзиться в податливую плоть, как вдруг взгляд его упал на кольцо с сапфиром. Камень в оправе, отливая синим полуночным светом, красовался на пальце Греты, а с красивой длинной шеи свисал мамин золотой медальон на цепочке.

   Он дико закричал во сне и тут же проснулся. Увидел, что лежит на постели, совершенно обессиленный, точно после долгого плавания, услышал, как мимо дома с громким воем сирены пронеслась пожарная машина, вскоре звук замер вдали.


   Томас стоял у раковины в ванной и умывался. Поднял глаза на свое отражение в зеркале и залился краской. Смешанные чувства обуревали его, он испытывал и отвращение к себе, и одновременно – сексуальное возбуждение, жажду доминанты над другим человеком. Опустил глаза вниз, оглядел свое тело и почти испугался. Похоже, он совершенно не властен над ним.

   Внутренние часы его были по-прежнему настроены на неторопливый и неизменный ритм Флайта. Год за годом там ничего не менялось, кроме погоды. До тех пор, пока не умер Бартон, именно поэтому мама привезла его в Лондон, где все было по-другому. Девушки на улице, музыка по ночам, вой сирен. Здесь могло случиться все, что угодно, и внезапно Томас ощутил себя пленником отцовского дома с его безликими комнатами и высокими лестницами. Надо выйти на улицу, погулять, вдохнуть свежего воздуха, хотя бы на пять минут.

   Он торопливо оделся и сбежал вниз по лестнице на цыпочках, не хотел будить маму. Стоявшие внизу, в холле, высокие дедовские часы показывали половину первого, и Томас понял, что проспал не больше часа прежде, чем его разбудила сирена.

   Он отворил дверь, выглянул. Большая улица, проходившая слева от дома, казалось, совсем обезлюдела, как и маленькая боковая улочка, на которой и стоял отцовский дом. Музыку выключили, ни в одном из окон соседских домов света видно не было. Все кругом было погружено во тьму. Тишину нарушили лишь проехавшие мимо две машины.

   Томас всей грудью вдохнул прохладный ночной воздух и сошел вниз по ступенькам, затворив за собой дверь. Дом находился рядом с главной улицей, и Томас, не задумываясь, сразу свернул на нее. И зашагал к мосту через Темзу. Вечером, возвращаясь с мамой из ресторана, они проезжали как раз по этому мосту. Мост украшали гирлянды из маленьких белых лампочек. Они еще остановились на противоположном берегу полюбоваться этим зрелищем. Альберт-Бридж, так, кажется, назывался этот мост. В честь мужа королевы Виктории, принца Альберта. Он умер совсем молодым, чем разбил королеве сердце.

   Впрочем, добраться до реки Томасу было не суждено. Откуда-то из-за угла навстречу ему вывернулись два парня в бейсболках, повернутых козырьками назад. Один из них шагал одной ногой по тротуару, другой – по проезжей части, второй пинал носком ботинка пустую пивную банку. Томас сразу понял – им никак не разминуться. Поворачивать назад не было смысла, слишком уж близко они находились, а на улице в поле зрения ни единой живой души, кроме этих двоих. Тогда он прибавил шагу, чтоб проскочить между парнями, но едва успел он это сделать, как оба незнакомца вмиг оказались посреди тротуара, плечом к плечу, и, проходя мимо, нарочно толкнули его, да так сильно, что он едва не упал.

   Впрочем, ничего плохого больше не случилось. Томас услышал за спиной смех, парни продолжали шагать по тротуару.

   – Глупый маленький хорек, – сказал один из них. – Видал, какая у него была морда?

   Томас не слышал, что ответил второй. Двинулся дальше, изо все сил сдерживаясь, чтоб не побежать, и проклиная себя за глупость. Не следовало выходить так поздно из дома. Мама не раз предупреждала, что надо быть осторожней, Лондон очень опасное место. А о том, чтоб гулять по пустынным улицами после полуночи, и речи быть не могло. Он лишь надеялся, что грохот пустой пивной банки не разбудит ее, не заставит заглянуть к нему в спальню и обнаружить, что его там нет. Но вскоре грохот замер вдали, он почувствовал, что теперь в безопасности, и завернул к дому.

   Он дошел уже почти до своей боковой улочки, как вдруг снова увидел тех же парней, они шли навстречу. По-прежнему шли, только на этот раз быстрей, и в каждом их движении сквозила решимость. Томас сунул руку в карман и начал отчаянно нашаривать ключ от двери. Мама дала ему этот ключ сразу по приезде, и он был уверен, что захватил его с собой, когда выходил из дома.

   Они были уже совсем близко, и теперь Томас разглядел их лица. Парни хохотали, один из них бил кулаком о раскрытую ладонь другого. Они тоже увидели Томаса, сразу почувствовали его страх.

   – Ты чего, заблудился, что ли, сучонок? – спросил один парень. – Тогда иди к нам, я, так и быть, объясню, куда тебе на хрен топать дальше.

   Второй громко заржал.

   – Бабки у тебя имеются? – спросил он. – Или телефончик?

   При их приближении Томаса моментально парализовал страх, но затем, когда заговорил второй парень, он почувствовал, как к нему возвращаются силы. Резко метнулся вправо, выскочил на узкую боковую улочку, и секунды через две уже стоял под уличным фонарем перед домом.

   Нельзя было терять время. Он слышал, как парни выбегают к нему из-за угла. Если ключа при нем нет, бессмысленно взлетать вверх по ступенькам; а если бежать дальше по улице, эти отморозки наверняка его догонят. Они года на три-четыре старше его и куда как проворней. И Томас принял единственно правильное в данной ситуации решение: сбежал по каменным ступенькам к входу в полуподвальное помещение, где находились владения Греты.

   Днем он заметил, что там стояли мусорные бачки, но, добежав до самого низа лестницы, увидел, что их нет. Наверное, днем кто-то забрал. И лишь секунду спустя он понял, куда они исчезли. Бачки стояли возле открытого входа в подвал, что находился под тротуаром. Томас тут же метнулся туда, стараясь не производить при этом шума. В обычных обстоятельствах ничто бы не испугало его больше, чем вдруг оказаться в чернильной темноте незнакомого подвала, но теперь он ринулся туда, не задумываясь, обрадованный тем, что тьма тотчас же обступила его со всех сторон.

   Преследователи его опоздали всего лишь на какую-то долю секунды. Остановились на тротуаре, прямо у него над головой.

   – Да он спустился в один из этих гребаных подвалов, точно тебе говорю, – сказал тот, кто предлагал Томасу показать дорогу.

   – Ни хрена подобного, – возразил второй. – Мы бы заметили, как он туда ныряет. Я же не слепой, мать твою! Ладно, пошли. Успеем его догнать.

   Томас услышал топот, парни побежали дальше по улице. Оттер пот со лба рукавом, потом крепко прижал руку к груди, в попытке унять бешеное биение сердца.

   Стараясь дышать глубже, чтоб хоть немного успокоиться, он вылез из своего убежища и остановился перед окном в комнату Греты. Находилось оно примерно в пяти футах. Рама была опущена не до конца, отстояла дюймов на шесть от подоконника. А раньше, днем, он видел, что это окно было закрыто и шторы раздернуты. Теперь же они были плотно задернуты. Томас успел заметить все это еще днем, после ленча, когда обследовал дом без всякого риска быть застигнутым врасплох. Ведь мама сказала, что отец с Гретой вернутся только завтра к вечеру. Он взглянул в щель между шторами и увидел газовый камин, два кресла, за ними стол и еще – книжный шкаф. Мало того, он слышал в комнате голоса. Один звучал слабо, отдаленно, и он никак не мог его различить, зато другой он узнал тотчас же. Он принадлежал Грете.

   – Тебе следует потерпеть. Не так уж это и трудно.

   Томас не слышал, что ответил второй голос, но секунду спустя Грета заговорила снова. Похоже, она находилась где-то совсем близко от окна.

   – Нет уж, послушай меня! Придется еще немного подождать. Мы же договаривались.

   Снова пауза, и снова ее голос. На этот раз он прозвучал издалека.

   – Неужели не понятно, что я еще его не заполучила?

   А может, «этого не получила»? Томас так и не разобрал. Слова звучали неотчетливо, к тому же смысл разговора оставался неясен. О чем это она говорит? И с кем? И почему находится дома, когда должна быть в Мидлендсе с отцом и вернуться не раньше завтрашнего вечера?..

   Томас так и застыл под окном, весь превратился в слух и был слишком поглощен вопросами, которые сам себе задавал. А преследовавшие его парни завернули обратно по улице, и без всякого труда могли бы заметить его на фоне стены, если б не выдачи себя. Говорили они громко, во весь голос, чуть ли не кричали, словно выказывая тем самым презрение к обитателям этого богатого и престижного района. Томас едва успел нырнуть обратно в подвал, когда они вновь остановились перед домом.

   – Напрасная трата времени, мать твою! – выругался один из парней. – Не так он выглядел, этот сопляк, чтоб при нем было что ценное.

   Друг с ним не согласился:

   – А по мне, так выглядел как самый настоящий сраный маленький богатей. С бумажником, набитым папочкиными бабками, и спрятался он в одном из этих долбаных подвалов, точно тебе говорю. Я его видел! Нырнул туда, как крыса.

   – Ладно. И что с того? Может, он тут живет.

   – Может, и живет. Но руку даю на отсечение, этот гаденыш там спрятался. Наверняка до сих пор там торчит. Спустился вот здесь или возле следующего дома.

   – Лично я, мать твою, лезть за ним не собираюсь! Мне только этого не хватало, угодить в тюрягу за грабеж.

   И Томас услышал удаляющиеся шаги – это один из парней двинулся дальше по улице. Второй же остался стоять у ворот дома.

   – Вот сука! – злобно пробормотал он. – Падла трусливая! – И он с досадой и изо всей силы пнул носком ботинка по железной решетке. А потом убежал в ночь.

   Томас выждал еще немного, затем вылез из подвала и направился к лестнице. И вдруг кто-то резко раздернул шторы в окне прямо у него над головой, и Томас быстро присел и спрятался под подоконником.

   Во время этого движения ключ от дома вдруг выпал у него из кармана и, громко звякнув, упал на забетонированную дорожку. Томас так и замер на месте, уверенный, что Грета или тот, кто с ней находился в комнате, слышали этот шум. Интересно, как он будет объяснять свое присутствие здесь, под окном ее комнаты, посреди ночи?.. Сколько он ни силился, приемлемого ответа придумать не удавалось. Он подслушивал, это и дураку ясно. А уж как и при каких обстоятельствах попал в подвал – это теперь неважно.

   Однако вскоре он понял, что ни Грета, ни человек, находившийся с ней в комнате, звяканья ключа не услышали. Должно быть, этот звук был заглушен другим – скрипом поднимаемой рамы. И вот над головой Томаса, на этот раз всего в нескольких дюймах, снова раздались голоса.

   – Нет, никого не видно. Должно быть, просто послышалось. Как-то здесь уже побывали грабители, и я не собираюсь позволять им украсть мой компьютер. А миссис Воображала, она все равно ничего не слышит. Принимает на ночь снотворное. А мальчишка, тот вообще спит на втором этаже.

   Если б Грета перегнулась через подоконник, то непременно заметила бы Томаса, даже могла бы коснуться его головы, но мешали железные прутья решетки. Он в безопасности, впрочем, ровно до тех пор, пока не откроется дверь в ее апартаменты, а судя по звукам, именно это она и собиралась делать.

   Томас не слышал, что ответил на это человек в комнате, поскольку в следующую секунду Грета опустила раму окна до конца. Из дома скоро кто-то выйдет, времени у него в обрез, но надо попытаться успеть. Он подобрал ключ, развернулся и начал красться вдоль стены к входной двери. Снизу не доносилось ни звука.

   А чуть позже у него просто не было выбора, кроме как опрометью промчаться вдоль дома в свете уличного фонаря. Оказавшись на крыльце перед входной дверью, он дрожащей рукой вставил ключ в замок и прислушался. Полная тишина. Просто удивительно, его вроде бы никто не заметил.

   Томас запер за собой дверь и какое-то время стоял в темном холле, пытаясь побороть вновь охватившую его панику. Ноги казались ватными. Лишь позже он понял, что этот момент слабости и полной неподвижности спас его от разоблачения. Включенный в холле свет тут же выдал бы его присутствие, но Грета прошла через дверь в конце холла в спасительной для него темноте и ничего не заподозрила. И у Томаса было время, пока она поворачивала ключ в замке, вбежать в комнату, которую она использовала как офис. Дверь за собой он оставил полуоткрытой.

   Вошел и увидел крохотные мигающие огоньки компьютеров и какой-то другой техники, но света они давали недостаточно. И Томас не видел, где здесь можно спрятаться, ну, разве что за шторами на высоких окнах. Двигался он медленно и осторожно, стараясь не наступить на какой-нибудь проводок, не врезаться в стол, стоявший посреди комнаты, его он запомнил еще с дневного посещения владений Греты. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

   И вот, стоя у зашторенного окна офиса, он вдруг понял, что еще никогда в жизни не был так напуган. Встреча с парнями на улице стала неприятным потрясением, но сейчас он больше нервничал из-за странных слов Греты и невидимой второй персоны, находившейся в квартире подвального этажа, из-за близости этих людей и боязни, что в любой момент они могут его застукать.

   В холле послышались шаги, и Томас бросился за штору и стоял неподвижно, прижавшись спиной к простенку между высокими окнами. И вот он услышал, как отворилась дверь и кто-то – судя по всему, это была Грета – включил свет. Шагов ее он не слышал, но знал, чувствовал: она стоит в дверях и оглядывает комнату. Чисто инстинктивно Томас отвернулся к окну и тут же прижал ладошку ко рту, чтоб не вскрикнуть от испуга. На улице, под фонарем, стоял спиной к дому какой-то мужчина. И Томас понял, нутром почувствовал: это тот самый человек, с которым недавно разговаривала Грета.

   Мужчина в обтягивающих синих джинсах и белой рубашке без воротника. И еще на джинсах красовался кожаный ремень, широкий и черный, и Томас вдруг со всей ясностью представил, как человек этот снимает его с узких бедер и держит над головой, словно бич. Было нечто в его фигуре и позе, выдающее предрасположенность к насилию. Томас едва ли не физически ощущал силу и угрозу, исходившие от этого мужчины, пока тот стоял, слегка раскачиваясь на каблуках, точно боксер или танцор какой-то. Он также угадал в этом человеке способность на взрывную реакцию. Темные длинные волосы незнакомца были собраны в конский хвост. Если б не были собраны, Томас не разглядел бы шрам, что тянулся от правого уха вниз по толстой бычьей шее.

   Томас так и похолодел от страха. Он не знал, как долго простоял за этой чертовой шторой, не отводя взгляд от незнакомца на улице. А тому стоило всего лишь повернуть голову, чтобы заметить его в окне. А там, по другую сторону шторы, Грета. В действительности прошло лишь несколько секунд, прежде чем она выключила свет и затворила за собой дверь, но юноше эти секунды показались вечностью. Он застыл, точно вкопанный, боясь пошевелиться, стараясь не дышать, и молился только об одном: чтоб мужчина со шрамом не обернулся. Но тот, к счастью, делать этого не стал.

   Когда за Гретой затворилась дверь в полуподвальное помещение, Томас шагнул в комнату, и тяжелые шторы вновь сомкнулись за ним, отрезав свет уличного фонаря и стоявшего под ним мужчину.

   Томас медленно на ощупь двинулся по комнате, погруженной во тьму. Шел, вытянув перед собой руки, чтоб не натолкнуться на препятствие, и чувствовал, как сильно они дрожат. И вот наконец нащупал дверной косяк, и ему уже не составляло труда выйти в холл.

   Он был уже на полпути на второй этаж, как вдруг остановился у двери в мамину спальню. Он слышал ровное ее дыхание, но заходить не стал. Совсем недавно он любил пробраться к ней в постель и пристроиться рядом, ища защиты от штормов Суффолка, но теперь все изменилось. Он находился в Лондоне и уже не был прежним маленьким испуганным мальчиком, вопреки всем насмешливым высказываниям Греты.

   Томас вытер слезы и еще крепче ухватился за перила. Поднявшись к себе на второй этаж, он умылся и лег в постель. Но сон еще долго не приходил. Он даже слышал, как колокола церкви Святого Луки пробили три, и только после этого забылся тревожным сном. Во сне он видел лица за окном, чьи-то руки, одергивающие тяжелую штору.

ГЛАВА 10

   Проснулся Томас в десять утра. Комнату заливал яркий солнечный свет. Секунду-другую он никак не мог сообразить, где находится. За окном спальни не было знакомых деревьев, которые он привык видеть во Флайте. Виднелись лишь крыши соседских домов, какие-то башни и высокие шпили в отдалении. И еще через открытое окно в комнату проникал бесконечный шум дорожного движения. Лондон уже давным-давно проснулся.

   После завтрака он пошел к реке прогуляться. Тротуары просто кишели людьми, и на набережной ему пришлось ждать минуты две или три, пока на переходе загорится зеленый свет. Поток легковушек и грузовиков казался просто нескончаемым. Но вот наконец все они остановились, и он смог перейти улицу и попасть на Альберт-Бридж. Висячий мост и днем оказался не менее красивым, чем ночью, с гирляндами мигающих лампочек. Позолоченные амбразуры в белоснежных башенках, над головой воздушное сплетение легких металлических конструкций. Томас стоял в самом центре моста, облокотившись на парапет, и смотрел, как пляшут на воде солнечные зайчики, затем перевел взгляд на восток, туда, где находились Вестминстерское аббатство и Тауэр, но эти достопримечательности были скрыты за поворотом реки. Внезапно при виде простершегося вокруг огромного и величественного города его охватило возбуждение. Казалось, что события ночи имели место не здесь, а где-то совсем в другой стране. По мосту проезжали дети на велосипедах, они стремились попасть в парк Бэттерси, невозможно было даже представить, что на этих солнечных оживленных улицах человек мог испытать такой страх.

   Вернувшись к дому, Томас остановился перед ограждением, отделявшим полуподвальное помещение, и глянул вниз. Занавески на окнах Греты были раздернуты, за стеклами ни признака жизни. Минуты через две он собрался с духом, спустился по ступеням и заглянул в одно из окон. Все в точности так же, как было накануне днем. Никаких стаканов на столе, ни бумаг, ни одного следа, указывающего на то, что ночью там кто-то побывал.

   Мама к приходу Томаса уже проснулась, сидела за дубовым бюро в кабинете и писала письма. Подняла глаза, увидела сына и улыбнулась.

   – Привет, Том. Как спалось?

   – Да вроде бы нормально.

   Томаса удивил мамин вопрос, и солгал он почти автоматически, даже не думая. Он уже успел возненавидеть себя за то, что прошлой осенью рассказал маме о том, как Грета примеряла ее платья. Ничего хорошего из этого не вышло, и теперь он не собирался сознаваться в том, что подглядывал и подслушивал.

   А что касается встречи с теми двумя парнями, то он сам виноват, нечего было шляться по улицам в столь поздний час. И об этом тоже маме рассказывать не стоит, она только расстроится. Так что забыли, проехали.

   – Вроде бы? – леди Энн удивленно приподняла бровь.

   – Да нет, спал я просто прекрасно. Почему спрашиваешь? Ты-то сама как спала?

   – Как убитая. Но ты же знаешь, я принимаю снотворное. Спрашиваю просто потому, что под глазами у тебя темные круги.

   Томас покосился в зеркало, висевшее над камином. Мама права. Выглядит он просто ужасно.

   – Наверное, дурные сны снились. – Он выдавил полуулыбку.

   – Помнишь, какие именно?

   – Нет. Забыл.

   На сей раз Томас солгал уже сознательно. Он вовсе не собирался рассказывать маме о том неприличном, чудовищном сне, хотя помнил его в деталях и даже красках. Все, до мельчайших подробностей.

   – Что за допрос ты устроила, мам? – недовольно пробормотал он.

   – Прости. Просто ты выглядишь… как-то странно. Прямо сам не свой. Эти жуткие темные круги под глазами, а щеки красные, как свекла. Уж не заболел ли, сынок? Может, у тебя температура?

   – Да нет. Я в полном порядке и абсолютно здоров. Если будешь мучить меня и дальше, уйду на улицу и не вернусь.

   – Не надо. Я заказала столик в ресторане на ленч. Скоро уже выходить, так что пойду наверх и переоденусь.

   Томас продолжал стоять в дверях, глубоко засунув руки в карманы. Вид у него был раздраженный и недовольный.

   – Ну, будет тебе, Том, – извиняющимся тоном протянула леди Энн. – Прости, если обидела. Погоди-ка, хочу тебе кое-что показать. Иди сюда.

   Томас подошел к бюро, за которым сидела мама.

   – Ну, не смотри таким букой. Не стану показывать, если тебе неинтересно. Это секрет, большой секрет.

   – О чем это ты?

   – Так тебе хотелось бы знать?

   – Давай, мам. Не томи душу, говори. Ты же знаешь, я просто обожаю разные тайны.

   – Так и быть. Но только смотри, чтоб никому ни слова. Отец огорчится, если узнает, что я тебе сказала.

   – Сказала что?

   – О ящике. Ящике письменного стола. Подойди сюда, посмотри. Сейчас покажу, как он устроен.

   Томас подошел и смотрел матери через плечо. Она протянула руку. И Томас увидел два ряда маленьких ящичков, расположенных в углублении в центре. Он затаил дыхание и не сводил с матери глаз. А леди Энн осторожно надавила на две крохотные медные кнопки, что находились на нижних ящичках по обе стороны от углубления, и тут послышался тихий щелчок, деревянная панель откинулась, и взору предстало еще одно углубление. Маленький тайник.

   – Но там пусто, – разочарованно протянул Томас.

   – Не в том дело, глупыш. Важен сам механизм. Смотри, как он умно устроен.

   – Да, вижу. Но внутри обязательно должно быть что-то. К чему иметь под рукой тайник, если нечего в нем прятать? Какой-нибудь секрет.

   – Ну и что? Дома во Флайте у нас тоже есть, ты же знаешь. И ничего в нем не хранится.

   – Ну, то совсем другое дело. Тот куда как больше, и все о нем знают.

   – Жаль, что разочаровала тебя. Впрочем, один положительный момент все же есть. Лично я рада, что твой отец не хранит в нем каких-то постыдных секретов. Впрочем, он вряд ли стал бы хранить их здесь, даже если б они имелись. Просто он редко пользуется этим бюро.

   – А давно оно здесь?

   – О, я не знаю. Уже было, когда мы с ним познакомились. Кажется, он получил его в наследство от матери. Показал мне этот тайник сто лет тому назад и заставил пообещать, что я никому не скажу о нем. Почему… не знаю. Возможно, просто хотел привнести в нашу жизнь ореол тайны. Ладно. Как бы там ни было, не говори ему, ладно?

   – Не скажу, – ответил Томас. И настроение у него сразу улучшилось. При одной только мысли о том, что мама показала ему тайник, хоть и обещала отцу никогда не делать этого.

   – Так мы едем? – спросил он.

   – Через десять минут. Вон вроде бы и такси подъехало. Встретимся внизу. Мне еще надо переодеться.


   Обедали они в ресторане в Ковент-Гарден, а потом дошли до пирса в Вестминстере и отправились на экскурсию в Тауэр.

   Томас с трудом сдерживал нетерпение, ему казалось, что катер движется по реке страшно медленно. Дома, во Флайте, у него хранилась книга о Тауэре, и он считал этот замок самым красивым и замечательным в мире. Они проплыли под Лондонским мостом, и вот их взорам предстали высокие стены и башни Тауэра.

   – Вот там они выставляли головы казненных! – возбужденно воскликнул Томас и указал рукой. – Насаживали на пики, что на Лондонском мосту! Я читал в своей книжке.

   – А она с картинками? – осторожно спросила леди Энн.

   – Нет, конечно. Да и мост этот совсем не тот. Старый продали, кажется, американцам.

   Катерок уже совсем замедлил ход, пассажиры приготовились сойти на берег, но Томас даже не шевельнулся. Продолжал стоять рядом с мамой, перевесившись через поручни. Он ждал, когда катер минует последнюю, столь важную для него заветную отметку.

   – Вот, смотри! – воскликнул он и указал на Тауэр. – Видишь, мам? «Ворота изменников»! Это главные водные ворота в Тауэре. Через них провозили узников. Последний их путь к смерти.

   Леди Энн пробрал неприятный озноб. Название ворот было выбито в камне над портиком, серые речные волны бились о черную решетку ворот внизу. Лучи солнца сюда никогда не проникали.

   – Бог мой, Томас, до чего же ты обожаешь разные ужасы, – растерянно пробормотала леди Энн. Ее давно уже беспокоило пристрастие сына к темным страницами прошлого, силам зла, смерти, казням и прочим ужасам. Нет, надо обязательно поговорить об этом с Питером. Она уже давно собиралась, но все никак не могла решиться. У Томаса слишком развито воображение. И она чувствовала, что ни к чему хорошему это не приведет.

   Оказавшись в самом Тауэре, они посетили темницы, места казни, а потом не меньше получаса простояли в очереди, чтоб увидеть сокровищницу ее величества королевы. Но это зрелище, похоже, разочаровало Томаса. Ювелирные украшения с огромными камнями, хранящиеся за пуленепробиваемым стеклом, не произвели на него должного впечатления. В отличие от каменных темниц Белой башни и Кровавой башни, где каждый шаг и звук отдавался зловещим эхом. И где Томас мог живо представить себе страдания томившихся там узников.

   В этом мама была с ним согласна. Особенно в том, что касалось драгоценностей.

   – Вот почему я не разрешила отцу поместить наши фамильные драгоценности в банковский сейф, – сказала она. – Ну, помнишь наш вчерашний разговор в машине? Стоит изъять хоть что-то из контекста истории, и предмет сразу же утрачивает ценность. Во всяком случае, в моих глазах.

   И они направились к выходу ловить такси.


   Вечером они поехали в знаменитый театр «Глобус» смотреть спектакль по пьесе Шекспира «Макбет». Томас был потрясен. Он не раз читал эту пьесу, но здесь, под открытым ночным небом, персонажи впервые ожили для него по-настоящему.

   Поначалу, когда Макбет повстречал трех ведьм, напророчивших, что он непременно станет королем, Томас еще замечал окружающих, в том числе и маму, она сидела рядом, кутаясь в шаль. Но вскоре он потерял всякое ощущение реальности, а Макбет тем временем спорил с женой, следует ли убивать короля Дункана, пока тот спит в гостевой спальне их замка.

   Томасу нравился Макбет, храбрый полководец, произносивший столь величественные речи, и ему страшно не хотелось, чтоб тот совершил преступление. И одновременно он понимал, знал, что от судьбы Макбету все равно не уйти.

   Затем сцена погрузилась в почти полную тьму. И Макбет прокрался в королевскую почивальню и заколол несчастного ударом кинжала прямо в сердце. Теперь Томас ненавидел Макбета всеми фибрами души, и ненавидел все больше, чем больше людей убивал на своем пути этот злодей. И вот настал момент, когда в Шотландию вошел со своей армией сын короля Дункана Малкольм, и тут симпатии Томаса вновь оказались на стороне Макбета, особенно в тот момент, когда тот так мужественно встретил свою смерть.

   Спектакль закончился под звуки фанфар, действующие лица трагедии превратились в простых актеров и вышли раскланиваться на аплодисменты. Томас был просто опьянен противоречивыми и бурными чувствами, которые испытывал на протяжении последних двух часов.

   – Ну, скажи, мам, правда здорово? Просто необыкновенно! – спросил он в такси по пути домой.

   – Да, наверное, – довольно холодно ответила леди Энн. «Макбет» вовсе не принадлежал к числу ее любимых пьес, к тому же на сегодня крови с нее было достаточно.


   Вернувшись домой, леди Энн и Томас обнаружили наверху в гостиной сэра Питера и Грету. Они сидели за столом, разложив перед собой какие-то папки, с бокалами красного вина в руках. «Похоже, отец никогда не перестает работать», – подумал Томас и тем не менее почтительно склонился к отцу и поцеловал его в подставленную щеку. Подобного рода обмен приветствиями всегда казался Томасу сухой формальностью, лишенной каких-либо чувств, и призван был лишний раз подчеркнуть главенство отца в доме. Военный, что с него взять…

   – Ну, хорошо провели вечер? – осведомился сэр Питер.

   – О, да, – ответила мама. – Смотрели «Макбета» в «Глобусе». Я под конец немного замерзла, а вот Том получил огромное удовольствие. Не правда ли, дорогой?

   Томас кивнул. Описать словами испытанный им восторг было невозможно.

   – О, тебе здорово повезло, – вмешалась Грета. – Это моя любимая пьеса. И мне всегда страшно нравился Макбет. Ну, сам персонаж, я имею в виду. Не только пьеса.

   – Вот как? – холодно заметила леди Энн. Она уже сомневалась в правильности выбора развлечений для сына. Эта экскурсия в Тауэр, затем «Макбет», и мальчик пребывает в страшно возбужденном состоянии. Последнее, чего ей хотелось, так это обсуждать личные качества безжалостного убийцы Макбета с секретаршей своего мужа.

   Но Грета пропустила мимо ушей это завуалированное ее предупреждение.

   – Очень хорошо помню, как впервые увидела этот спектакль. Училась тогда в университете. В «Макбете» есть совершенно потрясающие строчки. Помните, он вдруг увидел в воздухе воображаемый кинжал, перед тем как отправился убивать короля? – Грета протянула вперед руки, точно намереваясь взять это оружие, и процитировала:


А! Это что? Кинжал.
И рукояткою ко мне. Возьму.
Ты не даешься и не исчезаешь —
Так ты неуловим? Так ты доступен
Одним глазам, виденье роковое?
Кинжал – мечта, дитя воображенья,
Горячки, жгущей угнетенный мозг…[3]

   Грета очень выразительно продекламировала этот отрывок, сумела передать даже неуверенность Макбета в том, что он должен убить Дункана, и Томас сразу проникся к ней симпатией. В эти секунды она казалась ему родственной душой. Очевидно, он все же недооценивал эту женщину прежде.

   Однако на леди Энн это маленькое представление произвело противоположный эффект. Она с трудом сдерживала раздражение. С самого начала была вовсе не в восторге от того, что застала мужа и Грету в столь интимной обстановке, распивающими вино в гостиной. И вот все накопившееся за долгое время раздражение выплеснулось наружу. Ей захотелось поставить наконец на место эту зеленоглазую выскочку.

   – Потрясающие слова, – заметила она тоном, предполагавшим совсем обратное. – Написано превосходно, но за ними нельзя спрятаться. Макбет убил короля, а ведь тот был гостем в его доме. Совершенно хладнокровно заколол его самым настоящим, а не воображаемым кинжалом. Можно ли представить более подлый, коварный и трусливый поступок?

   – Это его жена довела, – сказала Грета. – Она заставила. И ведьмы.

   – Вы пытаетесь найти оправдания. А он просто кровожадное ничтожество и получил в конце по заслугам.

   – Может быть. Но почему же тогда в финале публика сочувствует ему, а не скучному Малкольму?

   Томаса так и подмывало сказать, что он на стороне Греты, но пришлось прикусить язык. Он инстинктивно чувствовал: за спорами матери с Гретой стоит нечто большее, чем просто разногласия в интерпретации одной из шекспировских пьес.

   Тут в спор вмешался сэр Питер. Похоже, он не осознавал, чем вызвано недовольство жены.

   – Да ты у нас революционерка, Грета, – заметил он. – Самая настоящая революционерка. – И в голосе его при этом звучало нескрываемое восхищение, что раздражило леди Энн еще больше.

   – Искренне надеюсь, что это не так, – сказала она. – Ибо никогда не симпатизировала революционным идеям. Люди должны знать свое место.

   Леди Энн тут же захотелось извиниться, взять свои слова назад, но что-то ее остановило. Очевидно, все те же раздражение и гнев, которые испытала она в доме «Четырех ветров» три месяца тому назад, когда случился тот страшный шторм. И когда Питер взял с собой Грету, отправившись на поиски Кристофера Марша. Не ее, а именно Грету. Вечно эта Грета!

   Тогда она сказала примерно то же самое. Словно эти три слова, «знать свое место», слишком уж прочно укоренились в ее сознании и всегда были готовы сорваться с языка. Словно она знала: именно эти слова могут больнее всего ранить врага. Судя по кислому выражению лица Греты, они на сей раз попали точно в цель.

   В комнате повисло неловкое молчание. И никто не решился прервать его, пока леди Энн не заговорила снова, обращаясь на сей раз к мужу:

   – Ну, как там твои избиратели?

   – Да вроде бы нормально. Хотя с Гретой получилось бы лучше. Она всегда умела заставить самых сомневающихся и непокорных есть с руки.

   Леди Энн нахмурилась. Мужу, как всегда, удалось найти нужные слова для поддержки своей секретарши.

   – Я думала, вы были там вместе.

   – Нет, Грете пришлось изменить планы. У нее захворала мама, и она вынуждена была ехать в Манчестер и переночевать там.

   – Сочувствую, Грета, – сказала леди Энн. – Надеюсь, вашей маме лучше? – В голосе ее звучала неподдельная озабоченность. Ей стало стыдно за свои выпады.

   – Да, спасибо. Теперь все хорошо, – ответила Грета. Ей не понадобилось много времени, чтоб вновь обрести самообладание. – Самый заурядный артрит. Ну, бедняжка приуныла, а когда появилась я, вновь воспряла духом.

   – Что ж, я рада, – заметила леди Энн и поднялась с дивана. – Однако пора в постель. И тебя, Томас, это тоже касается. Завтра предстоит еще один долгий и интересный день, надо как следует выспаться, набраться сил. Не хочу, чтоб и завтра ты выглядел так, как сегодня утром.

   – А как он выглядел утром? – спросил сэр Питер.

   – Жуткие темные круги под глазами. Такое впечатление, что не спал ни минуты. Наверное, перевозбудился от пребывания в Лондоне. Ступай, Томас. Спокойной ночи.

   Томас подошел к отцу, подарил ему еще один дежурный поцелуй, затем вдруг в нерешительности замер на полпути к двери. Он не знал, следует ли целовать Грету или нет.

   Она решила за него, помогла выйти из затруднительного положения. Поднялась, подошла и крепко поцеловала в щеку, придерживая рукой за плечо.

   – Доброй ночи, – шепнула она, а затем, когда Томас зашагал вслед за матерью к двери, добавила: – Я рада, что тебе понравилась пьеса.

   Через пятнадцать минут Томас уже лежал в постели, раздираемый самыми противоречивыми чувствами.

   Выходит, Грета солгала о том, где находилась прошлой ночью. Вовсе не в нескольких сотнях миль от Лондона, вовсе не в Манчестере, где, по ее словам, ухаживала за больной матерью. Она была здесь, в подвале этого дома, и принимала там какого-то подозрительного незнакомца с конским хвостом на голове и большим шрамом за ухом. Она упрашивала его набраться терпения, подождать еще немного. Но чего именно? Томас задавался этим вопросом весь сегодняшний день.

   В этой истории вообще много неясного. Кто этот человек? Почему солгала Грета? Чего им надо было ждать?..

   Томас приложил к щеке ладонь. Нежно провел пальцами в том месте, где щеки его касались губы Греты. И еще он вспомнил, какой красивой она казалась, когда цитировала строки из пьесы Шекспира. И тут же вслед за этим воспоминанием пришло другое, о постыдном ночном сне.

ГЛАВА 11

   Наутро Томас ждал на ступеньках лестницы, ведущей в кухню. Он слышал разговор матери с отцом, тот, как всегда, куда-то спешил – Томас видел в прихожей его портфель с накинутым поверх плащом. Чисто инстинктивно, сам не понимая, почему, он старался избегать общения с отцом. И в то же время ему хотелось слышать, о чем говорят родители. Вскоре выяснилось, что о нем, слишком уж часто повторялось в разговоре его имя.

   – Тебе нужно проводить больше времени с мальчиком. В противном случае понадобится помощь извне. – В голосе матери отчетливо улавливалась тревога.

   – Непременно. Обещаю. – А вот в голосе Питера звучало с трудом сдерживаемое раздражение. – Ведь именно я вывожу его сегодня в город, разве нет? И потом, это целиком твоя вина, что все это время он почти безвылазно торчал во Флайте. Его нужно отправить в хорошую школу. Там он сразу повзрослеет, вот увидишь.

   – Но он уже посещает хорошую школу, Питер. Мы ведь обсуждали это. И я не согласна с твоим мнением об английских школах-пансионатах. Никогда не соглашусь! Там лишь превращают детей в эмоциональных калек со склонностью к садомазохизму.

   – Ага! Но все время держать его возле своей юбки тоже не слишком полезно для мальчика, или ты не согласна? И вообще, у нас бы не было этого разговора, если б Томас был человеком устойчивым в эмоциональном плане.

   – Нет, не было бы. И да, очевидно, что он немного помешан на всем, что связано со смертью. Не нужно быть психиатром, чтоб заметить это. А после смерти собаки все это только усугубилось.

   – Но собаки умирают и будут умирать, – отрезал Питер. – Такова жизнь. Это неизбежно. Это тоже часть взросления.

   – Для тебя, быть может. Но видел бы ты его вчера! У него слишком бурное воображение. И еще он возомнил себя экспертом мирового уровня по казням. Мог бы сам водить туристов по Тауэру, рассказывать, сколько ударов топора потребовалось для того, чтоб отсечь голову Анне Болейн, и что именно потом сделали с этой ее головой. А вечером еще и «Макбет», он прямо чуть из кресла не выпрыгнул!..

   – И снова твоя вина. Не следовало водить его на этот кровавый спектакль, раз у парня такие проблемы.

   – Да, согласна, не следовало. Но он таков вовсе не потому, что ходит по театрам и смотрит там страшные пьесы. Надеюсь, ты понимаешь это, Питер.

   – Понимаю. Но чего именно ты от меня хочешь?

   – Хочу, чтоб ты проводил с ним больше времени. Показал бы ему мир, поездил бы с ним, вывел в свет…

   – Интересно, как это ты себе мыслишь? Ведь оба вы все время торчите в Суффолке, а я страшно занят на службе.

   – Ну, наверное, нам обоим надо постараться. Приложить больше усилий, ведь мы его родители. Я буду почаще вывозить его в Лондон, ты займешься его досугом здесь.

   – Хорошо, договорились. Начнем прямо с сегодняшнего дня. После переговоров с арабами. Хотят закупить целую флотилию воздушных истребителей, наверное, с целью перебить друг друга. Передай ему, мы можем встретиться в двенадцать. К этому времени я освобожусь.

   Родители вышли в холл, и Томас отпрянул и спрятался за перилами. На прощание они расцеловались и пожелали друг другу удачного дня. И выглядели в этот момент нормальной супружеской парой средних лет, а не мужем и женой, которые видятся лишь два раза в месяц по уик-эндам.


   За отцом захлопнулась входная дверь. Томас выждал еще минуту или две, а затем спустился к матери на кухню.

   – А сегодня ты выглядишь лучше, Том, – весело заметила она. – Вот что значит для усталого мальчика выспаться хорошенько.

   – Да, спал я хорошо. Но только зачем все время подчеркивать, что со мной не все в порядке? – раздраженно заметил Томас.

   – Ничего я не подчеркиваю. С чего это ты взял?

   Томас промолчал. Его так и подмывало спросить маму, что имелось в виду под помощью «извне», но он не стал. Этого только не хватало, чтоб его обвинили в подслушивании.

   – Где папа? – спросил он.

   – Ему пришлось уйти пораньше. У него какие-то важные переговоры, но он обещал отвести тебя пообедать, а потом показать парламент.

   – О господи! Так уж обязательно видеть этот парламент, мам?

   – Конечно, почему бы нет. И вообще, хватит капризничать, Томас. Ты должен годиться отцом, всеми его достижениями.

   – Он-то мной не больно гордится. Никогда не пропустит случая заметить, как я безнадежен. Не играю в крикет. Не играю в регби. Да как я могу научиться играть, если в моей школе и понятия не имеют об этом регби?

   – Я все понимаю. Ему нужно время, чтобы узнать тебя получше. А для этого надо почаще бывать вместе. И я очень рада, что сегодня вы этим и займетесь. Короче, ты должен быть в вестибюле его офиса ровно в полдень.

   – Где? В Уайтхолле? Разве там не нужен пропуск?

   – Конечно, нет. Дальше приемной ты все равно не пройдешь. Хотя позже, наверное, пропуск все же понадобится, когда он поведет тебя в здание парламента. Но папа все организует, не волнуйся.

   – Как думаешь, там можно увидеть премьер-министра? – спросил Томас. Вялость и недовольство как рукой сняло, перед ним открывались новые занимательные перспективы.

   – Не знаю. Но на всякий случай советую одеться поприличнее, вдруг действительно встретишь премьер-министра. Можешь надеть блейзер и брюки, которые мы купили в «Харродз». И еще не забудь захватить плащ на случай дождя.

   Леди Энн собралась к парикмахеру, а затем – к своему портному, вышла по пути и оставила Томаса в такси одного. Машина проезжала мимо Биг-Бена и здания парламента. Томаса вновь переполняли самые противоречивые чувства. Он с обидой вспоминал слова отца, подслушанные утром, и одновременно его одолевало любопытство и предвкушение того, что сегодня ему предстоит увидеть. Далеко не у каждого мальчика отец – член кабинета министров. Особенно занервничал Томас, оказавшись перед высоким серым зданием в викторианском стиле с позолоченной табличной на дверях и легендарным названием «МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ». Он даже стал заикаться от волнения, объясняя строгому портье у входа цель своего визита. Тот выслушал мальчика с самым подозрительным и надменным выражением, впрочем, подобным образом он, очевидно, обращался со всеми гражданскими, вне зависимости от пола и возраста.

   Томас прождал минут пять под неусыпным наблюдением строгого портье, и вот наконец на верхней площадке лестницы, устланной красной ковровой дорожкой, появилась Грета. Сегодня она выглядела иначе. Во Флайте и вчера вечером одета она была просто, по-домашнему, но сейчас на ней красовался строгий деловой темно-серый костюм поверх белой блузки. Костюм был изумительно скроен и пошит из какой-то дорогой ткани и самым выгодным образом подчеркивал ее фигуру. Юбка была выше колен и открывала длинные и стройные загорелые ноги. У Томаса даже закружилась голова – с такой живостью он вдруг представил себе сцену из недавнего сна.

   Она сбежала вниз по лестнице, слегка покачивая корзиной для пикника. Поставила ее на пол, чмокнула Томаса в щеку, при этом обняла за плечи, в точности как вчера вечером, и он на секунду ощутил прикосновение ее грудей.

   – Приглядываешь за нашим юным гостем, да, Майлз? – с напускной серьезностью спросила она портье. Тот буркнул в ответ что-то невнятное, продолжая сидеть за столом. Похоже, даже появление Греты в мини-юбке не смогло изменить его настроя и кисло-подозрительного выражения лица.

   – Майлз Тридцать Три Несчастья. Так мы его называем, – шепнула Грета Томасу.

   – Вполне оправданное прозвище, – ответил тот тоже шепотом, но вышло громче, чем он рассчитывал. И Томас был уверен: Майлз Тридцать Три Несчастья прекрасно его слышал. Потому как вдруг принял самый воинственный вид и так и вцепился пальцами в лежавший на столе степлер.

   – У меня, увы, плохие новости, – сказала Грета, полностью проигнорировав этот угрожающий выпад со стороны портье. – Отец не может сейчас освободиться. С самого утра возникли проблемы. Арабы из Саудовской Аравии грозятся аннулировать большой контракт по закупке оружия.

   – Почему?

   – Обычная история. Кто-то осмелился нелестно выразиться в адрес их законодательной системы. Лично мне кажется, довольно сложно удержаться от подобных ремарок, зная, что там насмерть забивают женщин камнями за неверность мужьям, отрубают людям головы прямо у всех на глазах в центре города. Как бы там ни было, но сэр Питер не виноват, что не может спуститься к тебе. И просил передать, что искренне сожалеет. Надеюсь, ты не откажешься от моей компании? Взамен?

   Говоря все это, Грета вывела Томаса из здания, и едва успели они подойти к краю тротуара, она взмахнула рукой, и перед ними тут же притормозило такси.

   – Это недалеко. Просто не хочется таскаться по городу с корзиной для пикника. Думаю, мы очень славно проведем время где-нибудь у реки, после того как покончим с парламентом.

   Томас был тронут. Он испытывал к Грете самые противоречивые чувства. Очевидная антипатия, возникшая между матерью и Гретой, предполагала, что первая, узнав, что он провел день с секретаршей, будет далеко не в восторге, даже сочтет это своего рода предательством. Но разве был у него выбор? Отец подвел, мама целый день занята своими делами. И это очень мило со стороны Греты, что она выкроила время, чтобы как-то развлечь его, да еще прихватила еду для пикника. Последнее было совсем необязательно. И вот Томас уселся в такси рядом с ней и почувствовал, как по коже даже мурашки пробежали от предвкушения того, как проведут они день.

   Во время пасхальных каникул заседания парламента не проводились. Длинные, обитые зеленой кожей скамьи в палате общин не слишком заинтересовали Томаса, даже когда Грета указала на переднюю, где обычно заседало правительство, и микрофон, которым пользовался отец при выступлениях. Да, он подвел его, но, с другой стороны, Томас испытывал явное облегчение при мысли о том, что весь день сможет провести без него. Можно представить, какую скуку развел бы отец. Зато Грета знала массу забавных историй из жизни политиков, которые с удовольствием рассказывала, предваряя каждую предупреждением: «Чтоб никому ни слова, иначе мне страшно попадет от твоего отца».

   Солнце сияло на безоблачном небе, когда наконец около часа дня они вышли из здания парламента. И направились в парк, неся корзинку вместе. Поверх корзины был накинут плед, и Грета расстелила его на газоне у берега реки.

   – А мы вчера катались на катере, – сказал Томас. Просто для поддержания беседы, пока Грета раскладывала приготовленные для пикника продукты. – Мы с мамой проплыли примерно вон оттуда до Тауэра. Мимо «Ворот изменников».

   – Жутковатое местечко, – заметила Грета. – Давненько там не была, наверное, со дня своего первого приезда в Лондон.

   – Чем же жутковатое? – спросил Томас.

   – Ну, как же, достаточно вспомнить имена. Эти несчастные принцессы в башне. Анна Болейн. Потом Кэтрин Ховард.

   – Да, нам показывали место, где их казнили.

   – Потом еще этот негодяй Генрих Восьмой. Уж так отличился, такой след оставил в истории, что никому не снилось. Женился на хорошеньких девушках втрое моложе себя, а потом безжалостно убивал, стоило заподозрить их в измене. Естественно, что они изменяли этому жирному борову, чего еще было от них ожидать?

   – Да ничего они не изменяли, – вступился за несчастных Томас. – Уж во всяком случае, Анна Болейн. Это Томас Кромвель говорил королю, что она изменница, а на самом деле ничего подобного. – Король Генрих Восьмой и шесть его жен были, пожалуй, самыми популярными персонажами в истории.

   – Что ж, печально слышать. Уж я бы точно наставила рога этому злобному старому козлу. Мало не показалось бы.

   Томас промолчал. И сердце его забилось при мысли о том, что вытворяла бы Грета, наставляя рога нелюбимому мужу. Он даже покраснел и отвернулся.

   – Ладно. Давай не будем говорить о казнях и прочих ужасах. День выдался такой чудесный, к чему его портить? Не хочу, чтоб меня потом обвинили в том, что у тебя выдалась еще одна бессонная ночь.

   – О чем это вы? Спал я прекрасно.

   – Просто твоя мама сказала вчера, Томас, о том, что у тебя с утра были черные круги под глазами и оттого ей показалось, что ты вовсе не спал.

   – Так то было накануне ночью.

   – Да, именно.

   И Грета окинула Томаса выжидательным взглядом. Вопросов не задавала, но словно ждала каких-то объяснений. Но, поскольку он снова промолчал, решила зайти с другого конца.

   – Должно быть, после тихой жизни во Флайте здесь все кажется таким непривычным. И нужно время, чтоб приспособиться, верно?

   – Наверное.

   – И этот ужасный уличный шум. Даже после полуночи нет покоя. Я сама часто просыпаюсь от этого шума.

   – Ну, с этим у меня проблем не возникло. Ни прошлой ночью, ни накануне. И я не знаю, с чего это мама вдруг встревожилась.

   Грета улыбнулась. И вся как-то заметно расслабилась. Томас понял, что не ошибся с ответом. Именно этого она и ждала от него – подтверждения, что он ничего не видел и не слышал. Он и сам был доволен, не хватало только, чтоб Грета узнала, что он шпионил за ней и ее таинственным знакомцем. И одновременно он ощутил все нарастающее возмущение и тревогу. Во-первых, Грета настроена против мамы, во-вторых, беспокоили и еще кое-какие вещи. К примеру, мужчина со шрамом и еще тот факт, что Грета солгала, сказала родителям, что провела ночь в Манчестере с больной матерью.

   Томас понимал: с этой женщиной следует держать ухо востро, ни в коем случае не доверять ей. Но как же это было трудно, учитывая привлекательность Греты и отчаянные ее старания ему угодить.

   – А я захватила бутылочку белого вина, – сказала она. – Глоток-другой тебе не повредит, только родителям ни слова. Договорились?

   Томас не ответил, но принял из рук Греты пластиковый стаканчик, и этот жест мог расцениваться как молчаливое согласие. Выпил, от вина немного закружилась голова, и окружающий мир стал казаться еще ярче и солнечней.

   – Черт, жаль, что оделась не слишком удобно для пикника, – проворчала Грета. Сняла жакет, расстегнула две верхние пуговки на блузке. И скинула туфли на высоких каблуках перед тем, как усесться на плед.

   – Жаль, что в корзине не было места для подушек, – заметила она. – И этот жакет положить нельзя, изомнется. А мне потом еще на работу. Не возражаешь, если я облокочусь о твои ноги, Томас? Вместо подушки, а?..

   Томас молча кивнул. И уже окончательно утратил дар речи, когда Грета, вытянув длинные стройные ноги, опустила голову ему на бедро. Закрыла глаза и удовлетворенно вздохнула.

   Томас лежал на боку, прижавшись щекой к согнутой в локте руке, и скоро рука затекла, но он боялся пошевелиться. И вот, затаив дыхание, он потихоньку начал пододвигать другую руку, пока она не оказалась у ноги в светлых хлопковых брюках, что два дня тому назад купила ему мама, совсем рядом с гривой черных, как вороново крыло, волос Греты, разметавшихся по его бедру.

   Какое-то время он колебался, секунды показались вечностью, и вот наконец рука нерешительно зависла над головой Греты, а затем он начал нежно поглаживать ее волосы. Еще через какое-то время она слегка изменила позу и теперь, глядя вниз, Томас видел округлые холмики ее грудей. И тут же ощутил сильнейшее возбуждение, но ничего не мог с этим поделать. Он был уверен, Грета тоже заметила. Но и не думала отодвигаться. Вместо этого вдруг открыла глаза и заговорила чувственным полусонным голосом, отчего он завелся еще больше.

   – Знаешь, ты мне нравишься, Томас. Всегда нравился, с самого начала. Ты совсем не похож на отца и в то же время постоянно напоминаешь мне его.

   – Ты мне тоже нравишься, – еле слышно прошептал Томас.

   – Твоего отца и еще одного мальчика, с которым я училась в школе, – мурлыкала Грета. – Ты и на него тоже очень похож. Пьер, так его звали. Вечно декламировал стихи, рассказывал всякие невероятные истории. Отец его был родом откуда-то из Франции и просто ненавидел Манчестер. Возможно, Пьер унаследовал это от него. Я хочу сказать, романтическую натуру.

   – И что с ним было потом?

   – С Пьером? Он бросил школу. Подался на юг и затерялся где-то в Лондоне. Какое-то время мы даже перезванивались, но было это сто лет тому назад. Последний раз он говорил, что работает где-то во Франции. Не знаю, там ли он теперь. Возможно, женился. И у него куча ребятишек, мал мала меньше.

   В голосе ее звучало легкое раздражение, на широком гладком лбу над черными бровями залегла морщинка. Томас безуспешно пытался стереть ее ладонью.

   – Так я на него похож? – спросил он, желая вернуть беседу в интимное русло.

   – Нет, ни чуточки, – раздраженно бросила Грета, а затем добавила, уже мягче: – Извини, Томас. Все это в прошлом. Просто не хочу больше об этом говорить. Ты здесь ни при чем.

   И она улыбнулась ему, но колдовское очарование летнего дня было уже безнадежно испорчено. Часы на Биг-Бене пробили три, Грета резко села.

   – Идем, – сказала она. – Время возвращаться. Через двадцать минут мы должны быть дома.

   – Но почему? – спросил Томас, потряхивая затекшей рукой, чтоб избавиться от неприятного ощущения. Впечатление было такое, словно под кожу ему загнали сотни булавок и иголок.

   – Мне надо встретиться с твоим отцом. Обсудить детали следующего этапа переговоров. Остается надеяться, что ему удалось разобраться с этими саудовскими типами.

   – С кем?

   – С арабами из Саудовской Аравии. Истинными приверженцами традиций ислама. Ну, я же тебе говорила. Ты что, ничего не помнишь?

   Томас не ответил. Он смутно помнил причину, по которой отец не смог увидеться с ним сегодня, но теперь это казалось неважным. Важно было другое: день, проведенный с Гретой; солнце и белое вино, ее голова, лежащая у него на коленях, его рука, гладившая ее черные волосы. И вот теперь всему этому настал конец. Почему?.. Все из-за отца и этой его работы. Томас не хотел и словом упоминать об отце при Грете. Но сама она только что говорила, что они похожи и это ей нравится. Он понимал: спорить с ней бесполезно.

   Меньше чем через минуту подкатило такси. Похоже, Грета притягивает эти машины словно магнитом, с горечью думал Томас, пока они мчались по набережной вдоль реки по направлению к Челси. Час пик еще не настал, машин было мало, и едва успевали они приблизиться к перекрестку, как там загорался зеленый.

   Расположившись рядом с Томасом на заднем сиденье, Грета проверила послания на мобильном телефоне. И мальчику показалось, что она уже перенеслась в какую-то другую часть дня, оставив позади его, пикник и все, что там было. Возможно, подумал Томас, пройдут долгие недели, прежде чем он снова увидит Грету. За последний месяц они с отцом ни разу не побывали во Флайте, и вряд ли этот визит состоится раньше чем через месяц. К тому же всегда существовала возможность, что Грета не приедет вовсе, учитывая, какие натянутые отношения сложились у нее с мамой.

   Томас был еще слишком молод и неопытен, чтоб справиться с обуревавшими его чувствами. Сейчас он напоминал сам себе лодку, сорвавшуюся в шторм с якоря, ее безжалостно швыряли в разные стороны неукротимые волны. Он забыл о преданности матери, обо всех своих подозрениях в адрес Греты. Ему страстно хотелось высказать Грете свои чувства прежде, чем будет уже поздно. Прежде, чем такси привезет их к дому.

   И тут вдруг на перекрестке зажегся красный свет. Они находились у Челси-Бридж, и Томас понял: теперь или никогда.

   – Грета, – начал он и тут же осекся. Голос получился какой-то слабенький, даже жалкий в отличие от обуревавших его чувств.

   Однако Грета его расслышала. Убрала мобильник в сумочку и, полуобернувшись к Томасу, вопросительно уставилась на него.

   – Да, Томас? Что такое? – И снова в голосе ее прозвучали чувственные и сладостные нотки, что придало Томасу храбрости продолжить.

   – Ты знаешь, что я к тебе испытываю.

   – А что ты ко мне испытываешь, а, Томас?

   – Ну, думаю, что ты очень красивая…

   Грета уловила страстное томление в его голосе и немного растерялась, не зная, что ответить.

   – Ты очень славный, – пробормотала она.

   – Нет, ничего подобного, – сказал он, и тут его словно прорвало, куда только делся робкий шепот: – Ты настоящая красавица. Никогда не встречал человека, красивее тебя.

   – Но еще встретишь, Томас. Обещаю, непременно встретишь.

   – Не надо так говорить! – пылко перебил ее он. – Я люблю тебя, Грета. Неужели не видишь, не замечаешь, что я тебя люблю? Никого больше. Только тебя!

   – Ты не должен так говорить, Томас. Это… это нехорошо.

   – Так ты ко мне ничего такого не испытываешь?

   – Ты мне нравишься, Томас. Нет, даже больше. Я страшно к тебе привязана и прочее. Но и все. Я слишком стара для тебя, Томас. Слишком.

   На глаза Томаса навернулись слезы, медленно поползли по щекам. Грета взяла его за подбородок, развернула лицом к себе. А потом нагнулась и нежно поцеловала в лоб.

   – Не плачь Томас, – прошептала она. – Не стоит портить такой замечательный день.

   Томас не ответил. Просто времени не было. Машина остановилась перед домом, и он увидел на ступеньках перед входом отца. Тот нетерпеливо поджидал, когда его секретарша выйдет из машины. Томас помедлил немного, затем шагнул вслед за Гретой на тротуар. На секунду показалось: он уже не понимает, любит или ненавидит эту загадочную зеленоглазую женщину.

   Выйдя из такси и подняв глаза, Томас увидел маму. Она стояла у высокого окна в гостиной. Никогда уже не забудет он этого выражения у нее на лице. Она смотрела на них с нескрываемой печалью. Словно знала, что ей осталось жить всего два месяца.

ГЛАВА 12

   – А теперь, если разрешит ваша честь, я хотел бы вызвать первого своего свидетеля, – сказал Джон Спарлинг, отвернувшись от скамьи, где сидели присяжные, и устремив взор на старого судью, который деловито затачивал целый набор цветных карандашей.

   Спарлинг чувствовал: вступительная речь ему удалась. Присяжные слушали его внимательно, ужаснулись снимкам с места убийства. Теперь надо было развивать успех. А кто мог лучше подойти для этой цели, чем полицейский, побывавший там? Констебль детектив Батлер сумеет привлечь внимание присяжных к отягощающим обстоятельствам убийства леди Энн, и чем больше будут думать об этом члены жюри, тем сильней им захочется выяснить, кто же ответствен за это. Чем скорее они подготовятся к восприятию событий в изложении Спарлинга, тем быстрее признают, что все улики указывают на подсудимую.

   В глубине души Спарлинг ни на секунду не сомневался, что идея расправиться с первой женой сэра Питера принадлежала именно Грете, что именно она заказала это убийство. Но одно дело верить, и совсем другое – доказать, особенно когда противостоит тебе такой хитрый и умный противник, как Грозный Старикан Ламберт. Нет, Спарлинг вовсе не был склонен недооценивать своего противника; слишком уж много обвиняемых ушли от наказания благодаря этому старому хитрому лису Майлзу.

   И вот в зал в сопровождении миниатюрного пристава мисс Хукс вошел детектив Батлер. Он был вдвое выше этой дамочки. Высокий, грузный, он занял свое место на скамье свидетелей и произнес слова клятвы, считывая их с карточки, которую заботливая мисс Хукс держала перед ним примерно на высоте его солнечного сплетения.

   Росту в нем было не меньше шести футов. Детектив-гигант, подумала Грета, глядя на офицера Батлера, и даже пожалела его: бедняга, наверное, немало намучился, сгибаясь и обследуя полы и малейшие щели в поисках вещественных доказательств.

   – Я прибыл в дом «Четырех ветров» в десять пятьдесят пять вечера, вызванный двумя офицерами, которые прибыли на место происшествия после звонка в службу 911, – начал детектив Батлер ровным безликим голосом, каким обычно говорят профессиональные свидетели.

   – Вызов этот, господа присяжные, сделал Томас Робинсон, из дома соседа, Кристофера Марша, – тут же пояснил Спарлинг. – Побежал туда и поднял тревогу.

   – Да, все верно, – сказал Батлер. – Офицеры полиции вошли в дом через открытую боковую дверь, ту самую, через которую до этого выбежал Томас Робинсон. Они поднялись по черной лестнице и обнаружили тело, а уже затем начали обходить остальные помещения в доме с целью убедиться, нет ли там других людей.

   – Вы имеете в виду незваных гостей?

   – Да. Никого не нашли, место преступления трогать не стали. По прибытии я с удовлетворением отметил, что оно оставалось в полной неприкосновенности и в том же виде, в каком оставил его Томас Робинсон перед тем, как выбежать и поднять тревогу.

   – Но почему ему пришлось для этого выбегать из дома?

   – Потому что телефонный кабель, тянущийся по внешней стене дома, возле боковой двери был перерезан. По моему мнению, для этой цели использовали садовые ножницы, хотя позже найти их так и не удалось.

   – Что еще вы обнаружили на месте преступления?

   – Боковая дверь, как я уже говорил, была открыта. В замке со стороны прихожей торчал ключ, что, в свою очередь, позволяет предположить, что отперли ее изнутри. Слева от этой двери находится кабинет с двумя окнами, оба выходят на северную лужайку.

   – Вам не составит труда показать все это на плане, детектив Батлер? – спросил Спарлинг. – Для полной ясности. У присяжных имеются копии.

   – Конечно, сэр. Стекло в одной из оконных рам, той, что слева, было разбито.

   – Чем именно?

   – Каким-то твердым предметом с гладкой поверхностью, точнее сказать не могу.

   – Возможно, рукояткой пистолета?

   – Не исключено. Окно было открыто, в кабинете я обнаружил следы сырой земли и мусора растительного происхождения. А также в холле. Это позволяет предположить, что грабители влезли в дом именно через открытое окно, прошли по всем этим помещениям, затем поднялись по главной лестнице. Полагаю также, что именно тем же путем они и покинули дом, поскольку на задней лестнице подобных следов не обнаружено.

   – А тело леди Энн находилось на верхней площадке главной лестницы, верно? – спросил Спарлинг.

   – Так точно, сэр.

   – Имейте в виду, детектив Батлер, что присяжные уже видели снимки с места убийства.

   – Спасибо за напоминание, сэр. Итак, она лежала на верхней площадке лестницы рядом с большим книжным шкафом, который, как позже выяснилось, был оборудован тайником.

   – И такой снимок у нас имеется. И что же вы обнаружили в этом тайнике?

   – Ничего, сэр, никаких вещдоков. За исключением, пожалуй, одного. На ковре перед шкафом найдены следы мочи. Анализ показал, что принадлежит она Томасу Робинсону.

   – Были ли обнаружены какие-либо улики, подлежащие медэкспертизе и указывающие на преступников?

   – Кровь в небольшом количестве, найдена на подоконнике в кабинете. Анализ ДНК проведен, но в базе данных аналога ему не нашли. Ну а кроме того, следы ботинок преступников, а также отпечатки автомобильных протекторов на дороге поблизости от северного входа.

   – Вернемся к ним чуть позже. Теперь еще один вопрос, детектив Батлер. Скажите, как, по вашему мнению, были преступники в перчатках или без?

   – Полагаю, что были в перчатках, сэр. Потому как ни одного отпечатка пальцев не найдено.

   – Благодарю вас, детектив Батлер. Прошу, продолжайте.

   – В коридоре на втором этаже и на задней лестнице горел свет, в спальне хозяина дома включена лампа-ночник. Но больше в доме света нигде не было. Шнур телефона, стоявшего у постели, был вырван из розетки, по всей спальне следы обыска. Чего нельзя сказать обо всех остальных комнатах, там ничего не искали. Ну и, как я уже говорил, следы земли и мусора растительного происхождения были обнаружены только в кабинете, в главном холле и в спальне хозяина дома.

   – Вот вы сказали, «следы обыска». Что вы имели под этим в виду, офицер?

   – Картины сняты со стен и валялись на полу. Стекла в нескольких из них разбиты. Ящики комода, что стоит в простенке между двумя окнами, выдвинуты, содержимое их вывалено на пол.

   – Ну а шторы?

   – Все были задернуты, сэр. Над камином там же находится сейф. Он был пуст.

   – Следы взлома?

   – Нет, его просто открыли, сэр. Трудно сказать, знал ли человек, открывший его, комбинацию цифр.

   – Благодарю. А теперь позвольте задать несколько вопросов о состоянии тела убитой.

   – Я уже упоминал о положении тела, мистер Спарлинг.

   – Да, помню. Но меня интересует, как была одета леди Энн. Не мешало бы уточнить для полноты, так сказать, картины.

   – На ней была белая ночная рубашка. Домашних туфель не было. Нижнего белья – тоже.

   – Драгоценности?

   – Только обручальное кольцо на пальце. Больше ничего. И часов тоже не было.

   – Ну а ранения?..

   – Два пулевых ранения. Одно в область правого плеча, ближе к шее. Второе – в голову, у виска.

   – Что-нибудь еще?

   – На шее покойной, слева, виднелась небольшая царапина.

   – Спасибо, офицер. Не возражаете, если мы вернемся к осмотру дома? Можете описать, как и где двигались по дому преступники? Их маршрут?

   – Да. Проникли они в дом примерно около девяти вечера, отпечатки ног грабителей сохранились у северной калитки, ну и еще в определенной степени на лужайке с северной стороны, когда они подходили к дому.

   – По какую именно сторону от северной калитки вы нашли эти следы?

   – По обе стороны. И два набора следов. Это и позволило установить, что преступников было двое.

   – Ну а сама эта северная калитка?

   – Вообще-то это такая дверца в стене. Была закрыта, но не заперта. Отпечатки со всей очевидностью показали, что преступники прошли именно через нее. Им не пришлось перелезать через стену или искать другой путь проникновения.

   – Вы осмотрели замок, офицер?

   – Разумеется. Никаких следов взлома не обнаружено. Лично мне кажется, ее отперли, используя ключ. Замок – самый современный, вскрыть такой отмычкой не так-то просто. И потом, отмычка оставила бы царапины внутри самого замка, коих обнаружено не было.

   – Понимаю, протянул Спарлинг. – Чуть раньше вы говорили о следах от автомобильных протекторов. Пожалуйста, нельзя ли поподробнее?

   – Конечно, сэр. Отпечатки остались вполне отчетливые. Принадлежат типу шин, которые используются для автомобиля «Мерседес» класса «С». И еще показывают, что машина развернулась на дороге с достаточно большой скоростью прежде, чем уехать.

   – Ну а какие-нибудь другие двери в дом или на участок были открыты?

   – Только главные ворота, что находятся перед домом. Их оставил открытыми Томас Робинсон, когда побежал к соседям. К Кристоферу Маршу.

   – Чтобы поднять тревогу?

   – Так точно, сэр.

   – Хорошо. Благодарю вас, детектив, Батлер. Задержитесь еще на минутку. Возможно, у моего друга есть к вам вопросы?

   – Всего лишь несколько, офицер, – сказал Майлз Ламберт, медленно поднимаясь со своего места. – Совсем немного. Нам бы не хотелось отвлекать вас от ваших прямых обязанностей.

   Батлер не ответил. Он поклялся говорить правду и ничего, кроме правды, и именно это и собирался делать. Однако считал, что обмен любезностями с человеком, представляющим интересы подозреваемой, в эти обязанности не входит. Он уставился в некую невидимую точку над головой Майлза Ламберта и ждал.

   – «Обыск», офицер. Вы употребили именно это слово, и оно меня несколько покоробило. Сильно сказано.

   – Может, и так, сэр.

   – И предполагает оно, что преступники не знали, что именно следует искать?

   – Не могу знать, сэр. Меня там не было.

   – Что верно, то верно, детектив Батлер, вас там не было, – вмешался вдруг судья. – Мистер Ламберт, прошу, придерживайтесь процедуры. Не подсказывайте ответы. Задавайте конкретные вопросы, и все.

   – Прошу прощенья, ваша честь. Позвольте спросить вас о постели, офицер. Как вам показалось, в ней спали?

   – В той, что в хозяйской спальне?

   – Да. В той комнате, которую, как вы изволили выразиться, обыскивали.

   – Вроде бы спали. Да, скорей всего именно так.

   – Ну а в той, что находится в комнате Томаса Робинсона?

   – Несколько другое впечатление. Возможно, на ней лежали. Но чтоб спали… точно не скажу.

   – Ясно. Так, теперь эта злополучная северная калитка. Вы считаете, ее отперли ключом, так?

   – Да, сэр. После тщательного осмотра замка… просто уверен в этом, сэр.

   – А ключ вы нашли?

   – Да, сэр. Висел на гвозде в доме, возле этой самой двери. Вместе с разными другими ключами, сэр.

   – Благодарю. Чуть ранее вы говорили мистеру Спарлингу, что в тот день пошел дождь, где-то сразу после девяти вечера, так?

   – Да, сэр. Была гроза. И шел дождь. Примерно с полчаса.

   – И этот дождь мог бы смыть все следы, что находились там до этого?

   – Где именно, сэр?

   – Ну, при въезде, у северной калитки и на лужайке.

   – Да, сэр.

   – Ну а погода, перед тем как начался дождь? Холодная была или жаркая? Можете просветить нас на этот счет, детектив Батлер?

   – Вечер выдался теплый, сэр. Очень теплый, насколько я узнал.

   – Узнали? От кого именно?

   – Из отчета метеорологической службы, сэр. Они выдали мне такую справку. Она прилагается к материалам дела.

   – Да, у меня она имеется. Теперь еще один вопрос. Вот вы сказали, что окно в кабинете было разбито. Ну а остальные окна в доме? Может, еще какое-то из них было открыто?

   – Да. В комнате мальчика. В комнате Томаса Робинсона. Оно было слегка приоткрыто, а вот что касается остальных… нет, не припоминаю.

   – Благодарю вас. Это все, что я хотел спросить вас о той ночи на тридцать первое мая. Теперь хотелось бы, чтоб мы перенеслись на год вперед. К вечеру прошлой среды. К пятому июля.

   – Да, сэр? – Батлер смотрел по-прежнему невозмутимо. Очевидно, он был готов и к этому вопросу.

   – Скажите, правильно ли я понял, что вас снова вызвали в дом «Четырех ветров» в среду на прошлой неделе? С целью осмотра места происшествия?

   – Да, сэр. Меня вызвал детектив сержант Хернс, и я действительно прибыл на место происшествия около восьми часов вечера.

   – Кто там находился, когда вы прибыли?

   – Томас Робинсон и два офицера полиции из участка в Кармуте. Ну и сержант Хернс тоже, конечно, присутствовал.

   – Вы расспрашивали Томаса Робинсона о том, что, по его словам, случилось?

   – Да, сэр.

   – Обрисуйте в общих чертах, что он вам рассказал, офицер. Чтоб мы имели представление.

   – Он сказал, что услышал, как за оградой притормозила машина, затем увидел, что через северную калитку проходят двое мужчин и направляются к главному входу в дом. И тогда он спрятался в скамье, что стояла в холле, пока эти двое обыскивали дом. А потом они услышали вой полицейской сирены где-то на дороге и тут же ушли. Томас успел вызвать полицию чуть раньше, сразу, как только увидел этих мужчин.

   – Так он сказал. А теперь скажите-ка нам, офицер, вы, разумеется, осмотрели все места, где, по словам Томаса, побывали эти двое?

   – Да, сэр.

   – Искали следы, улики. Материальные, так сказать, свидетельства. Отпечатки ног, пальцев, ДНК, в этом роде?

   – Верно.

   – И удалось ли вам найти хоть что-нибудь, офицер? Хоть малейшую зацепку?

   – Нет, сэр, не удалось.

   – Таким образом, получается, что во время вашего посещения дома пятого июля сего года вы не нашли ни малейших подтверждений тому, что это происшествие имело место? Так или нет?

   – Ничего, подтверждающего, что эти люди побывали там. Но и ничего, опровергающего этот факт.

   – Так, давайте-ка поподробнее. Начнем с осмотра территории, прилегающей к дому. Вы нашли там следы автомобильных протекторов?

   – Нет, сэр. Но в тот вечер дождя не было, не было его и раньше на протяжении нескольких дней. И потому, даже если там и останавливалась машина или разворачивалась, следы протекторов она могла и не оставить.

   – А в ночь убийства оставила. Далее. Томас Робинсон заявил вам, что эти двое бросились наутек, услышав вой сирены. Выбежали из дома, я верно понял?

   – Так он сказал, сэр.

   – Понятно. А отсутствие дождя объясняет отсутствие следов.

   – Именно, сэр. Да и какие следы они могли оставить, раз убегали по дорожке.

   – А в ночь убийства было иначе, да?

   – Тогда было уже темно, сэр. А в последнем случае было еще светло, когда я прибыл на место происшествия.

   – Немного странное время выбрали они для вторжения в дом, вам не кажется?

   – Можете не отвечать на этот вопрос, детектив Батлер, – вмешался судья Грэнджер. – Вы снова подсказываете свидетелю ответ, мистер Ламберт. Одно предупреждение у вас уже имеется.

   – Прошу прошенья, ваша честь. Так, теперь что касается той калитки в стене, офицер. Она была открыта или закрыта?

   – Закрыта.

   – Заперта или нет?

   – Заперта.

   – И никаких признаков, что замок пытались взломать?

   – Нет, сэр, никаких.

   – Ну а главный вход в дом?

   – Томас Робинсон сказал, что незнакомцы ушли через главный вход. И оставили дверь открытой, сэр.

   – Но он также сказал, что раньше тем же днем ее заперли и что незнакомцы, чтобы войти, воспользовались ключом. Так или нет?

   – Так, сэр.

   – Ясно… Что ж, благодарю вас, детектив Батлер. Вы нам очень помогли.

   Майлз Ламберт грузно опустился в кресло и отер щеки ярко-малиновым платочком. Он был доволен сегодняшней своей работой. Все прошло как по маслу. Батлер дал ему именно то, чего он так добивался. Ни единого свидетельства того, что к Томасу в дом тем вечером заходил кто-либо, помимо самого Батлера и других офицеров полиции, не существовало. У обвинения имелись лишь показания Томаса, и Майлз был уверен, что вскоре он разберется с этим молодым мистером Робинсоном. Он довольно потер пухлые ручки. Ему уже начало нравиться это дело.

   Спарлинг же, напротив, выглядел еще более скованно и мрачно, когда поднялся, чтоб задать свидетелю еще несколько вопросов.

   – Еще один вопрос, детектив Батлер, и я вас отпускаю. Вот вы только что говорили мистеру Ламберту, что обыскали все в доме и вокруг него, проверяя утверждение Томаса Робинсона о том, что в среду у него побывали незваные гости.

   – Да, сэр.

   – А наверху, на втором этаже смотрели?

   – Да, сэр.

   – Что-нибудь там нашли?

   – Дверца в тайник в книжном шкафу была открыта. Как в ночь убийства.

   – Как в ночь убийства, – медленно и задумчиво повторил Спарлинг и вдруг улыбнулся Батлеру: – Благодарю вас, детектив Батлер. Это все. Вопросов больше нет.

   Спарлинг уселся на свое место, а детектив констебль Батлер вышел из зала суда, и двери за ним затворились.

   Судья Грэнджер обвел помещение цепкими серыми глазами, неспешно оглядел всех – и Грету, и присяжных, и барристеров, и мисс Хукс, которая замерла в ожидании новых его приказов.

   – Думаю, джентльмены, на сегодня достаточно, – сказал он. – Заседание продолжится завтра, начало в половине одиннадцатого утра.

   – Всем встать! – скомандовала мисс Хукс пронзительным голоском, но Майлз Ламберт еще только начал подниматься на ноги, когда судья Грэнджер сгреб все свои бумаги со стола и покинул зал через заднюю дверь.

ГЛАВА 13

   В пятницу заседание суда продлилось не больше часа. У одного из присяжных, индуса в тюрбане, возникли какие-то непредвиденные обстоятельства, помешавшие вовремя явиться в суд. Впрочем, выглядел он невозмутимым, занимая свое место рядом с «Маргарет Тэтчер» в первом ряду. С тем же непроницаемым выражением лица просидел он и весь первый день. А вот миссис «Тэтчер», напротив, смотрела еще строже.

   Первым вызвали свидетельницу Маргарет Болл. Она приехала в Лондон из Флайта поездом и, судя по всему, впервые покинула родной дом. И уж определенно впервые присутствовала на судебном заседании. Близоруко щурясь, озиралась она по сторонам и отвечала на вопросы Джона Спарлинга еле слышным голоском. Пришлось вмешаться судье.

   – Прошу, говорите громче, миссис Болл. Мы все хотим слышать вас. Понимаю, это нелегко, но уж постарайтесь, пожалуйста.

   Эти слова судья произнес достаточно мягко, но они привели бедную свидетельницу в еще большее смятение. Похоже, она вообще лишилась дара речи, и привести ее в чувство смогла только мисс Хукс с помощью нескольких стаканов воды и салфетки.

   И вот наконец, понукаемая Спарлингом, она начала давать показания. Она являлась матерью Эдварда Болла, посещавшего ту же школу, что и Томас Робинсон: Сент-Джордж в Кармуте. И очень радовалась тому обстоятельству, что среди друзей ее Эдди был такой славный и замечательный мальчик, как Томас. Раз или два Эдди даже гостил в доме «Четырех ветров», именно так она выразилась, и да, Томас тоже гостил у них во Флайте.

   Она хорошо помнила тот вечер в конце мая прошлого года, когда Томас приехал к ним в гости. Разве может она забыть такое? Ведь той самой ночью эти безумцы убили бедную леди Энн. С тех пор ни один из обитателей Флайта не может спать спокойно. Это ужасно, когда человек не чувствует себя в безопасности в собственной постели.

   А договаривалась о визите Томаса личная секретарша сэра Питера, звонила накануне. Где-то около полудня. Да, миссис Болл в этом совершенно уверена. Нет, лично она не была знакома с этой дамой, но знала, кто она и что зовут ее Грета, а вот фамилию не помнит. Она позвонила, чтобы узнать, может ли Томас приехать к ним и остаться на ночь, и, нет, не сказала ни слова о том, что действует от имени леди Энн. Но миссис Болл подумала именно так. Ведь это естественно.

   А привезла к ним Томаса Джейн Мартин, экономка леди Энн. Где-то между пятью и шестью вечера. Точнее она сказать не может. За рулем была Джейн. Машина у нее такая маленькая, иностранная. «Рено» или что-то в этом роде.

   Почему Томас потом отправился домой? Да потому что разволновался, когда узнал, что договаривалась о его визите Грета. Миссис Болл спросила, почему, звонила именно она. Ну и Томас тут же перезвонил своей матери, но никто не подходил, и звонил он долго, целую вечность. Он очень расстроился, и тогда миссис Болл предложила подвезти его до дома. Нет, она не может точно сказать, сколько было времени, когда они подъехали к дому «Четырех ветров». Но уже после восьми, это она помнит, потому как муж позвонил с работы и предупредил, что задерживается.

   Высадила она Томаса у главных ворот, и да, теперь она понимает, что оставлять его одного не следовало. С тех пор не проходило и дня, чтоб она не корила себя за это. Но Томас был так настойчив. Сказал, что мама его наверняка дома, может, просто отключила телефон у себя в спальне или что-то в этом роде.

   – А где-нибудь в окнах дома горел свет, когда вы подъехали вместе с Томасом? – спросил Майлз Ламберт. Он поднялся со своего места для перекрестного допроса и одарил миссис Болл одной из обаятельнейших своих улыбок.

   – Да нет, вроде бы нет. Я, честно говоря, не обратила внимания.

   – Ну а время? Вы не можете сказать точней? Начало девятого?

   – В начале девятого звонил муж. Это я точно помню.

   – Так он звонил до или после того, как Томас пытался дозвониться матери?

   – О, не знаю, затрудняюсь сказать. Ведь прошло столько времени…

   – Конечно, миссис Болл. Понимаю. Все детали вы, разумеется, не помните. Но, возможно, поможете мне вот с чем. Сколько времени занимает поездка от вашего дома до дома «Четырех ветров»?

   – Ну, минут десять-пятнадцать. Когда стемнеет, конечно, дольше. В темноте я езжу медленнее.

   – А когда вы везли Томаса домой, уже стемнело?

   – Нет. Только начало темнеть.

   – А дождь шел?

   – Нет, вроде бы нет.

   – А на обратном пути?

   – Нет. Дождя не было.

   – Прекрасно. Теперь еще один вопрос о том вечере, миссис Болл. Через сколько примерно времени после попыток Томаса дозвониться маме вы посадили его в машину, чтоб отвезти домой?

   – О, я не знаю… Не припоминаю.

   – А вы попробуйте вспомнить, миссис Болл. Постарайтесь, это очень важно.

   – Ну… я помню, как мы с ним говорили об этом. Ну, о том, что она не подходит к телефону. Рассуждали о причине. Ну а потом… потом вроде бы позвонил муж. – В восемь.

   – Да.

   – Так значит, между попытками Томаса дозвониться домой и вашим отъездом прошло минут десять-пятнадцать, верно?

   Миссис Болл не ответила. И смотрела как-то немного растерянно.

   – Это возможно, миссис Болл? Мы ждем вашего ответа.

   – Да, думаю, да.

   – Спасибо, миссис Болл. Вопросов больше нет.


   – А вы уверены, Грета, что леди Энн любила поздние прогулки перед сном? – спросил Майлз Ламберт.

   Судья отпустил присяжных на перерыв, попить кофе, и Майлз с Гретой уединились в комнате для совещаний, чтобы обсудить дальнейшую тактику.

   – Да, она всегда ходила прогуляться к пляжу. С собакой. Это было ритуалом.

   – Но собака вроде бы умерла.

   – С собаками, – поправилась Грета.

   – Ах, да, простите, совсем забыл, – сказал Майлз. – Это место кишмя кишит собаками. Не сомневаюсь, что через минуту мы услышим об этом от миссис Мартин.

   – От этой ворчливой морщинистой ведьмы, – фыркнула Грета.

   – Да, но будем надеяться, она поможет нам с этими прогулками. Попытаюсь ее огорошить. С последней свидетельницей все прошло как по маслу. Томас вернулся домой скорее всего в половине девятого. Батлер же говорил, что дождь пошел только после девяти. Миссис Болл не припоминает, чтоб тогда шел дождь.

   – Ну а что это нам дает, знать, когда именно он вернулся домой? – спросила Грета. Все эти рассуждения Майлза часто ставили ее в тупик, она не понимала, к чему он клонит.

   – Это дает нам время для прогулки леди Энн прекрасным теплым вечером. До пляжа и обратно.

   – И она забыла запереть калитку по возвращении! – возбужденно воскликнула Грета. Теперь она поняла, куда клонит Майлз.

   – Именно, – кивнул Майлз. – И славная миссис Болл была настолько щедра, что подарила нам минимум тридцать минут между телефонным звонком Томаса и его возвращением домой. А это как нельзя более соответствует тому, что я собираюсь сказать присяжным. Она не отвечала на звонки не потому, что отключила телефон, но потому, что вышла на прогулку вскоре после того, как вы с Томасом выехали во Флайт. А было это в семь тридцать. Детектив Батлер уже поведал нам, что вечер тогда выдался теплый, а дождь пошел только после девяти. Что, кстати, объясняет, почему вы открыли окно в кабинете, Грета, а потом позабыли закрыть его перед отъездом. Если даже Томас открыл окно в своей спальне, когда вернулся, вам уж сам бог велел открыть это окно в кабинете тремя часами раньше.

   Он сделал паузу, затем продолжил:

   – Итак, давайте восстановим картину. Леди Энн идет на пляж, полюбоваться волнами, и пока ее сын обсуждает с семейством Болл, что же делать, возвращается к дому и проходит через северную калитку, которую забывает за собой запереть. Она проходит через лужайку, входит в дом, вешает ключ у боковой двери. Затем поднимается наверх, в спальню, принимает таблетку снотворного, отключает телефон, чтоб ее не будили. И уже крепко спит, когда миссис Болл подъезжает к главным воротам. Через полчаса начинается сильный дождь и смывает все следы.

   Закончив эту достаточно длинную речь, Майлз громко высморкался в ярко-желтый платочек. И выглядел при этом очень довольным собой.

   – Ну а мой телефонный звонок Боллам? С целью договориться о визите Томаса? – спросила Грета. – Разве он не представляет проблемы?

   – Нет. И вы сможете все объяснить, когда придет время. Это леди Энн просила вас позвонить. И вам совсем не обязательно было сообщать об этом миссис Болл. Вот так, моя дорогая. Пока все идет по плану. Посмотрим, как выступит миссис Мартин. Как, кстати, вы ее назвали?

   – Ворчливая морщинистая ведьма, – Грета отчетливо произнесла каждое слово.

   – Что ж, посмотрим, удастся ли мне укротить эту ведьму, – с улыбкой заметил Майлз.


   Джейн Мартин явилась в суд вся в черном. Простенькое черное платье, пара кожаных туфель на плоском каблуке. Единственным намеком на женственность в этом туалете служил гребень из черного дерева, воткнутый в пучок седых волос, низко спадающий на шею.

   Майлз Ламберт решил, что ей, должно быть, за семьдесят. Следовало отметить, что она прекрасно сохранилась для столь почтенного возраста. Долгие годы мирилась она со своей некрасивостью, с этим длинным угловатым лицом, и вот теперь, видимо, окончательно свыклась и не скрывала морщин, что мелкой сеткой из тоненьких линий покрывали всю кожу. «И ничуть она не похожа на ведьму, – подумал он. – А вот ворчлива ли эта почтенная дама, что ж, скоро увидим».

   Показания она давала сидя, сложив крохотные костлявые ручки поверх черной кожаной сумки с металлической застежкой. Но эта поза ничуть не преуменьшала достоинства, с которым она держалась в зале суда. Время шло, и Майлз Ламберт все больше дивился самообладанию старой экономки, а также полной независимости ее поведения и суждений от участников судебного процесса. Маленький, жестко очерченный подбородок решительно выдвинут вперед, точно подчеркивает, что эта дама не привыкла произносить слов всуе. И что каждое из них есть правда и ничего, кроме правды.

   Втайне Майлз Ламберт даже восхищался миссис Мартин. Он представлял ее совсем другой. Было в этой пожилой даме нечто такое, что даже заставило его гадать, какой тон лучше выбрать при перекрестном допросе, благожелательный или, напротив, агрессивный. Но благожелательность присяжные могут приять за слабость, а агрессивность – вызвать у них антипатию. Впрочем, у него, Майлза, достаточно времени, чтобы изучить экономку Робинсонов прежде, чем начать задавать ей вопросы. Потому что сейчас свидетельницей занимался Джон Спарлинг.

   – Как долго вы знали подсудимую? – спросил он сразу после того, как миссис Мартин назвала свое имя и произнесла слова клятвы.

   – Около трех лет. Может, чуть дольше.

   – Как вы можете охарактеризовать взаимоотношения, сложившиеся между вашей покойной нанимательницей, леди Энн Робинсон, и подсудимой за этот период?

   – Вначале нормальные, потом ухудшились. А к концу я бы сказала, эти две дамы почти ненавидели друг друга.

   – Что стало поводом для такого мнения?

   – Что они ненавидели друг друга?

   – Да.

   – То, что произошло, когда умерла маленькая собачка. То, что они тогда наговорили друг другу.

   – Понимаю, миссис Мартин. Но здесь требуется некоторое уточнение. О какой собаке идет речь?

   – О собаке Томаса. Миледи подарила ему собачку на пятнадцатилетие, вскорости после их возвращения из Лондона. Старый Лабрадор, Бартон, умер в начале апреля, и Томас очень переживал. Мэтти должна была его развеселить.

   – Мэтти. Так звали новую собаку?

   – Да, сэр. Славненькая такая была собачонка. Шотландский терьер с мокрым черным носом. Любопытная такая, прямо ужас до чего. Везде совалась, носилась как помешанная. Очень шустрая была собачка.

   – Спасибо, миссис Мартин. Нам не обязательно такое уж детальное описание этой собаки. – Спарлинг стремился поскорей перейти к сути дела.

   – Нет, сэр, это вам спасибо, но лично мне кажется, что обязательно, – резко возразила миссис Мартин, и все в зале, за исключением самого Спарлинга и присяжной, похожей на Маргарет Тэтчер, рассмеялись.

   – Именно из-за беготни Мэтти и возникла проблема, – добавила она.

   – Ясно… – с кривой улыбкой произнес Спарлинг. – Что ж, в таком случае, прошу, объясните. – Он быстро подавил раздражение и позволил себе пойти на поводу у миссис Мартин. По опыту он знал: со свидетелем, тем более таким важным, шпаги лучше не скрещивать.

   – Первые пару недель Мэтти решили держать в доме. Ну, чтоб освоилась, привыкла. А гулять выводили только на поводке. И всем постоянно внушалось: перед тем как выйти на улицу, надобно убедиться, что собака заперта в доме. Ну, вот. А сэр Питер и леди Грета, то есть подсудимая, они не были во Флайте больше месяца. Обычно приезжали вместе, и миледи очень расстроилась, когда сэр Питер не смог приехать на день рождения Томаса тридцатого апреля. Она звонила ему, ну и он обещал, что непременно приедет на следующий уик-энд.

   – Как долго к тому времени Мэтти находилась в доме? – спросил Спарлинг.

   – Чуть больше недели. Ну и вот, они оба приехали в пятницу вечером, довольно поздно. Все уже ложились спать, и маленькая собачка спала в постели у Томаса. Наутро сэр Питер поднялся рано и пошел к своей машине.

   – А вы откуда знаете? – спросил судья.

   – Знаю, потому что видела, как он возвращается. Я как раз протирала окно в гостиной и услышала, как он отпер ворота, а потом въехал. Мэтти тоже, должно быть, услышала. Бросилась к входной двери, начала прыгать, лаять, царапаться в нее и все такое. Ну а потом у входной двери оказалась Грета и выпустила собачонку. Не успела я и глазом моргнуть. Не успела даже сказать ей, что этого делать не надо. Ну а сэр Питер, он тоже никак не мог поймать собачку, так быстро она бегала, прямо как гончая. Слетела по ступенькам вниз – и к воротам. Ну и тут, как назло, такое несчастье, как раз проезжала машина. Мчалась по дороге с большой скоростью. И бедняжка не смогла увернуться.

   Миссис Мартин умолкла, открыла сумочку, достала из нее белый кружевной платочек и отерла глаза, хотя слез в них не было. Присяжные были потрясены.

   – Мистер Спарлинг, – сурово произнес судья, – лично я в некотором недоумении. Уверен, что и мистер Ламберт тоже. Вроде бы нашу подсудимую никто не обвиняет в убийстве шотландского терьера, или я заблуждаюсь?

   – Нет, ваша честь.

   – И нет ни одного факта или свидетельства, позволяющего предположить, что она нарочно создала угрозу для жизни собаки, открыв входную дверь. К нашему делу это не относится, не так ли, мистер Спарлинг?

   – Нет, ваша честь. Никак не относится.

   – Прекрасно. Я понимаю, даже отчасти разделяю ваше желание позволить миссис Мартин излагать события по-своему, однако прошу проследить за тем, чтобы делалось это соответствующим образом.

   – Да, ваша честь. Скажите, миссис Мартин, а откуда подошла подсудимая?

   – Она была в столовой, завтракала там. По другую сторону холла от меня.

   – Спасибо. Что же произошло потом?

   – Сэр Питер принес собаку в дом. Она была мертва, бедняжка. Ну и он положил ее на скамью в прихожей.

   – Что за скамья, миссис Мартин?

   – Такая старая черная скамья с крышкой, которая открывается. А спереди резьба. Сколько помню, всегда была в доме.

   – Понимаю. Прошу вас, продолжайте.

   – Ну и тут в прихожую спустился Том. Он был просто в жутком состоянии. Ведь собачка пробыла в доме чуть больше недели и вот теперь лежала перед ним мертвая, и это было ужасно. Помню еще, он погладил ее, а потом вдруг увидел на пальцах кровь. Уж лучше б сэр Питер не приносил ее в дом, но, с другой стороны, не мне судить, как он должен был поступить.

   Снова небольшая пауза.

   – Ну а потом, когда Том узнал, как все это случилось, что Грета выпустила собаку, он пришел просто в ярость.

   – А кто ему сказал? – спросил Спарлинг.

   – Я, наверное. Он спросил, ну, я и сказала.

   – Ясно. Так вы говорите, Томас пришел в ярость, миссис Мартин?

   – Он бросился на Грету. Уж не знаю, ударил он ее или нет, все произошло так быстро. Но я видела, что она его оттолкнула.

   – Оттолкнула? Как именно?

   – Ударила в грудь. Обеими руками. И он отлетел к скамье, упал на нее и сшиб собачку на пол. Просто кошмар какой-то! Крики, слезы и все такое.

   – Кто же кричал?

   – Ну, сперва Том, а потом уж все остальные. Миледи стояла наверху, на площадке. Я стояла в дверях гостиной и видела ее оттуда. И когда Грета оттолкнула Тома на скамью, она, то есть миледи, страшно рассердилась. Никогда прежде не видела ее в такой ярости, а ведь я пришла к ним в дом, когда она была еще совсем маленькой девочкой.

   – И что же она сделала?

   – Так и рванулась вниз по ступенькам, точно в доме пожар, крича, чтоб не смели трогать ее мальчика, а потом высказала Грете все, что о ней думает. И если хотите знать мое мнение, каждое ее слово было правдой.

   – Мистер Спарлинг не спрашивал у вас никакого мнения, миссис Мартин, – снова вмешался судья. – Нас не интересует ваше мнение о поведении людей. Вы лишь должны излагать события.

   Миссис Мартин отвернулась от судьи прежде, чем он успел закончить последнюю фразу, и поджала тонкие бледные губы. В глазах ее читался вызов, твердое намерение стоять на своем.

   – Пожалуйста, расскажите нам, что именно говорила леди Энн обвиняемой, – попросил Спарлинг, подпустив в голос умиротворения.

   – Сказала, что она не из их круга, что ей не место в этом доме.

   – Она ругалась?

   – Кто?

   – Леди Энн. Она использовала непристойные выражения в адрес подсудимой?

   – Миледи никогда не произносила похабных или неприличных слов. Никогда. В отличие от Греты.

   – К этому мы перейдем чуть позже, миссис Мартин. А пока что попросил бы вас излагать дальнейшие события по порядку. Вы только что поведали нам, что сказала леди Энн обвиняемой. Что произошло дальше?

   – Дальше вмешался сэр Питер. Встал между двумя женщинами и сказал миледи, чтобы она не смела говорить с Гретой подобным образом. Что это несправедливо и все такое прочее. Я просто ушам своим не поверила. Он нападал на свою жену вместо того, чтоб заступиться за нее.

   – Миссис Мартин, – прогудел судья, – это последнее предупреждение.

   И снова экономка обиженно поджала губы и смотрела вызывающе. Только на этот раз просить ее продолжать не пришлось.

   – Ну а то, что миледи ответила ему подобающим образом, так это не только мое мнение. И что же тогда сделал сэр Питер? Развернулся да и вышел из дома. И не было его около часа. Не знаю, куда он ушел.

   – А остальные? Что они делали? – спросил Спарлинг.

   – Миледи сказала Грете еще пару теплых слов. И каждое – истинная правда.

   – Что именно она сказала? – поспешно вставил Спарлинг, опасаясь новых замечаний со стороны судьи.

   – Ну, всего, конечно, я не помню. Но помню, как миледи говорила, что Грета настраивает мужа против нее, внушает Томасу скверные мысли. Обозвала ее ядовитой гадюкой. Да, так и сказала. Ядовитая змея.

   – Ясно. И что же ответила на это подсудимая?

   – В том-то и штука. Ничего она не ответила. Молчала до тех пор, пока миледи не ушла вместе с Томасом, и она подумала, что осталась одна.

   – Почему она так подумала?

   – Да потому что, когда началась вся эта заваруха, крики и прочее, я отошла в гостиную. Служанке, знаете ли, не к лицу стоять и слушать, как ссорятся господа.

   – И, однако же, вам удалось расслышать, что сказала подсудимая, когда все остальные ушли?

   – Да. Она осталась в холле и ска… Тут миссис Мартин запнулась на полуслове и опасливо покосилась на судью.

   – Вы хотите, чтоб я в точности повторила ее слова? – спросила она. – Ведь эта дамочка, как я уже говорила, в выражениях никогда не стеснялась.

   – Да, миссис Мартин, – кивнул судья. – Будьте любезны, повторите дословно.

   – Ну, она обозвала миледи «гребаной сучкой», а потом сказала: «Что, получила, мать твою, миссис Воображала? Погоди, то ли еще будет». Вот ее слова. И произнесла она это с таким странным грубым акцентом, никогда прежде не слышала, чтоб она так говорила. Словно сквозь зубы прошипела. Показала свой норов. Истинный свой характер.

   – Миссис Мартин, сколько же можно повторять! Нас интересует только то, что вы видели и слышали, а вовсе не то, что вы думаете об увиденном и услышанном, – сказал судья. – Ваш отказ повиноваться принятым в суде правилам может самым отрицательным образом сказаться на ходе всего процесса. А теперь я объявляю перерыв на ленч, надеюсь, у вас будет время подумать над моими словами. И когда заседание возобновится, мне бы хотелось, чтоб вы учли эти мои замечания и вели бы себя по-другому. Благодарю вас. Начало следующего заседания ровно в два.

   И судья Грэнджер вышел из зала до того, как миссис Мартин успела что-либо ответить, а уж были у нее такие намерения или нет, знала только она одна.

ГЛАВА 14

   Грета покинула здание суда через боковой вход и двинулась пешком к пирсу Блэкфрайерс. У Питера была назначена важная встреча, но она радовалась тому, что осталась одна, хоть и непрестанно думала о муже, глядя на серые волны, лижущие парапет набережной возле того места, где она сидела. Это было не море, река, зато она помогла вспомнить то летнее утро прошлого года, когда она выбежала из дома «Четырех ветров» и последовала за сэром Питером к пляжу.

   Она не шла, бежала, стараясь, чтоб ее и мертвую собаку, лежавшую на полу в холле, разделяло как можно большее пространство. Она так торопилась уйти оттуда, что не заметила эту старую хитрую чертовку, Джейн Мартин, которая подслушивала в гостиной за дверью.

   Выбежав из дома, она инстинктивно свернула вправо – одному господу ведомо, почему! – и увидела его. Он проходил через северную калитку. Ту самую калитку, которая так занимала теперь Майлза. И она последовала за ним. И опять же, не понимая, почему. Просто бросилась за ним следом, и все. Через калитку, через лужайку, к пляжу. Подошла. Он стоял у самого края воды и бросал в море мелкие камушки.

   Он смотрел так печально, выглядел здесь так неуместно, а когда заговорил, голос был какой-то сдавленный, совсем не похожий на его голос. Точно принадлежал кому-то другому, а не ему, Питеру.

   – Мне страшно стыдно за то, что она там наговорила, Грета. Прости. Ей не следовало так говорить.

   – Ничего страшного. Как-нибудь переживу. – Она нервничала, и это были первые слова, что пришли в голову.

   – Не знаю, не пойму, но что-то не так с этой семьей, – продолжил он после паузы. – Или само это место так действует. Я никогда не был здесь по-настоящему счастлив. И не буду. Здесь так мрачно, так одиноко, и это море, оно такое суровое. Помнишь мертвого рыбака, как он лежал на земле в гавани? И эта собачка сегодня…

   – Это просто совпадение.

   – Нет, если живешь здесь. Если тебе не место в этом доме, так, она, кажется, сказала? Но в той же степени ее слова можно отнести и ко мне. Моя настоящая жизнь – в городе, там все знакомо, там все под контролем. А здесь… здесь я всегда оказываюсь побежденным.

   – Ничто не может победить тебя, Питер. Никто и ничто. – В голосе ее звучала уверенность, граничащая со слепой верой.

   – Ошибаешься, – столь же уверенно ответил он. – Этот дом меня добивает. А Энн так его любит. Больше, чем что-либо другое в этом мире, ну, за исключением, разумеется, Томаса. И то не уверен. Наверное, это у нее в крови, иначе не объяснишь. Я старался, господь тому свидетель, как я старался, чтоб все у нас наладилось. Долгие прогулки по болотам, ловля рыбы в реке, любование морем в гавани, когда промерзаешь до костей. Но всякий раз приезжая сюда, я все с большей остротой понимал: настоящий мой дом в городе, не здесь. А теперь еще это. Пришлось ехать в этот проклятый Флайт. Проснулся рано утром, вышел забрать из машины газеты. Вернулся и стал невольным виновником гибели этой несчастной собачонки.

   – Просто невезение, Питер, вот и все, – пыталась утешить его Грета.

   – Нет, за этим кроется нечто большее, – возразил он. – Я здесь не на своем месте. Наверное, именно поэтому хочу отправить Томаса в другую школу, подальше отсюда. Потому что, пока он здесь живет, он мне вроде как и не сын вовсе.

   – Он хороший мальчик. Просто немного тебя побаивается.

   – Знаю. Ты у меня такая чуткая и проницательная, Грета. Именно это мне в тебе и нравится. Ты меня понимаешь. Больше, пожалуй, никто.

   – Можешь всегда рассчитывать на меня, Питер. Ты это знаешь.

   Питер не ответил, и Грета не знала, расслышал ли он эти ее слова в шуме накатывающихся на берег волн. Но говорить она больше ничего не стала. Молчание Питера требовало того же и от нее. И вот через некоторое время она оставила его одного у моря, а сама зашагала по лужайке к дому.

   Небо над Суффолком всегда было низкое, серое. «Как сегодня над Лондоном», – подумала Грета и пошла прочь от реки.

   На обратном пути в суд пришлось перейти через Флит-стрит. Грета поднесла руку к лицу, чтобы стряхнуть капли дождя, который вдруг разошелся вовсю. Мало того, в глазах ее стояли слезы. Она плакала, жалея вовсе не себя, но Питера, его измученную душу, которую он открыл ей тогда, на берегу, год тому назад. Она считала бесценным даром откровения столь сдержанного всегда мужчины. И вот теперь он полностью от нее зависим. Энн больше нет на этом свете, Томас просто исходит злобой к отцу. Она должна выиграть этот проклятый процесс. Ради Питера, ради своего собственного блага.

   Жизнь у Греты всегда складывалась непросто. И тот факт, что она нужна Питеру, придавал ее существованию особую осмысленность, никогда прежде она не испытывала такого чувства. Когда человек кому-то нужен, он сразу становится сильным, цельным, в нем просыпается особая уверенность. Грета крепко сжала кулаки, решительно вскинула голову и прошла сквозь строй репортеров в зал суда. А затем заняла свое место на скамье подсудимых.


   Минут пять спустя вернулась на свое свидетельское место и старая экономка Робинсонов. Уселась в той же позе, с сумочкой на коленях.

   – Готовы продолжить, миссис Мартин? – спросил судья, глядя на нее сверху вниз.

   – Готова.

   – На том основании и по тем правилам, о которых я говорил вам перед ленчем?

   Миссис Мартин ответила коротким кивком.

   «Нет, держать язык за зубами она все равно не будет, – подумал Майлз Ламберт. – Так что надо быстрей решать, как лучше беседовать с этой дамочкой».

   Но у Джона Спарлинга было еще много вопросов к свидетельнице.

   – А теперь, миссис Мартин, мне хотелось бы вернуть вас к тому дню, когда произошло убийство. К тридцать первому мая прошлого года. Где вы находились в тот день?

   – Находилась в доме до пяти часов вечера. Выехала с Томасом на своей машине.

   – Куда вы направлялись?

   – К сестре в Вудбридж. Я часто езжу к ней вечером по понедельникам и остаюсь на ночь. Вторник у меня выходной.

   – Томас направлялся туда же?

   – Нет. Я довезла его до дома его друга во Флайте. Он собирался переночевать там.

   – Кто договаривался об этом его визите? Вы?

   – Нет. Грета сказала, что миссис Болл, мать того мальчика, друга Томаса, звонила ей и пригласила его приехать. Ну и я просто его подвезла.

   – Вы обсуждали это приглашение с леди Энн?

   – Нет. Подумала, что она наверняка в курсе.

   – Ну а чем вы занимались до того, как выехали из дома?

   – Да чем обычно. Проверила все окна и двери, хотела убедиться, что заперты.

   – Какие именно двери?

   – Дверь в дом, калитку в северной стене. Я всегда проверяю еще и восточную калитку, ту, что ведет к пляжу. Ну а потом проехала через западные ворота и заперла их за собой.

   – Но еще остается калитка в южной стене. Что было с ней?

   – Ну, ее вообще почти никогда не используют. Сплошь заросла розами леди Энн. Эту калитку я никогда не проверяю.

   – Ясно. Так, теперь расскажите нам о калитке в северной стене.

   – Но я ведь уже сказала. Заперла ее перед отъездом, а ключ повесила в коридоре у задней двери. Как всегда. И когда уезжала, все двери в доме были заперты, за исключением главной. Ее я оставила открытой.

   – Ну а окна?

   – Все были закрыты. И внизу, и наверху. За исключением окон в гостиной, где находились миледи и сэр Питер.

   – А где была подсудимая?

   – В кабинете. Работала за компьютером.

   – А окна в этом кабинете?..

   – Были закрыты.

   – Итак, продолжим, миссис Мартин. Сколько было времени, когда вы подъехали к дому Боллов?

   – Чуть меньше половины шестого. Помню еще, Томас всю дорогу жаловался, что не хочет к ним ехать. У миледи начался приступ мигрени, думаю, он хотел остаться дома с ней.

   – Вы сказали, что перед вашим отъездом леди Энн и сэр Питер находились в гостиной?

   – Да, так оно и было. Она лежала на диване. Нет чтобы пойти наверх и улечься в постель. Наверное, хотела провести с сэром Питером немного больше времени, ведь он собирался уезжать.

   – А когда он должен был уехать?

   – Поздно вечером. Вместе с Гретой. Должен был вернуться в Лондон, где назавтра, прямо с утра, у него была назначена какая-то важная встреча.

   – Благодарю вас, миссис Мартин. А теперь хотелось бы затронуть совсем другой вопрос. Вы знали фамильные драгоценности леди Энн?

   – Еще бы мне не знать. Следила за ними лет тридцать, если не больше. Знаю каждый камушек в каждом ожерелье. А теперь все они пропали. Изумруды, рубины, бриллианты. Прекрасные были вещи.

   Голос экономки немного потеплел при упоминании драгоценностей, и Майлз Ламберт вдруг представил эту старую даму перебирающей костлявыми пальцами замечательной красоты браслеты и ожерелья, облизывающей бледные губы при виде сверкающих бесценных камней.

   – И вы подготовили вот этот список вещей, украденных из сейфа в спальне леди Энн в ночь убийства?

   Спарлинг протянул документ мисс Хукс, та, в свою очередь, передала его свидетельнице. Экономка не стала читать его сразу. Открыла сумочку, достала очки в простой черной оправе. Надела их, защелкнула футляр, сунула его в сумочку и уж затем защелкнула саму сумочку. Щелк, щелк. Эти громкие звуки разнеслись по всему залу. Майлзу показалось, будто старая дама очень довольна тем, что произвела такой шум в зале суда. И вот наконец она поднесла список к заостренному носу и начала водить костлявым пальчиком по строчкам.

   – Все правильно? – несколько нетерпеливо осведомился Спарлинг.

   – Да, это мой список, – торжественно заключила миссис Мартин. – Прелестные были вещицы. Помню, миледи надела рубиновое ожерелье, когда впервые выходила в свет. Бал давали во дворце Сент-Джеймс, и выглядела она такой красавицей. Пышные каштановые волосы зачесаны наверх, в ушах сверкают бриллианты…

   – Спасибо, миссис Мартин, – прервал ее Спарлинг. – Не хочу показаться грубым, но мы должны продолжать. Это согласованный список, ваша честь, вот копии для жюри присяжных, прилагается также страховочная оценка. Общая стоимость похищенных драгоценностей составляет свыше двух миллионов фунтов.

   – Да, благодарю вас, мистер Спарлинг, – сказал судья Грэнджер, проигнорировав восторженно-изумленное аханье, донесшееся со скамьи присяжных, когда прозвучала сумма. – Можете раздать копии списка членам жюри.

   Миссис Мартин, не снимая очков, следила за тем, как мисс Хукс раздает копии списка присяжным. Затем подняла глаза и взглянула поверх оправы на Джона Спарлинга с таким видом, точно впервые как следует разглядела его и неприятно удивлена тем, что видит. Очевидно, не могла простить, что он так грубо перебил ее последний раз, когда она столь красочно живописала прелести своей хозяйки.

   На Спарлинга, судя по всему, это не произвело никакого впечатления.

   – Известно также, – продолжил он, – что ни один из предметов, указанных в данном списке, до сих пор не был найден. За одним исключением. – Тут он выдержал многозначительную паузу. – Речь идет о золотом медальоне, в списке он значится под номером тринадцать. Я бы хотел, чтоб вы взглянули на эту вещицу, миссис Мартин. Узнаете?

   – Да. Сэр Питер подарил этот медальон миледи сразу после свадьбы. Там внутри есть фотография, где они вместе.

   – Когда вы последний раз видели этот медальон, миссис Мартин?

   – Ну, боюсь соврать, но вроде бы медальон был на леди" Энн в тот день, когда она погибла. Она была в блузке, и самого медальона я не видела, но заметила золотую цепочку у нее на шее, когда мы обедали. Она очень любила этот медальон. Часто его носила.

   – Спасибо, миссис Мартин. У меня больше нет вопросов.

   Поднялся Майлз Ламберт, расправил на плечах мантию, улыбнулся своему помощнику. Миссис Мартин обернулась в его сторону, резким и решительным движением, отчего напомнила Майлзу командира танкового отряда, направляющего дуло орудия в сторону внезапно появившегося противника.

   – Первое, о чем бы хотелось спросить вас, миссис Мартин, так это о привычке вашей нанимательницы совершать прогулки поздним вечером.

   – Что?

   – Не что, а куда и когда, вот в чем вопрос. Она ведь любила прогуляться, верно?

   – Да, любила. Каждый день выходила на прогулку. И лично я не вижу в том ничего плохого. – Экономке явно не понравился этот вопрос, она не понимала, куда гнет Ламберт.

   – Да ничего плохого тут нет, насколько я понимаю, – сказал Майлз, который вопреки рекомендациям врачей ходил пешком совсем мало. – Прогуливаться в таком красивом месте, как побережье Суффолка, огромное удовольствие, уверен в этом, – задумчиво добавил он. – И леди Энн, должно быть, просто обожала гулять теплыми весенними вечерами. Я прав, миссис Мартин?

   – Ну, наверное.

   – И еще леди Энн обычно любила прогуливаться по пляжу, верно, миссис Мартин?

   – Верно.

   – Выходила через северную калитку, потом шла по лужайке к морю. И иногда, должно быть, просто забывала запереть за собой калитку, я прав, миссис Мартин? Когда выдавался особенно теплый приятный вечер, а?

   – Ага, теперь вижу, куда вы гнете. Пытаетесь сказать, что миледи оставила калитку незапертой и это позволило злоумышленникам войти. Так вот, можете забыть. Ничего подобного.

   – Но откуда ж вам было это знать, миссис Мартин? Ведь вы уже уехали сразу после пяти. Ведь именно так вы ответили на вопрос мистера Спарлинга, или я ошибаюсь?

   Майлз говорил быстро, напористо, куда только делась маска эдакого сонного лентяя, и переходил от одного вопроса к другому, не давая экономке толком ответить на предыдущий.

   – Хочу вернуться к тому, что, по вашим словам, произошло перед ленчем, миссис Мартин. К событиям, последовавшим за смертью несчастной собачки. Давайте проясним все обстоятельства. Вы ведь не говорили, что моя клиентка знала о том, что собаку надо было держать в доме, так или нет?

   – Не знаю, что там она знала. Лично я ей этого не говорила. Я вообще старалась как можно меньше общаться с ней.

   – Мы уже обсуждали это, мистер Ламберт, – заметил судья.

   – Да, ваша честь. Просто хотел внести некоторую ясность. Только что вы сказали, миссис Мартин, что Томас набросился на мою клиентку. Очевидно, чтоб как-то защититься, ей не оставалось ничего другого, как оттолкнуть его, верно?

   – Но он ведь мальчик. Она вообще не смела его трогать.

   – Но что оставалась делать, если он набросился на нее?

   Экономка отвернулась от Майлза Ламберта и возвела глаза к потолку.

   – Что ж, судя по всему, у вас нет ответа на этот вопрос, миссис Мартин. Возможно, вы согласитесь со мной, что моя клиентка проявила крайнюю сдержанность, когда по лестнице спустилась леди Энн и тоже набросилась на нее. Ведь, в конце концов, она ничего плохого не сделала.

   – А вот и нет. Сделала! Из-за нее погибла маленькая собачонка. А потом она говорила за спиной миледи такие гадости, что у меня просто волосы встали дыбом. Я не стала бы называть это сдержанностью.

   – Да ничего подобного, миссис Мартин. Ничего плохого она о вашей хозяйке не говорила.

   – Говорила! Господь свидетель, еще как говорила!

   Миссис Мартин почти выкрикнула последние слова, при этом руки ее судорожно вцепились в деревянный край бокса для свидетелей. Черная кожаная сумочка соскользнула с коленей и упала на пол.

   Майлз Ламберт улыбался.

   – Вы действительно думаете, что моя клиентка вела себя по отношению к миледи оскорбительно?

   Теперь миссис Мартин уже не сводила глаз с защитника. И ответила ему еле заметным кивком.

   – И вы ненавидели ее за это, верно?

   – Да.

   – Вы ведь с самого начала ее возненавидели, верно?

   – Ничего подобного. Я невзлюбила ее из-за того, что она сделала.

   – Ведь она постоянно подчеркивала свое превосходство над вами? Вы столько лет проработали в доме экономкой, а потом является она и обращается с вами, как со служанкой. Именно поэтому вы и злились, так или нет?

   – Нет, это меня ничуть не удивило. Нынешние молодые люди вообще дурно воспитаны. Их не научили уважать старших, как в свое время учили нас.

   – Плохо воспитана и много о себе воображает. Правильно, миссис Мартин?

   – Ну, раз вы говорите, значит, так оно и есть, – ответила экономка. Она из последних сил старалась сохранять спокойствие.

   – Да дело не в том, что говорю я. Важно то, что говорите здесь вы. И еще вам не нравилось, что она переманивает Томаса на свою сторону, настраивает против вас, верно?

   – Ничего не вышло, в конце концов он ее раскусил. Просто мальчику понадобилось время.

   – Вы возненавидели ее с самого начала, так? – невозмутимо и с напором продолжил Майлз, не давая возможности свидетельнице как следует обдумать ответ на вопрос. Она явно дрогнула под его напором.

   – Да змея она подколодная! – взвизгнула старуха.

   – И вы хотите, чтоб ее засудили, верно?

   – Хочу правосудия. Ради миледи. Ради Томаса.

   – Правосудия любой ценой. И для этого вы готовы на все, верно, миссис Мартин?

   – Не понимаю, о чем это вы.

   – Да прекрасно вы все понимаете. А говорю я о даче ложных показаний. Моя клиентка никогда не говорила: «Что, получила, мать твою? Погоди, то ли еще будет». Она этого не говорила.

   – Нет, говорила! Конечно, не сказала бы, знай, что я нахожусь поблизости, но ведь она не знала. Выставила себя полной дурой.

   Старая экономка злобно выплюнула эти последние слова в сторону Майлза, тот же ответил одной из самых приятных своих улыбок.

   – Прискорбно видеть, миссис Мартин, что вы так расстраиваетесь. Давайте же пойдем чуть дальше и попробуем пролить свет на то, что произошло. Скажите, что сделала моя клиентка после этой небольшой, как вы утверждаете, речи?

   – Выбежала из двери. Как чуть раньше сэр Питер.

   – Понимаю. И когда и где вы увидели ее снова?

   – Позже она была в кабинете.

   – Насколько именно позже?

   – Ну, не помню точно, позже, тем же утром. Должно быть, вошла в дом через боковую дверь. Сама я была в кухне, по другую сторону от прихожей, не сразу заметила, что она вернулась.

   – А как вообще вы заметили присутствие в кабинете моей клиентки, миссис Мартин?

   – Миледи прошла туда поговорить с ней. Вместе с Томасом. Хотела выяснить отношения. Такова уж она была, моя хозяйка, слишком хороша для всех остальных. Но если хотите знать мое мнение, делать ей этого не следовало. Не о чем было разговаривать с этой Гретой. Надо было заставить ее собрать свои вещи и выгнать из дома. Только так и не иначе.

   – Ясненько… Именно так вы советовали поступить своей хозяйке, да, миссис Мартин?

   – Ну, разумеется, нет! Уж я-то свое место хорошо знаю. Хотя, конечно, я сказала миледи, что говорила про нее эта дамочка.

   – Где именно сказали? В холле?

   – Да.

   – И было это, должно быть, до того, как леди Энн прошла в кабинет, объясниться с моей клиенткой?

   – Да.

   – А вам не кажется это, мягко говоря, странным, а, миссис Мартин?

   – Чего тут странного?

   – Вы говорите леди Энн, что моя клиентка обозвала ее «гребаной сучкой» у нее за спиной, и леди Энн прямиком направляется в кабинет выяснять с ней отношения. Как-то не слишком укладывается в голове.

   – Просто вы не знали миледи.

   – Не укладывается, потому что на самом деле этого вовсе не было, не правда ли, миссис Мартин? Вы снова лжете.

   Экономка так и побелела от гнева, но вместо того, чтоб обрушить свою ярость на Майлза, резко развернулась и уставилась на судью.

   – Послушайте, ваша милость, или как вас там называют, я не желаю, чтоб он разговаривал со мной подобным образом! – рявкнула она. – Мне вы замечания делаете, настал черед заняться им.

   – Сожалею, миссис Мартин, что поведение мистера Ламберта показалось вам грубым. Но уверяю, истинные его намерения вовсе не таковы, – ответил судья. – Его задача прояснить все обстоятельства дела, взвесить и оценить все ваши показания. Этим он сейчас и занимается. Так что, пожалуйста, отвечайте на все его вопросы.

   – Благодарю, ваша честь, – кивнул Майлз. – Итак, миссис Мартин, мне хотелось бы поподробней расспросить вас о том, что именно произошло в кабинете. Вы ведь слышали все, что там говорилось?

   – Слышала.

   – Должно быть, вы вышли с этой целью в холл?

   – Может, и вышла.

   – Послушать, что там говорят. Что ж, вполне естественно. Вы говорили, что леди Энн пошла выяснять отношения с моей клиенткой. Означает ли это, что она извинилась перед ней?

   – Да, извинилась. Я просто ушам своим не могла поверить. Это Грета должна была просить прощенья у миледи. Пасть на колени и просить прощенья, да!

   – Моя клиентка приняла извинения леди Энн?

   – Конечно, приняла, еще бы ей не принять! Должно быть, подумала, как ей повезло. Ведь ей вовсе не хотелось покидать наш дом.

   – Итак, они поссорились, а потом помирились. Снова стали друзьями, правильно?

   – Ничего не правильно. Миледи извинилась просто из вежливости, не потому, что ей нравилась Грета. Она ей нравилась не больше, чем мне. А Грета… так та просто ненавидела миледи! Я это точно знаю. Видела, как смотрела она на нее, слышала, что она говорила тогда в холле.

   – Мы ведь уже все выяснили на эту тему, миссис Мартин, – перебил ее Майлз. – Самое время двигаться дальше. Может, расскажете нам теперь о Томасе?

   – А что о Томасе?

   – Был разговор между ним и Гретой в кабинете?

   – Да был. Она говорила, как ей страшно жаль, что выпустила собачку из дома, что она не знала и все такое прочее. Может, тут она душой и не кривила. Ей всегда нравился Томас, вечно с ним заигрывала. Миледи боялась, что она может отобрать у нее Томаса. Но шансов у нее было мало, если хотите знать мое мнение.

   – Ну а как Томас отреагировал на эти извинения Греты?

   – Мальчик был очень расстроен, но вроде бы не слишком на нее сердился. Ему нравилась Грета, правда, ровно до тех пор, пока он не раскусил, что она за фрукт. Подростки, они часто слепы, потому как неопытны и все такое.

   – Позвольте присяжным судить об этом, – заметил Майлз и перевернул лежавший перед ним лист бумаги. – Теперь мне хотелось бы поговорить с вами о медальоне. Леди Энн очень любила эту вещицу, я правильно понял?

   – Да. Это было одно из самых любимых ее украшений.

   – Можете подтвердить, что она захватила медальон с собой, когда поехала в Лондон, на Цветочное шоу в Челси? В четверг, накануне того дня, как ее убили?

   – Может, и захватила.

   – Вы помогали ей собираться?

   – Да.

   – И медальон находился в чемодане?

   Экономка не ответила.

   – Ну, что же вы, миссис Мартин. Отвечайте. Леди Энн брала драгоценности в Лондон, так или нет? И это вы помогали ей отбирать и паковать вещи?

   – Да.

   – И медальон был в числе украшений, которые она с собой захватила?

   Снова нет ответа.

   – Так да или нет, миссис Мартин? – На сей раз Майлз говорил громче, в голосе его звучала особая настойчивость. И экономка в конце концов сдалась:

   – Да, она брала его. А потом привезла обратно.

   – Откуда вам известно последнее?

   – Да потому, что я видела медальон у нее на шее. В день убийства. Я ведь уже говорила.

   – Нет, вы говорили несколько иначе. Что видели только золотую цепочку. Возможно, на этой цепочке висело какое-то другое украшение.

   – Не думаю.

   – И до сегодняшнего дня вы ни разу не упоминали об этом золотом украшении? Во всяком случае, в письменных ваших показаниях этого нет.

   – Я не знала, что это так важно, когда давала те показания. Ведь это было до того, как Том нашел медальон.

   – Так получается, что пока он не нашел его, вы о нем молчали, верно? И полиции не сказали ни слова, я прав?

   – Тогда я не знала, что надо было.

   – Медальон нашли больше девяти месяцев тому назад, миссис Мартин. За все это время вы не раз могли сообщить о нем, однако же почему-то этого не сделали. Ждали сегодняшнего дня. Встает вопрос, почему. Может, потому, что эта мысль пришла к вам лишь недавно? Во время одного из долгих вечеров, которые вы проводили с Томасом Робинсоном, разгуливая по пляжу? И делать вам больше было нечего, кроме как говорить о предстоящем процессе?

   – Дел у меня хватает. После смерти леди Энн веду хозяйство в доме в одиночку.

   – Вы говорили с Томасом о медальоне, миссис Мартин?

   – Может, и говорила.

   – Ну, разумеется, говорили, именно поэтому и вынесли на процесс всю историю. Потому что он сказал, как это важно для суда. Важно, чтоб кто-то видел медальон на шее леди Энн по возвращении из Лондона. Верно, миссис Мартин?

   – Не понимаю, о чем это вы.

   – Не понимаете, о чем я говорю? Прекрасно. Тогда позвольте мне задать обобщенный вопрос обо всех этих драгоценностях. Леди Энн любила говорить о своей коллекции?

   – Да, она ею очень гордилась.

   – И не делала секрета из того факта, что фамильные драгоценности хранятся в доме, верно? Это было известно всем ее знакомым, так или нет?

   – Это было известно ей, – сказала экономка, указывая на скамью подсудимых. – Грета знала. Поэтому и подослала тех двоих.

   – Хорошо, миссис Мартин. Давайте поговорим и об этом. Давайте вспомним день убийства. Итак, моя клиентка сказала вам, что миссис Болл пригласила Томаса остаться у нее переночевать, верно?

   – Верно.

   – Когда именно она вам это сказала?

   – Вроде бы накануне, в воскресенье. Или утром того дня, когда все это случилось. Не уверена, точно не помню.

   – Не уверены? И не помните, где именно вы находились, когда состоялся этот разговор?

   – Нет, не помню. Прошло уже больше года.

   – Это верно, больше года. Не помните, когда и где вы говорили об этом с моей клиенткой. Так как же вам удалось запомнить, что именно она тогда говорила?

   – Запомнила, и все тут.

   – Но с какой стати вам было это запоминать, миссис Мартин? Ведь не такая уж важная была затронута тема, поедет Томас в гости к Эдварду или нет. Но сам факт почему-то оказался для вас важным. Наверное, важным потому, что вы должны были подвезти Томаса.

   – Ну а кто же мог пригласить его, как не миссис Болл? – парировала экономка, косясь на скамью, где сидела сторона обвинения.

   – Леди Энн попросила Грету позвонить миссис Болл. Грета не сказала вам об этом, видно, сочла необязательным доводить до вашего сведения. Просто сообщила вам о договоренности, и все.

   – Миледи никогда не стала бы просить Грету об этом. Она попросила бы меня.

   – Но вас же не было дома в воскресенье днем, или я ошибаюсь, миссис Мартин? Вы отсутствовали.

   – При чем здесь воскресенье днем?

   – Да при том, что звонок был сделан именно в воскресенье днем, так нам сказала миссис Болл. – В голосе Майлза отчетливо звучали торжествующие нотки.

   Он помолчал секунду, затем продолжил:

   – Хорошо, вернемся теперь к событиям понедельника. Вы говорили, что проверили перед отъездом все окна и двери, верно?

   – Все, за исключением калитки в южной стене.

   – Меня больше интересует северная. Вы совершенно уверены, что она была заперта?

   – Совершенно. Прекрасно помню, как прошла по лужайке, как повернула ключ в замке.

   – Понятно. Ну а окна?

   – Все были закрыты, за исключением окон в гостиной.

   – И окна в спальне Томаса тоже?

   – Да. Там тоже.

   – Но ведь день выдался такой теплый, миссис Мартин, не правда ли? Именно поэтому леди Энн и сэр Питер держали окна в гостиной открытыми.

   – Ну, наверное. День был летний.

   – Хорошо. Еще один, последний вопрос об этом дне, миссис Мартин. Известно, что леди Энн принимала на ночь снотворное. И это было для нее обычной практикой?

   – Да. У нее, бедняжки, всегда было плохо со сном. Еще с детства.

   – Спасибо. И наконец, миссис Мартин, хотелось бы спросить вас о том, что произошло в доме «Четырех ветров» девять дней тому назад. Если точней, в среду вечером, пятого июля.

   – А что? – как-то подозрительно и настороженно спросила пожилая дама.

   – Около шести вечера вы отправились на встречу в Женском институте во Флайте. Верно?

   – Да. Примерно в это время.

   – И перед отъездом вы, как я полагаю, проверили все окна и двери. За исключением южной калитки, правильно?

   – Проверила.

   – И калитка в северной стене была заперта, так?

   – Да, заперта.

   – Вы столь же уверены в этом, как тогда, когда говорили, что в день убийства калитка была заперта?

   – Да.

   – Ну а двери в дом? Они тоже были заперты?

   – Да, были заперты. У Тома были ключи. При надобности мог бы отпереть.

   – И когда вы вернулись из города, то застали в доме полицейских, верно?

   – Да, их было четверо. Все осматривали, шастали повсюду, весь дом вверх дном перевернули. Эти бандиты приходили снова. Так сказал мне Том.

   – Да, конечно, если только он не выдумал.

   И тут Майлз Ламберт неожиданно опустился на свое место, а миссис Мартин так и осталась стоять, прямая и сухонькая, как палка.

ГЛАВА 15

   – Ну, как все прошло, милая? – спросил сэр Питер.

   Он находился рядом с Гретой на заднем сиденье «Даймлера». Джон, шофер, вез их из суда домой. Мимо затемненных тонированных стекол автомобиля проплывали улицы Лондона.

   – Думаю, что неплохо, – ответила Грета. Голос у нее был усталый и доносился словно издалека, хоть и сидела она рядом с мужем, привалившись к его плечу. То был голос вернувшегося с передовой вконец измученного солдата, вдруг подумал сэр Питер.

   И тут же почувствовал, как в нем закипает гнев, постепенно поднимается волной откуда-то изнутри, сдавливает горло, а в висках начинает стучать. Он никогда не мог смириться с нечестностью, несправедливостью, вся кровь закипала в жилах при одной только мысли о том, что только что довелось пережить жене. Однако он тут же постарался взять себя в руки. Несколько раз сжал и разжал кулаки, убедился, что теперь голос его должен звучать спокойно. Мир и покой – вот в чем прежде всего нуждалась сейчас его жена.

   – Кто давал свидетельские показания? – спросил он.

   – Один полицейский, потом мисс Болл из Флайта, ну и еще Джейн Мартин. Просто удивительно, до чего же ненавидит меня эта женщина! Не успокоится, пока не увидит, как меня вздернут на каком-нибудь дереве! Высоком дереве.

   – Не надо так говорить.

   – Она то и дело тыкала в меня пальцем. Смотрела на меня с такой злобой. Обзывала ядовитой змеей. Ну и так далее, в том же духе.

   – Я бы уволил ее давным-давно. Просто не знаю, как быть с Томасом.

   – Дело не только в ней. Мне казалось, я заперта в клетке, словно какое-то животное. Грязное опасное животное в клетке, и у каждого есть право ткнуть в него палкой, оскорбить, обидеть.

   – Страшно жаль, что я не могу быть там с тобой. Может, стоит еще раз поговорить с Майлзом?

   – Нет, – неожиданно твердо ответила Грета. – Не хочу, чтоб ты слушал все эти вещи, которые они там говорят. Мы должны во всем следовать советам Майлза. Он просто потрясающий. Вывел на чистую воду эту тетушку Джейн, показал всем, какая она мерзавка.

   – Ну, это уже что-то, – протянул Питер. Потом взял изящную руку жены в свою и начал нежно поглаживать кончиками пальцев каждую тонкую лучевую косточку, отходящую от узкого запястья. Прежде он часто ласкал так Энн, пока отношения между ними не разладились.

   – Ну а другие свидетели? Как разделался с ними Майлз?

   – Нормально. Повернул все дело так, что Энн вполне могла отправиться на прогулку по пляжу после того, как мы уехали. И по возвращении оставила дверь незапертой.

   – Какую дверь?

   – Калитку в северной стене. И у нее было время прогуляться и отправиться спать прежде, чем вернулся Томас. Она уже спала, когда он позвонил.

   – Что ж, это хорошо, – заметил Питер, стараясь подпустить в голос уверенности, которой на самом деле вовсе не испытывал.

   Уже не впервые за все это время Питер вдруг ощутил сомнение. Вернее, легкий намек на него, словно что-то слегка кольнуло в самом дальнем и темном уголке сознания. Он вспомнил Энн, лежавшую на диване в гостиной с искаженным от боли лицом. Что-то не похоже, чтоб она собиралась на прогулку, пусть даже и думала, что, возможно, от свежего воздуха ей полегчает. Впрочем, Питер тут же бездумно отмахнулся от тревожного ощущения. Что здесь не так?

   – Ты мне больше не нужен сегодня, Джон, – сказал он шоферу, помогая жене выйти из машины. – Мы с леди Гретой никуда выезжать не собираемся.

   – Слушаюсь, сэр, – ответил шофер, притронувшись ребром ладони к кепи с непроницаемым выражением лица. Что у него на уме, Питер не знал. Возможно, Джон уже подыскивает себе новую работу. Скандал в семье человека, занимающего столь высокий пост, это не на пользу даже его слугам.


   Уже позже, лежа в постели, Питер старался заснуть, но никак не получалось. Грета лежала, отвернувшись от него, на боку, подогнув колени к животу. Вот уже несколько недель спала она в такой зародышевой позе, и Питер, даже не прикасаясь к ней, ощущал, как вся она напряжена. Изредка Грета выкрикивала какие-то странные слова и имена, и Питер всякий раз поражался, как мало знает он свою жену. Казалось, у нее не было ни близких друзей, ни родственников; только мать-инвалид в Манчестере, которую Грета ездила навещать раз в несколько недель. Именно одиночество Греты в этом мире заставляло Питера относиться к ней более бережно и заботливо, чем к любому другому человеку. А судебный процесс оставлял ощущение, что он ее в чем-то подвел, хотя сам он прекрасно понимал, что был просто не в силах предотвратить его. Настал его черед отблагодарить Грету за все, что она делала для него на протяжении стольких лет. И его просто убивала мысль, что помочь ей по-настоящему он сейчас никак не может.

   Он закрыл глаза и вспомнил тот день, когда погибла его жена. Было примерно столько же, сколько сейчас – около одиннадцати вечера, – когда на тумбочке рядом с постелью вдруг зазвонил телефон. Он поднял трубку и, сонно и растерянно моргая, выслушал новость, которая перевернула всю его жизнь. Тот самый телефонный аппарат стоял сейчас на небольшом расстоянии от его вытянутой руки, белел в темноте, молчаливый и безучастный.

   – Вы меня не знаете, сэр. Это сержант детектив Хернс из полиции Ипсвича. Боюсь, у меня для вас плохие новости. Ваша жена…

   Питер до сих пор в точности помнил каждое слово сержанта Хернса. Словно то, что он говорил тогда, записалось в мозгу, как на магнитофоне. И тон, каким были произнесены эти слова, тоже помнил. Бесцеремонный, напористый, позже этот полицейский с таким же упорством и бесцеремонностью закинул и затянул петлю на шее Греты, хотя без Томаса у него ничего не получилось бы. «Ничего не случилось бы, если б не Томас», – с горечью подумал отец.

   Сперва он просто не поверил Хернсу. В тот момент Питеру показалось, что страшная эта новость не имеет никакого отношения к реальности. В комнате, где он стоял в безупречно отглаженной свежей пижаме, не было ни намека на насилие. Не было криков, доносившихся с улицы. Все было нормально, тихо, спокойно, и, однако же, в ста тридцати милях отсюда произошло нечто чудовищное. Иначе не было бы этого звонка, если б не произошло. Он набрал номер телефона в доме «Четырех ветров», ответил какой-то полицейский. Еще один полицейский. Питер опустил трубку и почувствовал, как его охватывает паника. Возникло это неприятное ощущение в груди, потом оно распространилось на все тело, начали неметь ноги, и все это по мере того, как чудовищная новость укоренялась в сознании. Сколько он ни отмахивался от нее, сколько ни старался сохранять спокойствие.

   Питер тяжело опустился на край кровати. Он не плакал, но все тело сотрясала противная дрожь. И вот, пока он пытался побороть эту дрожь, в голову вдруг пришла мысль. Он подумал о Грете. Он нуждался в ее помощи, он просто не мог быть сейчас один. Он схватил телефонную трубку и набрал номер.

   – Ждите ответа. Линия занята. Абонент в курсе, что вы ему звоните, – повторял в трубке механический голос. Он произнес эти слова два, три, четыре раза. Питер положил трубку на рычаг. И тут же плечи у него затряслись снова. А две минуты спустя она ему перезвонила.

   Все происходило словно в тумане. Он не помнил, как одевался, не помнил, что именно говорил Грете о своем состоянии. Он только помнил, что телефон у нее был занят, и не в первый раз подивился тому, с кем это она может говорить в столь поздний час.

   Она подъехала на «Рэнджровере» к его дому, настояла на том, что сама поведет машину. Похоже, они даже не обсуждали, стоит ей туда ехать или нет. Как бы само собой подразумевалось, что она поедет.

   В последний момент он вдруг вышел из машины и направился в дом. А когда вышел, в руках у него была ополовиненная бутылка виски. Она почти опустела, когда примерно без четверти два они проезжали по пустынным улицам Кармута. Городок казался вымершим, но в окнах полицейского участка горел свет.

   У въезда в имение «Четырех ветров» стоял полицейский в униформе и с фонариком. Зачем понадобился ему этот фонарик, Питер так и не понял. Весь дом был ярко освещен, Питер даже заметил, что слева от северной калитки и над лужайкой установлены прожекторы. Там расхаживали какие-то мужчины в белых комбинезонах.

   Все это он увидел еще издали, через прутья решетки в воротах, где им с Гретой велели подождать. Они сидели молча, не сводя глаз с дома и шести старых тисов, что высились перед ним, как стражи. «Плохими они оказались стражами», – с горечью подумал Питер.

   Прошло минуты две, и он вышел из машины переговорить с полицейским.

   – Простите, сэр. Но у меня приказ: никого не пропускать. Я сообщил детективу Хернсу о вашем прибытии. Он скоро выйдет.

   Питер был слишком измучен, чтоб спорить и гневаться. И потом перед ним стоял совсем еще молодой человек, он просто исполнял свою работу.

   – Где моя жена? Вы можете мне сказать? – спросил он полицейского голосом, каким говорил с подчиненными на службе. Голосом человека, умеющего командовать и добиваться своего.

   – Ее уже увезли, сэр. Отправили в Роустон. Если желаете, можете увидеть ее завтра. Я позвоню и распоряжусь. – Это из темноты, из-за ворот, послышался голос сержанта Хернса. А затем появился и он сам. Одет в дешевенький костюм, который к тому же был ему маловат. Питер заметил, как нависает брюшко над ремнем брюк, заметил также и темные пятна пота под мышками на рубашке из полиэстера. Питер пожал пухлую руку детектива и ощутил пот на своей ладони. Сразу же испытал сильнейшее желание вытереть руку о брючину, но сдержался.

   – Сожалею, что пришлось познакомиться при столь прискорбных обстоятельствах, – пробурчал детектив тихим, но настойчивым голосом, который так действовал на нервы Питеру. У него накопилось немало вопросов к нему, они так и распирали его, но сержант Хернс не дал ему возможности и рта раскрыть.

   Они вернулись к «Рэнджроверу», стоявшему с распахнутой передней дверцей, и Питер понял, что Хернс уловил запах спиртного у него изо рта, увидел валявшуюся на полу пустую бутылку из-под виски. Этот человек все видел, замечал, подмечал, собирал впечатления, обобщал их и хранил в каком-то грязном уголке сознания. Чтоб затем, вернувшись в участок или к себе, в аккуратный маленький домик где-нибудь на окраине Ипсвича, проанализировать их.

   – Здравствуйте, я детектив сержант Хернс, полиция Ипсвича, – отбарабанил он и протянул потную ладошку над пустым пассажирским сиденьем туда, где находилась Грета, едва не задев при этом ее левую грудь.

   Она пожала ему руку, просто выбора не было, а он не разжимал рукопожатия до тех пор, пока она не назвала свое имя и не объяснила, кем доводится Питеру. Секунду-другую он подозрительно разглядывал ее, приподняв кустистые брови, словно дивился, к чему это министру обороны понадобилось привозить столь привлекательную личную секретаршу в дом, где убили его жену. Затем одарил ее мрачной улыбкой, продемонстрировав при этом два длинных желтых зуба, и обернулся к сэру Питеру.

   – Уверен, вы хотите видеть сына. Он там, через дорогу, в доме у мистера и миссис Марш. Они были так добры к нему. Это к ним он побежал, чтоб вызвать полицию после того… – тут Хернс помедлил, подыскивая нужные слова, – как те мужчины скрылись. Боюсь, мальчику пришлось нелегко. Он прятался, когда они убивали леди Энн. Крайне неприятное испытание.

   Питер пытался как-то переварить эту новую чудовищную информацию, как вдруг внимание его привлек еле слышный стон, раздавшийся из машины. Он наклонился и взглянул на Грету. Она побелела как полотно, темные глаза расширены и смотрят так испуганно.

   – О господи, как он там?! – воскликнула она. – Они не сделали с ним… ничего плохого?

   – Они? – вопросительно повторил Хернс.

   – Убийцы. Вы же секунду назад сказали слово «мужчины». Стало быть, там было больше одного человека.

   – Ага, – буркнул Хернс. Объяснение Греты было вполне логично. А вот поспешность, с которой она начала оправдываться, показалась ему любопытной.

   – Нет, рад сообщить, что в физическом плане Томас в полном порядке, – добавил он. – Мужчины его не нашли. Он прятался, пока они обыскивали спальню. Увы, они забрали все драгоценности вашей жены, мистер Робинсон. А вот психическое состояние мальчика вызывает определенную тревогу. Ну, что, идем?

   Хернс адресовал это приглашение сэру Питеру, но Грета приняла его и на свой счет. Распахнула дверцу «Рэнджровера» и вскоре догнала детектива и своего нанимателя.

   – Знаю, сейчас это может показаться вам неуместным, сэр, – говорил Хернс, – но все же хотелось бы задать пару вопросов. Вы очень поможете следствию. А оно, смею доложить, идет полным ходом, наши ребята знают, что и где искать.

   – Хорошо, только давайте поскорее, – ответил сэр Питер, не замедляя шага. Детектив еле поспевал за ним. – Я хочу видеть сына.

   – Та калитка в стене, сэр. Ну, что ведет на маленькую дорожку.

   – Через лужайку?

   – Именно. Вы случайно не знаете, она была заперта, когда вы уезжали?

   – Да, миссис Мартин ее запирала. И через нее я до отъезда больше не проходил. А ты, Грета?

   – Нет.

   – Спасибо, сэр. И еще один вопрос. Окна в кабинете. Вы случайно не открывали одно из них перед тем, как уехать?

   – Нет. Я был в гостиной с женой. А почему вы спрашиваете?

   – Просто ваш сын сказал нам, что одно из окон в кабинете было открыто, когда он вернулся домой примерно в восемь тридцать.

   – Ну, если и так, я его не открывал. Возможно, Грета. Она сидела там, работала. Погодите минутку, сейчас спрошу ее.

   Грета продолжала шагать впереди, Питер прибавил шагу и догнал ее. Они уже почти дошли до дома Маршей.

   – Скажи, Грета, ты перед отъездом оставила окно в кабинете открытым или нет? Детектив хочет знать.

   Грета обернулась к нему. «Выглядит она просто ужасно, – подумал Питер. – Словно это трагедия коснулась прежде всего ее». Детектив повторил вопрос противным скрипучим и въедливым голосом, который так не нравился Питеру.

   – Можете помочь нам, мисс Грэхем?

   Она смотрела как-то загнанно, неуверенно, словно никак не могла решить, что же ответить. И вот после секундного колебания выпалила:

   – Не знаю. Не помню. Может, и оставила. Вечер был теплый.

   – Что верно, то верно, мадам, теплый, – закивал Хернс. Потом обошел ее и постучал Маршам в дверь. – Прекрасный летний вечер…

   И, не дожидаясь, когда дверь откроют, детектив развернулся, теперь уже к Питеру, и сказал:

   – Я возвращаюсь в дом, сэр Питер. Там еще работают эксперты, но как закончите здесь, можете подойти и спросить меня у ворот. Если хотите, я могу позвонить в больницу в Роустоне. Очень соболезную вам, сэр Питер. Искренне, от всей души.

   Питер прошел в распахнутую дверь коттеджа, но как-то плохо осознавал, кто здоровается с ним в холле. Кристофер Марш был в халате и бормотал слова сочувствия. Они с женой были явно не готовы к подобного рода событиям. Четыре часа тому назад их разбудил бешеный стук в дверь, и они увидели на пороге рыдающего Томаса.

   Питер прошел мимо соседа, слегка пригнулся, чтоб не задеть головой низкую дверную притолоку, и вошел в гостиную.

   Там, на диване, сидел рядом с Грейс Томас. Она накинула ему на плечи одеяло, хотя было вовсе не холодно, в дрожащих пальцах у него была зажата кружка с чаем. Когда вошел отец, он неловко поднялся навстречу и расплескал часть содержимого кружки на ковер у своих ног.

   – Мне страшно жаль, Том, – начал Питер и тут же умолк, не в силах подобрать слова, соответствующие моменту. Ему хотелось преодолеть десять футов, отделяющие от сына, крепко обнять мальчика, но что-то его остановило. Точно они не были близкими людьми.

   Следом за Питером в гостиную вошла Грета. Ей не была присуща типично британская сдержанность нанимателя. Она шагнула к Томасу, протянула ему руки.

   – Ах, Том, Том! – воскликнула она, в зеленых глазах стояли слезы.

   Мальчик резко отшатнулся и почти упал на стоявший позади диван. А затем вдруг размахнулся и запустил кружкой в Грету. И наверняка попал бы, если б не потерял равновесия. Во всяком случае, намерения его сомнений не оставляли. Кружка угодила в угол каминной доски и разлетелась на мелкие кусочки, в Грету же попали лишь несколько брызг теплого еще чая из пролетевшей мимо кружки.

   Питер среагировал моментально, встал между Гретой и Томасом. Всего несколько недель тому назад ему пришлось становиться вот так же между женой и Гретой. На всякое насилие он реагировал четко и быстро.

   – Убери ее отсюда! – взвизгнул Томас. – Пошла вон! Убери же ее отсюда! – Все эти слова он кричал прямо в лицо отцу. Питеру показалось, что сейчас от напряжения у сына лопнут голосовые связки, но Грета задерживаться не стала. Быстро развернулась и прошла в холл мимо изумленного Кристофера Марша.

   – Вы уж извините, мисс Грэхем, – бормотал Кристофер, провожая ее к входной двери. – Мальчик просто не в себе. Все пройдет, все образуется. Он успокоится и…

   – Нет, не успокоится, – тихо ответила она и накинула на плечи пальто. Потом зашагала по дорожке, обернулась, Марш увидел ее измученное лицо, и повторила: – Не успокоится.


   Когда Грета ушла, Томас вновь опустился на диван, а отец остался стоять рядом. Грейс подошла к камину и начала собирать осколки кружки. Она очень любила Томаса, знала его с рождения, однако в этот момент ей больше всего хотелось, чтоб все эти люди покинули ее дом. По натуре она была женщиной мягкой и робкой, и такой взрыв ненависти просто напугал ее. К тому же она очень устала, было уже половина третьего ночи.

   – Зачем ты это сделал, Томас? – Питеру почему-то было удобней называть сейчас сына полным именем, а не просто Томом, как вначале. Мальчик не ответил, и тогда он спросил: – И вообще, при чем здесь Грета? Она приехала помочь нам, а ты…

   – Она послала того человека. Он убил маму.

   – Какого человека?

   – Со шрамом. Я разглядел его через дырку в стенке.

   – В какой еще стенке?

   – В стенке шкафа. Хорошо разглядел, когда он убивал маму. Когда ты был в Лондоне с ней.

   – Да, Томас. Некий мужчина убил твою маму. Я не знаю, чем тебя утешить. Больше всего на свете хотелось бы, чтоб это было неправдой. Чтоб я оказался там и смог защитить ее и тебя, но меня не было. Я одного только понять не могу, при чем тут Грета?

   Томас несколько раз глубоко вздохнул, потом поднял глаза на отца. Он словно делал над собой последнее судорожное усилие, пытался продолжить разговор, прежде чем погрузиться в пучину немого отчаяния.

   – Я видел этого человека со шрамом раньше. В Лондоне, с Гретой, в первую ночь, когда мы приехали в город с мамой. Грета тогда лгала. Сказала, что ездила в Манчестер навестить мать, а на самом деле была с тем мужчиной. Я слышал их разговор в подвале. Она просила его подождать.

   – Ты видел их вместе? Грету и этого человека со шрамом?

   – Он стоял на улице, когда она поднялась наверх. Он бы увидел меня, если б обернулся. Но он не обернулся. А вот я… я его видел.

   – Сзади? Со спины?

   – Да. И разглядел шрам. А сегодня она все организовала так, чтоб я уехал переночевать у Эдварда. Чтоб мама осталась в доме одна. И окно специально оставила открытым. Это она, больше некому!

   При упоминании матери голос у Томаса сорвался, и последние несколько слов он произнес хриплым еле слышным шепотом.

   – Ты рассказал об этом детективам? – спросил Питер.

   – Нет, еще не успел. Вообще еще ни с кем не говорил после… этого, кроме как с Кристи и Грейс.

   – Он был так расстроен, сэр Питер, просто вне себя, бедняжка, – вмешался Кристофер Марш. Он уже успел вернуться в гостиную. – Детективы заходили часа два тому назад, спрашивали, каким образом могли попасть в дом те мужчины. И Томас сказал им, что закрывал окно в кабинете, ну и я тоже добавил кое-какие детали. Видно, сержант Хернс хотел убедиться, что полиция на правильном пути. Так он, во всяком случае, сказал.

   – Спасибо, Кристи. Вы с Грейс проявили себя сегодня настоящими друзьями. Вот что, Томас. Сейчас я пойду и поговорю с Гретой о том, что ты только что рассказал. Ты подождешь здесь. И постарайся держать себя в руках, ладно? – добавил Питер, направляясь к двери.

   Он нашел Грету в «Рэнджровере». Она отогнала машину от ворот и припарковала чуть дальше, на дороге, где было совсем темно.

   – Мне нужно поговорить с тобой, Грета, – сказал он. Какое-то время они сидели рядом молча, всматриваясь во тьму. Под ногой Питер нащупал бутылку из-под виски и слегка поморщился от досады. В таких ситуациях лучше иметь ясную голову. – Томас говорит, что узнал человека, приходившего сегодня в дом. Того самого мужчину, который застрелил Энн. Сказал, что видел его с тобой в Лондоне, – произнес все это Питер ровным монотонным голосом, не сводя глаз с дороги впереди.

   – Он ошибается. Это неправда, Питер. Он, должно быть, что-то путает. Ты же меня знаешь.

   Питер почувствовал, как на руку ему легла узкая ладонь Греты. Но сдержался и продолжил:

   – Послушай, Грета. Я не мог не спросить тебя об этом. Постарайся понять и помочь.

   – Интересно, чем я могу помочь? Он же обезумел! Сам видел, в каком он состоянии.

   – Ну, хорошо, тогда помоги мне вот в чем. Томас сказал, что видел тебя в Лондоне, в первую ночь, когда они с Энн приехали туда. Я выезжал к избирателям, ты поехала к матери и переночевала у нее в Манчестере. Это правда, Грета? Где ты находилась, в Манчестере или в Лондоне? Мне надо это знать.

   В машине повисло напряженное молчание. Питер сидел тихо и неподвижно в ожидании ответа. Когда наконец Грета заговорила, голос ее звучал печально, с нотками сожаления.

   – Да, Питер. Я солгала. Хотела утаить это от тебя, но вот, видишь, не получилось.

   – Утаить? Но что именно?

   Питер повернул голову и взглянул на Грету, та по-прежнему смотрела вперед, на дорогу.

   – Еще школьницей я познакомилась в Манчестере… с очень нехорошими людьми. Знаешь, тогда я была совсем другой. Не такой, как сейчас. Мне надоело жить под пятой родителей, хотелось развлечений. Попробовать что-то новое, испытать. Ну и я сделала то, что не следовало бы делать. И до сих пор стыжусь этого своего поступка.

   – Что именно, Грета?

   – Не хочу говорить тебе, Питер. Ты не станешь меня уважать, если узнаешь, отвернешься от меня. А я этого не вынесу.

   – Что за глупости, Грета! Не собираюсь я от тебя отворачиваться только из-за того, что произошло в прошлом. До того, как мы познакомились. За кого ты меня принимаешь?

   – За хорошего человека. Ты очень хороший человек, Питер. Может, ты и не отвернешься от меня, просто я тебе разонравлюсь. Ты… ты не представляешь, как много для меня значишь.

   Питер и рад был сдаться. Он очень устал. В голове гудело от выпитого натощак виски. Больше всего на свете ему хотелось сейчас забыться, не чувствовать этой тупой боли, что раздирала сердце и душу. Она засела где-то под ребрами и так и норовила вырваться наружу. Но он не мог выпустить ее, особенно после того, что сказал Томас. Особенно после того, как ему сообщили, что жена его мертва, лежит сейчас в больничном морге, прикрытая белой простыней. Засохшая кровь и холод. Ослепительно яркие лампы лаборатории, где проводилось вскрытие; блеск скальпеля патологоанатома и фотограф, ожидающий в углу рядом со свидетелями. Все эти образы и картины пронеслись в воспаленном сознании Питера и заставили его продолжить:

   – Ты должна рассказать мне, Грета. Моя жена погибла, я должен знать.

   – Ты не знаешь, о чем просишь.

   Питер чувствовал, как напряжена Грета. Костяшки пальцев, впившихся в руль, побелели.

   – Нет, не знаю, и все равно ты должна сказать. Это как-то связано с криминалом?

   – Да.

   – Возможно, связано с тем, что произошло здесь сегодня?

   – Нет! – Этот выкрик Греты прозвучал как выстрел в замкнутом пространстве салона. – За кого ты меня принимаешь?

   – Я вовсе не хотел сказать, что ты послала этих двоих в мой дом. Но как эти люди вообще узнали о нашем доме, о драгоценностях, что там хранятся? Может, чисто случайно, через тебя?

   – Как только тебе в голову могло прийти такое? Я никогда и никому не рассказывала об этих драгоценностях, к тому же незнакома с людьми, которые способны на такое.

   – Так с кем ты была тогда в Лондоне? Томас сказал, что слышал твой разговор с этим мужчиной. Он приходил в мой дом поздно ночью.

   – Он меня шантажировал. Я откупаюсь от него уже много лет. И пришел он за деньгами, ему все было мало. Теперь понимаю, не следовало нам встречаться там.

   – Шантажировал? Но из-за чего? Ты должна сказать мне. Грета?

   – Из-за того, что произошло, когда я бросила школу. Он один знал об этом.

   – О чем?

   – Если скажу, то целиком окажусь в твоей власти. Ты хочешь этого, Питер? Способен выдержать такую ответственность?

   Эти слова Грета произнесла таким тоном, словно разыгрывала последнюю свою карту, в последний раз предупреждала. Но Питер уже слишком далеко зашел, и останавливаться было поздно.

   – Я должен знать. Другого варианта просто нет.

   – Хорошо, – произнесла Грета ровным, словно мертвым, голосом. И безвольно сгорбилась на сиденье, точно ее покинули последние силы. – Я скажу. Но прежде обещай, что никто больше никогда не узнает об этом. И что не будешь ничего предпринимать.

   Питер молчал и думал о жене. Вспоминал, какой видел ее последний раз, всего восемь часов тому назад. Она лежала на диване. И еще на ней были тапочки. Узенькие тапочки из золотой парчи, похожие на бальные туфельки. Он даже не поцеловал ее как следует на прощание.

   И тут вдруг он почувствовал, как на руку ему легла рука Греты, ощутил на щеке ее жаркое дыхание.

   – Всего одно условие, – пробормотал он. – Если это не касается Энн, обещаю. Говори.

   – Что ж, так, пожалуй, будет честно, – ответила она и отпустила его руку. – Все очень просто. Как и в большинстве случаев, когда с человеком случаются неприятности. Я принимала наркотики. Тогда это было в моде, кто только ими не баловался. Но денег вечно не хватало, и тогда я стала подторговывать дурью. Всего лишь несколько раз, но и этого оказалось достаточно. Продала несколько таблеток какой-то девчушке, а она умерла. Я не знала, что от них можно умереть. Честное слово, не знала.

   В голосе Греты звучала горечь, говорила она торопливо, взахлеб, не давая Питеру вставить и слова.

   – Этот человек был с ней. И все знал. И потребовал от меня компенсации.

   – Компенсации?

   – Он хотел меня. В сексуальном смысле.

   – И что же ты сделала?

   – Отдавалась ему несколько раз. Это был чистый секс, никакой любви или привязанности, ничего такого. И я думала: плевать, не имеет значения. Но оказалось, что имело.

   – В смысле?

   – Все из-за того, что девушка умерла. А я – нет. Я перестала принимать таблетки и вдруг разом все осознала.

   – И что же?

   – Отказалась торговать дурью. И спать с ним тоже отказалась. Мы спорили, даже дрались, но пришлось ему смириться. Согласился вместо этого взять деньги и на какое-то время исчез. А недавно появился снова. Увидел мою фотографию в газете, на ней я выходила с тобой из ресторана в Лондоне. Нашел меня и снова потребовал денег, только на этот раз больше, куда больше. Ну и пришлось дать. Просто выбора не было. Но он продолжал угрожать, говорил, что обратится в полицию. Обещал и тебе рассказать.

   – Вот ублюдок, – пробормотал Питер. – Ты должна была открыться мне раньше, Грета.

   – Нет. Я не хотела. Не хотела, чтоб ты знал. Ну и договорилась встретиться с ним в Лондоне, у тебя, зная, что ты уедешь. Но я не знала, что приезжают Энн с Питером, узнала об этом уже слишком поздно, не успела его предупредить. Я показала ему все, что заработала, чеки, платежки. Сказала, что не могу дать всю требуемую сумму, и тогда он стал меня лапать. Не знаю, с чего он так завелся, возможно, при мысли о том, что я личный секретарь самого министра и что он находится у него в доме. Но он захотел начать все сначала.

   – И что же? – Питер с трудом выдавил эти слова. Слишком уж противоречивые чувства обуревали его. Скорбь, осознание вины, а теперь еще и гнев, направленный против незнакомца, посмевшего вторгнуться в его дом и домогавшегося денег и Греты. Гнев этот был вызван самой банальной сексуальной ревностью, но самому Питеру не хотелось в этом признаваться.

   – Что «что»?

   – У вас был секс?

   Питер почти бездумно выпалил эти слова. Сердце бешено колотилось в груди, перед воспаленным воображением против воли проплывали картины. Вот его жена лежит мертвая под простыней, а вот Грета, обнаженная, и на нее всем телом навалился мужчина. И еще его обуревало желание немедленно сжать ее в объятиях крепко-крепко так, чтоб ощутить прикосновение полных округлых грудей. Как хочется ему сдавить эти груди в ладонях. Казалось, в них, только в них заключается жизнь, когда все остальное вокруг – пустота и смерть. На горизонте появились первые проблески рассвета, с моря потянуло прохладным ветерком.

   – Нет, я ему не позволила, – ответила она. – Он боялся меня, когда я впадала в ярость. Странно все же… Он всегда стремился довести меня до точки кипения, а потом отступал.

   Питер вздохнул. Напряжение немного спало, у него точно камень свалился с груди. И тут вновь вспомнились обвинения Томаса.

   – Теперь я все понял, Грета. Об этом человеке, о причине, по которой ты позвала его в дом. Томас слышал, будто ты просила его подождать, и тут все сходится, если речь действительно идет о деньгах. Но он рассказал мне еще кое-что. Будто бы узнал в человеке, убившем сегодня Энн, этого твоего знакомого. Это он… убил мою жену, Грета.

   – Не он это, не он. Могу поклясться! Он ничего не знал об этом доме, а даже если б и знал, никогда бы не пошел на такое. Он просто жалкий шантажист, но не убийца, нет.

   – Томас сказал, что видел его на улице возле лондонского дома, когда ты поднялась наверх.

   – Так получается, со мной он его не видел?

   – Нет.

   – Но тогда… Ведь это мог быть просто случайный прохожий.

   – Стоявший у дома в полночь?

   – А что тут такого? Может, он просто разглядывал дом.

   – Да нет. Томас говорит, что ничего он не разглядывал. Стоял спиной к нему.

   – Но с чего он тогда взял, что это тот самый человек?

   – Не знаю. Он сказал, что видел шрам…

   В голосе Питера слышалось сомнение, и Грета немедленно воспользовалась этим преимуществом.

   – Этого недостаточно. Ты сам же понимаешь, Питер, что недостаточно. Во всяком случае, у мужчины, побывавшего в лондонском доме, никакого шрама не было. У Томаса слишком развито воображение, в этом его проблема. Он слышал, как я солгала, видел какого-то незнакомца на улице, причем тот человек стоял к нему спиной. Да к тому же еще в темноте. И вот теперь он обезумел от горя и шока и решил, что это тот самый человек. Потому что во всем, что случилось, он склонен винить меня.

   – И откуда же у него возникла такая склонность?

   – Ну, во-первых, он знал, что мы с Энн не слишком ладили. И еще ему не дает покоя чувство вины перед матерью. Ведь я ему всегда нравилась, а Энн этого не одобряла. И потом такого сорта люди склонны сваливать ответственность на кого-то еще.

   – Погоди. О какой ответственности Томаса тут может идти речь?

   – Томас здесь вообще ни при чем. Конечно, нет. Он просто переживает, как и ты. И это чувство вины у него из-за того, что он там был. А у тебя, потому что ты не был.

   Определенный смысл здесь имелся. Во всяком случае, Питеру очень хотелось, чтоб так оно и было. Похожая ситуация сложилась, когда Грета примеряла платья Энн. Он поговорил с ней об этом, и после они стали ближе. Он ощутил ответственность за эту девушку, он не забыл, что она недавно говорила ему на пляже. Теперь, когда Энн ушла, не было на свете человека, который бы так любил и понимал его, как Грета.

   Энн ушла. Она мертва. Питер пытался выбросить эти слова из сознания, но внезапно до него дошла ужасная реальность происшедшего. Ее не было больше в этом мире. И она могла прожить куда более счастливую жизнь, если б он не огорчал ее постоянно. Это он настоял на том, что дела и карьера требуют от него почти неотлучного пребывания в Лондоне. Он покинул дом «Четырех ветров». Он никогда не был хорошим отцом Томасу, в ее понимании. Энн, безусловно, заслуживала лучшего мужа.

   Питер не знал, как он справится со всем этим. Ему нужны силы, нужна помощь. Ему очень нужна сейчас Грета.

   Словно в ответ на эти невысказанные вслух мысли, она наклонилась и нежно поцеловала его в щеку, где уже начала отрастать щетина.

   – Ступай поговори с Томасом, – шепнула она. – Ты ему сейчас так нужен. Я подожду здесь, в машине.

ГЛАВА 16

   Они приехали в Роустон на рассвете. Настал тот час, когда небо меняло цвета и оттенки каждые несколько минут и птицы уже завели веселую утреннюю перекличку. Питеру было душно и одновременно знобило, и он опустил боковое стекло. В машину ворвался свежий утренний воздух. Грета вела «Рэнджровер», не произнося ни слова, глядя вперед, на дорогу, что навсегда уносила ее от Флайта.

   В голове у Питера звучали голоса. Целый хор голосов из вчерашнего дня и сегодняшнего, и говорили они все одновременно. Томас кричал: «Уберите ее отсюда!», Грета нашептывала тайны из своей прошлой жизни, которые, казалось, не имели к ней никакого отношения. Никак не могли иметь. Раздавался также скрипучий и въедливый голос сержанта Хернса: «Пожалуйста, дайте нам знать, где вас обоих можно будет найти». Причем с каким-то особенным нажимом на «обоих», от чего слово это звучало почти оскорбительно. Затем снова голос Томаса, это когда он, Питер, вернулся в коттедж к Маршам. Голос без слов. Одни лишь крики, ужасные дикие крики. Затем мальчик наконец уснул, а из Вулбриджа приехала Джейн Мартин ухаживать за ним. Питер жалел о том, что Марши не позвонили ей раньше; мальчик действительно нуждался в заботе близкого человека. Впрочем, упрекать Кристи и Грейс Питер не имел никакого права, они показали себя добрыми соседями и верными друзьями.

   И еще в самом уголке сознания звучал еле слышный голосок, но Питер все время отгонял его. Скоро он и без того его услышит в полную силу. Они въехали на холм, внизу показалась больница Роустона, светлое здание из бетона и стекла, в котором отражались первые лучи июньского солнца. У главного входа стояла полицейская машина. Вскоре должна была состояться первая посмертная церемония для каждого погибшего насильственной смертью – опознание тела.

   – Хочешь, чтоб я пошла с тобой? – спросила Грета.

   – Нет, – почти выкрикнул он. Энн и Грету больше нельзя сводить, они должны держаться как можно дальше друг от друга, теперь он понимал это со всей ясностью. Пусть Грета нужна ему больше всех на свете, но только вне этого ужаса, что ждал его там, внутри. Он придет к ней, когда все будет кончено. А теперь она должна вернуться в Лондон поездом и ждать его там, пока он не сделает все, что от него требуется.

   – Извини, Грета, – добавил он через секунду уже мягче, даже почти с нежностью. – Ты и без того очень помогла мне, но есть вещи, которые я должен делать один.

   Внизу его встретил полицейский в высоких грубых ботинках, они отбивали по линолеумному полу коридора громкую дробь. Шли они долго, сворачивали то направо, то налево, наверное, дюжину раз, ориентируясь по черным знакам на белых стенах, пока наконец не оказались перед высокими дверьми, которые в отличие от остальных не распахивались при легком нажатии на ручку. Нет, они были заперты, пришлось стучать, как во врата, ведущие в современный подземный мир.

   Пока они ждали, когда им откроют, Питер заметил, что внизу краска на дверях облупилась. Наверное, больничные санитары бесцеремонно распахивали их толчком ноги, чтоб поскорее провезти на носилках покойника. Хоть бы покрасили, что ли, подумал Питер, и тут двери отворились.

   По крайней мере, обставлено все это было более или менее по-человечески, размышлял Питер уже позже. Никаких стальных шкафов, из которых выдвигались ящики на колесиках, никаких там длинных рядов отливающих серебристым металлом столов, вдоль которых расхаживал врач, вслух называя номера, пока не окажется перед нужным. Нет, вместо всего этого врач отвел их в комнату с табличкой «Посторонним вход воспрещен». На стене картина, пейзаж в размытых серо-голубых тонах, на подоконнике ваза с гвоздиками. Интересно, живые цветы или нет, рассеянно подумал Питер, но проверять не стал.

   – Это не займет много времени, сэр, – сказал полицейский. – Всего лишь идентификация, а затем вы можете побыть наедине с женой.

   В голосе его звучала искренняя теплота, и Питер был за это благодарен. Понравилось ему и краткое описание состояния тела под белой простыней, которое дал патологоанатом, он говорил о покойной с уважением, избегая безликих медицинских терминов. Затем санитар откинул простыню, и Питер без труда узнал жену. Вторая пуля повредила голову, но вошла сбоку, у виска.

   Это была его Энн, несомненно, и одновременно у него возникло ощущение, что ее здесь нет. Отсутствие – вот что по-настоящему больно. Вид тела заставил осознать всю бесконечность этого отсутствия. Ему хотелось просить у нее прощения, обещать, что он все исправит, но Энн не было здесь, она не могла услышать его признания, не могла простить ему грехи. Она ушла, и он не мог последовать за ней туда, ему оставалось лишь созерцать это пустое бледное лицо, прочесть выражение которого никак не удавалось. Да, страх, это несомненно, но проглядывало и что-то еще. Похожее на радость.

   Сердце Питера было разбито. Он вспомнил, сколько раз оставался в Лондоне, отказываясь от поездки во Флайт; вспомнил слабый упрек в голосе жены, когда она говорила с ним по телефону; вспомнил, как смотрела она на него в тот последний вечер с дивана, когда он сообщил, что должен уехать пораньше. «Уезжаешь, Питер, так скоро? Не успел приехать и уже уезжаешь».

   Вот что она тогда ему сказала. Он даже не помнил, ответил ли ей. Просто легонько чмокнул в щеку и пошел наверх собираться.

   Он наклонился, последний раз поцеловал жену в ледяной лоб и едва отвернулся, как вновь нахлынули воспоминания. Позже, вспоминая об этом, он решил, что это последний подарок Энн ему. И всякий раз, думая о покойной жене, он вспоминал и это.

   В точности такое же, как сегодня, ясное летнее утро, но только было это пятнадцать лет назад. И он проснулся дома, в супружеской постели. Томасу было тогда всего два или три месяца, и почти всю ночь Питер провозился с ним. Младенец кричал, не затихая ни на секунду, и он носил его на руках по коридору на втором этаже, и по лестнице, напевая какие-то дурацкие песенки, запомнившиеся еще с детства. Он проснулся, потянулся к Энн и вдруг понял, что ее рядом нет, хотя простыни еще хранили тепло ее тела.

   Питер открыл глаза и сразу заморгал, в комнату через высокие открытые окна врывались яркие лучи солнца. Из одного окна было видно море, зеленовато-голубые с белой пеной валы разбивались о песчаный берег пляжа. А с южной стороны виднелись розы Энн, их было великое множество, и они тянулись навстречу солнцу из клумб, шпалер, карабкались по старой каменной стене, подставляли свои цветки теплым лучам.

   Питер подошел к южному окну, выглянул и увидел жену и сына. Волосы у маленького Томаса были вьющиеся, золотистые, щечки розовые, пухлые, на подбородке ямочка. Крохотные пальчики цеплялись за длинные каштановые волосы Энн, а потом ребенок зашелся от восторженного смеха, когда мать вдруг подняла его повыше к свету. При виде сына Питер улыбнулся, тут Энн повернулась и заметила его. Голубые глаза ее сияли.

   – Ах, Питер! – воскликнула она. – Я так счастлива. Просто слов не хватает сказать тебе, как я счастлива.


   Питер высадил Грету у железнодорожной станции, а потом проводил глазами первый утренний поезд, на котором она отправилась в Лондон. Вот хвостовой вагон скрылся вдали, и он снова уселся за руль и медленно двинулся к Флайту. Там он снял номер в небольшой гостинице под названием «Якорь». Еще никогда в жизни не чувствовал он себя таким измученным. Рухнул на кровать не раздеваясь и тут же провалился в глубокий сон. Проспал он до полудня.

   Разбудил его телефонный звонок. Он не успел подойти сразу, телефон умолк, потом зазвонил снова, и тут Питер снял трубку. Это был Томас. Вот только голос его звучал как-то непривычно. В нем слышалась отчаянная, почти истерическая решимость.

   – Мне надо поговорить с тобой, папа. И тете Джейн – тоже.

   – Где ты? Как ты?

   – Мы в Вулбридже. В доме тети Мэри.

   – Чьем?

   – Тети Мэри, это сестра тетушки Джейн. Даю адрес: дом двадцать восемь по Харбор-стрит. Ты приедешь?

   – Да, конечно, приеду. Рад, что Джейн увезла тебя туда. Мне следовало бы подумать об этом самому. – Питер уже приготовился повесить трубку, но в ней снова раздался голос Томаса.

   – Она уехала, отец? Ты должен быть один, слышишь? Иначе не желаю тебя видеть.

   – Не беспокойся, я один, – ответил Питер и повесил трубку. Он сказал сыну чистую правду, никогда прежде не доводилось ему испытывать такое полное абсолютное одиночество.


   – Что собираешься делать, пап?

   – Это ты о чем?

   – О Грете. Это ведь она убила маму.

   – Нет, никого она не убивала. Она здесь совершенно ни при чем, Томас. У тебя просто идея-фикс, не вижу в этом ничего хорошего.

   Они сидели в гостиной маленького домика на Харбор-стрит, ее украшали бесчисленные безделушки. Очевидно, коллекцию эту собирали долгие годы. Тут были кружки, выпущенные в честь коронации, модели кораблей в бутылках, множество фарфоровых котов и собачек. Владелицей коллекции была сестра Джейн Мартин, Мэри. Она подала им чай с молоком, а потом оставила втроем за громоздким обеденным столом дубового дерева начала 30-х годов. Питер сидел по одну его сторону, Томас – по другую.

   Питер понимал: так не годится. Ему следовало бы сидеть рядом с сыном, крепко обняв его за плечи, как обнимала сейчас экономка. Но их разделила ненависть Томаса к Грете, и тут он ничего не мог поделать.

   – Хорошо, папа. Тогда послушай, что скажет тебе тетя Джейн, – продолжал Томас, с трудом сдерживая нетерпение.

   – Она говорила о миледи разные гадости, сэр Питер, – начала экономка.

   – Когда это?

   – В тот день, когда погибла маленькая собачка. Сразу, как только вы вышли из дома. Она сказала, что миледи за все заплатит.

   – Мало ли что в тот день наговорили люди. Главное, что все потом признали свою вину и извинились. Разве не так, Томас?

   – Она оставила окно открытым. И я слышал, как один из тех мужчин говорил, что все остальные закрыты, – сказал Томас, полностью проигнорировав вопрос отца.

   – Она оставила окно открытым просто по невнимательности. Что и понятно, вечер вчера выдался такой теплый. К чему тогда, по-твоему, ей было признаваться в этом, если она сделала это нарочно?

   – Да потому, что не знала, что я узнаю этого человека.

   – Того, которого ты видел в Лондоне ночью? Да, тогда она солгала, Томас. Но у нее были на то причины.

   – Тогда зачем она договорилась, чтоб я уехал к Эдварду? Как ты это объяснишь, интересно?

   – Я не знаю, Томас. У меня не на все есть ответы. Однако уверен, ты не прав. Я знаю Грету. Она не способна на такое.

   – Еще как способна! Сам знаешь. Ты защищаешь ее просто потому, что трахаешь.

   Томас вскочил, оттолкнул стул и угрожающе наклонился над столом к отцу. Все попытки Джейн Мартин удержать его были бесплодны.

   – Да, ты трахаешь ее, и мама умерла из-за нее! Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу!..

   Голос Томаса сорвался на истерический визг. Но он тут же смолк. Отец перегнулся через стол и влепил ему пощечину тыльной стороной ладони.

   Питер стоял и смотрел на сына. Томас прикрыл лицо рукой, но отец по-прежнему видел в глазах его неукротимую ярость.

   – Прости, Томас, – пробормотал Питер. – Мне не следовало этого делать, но и ты не должен был так говорить со мной. Тебе решать, что ты скажешь полиции, но советую сперва хорошенько подумать. Иначе как бы потом не пожалеть.

   Питер развернулся и двинулся к двери, потом вдруг остановился в нерешительности. Ни Томас, ни миссис Мартин не произнесли ни слова, и он понял, что у него нет другого выбора, кроме как уйти. Остаться – значит привести мальчика в еще большую ярость, твердил он себе. И вот, не сказав больше ни слова, он вышел из гостиной, а затем – и из дома.

   Оказавшись на улице, он уселся в машину и какое-то время смотрел на зашторенные окна коттеджа. Его так и подмывало выйти из машины, снова пройти по тропинке к входной двери, но делать он этого не стал. Просидев неподвижно пару минут, он завел мотор и медленно отъехал. Пути назад не было.


   Прошло четыре дня, прежде чем полиция объявила, что семья может вернуться в дом «Четырех ветров». Сэр Питер оставался в гостинице во Флайте, делал распоряжения насчет похорон, а тетя Джейн решила, что пока что ей с Томасом лучше остаться в доме сестры в Вулбридже. Однако Томасу не терпелось вернуться в родной дом, и он постоянно теребил экономку. И сумел настоять на своем. Ведь там, в доме «Четырех ветров», прошла вся жизнь его мамы. И он был уверен, что в саду, который она так любила, до сих пор живет ее душа.

   На закате он сидел на старой деревянной скамье в саду и смотрел на окно в спальне леди Энн. Его затеняли белые вьющиеся розы, и он вдруг очень живо представил, как в этом живом занавесе вдруг появится мама и позовет его к себе. Сам вид этого дома в сумерках вызывал новый острый приступ боли от утраты. Лишь сад, которому мама отдавала столько душевных и физических сил, мог как-то примирить его с необходимостью жить дальше. Все остальные мысли были исключительно о мести: негодяи, сотворившие такое с мамой, должны за это заплатить. Он знал, что думала мама о Грете; тетя Джейн просиживала с ним на кухне часами и пересказывала все, что говорила мама в адрес этой дамочки. Леди Энн часто использовала экономку, чтоб выплакаться у нее на плече, не отдавая отчета в том, что каждое ее слово, полное негодования и обиды, западает в душу этой старой бесконечно преданной ей женщины, которую она знала с самого детства.

   Теперь, вспоминая, какие сны снились ему о Грете, Томас испытывал стыд. И он горько сожалел о признании в любви, которое сделал ей в такси; всякий раз, думая об этом, он вспоминал маму, глядевшую на него из окна первого этажа лондонского дома, и о том, какое печальное при этом у нее было лицо.

   Ночами, лежа без сна в постели, он придумывал, как бы убить Грету. Лучше всего вонзить ей в грудь нож, но тут же вспоминалась мама, лежащая наверху, у лестницы, лужица липкой густо-красной крови у ее головы и пустые открытые глаза. Нет, должен существовать другой способ наказания Греты, более чистый, который мама бы наверняка одобрила. Он помнил совет отца о разговорах с полицией, но отец… он снова был с Гретой. Как всегда, только с ней. Томас вспомнил сильную и хлесткую пощечину отца и принял решение.

   На следующий день, прямо с утра, он позвонил в полицию и договорился о приезде сержанта Хернса. А когда тот около полудня прибыл в дом «Четырех ветров», Томас дал показания. Он торопился, хотелось сделать все это до похорон матери, назначенных на следующий день.


   С самого утра в день похорон зарядил дождь. Типичный для Суффолка дождь, неспешный и затяжной, крупные холодные капли падали на головы скорбящих прихожан, что столпились вокруг свежевырытой могилы на церковном кладбище Флайта.

   В церкви Томас сидел между отцом и тетей Джейн. Надо было соблюдать приличия, не показывать присутствующим, что между ним и отцом произошел полный раскол. Но у могилы он вывернулся из-под руки отца и всем телом приник к тете Джейн.

   Мокрая грязь липла к подошвам черных кожаных туфель Томаса, длинные светлые волосы промокли насквозь. Он то и дело отводил пряди со лба и удивлялся тому, что не плачет. Тетя Джейн тоже не плакала. Старуха стояла, выпрямив спину и прикусив нижнюю губу, и то и дело гневно поглядывала на низко нависшее небо с темными тучами, где не было видно и намека на просвет. В этот момент она напоминала ветерана, готового ринуться в бой по первому приказу. Томас любил старую экономку; теперь, когда мамы не стало, она превратилась для него в единственного близкого человека на свете, которому можно полностью доверять.

   Томас старался не смотреть на отца, все время отворачивался. И еще старался не заглядывать в глубокую темную яму в земле, куда гробовщики осторожно опускали тело матери. Он слышал, как барабанят капли дождя по деревянной крышке гроба, слышал голос викария. Теперь он звучал громче, священник старался перекричать раскаты грома.

   – Век человека, рожденного от женщины, краток и полон страданий. Едва успел прийти он на свет, как тут же срезают его, точно цветок…

   «Да, – подумал Томас. – Точнее не скажешь. Мама никогда не была счастлива. Да и как она могла быть счастлива, если отец предал ее? И прожила она совсем недолго. Ее срезали, точно одну из любимых роз, в самую пору расцвета, когда она была полна жизни, красива. Ее погубили, самую прекрасную женщину в мире».

   И тут Томас разрыдался. Он плакал не только о себе, но и о маме тоже. Он плакал, потому что ее забрали у него. Она никогда уже не увидит лета; она не увидит, каким станет он, ее сын.

   – О, святой и милостивый Спаситель наш, избавь нас от горьких тягот смерти вечной! – громко взмолился викарий, но эти слова показались Томасу пустыми. Мама умерла, и это навечно. Для того и устраивают похороны. Ее никогда уже не будет. Никогда не увидит он ее чудесную улыбку, от которой озарялось все лицо, когда она входила к нему в комнату; никогда не почувствует на голове своей ее руку, нежно откидывающую длинные пряди со лба жестом, преисполненным такой любви и заботы. Томас не понимал, зачем он остался в этом мире, если ее больше нет рядом. Как вообще можно жить, если она ушла?..

   – О, святой и милостивый Спаситель наш, тот из нас, кто заслуживает жизни вечной, пусть не страдает больше, не доставляет страданий нам. Пусть встретим мы свой последний час достойно, зная, что предстоит нам жизнь вечная. Спаси нас от смерти мучительной, упокой души усопших, что покинули нас.

   Томас вспомнил о последнем часе матери, и тут на него снова, как это часто бывало в последние дни, нахлынули воспоминания о тех последних минутах, что они провели вместе. Он помнил, как оттолкнул книги и перед ним открылся тайник. Он слышал голоса внизу, у лестницы, видел мечущийся луч фонарика. Он сделал шаг вперед и провалился во тьму потайного укрытия. И почувствовал, что из руки его выскользнул край белой ночной рубашки мамы, за который он так отчаянно цеплялся. Он много раз проигрывал всю эту ситуацию в уме, но так и не понял, выпустил ли он этот край сам или мама вырвалась. Он едва успел обернуться к ней во тьме, как дверца тайника за ним закрылась. Очевидно, затем она стояла спиной к шкафу и нажимала на полки, чтоб встали на свое место и скрыли тайник. А потом прогремел первый выстрел, и она упала. Но цели своей мама достигла. Умирая, она знала, что сын в безопасности.

   Последний ее поступок в жизни был направлен на то, чтоб уберечь ему жизнь, и тут внезапно Томас понял, что это означает. Он должен жить дальше потому, что она спасла его. Он не расстался с ней окончательно, потому что теперь точно знал, чего она хотела. Она вовсе не там, не в этом коричневом продолговатом ящике, что опустили в сырую землю, на крышку которого отец сейчас бросал прощальные цветы. Она продолжает жить в нем. «Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху», нет, этому не быть. Он этого не допустит.

   Томас огляделся. Кругом, насколько хватало глаз, тянулись у серых стен старой церкви могилы целых поколений Сэквиллей и их верных слуг. Обрывалось это грандиозное захоронение у ствола некогда огромного каштана, буря, разразившаяся в 1989 году, снесла ему макушку. Некоторые плиты настолько глубоко ушли в землю и заросли мхом, что порой было просто невозможно прочитать имя одного из Сэквиллей, чьи кости покоились там, на глубине.

   За триста пятьдесят лет существования церковь и этот двор с кладбищем ничуть не изменились. Здесь обрели вечный покой те же мужчины и женщины, которые младенцами отчаянно верещали в крестильной купели церкви, сияли от радости, ставя свои подписи в толстой церковной книге регистрации браков, а теперь прах их истлевал под тяжелыми замшелыми плитами. Вот по этой дорожке между могилами расхаживали викарии восемнадцатого и девятнадцатого веков, теперь новый священник читает здесь заупокойные молитвы все по той же книге.

   Внезапно Томас ощутил всю значимость мертвых, что лежали под плитами вокруг. Эти люди ходили по старым узким улочкам Флайта, эти люди боролись с тем же неукротимым жестоким морем. Это были Сэквилли, унаследовавшие дом «Четырех ветров» и передававшие его следующим поколениям. Отец был здесь чужаком, но сам он, Томас, неотделим от тех поколений, что ушли, и тех, кто придет им на смену. Он поднял голову, всмотрелся в дружелюбные сочувствующие лица соседей; этих мужчин и женщин он знал всю свою жизнь. И Томас улыбнулся им сквозь слезы. Он не один, и словно в ответ на эту спасительную мысль дождь перестал, а в голубоватой прогалине неба робко появилось солнце.

ГЛАВА 17

   После похорон Питер стоял под портретом своего свекра в обеденной зале дома «Четырех ветров» и по очереди разговаривал с каждым из друзей, соседей и отдаленных родственников, приехавших выразить свои соболезнования.

   Политическая деятельность на протяжении стольких лет научила его, как вести себя в подобного рода обстоятельствах. Почти каждого гостя он помнил по имени, с каждым говорил положенное время, ровно столько, сколько нужно. Принимал соболезнования с достоинством, выражал благодарность за каждое тоже строго отмеренными дозами.

   Однако, беседуя с людьми, он все время искал глазами сына. Томас исчез сразу же после похорон, и никто, даже вездесущая Джейн Мартин, не знал, где находится мальчик. Питер до сих пор помнил, как резко отпрянул от него Томас на кладбище. Ему не хотелось уезжать в Лондон, не помирившись с сыном. Стоит хотя бы попытаться сгладить возникшие между ними противоречия.

   Не проходило и дня, чтоб Питер не пожалел о том, что ударил сына. С другой стороны, он прекрасно понимал, что иначе поступить тогда просто не мог. Слишком уж далеко зашел Томас, когда говорил все эти чудовищные гадости, сын сам спровоцировал его.

   Большинство гостей уже отправились по домам, когда Джейн Мартин вдруг сообщила, что ему звонит Грета. Он вежливо извинился перед очередным собеседником, захватил бокал красного вина и прошел в кабинет. Выглянул из окна с недавно починенной рамой, поднял трубку.

   – Привет, Грета, – сказал он, но ответа не последовало. Вместо этого он слышал лишь смазанный гул людских голосов. На миг его перекрыл громкий крик какого-то мужчины, тот орал, что хочет домой.

   – Грета! – крикнул Питер в телефонную трубку. Он чувствовал: что-то случилось, вот только не мог понять, что.

   Он уже собирался повесить трубку, в надежде, что она перезвонит, как вдруг прорезался ее голос.

   – Питер, слава богу, дозвонилась. Меня арестовали.

   Питер уронил бокал с вином на пол. Сам бокал не разбился, но красное вино выплеснулось на светлый ковер. И Питер отвернулся. Слишком уж похоже на кровь.

   – Где ты? – спросил он.

   – В Ипсвиче, с людьми Хернса. Они привезли меня из Лондона.

   – Ты в порядке?

   – Сама не знаю. Виделась со здешним адвокатом. Он сказал, что Томас дал показания. О том, что это я послала тех мужчин убить Энн. Не понимаю, как он мог сказать им такое, Питер!.. После того, как мы с ним так дружили, проводили вместе время…

   – Я сейчас приеду, Грета. Я вытащу тебя оттуда, обещаю.

   – Только побыстрей, Питер, пожалуйста!..

   Опуская трубку на рычаг, Питер вдруг увидел Томаса. Он вошел в сад через северную калитку и направлялся к дому. Питер бросился ему навстречу. Сошлись они под старым тисовым деревом, и Питер встал так, чтоб заслонить сына спиной от любопытных глаз, которые могли наблюдать за ними из окон дома.

   – В чем дело, папа? – встревоженно спросил Томас. Он видел, что отец просто не в себе. К тому же Питер ухватил мальчика за лацкан пиджака и не отпускал.

   – Где ты был? – Питер собирался спросить совсем о другом, просто не смог сразу подобрать нужных слов.

   – Гулял по пляжу. Пытался осмыслить случившееся. И знаешь, показалось, что ты можешь помочь мне в этом, отец.

   – Помочь тебе?! – Питер грубо расхохотался и почувствовал, что от него пахнет вином. Слишком много он пил сегодня. Виски с самого утра, потом еще вино на этом печальном сборище. Пил не только сегодня. Он вообще последнее время слишком много пил, каждый день и каждый вечер, пытаясь мысленно примириться с сыном. А тот взял и отколол номер. Пошел в полицию, наговорил черт знает что этому наглецу Хернсу. Вонзил нож в спину родному отцу.

   – Помочь тебе после того, что ты со мной сделал?

   – А что я сделал, папа?

   Теперь голос Томаса звучал испуганно. Отец ухватил его уже за оба лацкана и сильно затряс.

   А потом вдруг резко отпустил. Словно внутри отключили ток от какого-то механизма.

   – Они арестовали Грету. Ведь ты этого хотел. Что ж, ты получил, что хотел, Томас.

   – Да при чем здесь хотел я или не хотел, пап. Арестовали ее правильно. Я видел того человека с ней в Лондоне. Я знаю, он убийца.

   – Нет смысла спорить с тобой, Томас. Ты решил избрать свой собственный путь, бог тебе судья. Сам я отказываюсь идти по этому пути. Просто подумал, что я этого не заслуживаю, вот и все.

   – О, папа!.. – Тут Томас неожиданно разрыдался. Чувства, обуревавшие его на кладбище, вырвались наружу. Он просто не мог больше хранить это в себе.

   – Мне страшно жаль, Томас. Думаю, тебе следовало бы немного подождать со своими откровениями, по крайней мере, до конца поминок.

   Питер знал, что поступает жестоко. Где-то в глубине сознания затаилась мысль, что неправильно, несправедливо говорить так с пятнадцатилетним мальчиком в день похорон его матери. Но над всеми остальными мыслями превалировала одна, о Грете, о том, что находится она сейчас в полицейском участке среди пьяниц, мелких жуликов и хулиганов. Ее грубо затолкали в полицейский автомобиль, на заднее сиденье, рядом с вечно потным Хернсом и вывезли из Лондона. И вот теперь она сидит в камере и напугана до дурноты всем происходящим.

   – Но это правда, папа. Почему ты мне не веришь? – взмолился сквозь слезы Томас.

   – Потому что никакая это не правда. Это заблуждение. Ты просто болен этим заблуждением, а расплачиваться должны ни в чем не повинные люди. – Голос Питера вновь обрел твердость. – Мне пора ехать, Томас.

   – Куда это?

   – А ты как думаешь? В полицейский участок Ипсвича выручать Грету. Я вытащу ее оттуда и заберу с собой в Лондон.

   – Когда я увижу тебя снова?

   – Не знаю. Работы, как всегда, полно. Но с тобой останется Джейн. Она сумеет позаботиться о тебе. А там… видно будет. Ты должен наконец поступить в хорошую школу и хоть чему-нибудь выучиться. Таково мое мнение.

   Томас резко отвернулся. Просто не было смысла говорить и дальше с человеком, который совсем тебя не понимает. Впрочем, отец и маму тоже никогда не понимал.

   Томас медленно побрел к дому. Плечи сгорблены, спина сутулится, впечатление такое, словно он несет на себе тяжкую ношу, непомерную, не по годам.

   – Советую взять себя в руки, Томас! – крикнул вслед отец. – В доме еще остались гости.


   Питер гнал машину, изредка поглядывая в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что никто из репортеров, дежуривших у ворот, его не преследует. Дорога была свободная, машин совсем мало, и, проехав Кармут, он опустил стекла и попытался осмыслить происходящее.

   Прежде всего он виноват в том, что оставил Грету одну в Лондоне. Она выразила желание быть на похоронах, но он ей отсоветовал. Он не хотел новых конфликтов с Томасом, достаточно было того, что случилось в Вулбридже, но эту, последнюю историю следовало бы предвидеть. С утра он сам был свидетелем того, что в сына вселилось своего рода безумие, это должно было послужить ему предупреждением. Хотя, с другой стороны, как он мог помешать Томасу, раз тот твердо решил обратиться в полицию и указать на Грету?.. Вряд ли получилось бы. Несправедливость, как и справедливость, выбирает свой путь. Вот только плохо, что его не было рядом в Лондоне, когда полиция приехала за ней. Он мог бы предпринять какие-то меры, найти хорошего адвоката. Грете нужен сильный человек, чтоб защититься от Хернса с его назойливыми двусмысленными вопросами и грязными инсинуациями.

   Когда он прибыл в участок, Грету все еще допрашивали. Он нервно расхаживал взад-вперед по приемной под индифферентным взглядом дежурного констебля в униформе, который сидел за столиком.

   – Как думаете, долго еще? Когда я могу увидеть сержанта Хернса? – Этот вопрос он задавал констеблю время от времени и получал на него один и тот же ответ:

   – Он знает, что вы здесь, сэр. Он знает, что вы здесь.

   Было уже около семи, и Питер подумывал, может, заглянуть в ближайший бар и выпить стаканчик виски, как вдруг в приемной появился Хернс.

   – Сожалею, что заставил вас ждать, сэр Питер.

   – Да ничего вы не сожалеете, – грубо буркнул в ответ Питер. – Неужели нельзя было подождать хотя бы до окончания похорон?

   – Боюсь, что нет, никак нельзя. Нам надо было действовать незамедлительно, в противном случае улики могли быть уничтожены.

   – Это кем же?

   Сержант Хернс не ответил, лишь приподнял кустистые седые брови. Похоже, на нем был тот же костюм и галстук, что в ночь убийства.

   – Могу я задать вам один вопрос, сэр Питер? – спросил после паузы он. – Почему вы так сердиты на нас за то, что мы стараемся по возможности эффективнее провести расследование? Ведь убит не кто-нибудь, ваша жена. Я думал, вы хотите, чтоб мы поскорей нашли преступника.

   – Настоящего преступника. Совсем не в моих интересах, чтоб вы искали не там, где следует. Преследуя мою секретаршу.

   – Да никто ее не преследует, сэр Питер. Ее допрашивают.

   Произнес эти слова Хернс вежливо и твердо, и это еще больше взбесило Питера.

   – Вы не имеете права! – крикнул он. – Она не делала ничего плохого.

   – Тогда вам совершенно нечего бояться, – заметил детектив. – И лично мне, сэр Питер, кажется странным, что вы так всполошились из-за того, что мы допрашиваем мисс Грэхем. Надеюсь, что вам нечего скрывать от следствия. Это было бы просто неразумно.

   – О чем это вы, черт побери? И вообще, как вы смеете так разговаривать со мной? Вам что, неизвестно, кто я?..

   Питер понимал, что теряет всякую выдержку, но его гневный выпад, похоже, не произвел ни малейшего впечатления на хладнокровного Хернса.

   – Почему же, очень даже известно. Вы один из ключевых министров в правительстве ее величества. И если уж быть до конца честным, не припоминаю случая, когда участок наш посещал хоть какой-нибудь министр. У нас тут в глуши не так уж много важных персон, знаете ли. Пожалуй, перед тем, как уйдете, мне следовало бы попросить вас расписаться в книге почетных посетителей.

   Питер просто лишился дара речи. У этого Хернса определенно талант говорить человеку гадости и грубости, оставаясь при этом безупречно вежливым.

   – Суть в том, сэр Питер, что сейчас совершенно не важно, кто вы такой. Можете быть хоть самим премьер-министром, но это вовсе не означает, что я должен перестать делать свою работу. Есть улики, указывающие на вашу секретаршу, и мой долг расследовать их и все дело.

   – Какие еще улики? Весьма сомнительное опознание некоего неведомого человека и тот факт, что она оставила окно открытым? И на этом вы пытаетесь построить дело без всяких веских на то оснований вместо того, чтоб ловить настоящих убийц?

   – Я стараюсь поймать их, сэр Питер, и не позволю ни вам, ни кому бы то ни было еще встать на моем пути.

   – Знаете, это просто смешно! Я хочу забрать Грету домой прямо сейчас. Вы с ней закончили?

   – Да, почти. Еще несколько формальностей. Много времени это не займет.

   – Так, значит, вы не предъявляете ей никаких обвинений. Так я и думал. А не предъявляете потому, что никаких улик и доказательств у вас просто нет.

   – Есть показания, сэр Питер. Но пока что обвинение еще не предъявлено.

   Хернс улыбнулся. Похоже, он был страшно доволен столь исчерпывающим ответом. Сэру Питеру вновь выпала возможность полюбоваться крупными желтыми зубами детектива.

   – Через несколько минут мисс Грэхем к вам выйдет, – сказал Хернс.


   На всем пути к Лондону Грета спала. Питер ехал быстро, изредка косился на ее профиль. При виде этой гладкой нежной кожи, прядей блестящих черных волос, заложенных за аккуратное ушко, сердце его начинало биться быстрей. Только сейчас он понял, как ему не хватало этой женщины. Он был преисполнен решимости защитить ее от враждебного мира, чего бы это ни стоило.

   Добравшись до дома в Челси, он стоял на лестнице, у входа, и ждал, когда она спустится в полуподвальное помещение и откроет ему дверь. И вдруг услышал ее крик. В квартире Греты все было перевернуто вверх дном. Ящики столов и комодов выдвинуты, на полу валяются горы бумаг. Не было ни одной щелки или углубления, где бы не искали.

   – Должно быть, они провели обыск уже после того, как Хернс увез меня в Ипсвич, – пробормотала Грета. – Вот уж не думала, что дойдет до этого…

   – Ах, Грета, как я хотел бы помочь, – сказал Питер. – Я чувствую свою ответственность. Меньше всего на свете мне хотелось, чтоб ты, вернувшись в дом, застала это…

   – Ты уже помог. Достаточно того, что ты здесь, со мной.

   Они прошли в кухню. Грета наводила порядок. Подбирала с пола свои вещи, варила кофе, а потом принесла Питеру стакан и бутылку виски.

   – Ты бы тоже выпила, Грета, – сказал он. – Сразу полегчает.

   – Нет, не буду. От этого станет только хуже, – ответила она и вдруг рассмеялась. – Кофе достаточно, потом можно приготовить тосты. В этом вонючем полицейском участке я ни к чему не прикасалась, даже стакана воды не попросила.

   – Что, плохо там было?

   – Как-то очень убого. В таких местах просто разит человеческим несчастьем. Сажают тебя в клетку, дают прочувствовать, каково это, чтоб сломить волю, а потом начинают задавать вопросы.

   – Никогда не доводилось испытать подобное.

   – Конечно, не доводилось, Питер. У тебя не настолько богатое прошлое. В отличие от моего. Пардон, «бедное» подошло бы больше. – В голосе Греты звучала горечь, таких интонаций в нем Питер прежде не слышал.

   – И что теперь они собираются делать?

   – Назначили мне день, когда я должна снова явиться в этот участок. «Отпущена не под залог, а по договоренности», так они сказали. Впрочем, все равно у них ничего не выйдет. Цепляются за соломинки.

   – Знаю. Я и Томасу так же сказал.

   – Вся эта каша заварилась из-за него. Ты ведь понимаешь это, Питер, верно? Он убежден, что за этим преступлением стою я, он и Хернса убедил в этом. Но самое интересное, он даже не видел лицо человека, с которым я якобы была. Господи, до чего же не хотелось лгать! Но, увы, было слишком поздно.

   – Не кори себя, Грета. Я понимаю, почему тебе пришлось солгать. Ну и чем еще располагает полиция?

   – Окно, которое я забыла закрыть. Договоренность с миссис Болл, Энн попросила меня позвонить ей. И вот теперь у них еще имеется честная и неподкупная тетя Джейн, утверждающая, что слышала, как я поносила ее хозяйку. Якобы угрожала ненавистной «миссис Воображале». Именно так, по словам этой старой дуры, я называла твою жену.

   – Да, Джейн мне рассказала. На следующий день… после всего этого, когда я поехал в Вулбридж поговорить с ней и Томасом. Все тогда были очень рассержены.

   – Да знаю я, почему она это сказала. Чтоб поддержать Томаса, у которого возникли проблемы. Ему нужно было передать эту информацию через кого-то еще.

   – Ты хочешь сказать, она врала?

   – Конечно, врала. Она же меня всегда ненавидела.

   – Тогда я ее уволю.

   – Нет, этого не надо. Это только осложнит дело.

   – Да, пожалуй, тут ты права. И потом нельзя оставлять Томаса одного.

   – Почему одного?

   – Я его видеть не могу. После всего того, что он мне наговорил. После того, что он сделал…

   – Что он тебе сказал?

   – Сказал, что я защищаю тебя потому… потому, что мы… – Тут Питер покраснел и отвернулся. И нашел себе новое занятие, начал подливать в стакан виски.

   Грета присела рядом с ним за стол, взяла за руку, пальцы их переплелись.

   – Посмотри на меня, Питер, – сказала она после паузы. – Вот почему Томас делает все это. Не хотела говорить тебе раньше, но слишком далеко зашло дело. И ты должен наконец понять.

   Она придвинулась совсем близко, он сидел, завороженный блеском ее зеленых глаз.

   – Он хотел меня, Питер. Говорил, какая я красавица, как он меня любит и все такое прочее…

   – Когда? И что ты ему ответила?

   Питер почувствовал, как его охватывает паника. Словно Грета достала из ящика стола нож и приставила к его горлу.

   – Это было в такси. Когда мы возвращались домой после пикника в парке. В тот день, когда ты сам не мог с ним встретиться. Помнишь?

   – И что ты сделала?

   – Да ничего. А что я, по-твоему, должна была делать? Ему всего четырнадцать, мне двадцать семь. Я сказала, что он очень славный мальчуган и все такое, но так говорить и поступать ему не к лицу, это нехорошо. Что еще я могла сказать?

   – Ничего. Ты правильно поступила. Он просто с ума сошел.

   – Он всего лишь подросток, у которого никогда не было подружки. Думает о сексе постоянно, как все остальные мальчишки его возраста.

   – Лично я не думал.

   – Дело не в том. Причина, по которой я рассказываю тебе все это… Ты просто должен понять, почему он настроен против меня. Я отвергла его, и он сразу же меня возненавидел. А потом решил, что мы с тобой занимаемся любовью, и возненавидел еще больше за то, что ты отобрал меня у него. Это чистой воды ревность. А потом убили его мать, и у него возникло чувство вины из-за того, что он так хотел меня, а я была с леди Энн не в лучших отношениях. Гремучая смесь.

   – Он прикасался к тебе, Грета?

   Мысль о том, что руки сына, вообще чьи бы то ни было руки могли обнимать и ласкать Грету, казалась Питеру просто невыносимой. Его даже затошнило от ревности.

   – Конечно, нет, Питер. Не смеши меня.

   – Не хочу, чтоб тебя трогал кто-то другой.

   – Никто и не трогает. Успокойся.

   Она улыбнулась, протянула руку, коснулась его щеки. Алые губы Греты были приоткрыты, он видел кончик розового языка между мелкими ровными зубками.

   Он взял ее руку, поцеловал. Хотел, чтоб поцелуй был нежен, но он получился голодным и страстным. И дыхание Питера вдруг участилось, стало прерывистым.

   Грета поднялась, на секунду ему показалось, что она сейчас уйдет. Но ничего подобного. Вместо этого она взяла другую его руку, осторожно забрала из нее стакан с виски и прижала к груди.

   Она мечтательно смотрела полузакрытыми глазами куда-то в стену, а Питер взял ее грудь в ладонь, сжал, нащупал пальцами затвердевший сосок сквозь тонкую ткань черного платья.

   Она же тем временем уже нащупывала другой рукой застежку молнии на спине, скроила досадливую гримаску, потому что не получалось, но не произносила при этом ни слова. А потом вдруг завела обе его руки себе за спину, прижалась к нему всем телом и начала направлять его пальцы.

   Секунду спустя он нашел застежку. Потянул вниз, и внезапно нащупал гладкую кожу на спине. Расстегнул застежку бюстгальтера, провел рукой по изящно выступающим лопаткам, затем пальцы скользнули ниже, провели по нежному углублению в середине спины, замерли у развилки, где начинались округлые ягодицы.

   По мере того как рука Питера опускалась все ниже, Грета все больше запрокидывала голову. Она стояла, изогнувшись всем телом, черное платье соскользнуло на бедра. Питер зарылся лицом ей в грудь. Потом приоткрыл рот и нащупал языком твердый заостренный сосок. Он держал грудь уже обеими руками, ощупывал пальцами упругую ее округлость, словно взвешивал в ладонях.

   Но Грета этим не удовольствовалась. Стянула платье с бедер, оно упало на пол, потом повлекла Питера за собой к креслу. Резким рывком притянула его к себе, он обхватил обеими руками упругие ягодицы и вошел в нее.

   Чуть позже они занимались любовью уже на незастеленной постели Греты, не обращая внимания на царивший в комнате хаос. Он медленно двигался внутри ее, держа глаза открытыми, чтоб видеть эту прекрасную наготу в мельчайших подробностях. Розовые полукружья у сосков, нежную развилку между холмиками грудей, густые черные волосы на лобке.

   – Я люблю тебя, Грета, – прошептал он, и она улыбнулась.

   А потом рассмеялась.

   – Любит – не любит, плюнет-поцелует, – бормотала она, раскачиваясь на нем, и Питер понял: пришло время выбирать. Если не сейчас, то никогда.

   Всего шесть часов назад он смотрел, как тело его жены погружается в сырую могилу. И вот теперь уже второй раз за день он занимается любовью со своей личной секретаршей. Он вдруг стал противен сам себе. Ощущал запах виски в своем дыхании, пот, покрывавший все тело, и одновременно испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение. Грета оказалась прекрасней и желанней, чем он мог себе представить.


   В половине второго вдруг зазвонил телефон. Всего один гудок, но его оказалось достаточно, чтоб Питер проснулся. Всю последнюю неделю спал он очень плохо. От виски развилась бессонница, стоило задремать, как он просыпался от самого тихого звука.

   Он лежал на боку лицом к окну и слушал, что шепчет Грета в трубку.

   – Ты знаешь, который теперь час? – сердито спросила она, а затем добавила: – Погоди. Сейчас пройду в другую комнату. Позвоню тебе оттуда.

   Он почувствовал, как Грета выбралась из постели, накинула халат. Прошла в холл, зажгла там свет, затем вернулась, встала у постели и секунду-другую смотрела на него. Он лежал с закрытыми глазами и старался дышать ровно. Он сам не понимал, почему. Словно из вежливости притворялся спящим.

   Но вот она вышла, притворила за собой дверь, и он тут же сед в постели. Сидел в темноте, размышляя над тем, кто мог позвонить Грете в столь поздний час. Вспомнил шантажиста, о котором она рассказывала в ночь убийства. Может, он вернулся? Хочет еще денег? Так обычно ведут себя шантажисты, им все мало. И вдруг Питер понял: теперь это не только проблема Греты. Это и его проблема тоже. Нужно сказать Грете, что она может на него рассчитывать. Он пошарил в темноте, нашел одежду, натянул брюки и рубашку. Затем прошел в холл, до двери в соседнюю комнату, остановился, взялся за ручку. По ту сторону двери слышался голос Греты, и Питер вдруг почувствовал, что подслушивать просто не вправе. Он понимал: надо вернуться обратно, в спальню, и уже отошел на шаг, но вдруг его остановили слова Греты.

   – Слушай, оставил бы ты меня в покое, – сердито говорила она. Пауза, затем ее голос послышался снова и звучал уже громче: – Не смей называть меня так! Я уже не твоя Грета Роуз. Больше нет, понял? – Снова пауза, и опять ее голос: – Ты получил все, как договорились. Ясно тебе? А теперь оставь меня в покое.

   Питер почувствовал себя жалким шпионом. Нет, он все же должен выяснить, что происходит. Что все это означает. Сейчас или никогда.

   Отворяя дверь, он услышал ее последние слова, она собиралась положить трубку:

   – У меня на тебя ровно столько, что и у тебя на меня. Советую это запомнить.

   Грета вздрогнула, увидев в дверях Питера.

   – Я думала, ты спишь, – пробормотала она.

   – Спал. А потом услышал, как ты встала. Кто это тебе звонил? Тот самый мужчина, да?

   – Да, да, он. Но больше не позвонит, обещаю.

   – Почему ты так уверена?

   – Да потому, что у меня есть одна вещица. От него. Заставила отдать, когда передавала ему деньги. Ты же слышал, что я только что сказала.

   – И что же это за вещица?

   – Не хочу тебе говорить, Питер. Тебе это знать ни к чему. Неужели недостаточно того, что я обещала? Теперь больше не будет никаких звонков.

   Грета протянула к нему руки, полы халата распахнулись, обнажив тело. Но Питер остался стоять у двери. Лоб его прорезала морщинка озабоченности.

   – «Я не твоя Грета Роуз». Что это означает? Я должен знать, что это означает, слышишь, Грета?

   – Так ты подслушивал под дверью, Питер. Шпионил за мной, да?

   Питер пропустил это обвинение мимо ушей. Ему нужен был ответ.

   – Говори, что все это означает, Грета.

   – Да ничего особенного. Мое полное имя – Грета Роуз. В Манчестере все меня так называли. А Роуз – имя моей бабушки. Уж не знаю, в честь кого меня назвали Гретой. Может, в честь Греты Гарбо, но знаменитостью она вроде бы была задолго до моего рождения.

   Грета улыбнулась. Но Питер не удовлетворился этим ответом.

   – Тогда почему ты сказала, что ты «не его» Грета Роуз?

   – Да потому что не его. Ты же знаешь, я тебе рассказывала. Я ему нравилась. При последней встрече здесь он пытался ко мне приставать, но я ему не позволила.

   Голова у Питера пошла кругом. Мысль о том, что какой-то незнакомец лапал его Грету, просто сводила с ума. Он был зол и в смятении, как тогда, когда она рассказала ему о шантажисте. Только теперь при виде обнаженного тела Греты, при воспоминании о том, что они совсем недавно проделывали в постели, злость и похоть только усилились.

   Его реакция не укрылась от внимания Греты, и она снова воспользовалась моментом.

   – А может, и стоило ему позволить. Тогда все было бы куда как проще.

   – Нет! – Питер почти выкрикнул это слово. Подбежал к Грете, крепко, до боли, сжал в объятиях.

   – Я не сделала этого только из-за тебя, – тихо шепнула она, одним движением плеч сбросила халат и опустилась на пол.

   На этот раз он кончил почти сразу же и лежал изнеможенный, уткнувшись лицом в ее грудь. Она отодвинулась, подсунула ему под голову подушку и лежала рядом, на ковре, голая, не намереваясь прикрыть свою наготу. Лежала и смотрела в потолок загадочным и отрешенным взглядом зеленых глаз. Потом начала поглаживать густые темные волосы своего любовника, и на алых ее губах заиграла улыбка.

ГЛАВА 18

   – Мой следующий свидетель, ваша честь, Мэтью Барн.

   – Барн или Барнс?

   – Барн, ваша честь, – ответил Джон Спарлинг. – Без «эс» на конце.

   С самого утра в понедельник зал суда был снова полон. На скамьях, отведенных для прессы, яблоку негде упасть. Все присяжные были напряжены до предела. И Грета заметила, что похожая на Маргарет Тэтчер дамочка передвинулась поближе к судье, на то место, где обычно сидит старшина присяжных, когда приходит время оглашать вердикт. Да, похоже, ее действительно избрали старшиной присяжных.

   Мэтью Барн вошел в зал заседаний в сопровождении своей матери. Та заняла место поблизости от скамьи свидетелей, сам Мэтью приготовился давать клятву.

   У него были рыжие волосы, веснушчатое лицо и бледно-голубые глаза, взгляд которых он непрестанно переводил с одного из присутствующих на другого, пока, запинаясь, произносил слова клятвы, читая их вслух с карточки, которую держала перед ним мисс Хукс.

   Одет он был в двубортный костюм, видимо, купленный специально для этого случая, поверх воротничка рубашки, узковатого для его толстой шеи, был повязан широким узлом школьный галстук. Словом, смотрелся здесь этот паренек несколько странно, даже как-то неуместно и, отвечая на вопросы, явно ощущал себя не в своей тарелке. Говорил он отрывисто, то и дело замолкая, порой отвечал слишком лаконично, порой, напротив, излишне подробно, что все больше запутывало слушателей. И они уже вконец отчаялись составить о личности этого свидетеля какое-то определенное впечатление. Говоря, он постоянно потирал лоб под челкой – жест, который напомнил Грете о Томасе.

   – Сколько вам лет, Мэтью? – осведомился судья.

   – Шестнадцать, сэр.

   – Думаю, вам будет удобней и привычней, если мистер Спарлинг и мистер Ламберт станут называть вас просто Мэтью. А не мистер Барн. Не так официально. Вы не против, Мэтью?

   – Нет, сэр.

   – И еще я предлагаю вам давать показания сидя. Для человека вашего возраста находиться в суде большое испытание. И если по ходу дела возникнут какие затруднения, не стесняйтесь, обращайтесь прямо ко мне.

   – Спасибо, сэр.

   Мэтью умудрился выдавать нервную улыбку и сел. Затем извернулся и взглянул на Джона Спарлинга.

   – Скажите, Мэтью, – начал обвинитель, – вам знаком Томас Робинсон?

   – Да, сэр, знаком. Мы ходим в одну школу.

   – Уточните, в какую именно школу?

   – «Карстоу», сэр. Это в Суррее.

   – Как давно вы знаете Томаса?

   – С прошлого сентября. Мы оба оказались там новичками.

   – Расскажите нам о ваших взаимоотношениях.

   – Он мой лучший друг. Все остальные мальчики в классе учатся там вот уже два года, а мы только что поступили. Ну и вместе прошли все это, если вы понимаете, о чем это я, сэр.

   – Понимаю. Так, теперь скажите, вы когда-нибудь бывали в Лондоне по адресу дом номер пять, Сент-Мэри-Террас, в Челси?

   – Это где отец Тома живет?

   – Да. Вы когда-нибудь бывали у него в доме?

   – Да. Бывал.

   Тут Мэтью почему-то заметно занервничал и жалобно поднял глаза на судью Грэнджера. Тот постарался успокоить паренька.

   – Просто отвечайте на вопросы, Мэтью, – мягко проговорил он. – Вам совершенно нечего бояться. Можете выпить воды, если хотите.

   – Спасибо, ваша честь, – сказал Спарлинг. – А теперь, Мэтью, расскажите-ка нам, когда вы впервые попали в дом сэра Питера Робинсона?

   – В конце октября прошлого года. На уик-энд. Была суббота.

   – Вы были один или с кем-то?

   – С Томом. Это была его идея.

   – Ясно. А теперь расскажите своими словами, в чем же заключалась его идея. Зачем вы отправились в этот дом?

   – Потому что подружка отца Тома держала там свое барахло. В газете Том прочитал, что отец его уезжает на уик-энд в Париж на какое-то там политическое мероприятие. Ну и Томас сказал, что эта его подружка везде таскается с ним, потому что она одновременно еще и его секретарша.

   – Стало быть, оба они уезжали. И какова же была ваша цель?

   – Том хотел порыться в ее барахле. Он считает, что она стоит за убийством его матери. Ну и он хотел найти какие-то улики, доказательства. Потому что так ему сказали в полиции. Сказали, что им не хватает прямых доказательств.

   Майлз Ламберт встретился глазами с судьей Грэнджером, тот еле заметно кивнул и, всем телом подавшись вперед, заговорил с обвинителем прежде, чем тот успел задать следующий вопрос.

   – Знаю, как это нелегко, мистер Спарлинг, но, пожалуйста, воздержитесь от оценок свидетеля. И вычеркните только что услышанное из его показаний. Томас Робинсон сам расскажет о мотивах, когда придет его черед выступать в суде. Нам не нужно, чтобы Мэтью делал это за него.

   – Прошу прощенья, ваша честь, – сказал Спарлинг. – Я вас понял. Так, теперь, Мэтью, скажите нам, когда вы попали в дом.

   – Днем. Где-то в половине пятого. У Тома были ключи от входной двери, но он сперва позвонил. И потом мы ждали, откроет ли кто. Но никто к двери не подошел. То же самое он проделал внизу, у подвала. Потом мы вошли. В подвале есть дверь, которая ведет в нижний холл, через нее мы и прошли.

   – Каким образом?

   – В ней торчал ключ. Видно, уже давно.

   – И куда же вы пошли дальше?

   – Я остался наверху. Там была комната с разным компьютерным оборудованием, я там сидел. Ничего не трогал.

   – Что же было дальше?

   – Том вернулся и начал перебирать разные вещи в компьютерной комнате.

   – Какие именно вещи?

   – Ну, он смотрел в ящиках стола, потом включил компьютер и просматривал файлы. Но ничего такого не нашел. Мне показалось, мы просидели там вечность, и я все время порывался уйти. Но Том сказал, что надо посмотреть еще и наверху. Сказал, что отец живет с этой самой секретаршей и что она наверняка держит свои личные вещи в спальне.

   – Мистер Спарлинг, – предупредительным тоном произнес судья.

   – Да, ваша честь. Попытайтесь придерживаться только фактов, Мэтью. Рассказывать только то, что произошло. А что говорил Том, нас не интересует. Договорились?

   – Да, сэр.

   – Вот и прекрасно. Теперь расскажите, что произошло наверху. Вы поднялись туда вместе?

   – Да. Но только я стоял в дверях, пока Том обыскивал комнату. Он действительно нашел там ее личные вещи, как и говорил, но ни в шкафах, ни в ящиках комода не оказалось ничего такого, что могло быть как-то связано с его матерью. Ну и потом мы спустились вниз. Том был очень расстроен. Просто в отчаянии от того, что не нашел никаких улик, с помощью которых можно было бы припереть Грету к стенке. Я боялся, что он будет говорить об этом всю дорогу, и в поезде – тоже. И еще он…

   – Понятно, Мэтью, – перебил его Спарлинг. – Давайте-ка лучше сфокусируемся на том, что произошло в доме. Вы говорили, что спустились вниз. Что произошло дальше?

   – Ну, мы находились этажом выше той комнаты с компьютерами. На площадке. И дверь в большую комнату была открыта.

   – В гостиную?

   – Вроде бы да. Том указал на старинный столик в углу и сказал, что им пользовалась его мама, когда бывала в Лондоне. И что там есть секретное отделение. Вроде такого потайного ящичка. Там он и нашел медальон.

   – Он показывал вам этот медальон? Вы хорошо разглядели его?

   – Да, сэр. Золотой, на цепочке, а внутри маленький такой снимок. Том сказал, что там его родители. На снимке, я имею в виду.

   – Благодарю вас, Мэтью. А теперь я хотел бы познакомить присяжных с одним из наших экспонатов. Под номером тринадцать, ваша честь… Вы узнаете эту вещицу, Мэтью?

   – Да, похож. Вроде бы тот самый, что нашел тогда Томас.

   – Спасибо. А теперь, Мэтью, пожалуйста, расскажите нам, что произошло после того, как Томас нашел этот медальон.

   – Ну, он страшно разволновался. Много чего наговорил, и все такое. Наверное, именно поэтому мы и не услышали, как внизу открылась дверь. Ничего не слышали. А потом вдруг увидели ее на ступеньках.

   – Кого именно? Кого вы увидели на лестнице?

   – Грету. Она… ну, которая вон там сидит. – И Мэтью указал на Грету, сидевшую на скамье подсудимых и не сводившую с него глаз.

   – Что же было дальше?

   – Том стоял в дверях, и, думаю, она заметила его первым. Она страшно разозлилась. Орала на него, ругалась, говорила разные там нехорошие слова.

   – Нам необходимо, чтоб вы, Мэтью, в точности передали все ее слова, – отеческим тоном произнес Спарлинг. – Знаю, это нелегко, но нам необходимо их услышать, пусть даже то были действительно неприличные слова.

   – Она обозвала Тома маленьким гребаным шпионом. Это я точно помню. И такая была злая, просто жуть! Том даже отступил, так она на него поперла, и едва не сбил меня с ног. Потому как я стоял прямо у него за спиной. Ну и еще Том держал в руке медальон, прямо чуть не к носу ей совал и говорил: «Посмотри, что я нашел», что-то в этом роде. Он тоже очень рассердился. Оба они так орали, я едва не оглох.

   – А что именно кричала Грета, Мэтью? Просветите нас на этот счет.

   – Она сказала: «Дай сюда. Это мой». Прямо так и сказала. И еще бросилась на Тома, хотела вырвать из рук, но он увернулся. А потом просто оттолкнул ее, потому как она не унималась. Ведь она прямо бросилась на него. Не знаю, зачем. Может, исцарапать хотела.

   – Ну а что произошло, когда он ее оттолкнул, Мэтью? Что она сделала?

   – Она упала на пол. Том стоял над ней и продолжал кричать.

   – Что именно кричать?

   Мэтью молчал, сосредоточенно хмурясь, словно силился в точности вспомнить каждое слово. Затем, после паузы, ответил:

   – Том сказал: «Ничего подобного. Это медальон моей мамы. Этот ублюдок забрал его у нее и отдал тебе. Это он отдал тебе мамину вещь». Ну и как раз в этот момент вошел отец Тома.

   – Сэр Питер. Так. И что он сделал?

   – Он был очень расстроен. Что неудивительно, это ясно. Ведь мы тайком пробрались к нему в дом. И потом он увидел на полу свою подружку и как Том орет на нее.

   – Так Томас кричал на Грету, когда в комнату вошел его отец?

   – Точно не помню. Вообще все произошло так быстро. Томас увидел отца и сразу отошел. Это я точно помню. И еще помню, как отец, то есть мистер Робинсон, поднял Грету и положил на диван. Она плакала. Не знаю, может, ушиблась, когда Томас свалил ее на пол.

   – Так, понятно. Продолжайте, Мэтью. Что же было дальше?

   – А дальше отец Тома спросил Грету, что случилось, и она сказала, что Том ее толкнул. Сказала, что он напал на нее, и вид у отца был при этом такой, словно он вот-вот врежет Тому. И непременно бы врезал, если б меня там не было, точно вам говорю. Прямо так и сжал кулаки и стал надвигаться на Тома, а тут Том возьми да и покажи отцу тот медальон. Он держал его на цепочке, покачивая из стороны в сторону, словно это был какой-то волшебный талисман. А потом сказал отцу, где его взял. И еще добавил, что Грета, должно быть, получила его от того человека, который убил его маму.

   Поначалу Мэтью говорил медленно, но теперь слова так и лились потоком, одно предложение налезало на другое. И к концу он, похоже, немного запутался, потерял, как говорится, нить повествования, не в силах совладать с этим потоком.

   – Хорошо, Мэтью, думаю, все всё поняли, – сказал Спарлинг. – А теперь прошу, пожалуйста, излагайте немного помедленнее, успокойтесь, не торопитесь, время у нас есть. Скажите-ка нам вот что. Как среагировала Грета на слова Томаса?

   – Ну, сперва вообще не реагировала. Плакала, как я уже говорил. Но потом сказала, что все это неправда, что она нашла этот медальон в ванной через день или два после того, как мать Томаса убили, и положила его в потайной ящичек на хранение. Ну и тогда Том начал задавать ей все эти вопросы, а она на них отвечала. Словно поняла, что нужно дать хоть какое-то объяснение.

   – Кому дать?

   – Ну, не знаю. Может, Тому, может, его отцу тоже. Наверное, так. Но задавал вопросы только он, Том.

   – Понятно. А теперь попытайтесь вспомнить, о чем именно они говорили.

   – Том спрашивал, что она делала в ванной. Ведь ванна у них на самом верхнем этаже, а комната Греты со всеми этими компьютерами находится на первом, там она обычно и работает. На что Грета сказала, что в туалете на первом этаже была уборщица, вот ей и пришлось подняться наверх, в ванную. На что Том сказал, что до туалета в подвале куда как ближе. Ну вот, в таком духе все это продолжалось, а потом он вдруг спросил, зачем это ей понадобилось прятать медальон в потайном ящике. На что Грета ответила, что за этим столом любила работать Энн, это был стол покойной матери Тома, ну, и вполне естественно, что она положила его туда. Что-то в этом роде.

   – А отец Томаса, сэр Питер, что-нибудь спрашивал?

   – Да, он хотел знать, почему Грета не отдала медальон ему, на что та ответила, что просто не хотела его огорчать, а потом якобы и вовсе забыла об этом медальоне. Похоже, у нее на все имелся ответ.

   Настала пауза, Джон Спарлинг просматривал разложенные перед ним бумаги. Майлз Ламберт повернулся к своей клиентке и улыбнулся. Последнее высказывание свидетеля было просто подарком.

   – О чем еще там говорили, Мэтью? – спросил Спарлинг.

   – Ну, отец Тома вроде бы поверил словам Греты и страшно рассердился на Тома, и на меня заодно тоже. Отчитал нас, а потом сказал, чтоб мы убирались вон, возвращались в школу, иначе он вызовет полицию.

   – Понятно, Мэтью, но до того, как сэр Питер велел вам убираться из дома, кто-то что-то еще говорил? Может, вы запамятовали?

   Мэтью смотрел тупо, и Спарлинг сделал вторую попытку.

   – Что произошло с самим медальоном, Мэтью? – спросил он.

   – Ах, ну да. Том снова показал его отцу, а потом передал слова Греты. Рассказал, что она говорила перед тем, как он вошел.

   – Напомните, что именно?

   – Что это ее медальон. И тут она начала открещиваться, будто бы ничего такого не говорила. Но я-то знал, что говорила. Сам слышал собственными ушами.

   – Да, Мэтью… Вы сказали, что отец Томаса велел вам убраться из дома. Вы его послушались?

   – Еще бы, сэр! Я прямо так и скатился вниз по ступенькам, чуть не упал. Томас догнал меня уже на улице. Быстро бегать он не мастак. А я… я жутко испугался, вдруг его отец напишет моим родителям, или добьется моего исключения из школы, или еще что сделает. Но ничего этого не случилось. До тех пор, пока ко мне вдруг не заявилась полиция.

   – Когда это было?

   – Пару дней спустя. Там был мистер Хернс, и он сказал, что поступил я правильно, очень даже хорошо. Честно признаться, я этого никак не ожидал. Думал, он будет ругаться.

   Мэтью умолк и улыбнулся воспоминаниям. Улыбка чудесным образом преобразила его лицо, он вдруг стал очень славным привлекательным пареньком, и ничуть не походил на нервного школяра в плохо сидящем костюме, несвязно рассказывающего разные странные истории. В ответ несколько присяжных заулыбались тоже, и Спарлинг инстинктивно уловил: вот он, настал решающий момент в допросе свидетеля. Тот самый момент, когда следует остановить этот допрос; опытный Спарлинг нутром чуял такие вещи.

   – Благодарю вас, Мэтью, – сказал он и опустился на свое место. При этом на обычно унылом и серьезном его лице возникло некое подобие улыбки.

   – Думаю, теперь самое время устроить десятиминутный перерыв, – заметил судья Грэнджер как раз в тот момент, когда Майлз Ламберт уже собирался подняться. – Вы можете размять ноги, Мэтью, а присяжные, полагаю, не откажутся от чашечки кофе.


   Оказавшись у себя в кабинете, судья Грэнджер уселся в кресло-качалку лицом к окну, за которым открывалась панорама Лондона, раскурил сигарету без фильтра и глубоко затянулся. Комната была полна пахучего голубовато-серого дыма, когда дверь отворилась и в проеме, точно призрак в тумане, возникла мисс Хукс с чашкой кофе.

   – Все в порядке, мисс Хукс? – привычно осведомился он, когда чашка благополучно перекочевала ему в руки. Судья никак не мог избавиться от беспокойного ощущения, что когда-нибудь мисс Хукс непременно наступит на длинный подол своей мантии, рухнет прямо на него и обольет обжигающе горячим кофе, но пока что этого, слава богу, еще не случалось.

   – Да, ваша честь. Присяжные у себя в комнате, – столь же привычно ответила мисс Хукс. Она всегда отвечала так, за исключением того памятного дня два года назад, когда один присяжный, совсем еще молодой человек, обманул ее и ускользнул из здания суда незамеченным.

   Словом, мисс Хукс была созданием вполне рутинным и весьма органично вписывалась в обстановку суда, со всеми этими париками барристеров, длинными мантиями и старинными часами, что отсчитывали время над головой подсудимой. Грэнджер никогда не вел с мисс Хукс сколько-нибудь важных разговоров, он вообще едва ли думал о ней и считал, что, усадив подсудимого на скамью после клятвы, она не обращает ни малейшего внимания на прозвучавшие в зале свидетельства. Не ее ума дело. И еще старый судья порой представлял, как эффектно могла бы она надевать черную шапочку на его голову, если б смертная казнь не была отменена. Наверное, где-нибудь в подсобке у нее был заготовлен маленький утюжок, которым она со всем тщанием гладила бы эту шапочку в сладостном предвкушении смертного приговора.

   Судья Грэнджер в бога не верил, но всегда благодарил его про себя – за то, что ни разу в жизни никого не приговорил к смерти. Были случаи, когда он сомневался. Вот как, к примеру, этот. Странная все же штучка, эта леди Грета Робинсон. Он вот уже два дня сидит напротив нее, избегая по мере возможности взгляда ее сверкающих зеленых глаз, и так до сих пор не понял, что она собой представляет. Она умна, это очевидно, очень хороша собой, что тоже очевидно. И не имеет ничего общего с обычными жалкими и апатичными подсудимыми, которые нервно ерзают в кресле, растерянно выслушивая поток обличающих их свидетельств. От внимания судьи не укрылось, как аккуратно укладывает она блокнот себе на колени, как внимательно вглядывается в каждого свидетеля, как время от времени передает записки Майлзу Ламберту. А тот, безусловно, ей верит.

   Джон Спарлинг достает эти свидетельства, словно фокусник из рукава, и они выстраиваются у него в прочную цепочку, но не кажутся судье столь уж убедительными. Жертва вполне могла забыть запереть калитку, открытое окно – так вообще полная ерунда, на нем обвинения не построишь. Подсудимая вполне могла оставить его открытым в теплый летний вечер. Так, что еще? Несколько сердитых слов, брошенных в сердцах в адрес хозяйки в холле; идентификация с затылка; и вот теперь еще этот медальон. К чему такой умной молодой особе хранить в доме столь опасную улику? Да и зачем вообще ей этот медальон, когда у нее есть и муж, и деньги? Очень многое зависит теперь от этого паренька, Томаса. Довольно странный случай в судебной практике, когда главный свидетель обвинения допрашивается последним, но, разумеется, тому есть причина. По словам Спарлинга, мальчик получил тяжелую психологическую травму, когда убийцы вновь зашли в дом, а случилось это за неделю до начала процесса. Если все так и было, травма действительно нешуточная, особенно для неокрепшей психики подростка. Но было ли это, вот в чем вопрос. Как там говорилось в письменных показаниях? Убийца искал его в доме, но не нашел, потому что Томас успел спрятаться в скамью. И этот «Роузи» ушел ни с чем, но до этого успел впутать в дело Грету, скомпрометировать ее, назвав по имени. Как-то слишком неестественно выглядит это второе появление убийцы в доме; что-то здесь явно не так.

   Судья поерзал в кресле, вытянул ноги, с наслаждением затянулся напоследок сигаретой. Ходили слухи, что скоро в здании суда запретят курить вообще. Но он, слава тебе, господи, уйдет к тому времени на пенсию. Он страшился этого события, выхода на пенсию, в отличие от миссис Сибил Грэнджер, что так стремилась переехать в свой родной дом в Ричмонде на Темзе, она, напротив, с нетерпением ждала его. Она давно уже дала это понять. И тогда единственным развлечением станут ежегодные поездки на курорт в Борнмут. Ведь у них там так много друзей, и судья сможет немного поиграть в гольф и, возможно даже, сходить в какой-нибудь клуб, где собирается приличное общество. И он просто не сможет отказать жене в этом, поскольку долгие годы продержал ее в Лондоне. И внезапно, когда он уже натягивал на лысину жесткий нитяной парик, пронзила мысль: лучший выход для него – это умереть. Так смерть или Борнмут? Трудный выбор.

   Нет, думать сейчас о смерти совсем ни к чему. У старого лиса Ламберта была такая хитрющая физиономия, когда этот мальчишка Барн заканчивал давать показания. Неужто прячет козырь в рукаве? И вот судья Грэнджер двинулся к двери в зал суда, и в походке его так и сквозило нетерпение.


   – Вы готовы продолжать, Мэтью? – заботливо осведомился Майлз Ламберт.

   – Да, конечно, сэр, – на сей раз голос Мэтью звучал куда как увереннее. Точно он успел освоиться в этом зале, успел привыкнуть ко всем этим барристерам в париках и мантиях.

   – Что ж, прекрасно. А теперь мне хотелось бы вернуть вас к одному эпизоду в ваших показаниях и дать шанс еще раз как следует вспомнить, как все это было. Вы сказали мистеру Спарлингу, что Томас Робинсон держал медальон на цепочке перед самым лицом Греты и говорил: «Посмотри, что я нашел». И что оба они кричали друг на друга. Вы хорошо помните, как это происходило?

   – Да.

   – Чудесно. Затем мистер Спарлинг спросил, что же именно кричала Грета, и, по вашим словам, она говорила: «Дай сюда. Он мой». Вы помните, как сказали нам именно это?

   – Да, помню.

   – Так она действительно это говорила, Мэтью? Вы уверены, что не ослышались?

   – Уверен, сэр.

   – Ясно. Почему же тогда вы не подтвердили это ее высказывание, когда сэр Питер спросил, правда ли, что она так говорила?

   Мэтью судорожно сглотнул слюну и промолчал. Он снова занервничал.

   – Ну, же, Мэтью, отвечайте. Вы прекрасно понимаете смысл моего вопроса. Вы утверждали, что Томас показал медальон отцу и передал ему слова Греты, а она тут же пустилась все отрицать. Вы же помните, как рассказывали это нам, верно, Мэтью? Мистер Спарлинг позаботился о том, чтоб вы хорошенько запомнили именно эту часть ваших показаний, вот и задавал вам много вопросов, пока вы наконец не выдали этот.

   – Да, помню.

   – Хорошо. Но проблема в том, что вы не сказали нам, что говорил после этого сэр Питер. Я не ругаю, не упрекаю вас ни в чем, Мэтью. Просто мистер Спарлинг вас об этом не спросил, вот и все.

   – В чем заключается ваш вопрос, мистер Ламберт? – вмешался судья и недовольно заерзал в кресле.

   – Вопрос заключается в следующем, ваша честь. Спрашивал ли свидетеля сэр Питер, действительно ли Грета так говорила. Да или нет, Мэтью?

   – Да. Да, спрашивал.

   – И что же вы ему ответили?

   – Да ничего. Просто сбежал вниз по лестнице. Я ведь уже говорил. Я тогда страшно испугался.

   – Но сегодня-то вам вроде нечего бояться?

   – В каком смысле?

   – В таком, что сегодня вы вполне в состоянии рассказать присяжным то, что побоялись сказать сэру Питеру девять месяцев тому назад.

   – Девять месяцев тому назад я страшно испугался. А сэр Робинсон был очень зол. Мне даже показалось, он вот-вот ударит Томаса. Он ведь и прежде бил его.

   – Чуть раньше вы говорили, Мэтью, что ничуть не удивились, что он так разозлился.

   – Нет, не удивился.

   – Потому что вы вторглись в дом без его разрешения, рылись в его личных вещах и бумагах?

   – Я не рылся. Том – да.

   – Он ведь и одежду Греты просматривал, не так ли? А вы стояли в дверях спальни и смотрели. Вы ведь сами так говорили, верно?

   – Да. И мне все время хотелось уйти.

   – А в белье ее он рылся, Мэтью?

   – Ну, наверное.

   – Понятно. Но ведь вы с Томасом Робинсоном проделывали это не впервые, я правильно понимаю, а, Мэтью?

   – Нет, сэр, прежде я никогда такого не делал. Клянусь.

   – Я имею в виду совсем другое, Мэтью, и вы это прекрасно понимаете. Ведь тот случай в Лондоне, когда вы испугались, что вас могут исключить из школы, он был не единственным, так? Вам уже доводилось попадать в неприятные истории в Карстоу, я прав, Мэтью?

   Мальчик не сводил блекло-голубых глаз с Майлза Ламберта, но не произносил ни слова. Лишь сглатывал слюну, отчего кадык на толстой шее так и ходил ходуном. Сразу было видно, что он нервничает.

   – Ладно, Мэтью. Давайте я помогу вам вспомнить. Вы говорили жюри присяжных, что поступили в школу Карстоу вместе с Томасом Робинсоном примерно в одно и то же время, в сентябре прошлого года, когда вас обоим было по пятнадцать лет. Верно?

   Мэтью Барн кивнул.

   – А все остальные в классе учились там уже два года, и вы с Томасом оказались в определенном смысле аутсайдерами. Вам нелегко приходилось, правильно?

   – Ну, были небольшие проблемы.

   – Остальные ребята не слишком стремились с вами общаться?

   – Поначалу – нет.

   – Нет. Наверное, говорили, что вы сперва должны как-то себя зарекомендовать, чем-то отличиться, заслужить их уважение. Я прав, Мэтью?

   – Ну, в общем, да.

   – Совершить поступок. Подвиг. Так они это называли?

   Паренек кивнул.

   – Ну и в чем же состоял это самый подвиг, а, Мэтью?

   – Мы должны были пробраться в кабинет директора школы, кое-что там взять, показать им и вернуть на место.

   – И это «кое-что», Мэтью, было не чем иным, как пресс-папье, я угадал? Довольно увесистая вещица.

   – Подождите, не отвечайте на этот вопрос, Мэтью, – перебил их судья. – Откуда вы взяли эту информацию, мистер Ламберт?

   – Из письма директора школы, посланного отцу Томаса Робинсона вскоре после случившегося, ваша честь. Могу позже представить это вещественное доказательство, если свидетель станет отрицать.

   – Но какое отношение имеет это к нашему процессу?

   – Это имеет прямое отношение к надежности показаний нашего свидетеля, ваша честь.

   – Хорошо. Только прошу, все же не слишком отклоняйтесь от темы, мистер Ламберт. И не забывайте о возрасте свидетеля. Я не потерплю давления на несовершеннолетнего.

   – Я и не думал оказывать на него давления, ваша честь.

   – Хорошо, однако помните об этом. Не слишком увлекайтесь. А теперь, Мэтью, отвечайте. Мистер Ламберт спрашивал вас о пресс-папье.

   – Да, это было пресс-папье, – ответил паренек.

   – Вы взяли его из кабинета, Мэтью? – спросил Ламберт.

   – Нет, сэр, не я. Том.

   – Понятно. Примерно та же ситуация, что и в Лондоне. А вы чем занимались?

   – Стоял на шухере, пока он заходил в кабинет. А тут, как назло, проходит мимо секретарша директора. И спрашивает, что это я здесь делаю.

   – Не иначе, как миссис Брэдшо?

   Мэтью кивнул. Он перестал нервно сглатывать слюну и снова заговорил торопливо, точно наверстывая упущенное. Точно хотел поскорее избавиться от постыдных воспоминаний тех дней.

   – Она спросила, что это я здесь делаю, и я сказал, что дожидаюсь Старину Чердачника. Хочу с ним поговорить.

   – Кто такой Старина Чердачник?

   – Ой, извиняюсь. Директора. Просто у него такое прозвище.

   – А настоящее имя мистер Лофтхаус[4]. Я прав?

   – Да. К тому же он такой высоченный… – Тут Мэтью не сдержался и захихикал.

   – Так получается, вы солгали миссис Брэдшо, сказав, что дожидаетесь там директора. Вы это признаете?

   Мальчик кивнул.

   – Так это, да или нет, Мэтью? Произнесите вслух, для записи. Ибо магнитофон еще не научился записывать, а затем воспроизводить кивки.

   – Да.

   – Благодарю вас. И что же сделала миссис Брэдшо, когда вы выдали ей этот лживый ответ?

   – Она мне не поверила. Уж не знаю, почему.

   – Возможно, потому, что вы не слишком умелый лжец, Мэтью.

   – Мистер Ламберт, – сурово заметил судья. – Я ведь вас уже предупреждал. Дайте свидетелю возможность спокойно излагать события, не перебивайте его. Можете продолжать, Мэтью. Расскажите нам, что сделала миссис Брэдшо.

   – Она вошла в кабинет, увидела там Тома и тут же позвала директора. А он заставил нас вывернуть карманы, ну и нашел это самое пресс-папье. Оно была в кармане у Тома.

   – Так получается, он его украл? – спросил Майлз.

   – Да нет. Мы же собирались потом его вернуть. Я ведь уже говорил, – обиженным тоном заметил Мэтью. – И Чердачник, он нам поверил. И поэтому только написал родителям, а из школы исключать не стал. Вообще он очень даже неплохой человек, сэр.

   – Да уж, определенно, – согласился с ним Майлз. – А теперь я задам вам еще несколько вопросов, Мэтью. И первым будет следующий. Вы обсуждали с Томасом Робинсоном ваши показания в суде?

   – Ну, об этом деле в школе вообще много говорили. Все говорили.

   – Вы рассказывали кому-нибудь, что говорили тогда в гостиной Грета, Томас и сэр Питер?

   – Да, наверное.

   – Повторяли этот разговор слово в слово?

   – Нет. Слово в слово – это вряд ли.

   – Ну а как насчет Гретиных слов: «Дай сюда. Он мой». Вы об этом говорили?

   – Не знаю, не помню. Возможно.

   – Возможно… – задумчиво протянул в ответ Майлз и вдруг открыл по Мэтью Барну огонь из всех орудий. – Да ничего не возможно, Мэтью, а вполне даже определенно! Грета никогда этого не говорила. Томас Робинсон велел вам приписать ей эти слова, когда вы будете давать показания в суде. И вы сделали это, хотя прекрасно знали, что это неправда. Вы лжец, Мэтью. Вы лжете и вводите тем самым в заблуждение присяжных!

   – Да нет, ничего подобного. Клянусь, я не лжец, – пролепетал Мэтью Барн со слезами на глазах. Но Майлз Ламберт уже опустился на свое место, и на раскрасневшейся его физиономии сияла довольная улыбка.

ГЛАВА 19

   Констебль Хьюз появился в зале суда при полном параде, в полицейской униформе, если не считать головного убора, который он снял и держал в руках, давая показания. Время от времени он начинал вертеть его в руках, словно пытался почерпнуть вдохновение, скрытое где-то под полями.

   Вопросов к нему у Джона Спарлинга было совсем немного, и вскоре он уступил место своему оппоненту. Майлз Ламберт, видимо, пытаясь усыпить бдительность этого бравого полицейского из Кармута, задал невинный и ни к чему не обязывающий вопрос:

   – Если не ошибаюсь, вы были первым представителем полиции, прибывшим в дом «Четырех ветров» пятого июля?

   – Да, сэр. Поступил звонок от одного из жильцов этого дома, Томаса Робинсона. И мы с констеблем Джонсом немедленно выехали на вызов. Просто в то время мы находились ближе всех остальных патрульных.

   – Вы запомнили время, когда поступил этот звонок?

   – Да. Он был зарегистрирован компьютером и поступил ровно в семь ноль шесть вечера.

   – Спасибо. Кто из вас сидел за рулем?

   – Я.

   – И автомобиль имел все опознавательные знаки и атрибуты полицейской машины?

   – Да.

   – И вы, разумеется, включили сирену?

   – Да, сэр. Ведь мы выехали на срочный вызов.

   – Понимаю. И где же вы остановились, подъехав к дому?

   – Вначале у главных ворот, сэр. Но они были заперты, и тогда я вышел из машины и позвонил в звонок. Томас Робинсон ответил, я представился, сказал, что я из полиции. И тогда он открыл нам ворота с помощью специального дистанционного пульта.

   – Ну а что сказал вам Томас по домофону?

   – Просто спросил, кто я такой. Вот и все, сэр. Больше ничего не говорил. А потом открыл ворота.

   – Так значит, больше ничего не говорил?

   – Нет, сэр.

   – Скажите, офицер, а с того места, где вы остановились, была видна главная дверь в дом?

   – Нет, сэр. Но потом, когда ворота открылись и мы въехали во двор, я ее сразу увидел. А до этого – нет.

   – И эта дверь, когда вы впервые увидели ее, была открыта или закрыта?

   – Открыта. И Томас Робинсон стоял внизу, у лестницы, примерно в четырех-пяти ярдах от этой двери. Я и его тоже сразу увидел. Перед домом растут шесть высоких таких деревьев, и он стоял перед первыми двумя, что ближе к входу. И выглядел страшно расстроенным, сэр.

   – Он плакал?

   – Нет. Был, я бы сказал, очень возбужден.

   – Что он сказал?

   – Мы с офицером Джонсом вышли из машины, и я спросил Томаса, что случилось.

   – И что же ответил на это Томас?

   – Сказал, что через главную дверь в дом ворвались двое мужчин и что он узнал одного из них. Запомнил с той самой ночи, когда была убита его мать. Сказал, что увидел, как эти двое приближаются к дому, и показал, с какой стороны. Они прошли через широкую лужайку, что к северу от дома.

   – Хорошо. Сейчас секретарь передаст план. Вы видите на нем лужайку и дом? Все соответствует?

   – Да, сэр. Затем Томас сказал, что мужчины покинули дом через главную дверь за несколько минут до нашего прибытия.

   – И что же вы сделали, офицер, получив эту информацию?

   – Я оставил офицера Джонса с Томасом, а сам сел в машину и объехал окрестности. Потом вернулся с той стороны, где находилась северная калитка, но никаких признаков вторжения не обнаружил. Как и самих этих мужчин.

   – Калитку проверили?

   – Да, сэр. Она была заперта.

   – Следы на земле?

   – Нет, сэр. Дождя давно не было, а потому какие на земле могли остаться следы.

   – Но, возможно, вам удалось обнаружить какие-либо другие признаки?

   – Нет, сэр. Впрочем, я не слишком тщательно осматривал окрестности. Положился на нашего эксперта. Примерно через час после нас с Джонсом на место происшествия прибыл детектив Батлер.

   – Понимаю. Ну и чем же вы занялись после того, как осмотрели северную калитку?

   – Присоединился к офицеру Джонсу, сэр. Он вошел в дом, и Томас Робинсон показывал ему старую деревянную скамью в холле, в которой он, по его словам, спрятался от этих мужчин.

   – И еще вы увидели ключ от входной двери, не так ли?

   – Так точно, сэр. Томас мне его показал.

   – Наверное, это вы попросили его показать?

   – Да. Ключ висел на гвоздике, в холле, прямо рядом с дверью. Томас сказал, что разбойники отперли двери этим ключом и выбежали из дома, как только заслышали сирену.

   – Благодарю вас, мистер Хьюз. Вопросов к вам у меня больше нет.

   – Желаете задать свидетелю еще какие-то вопросы, мистер Спарлинг? – спросил судья.

   – Всего один, ваша честь. Скажите, офицер, вот вы вроде бы упоминали, что остановились поначалу у главных ворот. С того места был виден выход на северную лужайку?

   – Нет, сэр. Ворота там немного отстоят от дороги, а между стеной и обочиной растут деревья. Так что от того места, где мы припарковались, видно ничего не было, сэр.

   – Спасибо, офицер. Вопросов больше нет.

   Констебль Хьюз надел головной убор и покинул зал суда. Ему предстояло вернуться в Кармут к прежней полной безвестности.


   День тянулся страшно медленно. В час сделали перерыв на ленч. Джон Спарлинг голоден не был и выбрал себе зеленый листовой салат, который запивал минеральной водой, сидя наверху, в специальном обеденном зале для барристеров.

   Майлз Ламберт подниматься наверх не стал, а отправился вместо этого в маленький и уютный ресторанчик, что находился неподалеку от здания суда, где Дино держал специально для него отдельный столик в углу. Стакан доброго красного вина и огромная тарелка лазаньи, по части приготовления которой мать Дино была великая мастерица, – что ж, он прекрасно подкрепился, теперь сил должно было хватить до конца дневного заседания. На десерт он заказал чашечку крепкого и сладкого кофе по-турецки и сидел, откинувшись на спинку стула с самым довольным видом.

   Да и ходом процесса Майлз пока что был вполне доволен. Линия, выбранная обвинением, рассыпалась в прах при первом же перекрестном допросе, и он с нетерпением ждал появления в суде главного свидетеля. Совершенно очевидно, что Томас попросил старую экономку и школьного друга подкрепить свою версию показаниями. И что он просто-напросто выдумал этих двух типов, Лонни и Роузи, появление которых в доме не подтверждалось ничем, кроме его собственных показаний.

   Майлз знал, что может рассчитывать на свою клиентку. Уж она-то, когда наступит ее черед отвечать на вопросы, поможет ему устроить в зале суда представление, достойное премии Оскар. С каждым днем все более крепла его уверенность в том, что дело идет к оправдательному приговору. И что присяжные вынесут именно такой, справедливый вердикт. Еще задолго до начала суда Майлз про себя решил, что леди Грета – самая красивая из всех клиенток, которых ему когда-либо доводилось защищать. И вот теперь, выслушав главных свидетелей Спарлинга, он был твердо убежден в ее невиновности.

   Сержант детектив Хернс был, разумеется, убежден в обратном, придерживался об обвиняемой совсем иного мнения. И перебирал в уме все доказательства ее вины, сидя в комнате для полицейских и жуя огромный сандвич с сыром и пикулями, который захватил с собой из Ипсвича.

   Ровно в два он застегнул на все пуговицы двубортный пиджак, чтобы прикрыть оставшееся на нейлоновой рубашке пятно от неосторожно оброненного во время трапезы кусочка огурца, и спустился вниз в зал суда, где пришел его черед выступать свидетелем. В помещении было жарко, присяжные впали в сонное состояние. Спарлинг задавал вопросы, ответы на которые, казалось, им были известны заранее. Лишь когда со своего места поднялся Майлз Ламберт и потребовал, чтоб они на время покинули зал суда, настало некоторое оживление.

   – Это надолго, мистер Ламберт? – спросил судья.

   – Нет, ваша честь. Всего несколько минут.

   Присяжные смотрели растерянно, Майлз терпеливо ждал, пока за последним из них не затворится дверь. И лишь после этого заговорил.

   – Речь идет о личности моей клиентки, ваша честь, – сказал он. – За ней числится всего лишь одно незначительное правонарушение, и было это одиннадцать лет назад. С тех пор – ничего.

   – Не нарушение, мистер Ламберт, – тут же поправил его судья. – Ей был вынесен приговор.

   – Да, ваша честь, но речь тогда шла о хранении незначительного количества наркотиков.

   – Кокаина, мистер Ламберт, – уточнил Грэнджер. – А это самый настоящий и опасный наркотик класса А.

   – Да, ваша честь, но моя подзащитная была в ту пору совсем еще ребенком.

   – Так в чем состоит ваша просьба?

   – Желательно, чтобы с моей клиенткой обращались как с добропорядочной дамой. Правонарушение то было давнее и не слишком серьезное.

   – Что скажете, мистер Спарлинг?

   – Я бы не назвал хранение кокаина несерьезным преступлением, ваша честь. И мистеру Ламберту вовсе ни к чему поднимать тут вопрос о личности его клиентки. Но уж раз он это сделал, члены жюри присяжных должны знать все. У вас, ваша честь, может, разумеется, быть иное мнение на этот счет.

   – Да, оно есть. И в данном случае я решаю в пользу обвиняемой. Случай действительно давний, никак не связан ни с насилием, ни с мошенничеством. Можете представлять вашу подзащитную перед судом, мистер Ламберт, как женщину вполне добропорядочную.

   – Благодарю вас, ваша честь.


   – Сержант Хернс, хочу расспросить вас о разговоре, что состоялся между вами и моей клиенткой вне стен дома «Четырех ветров», – начал Майлз, как только присяжные вернулись на свои места.

   – Я всего один раз разговаривал с миссис Робинсон, сэр, и было это, когда сэр Питер приехал вместе с ней после того, как я сообщил ему об убийстве.

   – Все правильно. Именно этот разговор меня и интересует. Вы к тому времени уже успели поговорить с Томасом Робинсоном?

   – Нет, сэр. Мальчик был слишком расстроен. Просто вне себя. Я говорил с Кристофером Маршем, соседом Робинсонов. Томас успел что-то рассказать ему. И мне пришлось поговорить с ним, сэр, поскольку надобно было узнать, как именно преступники проникли в дом и где. Ну и вообще на территорию, – добавил полицейский.

   Поверх широкого галстука, лежавшего на нейлоновой сорочке, нависал подбородок, а еще выше, на губах, сержант Хернс водрузил скорбно-ироническую улыбку. Намерения посвящать защитника в подробности этой беседы у него не просматривалось.

   – Хорошо. Итак, вы говорили с Кристофером Маршем и выяснили следующее: возвратившись в дом «Четырех ветров», Томас увидел, что окно в гостиной открыто.

   – Да, сэр. И было это примерно в половине девятого вечера.

   – И тогда вы спросили мою клиентку, возможно, это она оставила окно открытым. Так или нет, сержант?

   – Нет, сэр.

   – Нет?

   – Нет, потому что я спросил об этом сэра Питера. И он сказал, что в кабинет вообще не заходил. А потом сэр Питер спросил об этом вашу клиентку, и та ответила, что да, возможно, это она забыла закрыть окно.

   – Иными словами, она не отказывалась отвечать на этот вопрос, верно, сержант Хернс? Она не говорила, что Томас лжет. Она спокойно призналась в том, что могла оставить это окно открытым.

   – Она сказала, что не помнит, но, может, и оставила. И знаете, она ужасно нервничала, сэр. Была прямо как на иголках.

   – Как сэр Питер?

   – Нет. Про него такое сказать не могу. Он был настроен скорее… решительно. А ваша клиентка, она нас прямо так и подгоняла, сэр.

   – Возможно, ей не терпелось увидеть Томаса?

   – Возможно, сэр.

   – Но разве она не сказала тогда, что оставила окно открытым потому, что день выдался теплым?

   – Да, она это говорила, сэр.

   – И вы не арестовали ее тем вечером, не так ли, сержант, даже несмотря на то, что она призналась, что могла оставить окно открытым?

   – Не арестовал, сэр. Я арестовал вашу клиентку после того, как взял показания у Томаса Робинсона и Джейн Мартин. Только тогда она и стала подозреваемой.

   – Вы получили эти показания в субботу, пятого июня. То есть через пять дней после убийства. Я не ошибаюсь?

   – Нет, сэр. Накануне Томас наконец смог поговорить со мной о том, что произошло.

   – И на следующий же день вы арестовали Грету Грэхем. В воскресенье. В день похорон.

   – Да, сэр. Утром. Мы прибыли к ней в Челси ровно в семь двадцать пять утра.

   – И обыскали квартиру, верно?

   – Да. У нас был ордер.

   – В последнем ничуть не сомневаюсь. Нашли что-нибудь?

   – Ничего, что могло бы иметь отношение к преступлению. Нет, сэр.

   – И затем вы отвезли мисс Грэхем в Ипсвич и допросили ее?

   – Да. Она все отрицала.

   – А затем вам пришлось отпустить ее даже без залога, верно?

   – Она подписала специальную бумагу. С обещанием вернуться по первому же нашему требованию. Но сперва мы связались с королевской службой прокурорского надзора. За советом.

   – И там вам сказали, что арестовать ее нельзя, поскольку никакой реальной перспективы для обвинения не существует. Правильно, сержант Хернс?

   – Нам просто посоветовали не задерживать ее, сэр.

   – Именно. Не задерживать и не предъявлять обвинения, даже несмотря на ее признания в том, что она оставила окно в кабинете открытым, а северную калитку – незапертой. Вы даже не поленились навестить Томаса в доме Боллов, где получили от него письменное свидетельство, что убийца и мужчина, которого он видел у окон квартиры моей клиентки, одно и то же лицо. У вас было все это плюс еще показания Джейн Мартин, но для предъявления обвинения – все равно недостаточно. Потому как все это лишь разговоры, ничего больше. Я прав, сержант?

   Майлз зарядил свою пушку, прицелился и произвел залп, но сержант Хернс лишь отмахнулся от снаряда. Мрачно-ироническая улыбка осталась на устах, он вопросительно взглянул на судью.

   – Я должен отвечать на этот вопрос, ваша честь? По моему мнению, так нет.

   – Вы совершенно правы. И не обязаны отвечать на этот вопрос. Мистер Ламберт, прошу, не надо играть со свидетелем в эти игры. Придерживайтесь фактов.

   – Слушаюсь, ваша честь. Итак, сержант, насколько я понимаю, все ваши попытки найти таинственных Роузи и Лонни закончились полным провалом?

   – Пока что арестов в связи с этим делом не произведено, сэр. Но следствие и поиски продолжаются. Главная проблема в том, что преступники оставили слишком мало следов и улик. У нас есть только марка машины, отпечатки ног и стреляные гильзы, вот, собственно, и все, сэр. Что касается анализа крови и образчика ДНК, в нашей базе данных аналог отсутствует.

   – Ну а похищенные драгоценности?

   – Тоже никаких следов, сэр. Нет, конечно, камни могли вставить в новую оправу и все такое…

   – Так, стало быть, если не считать пресловутого медальона, вам не удалось обнаружить никаких драгоценностей леди Энн при обыске квартиры моей клиентки?

   – Нет, сэр.

   Майлз сделал паузу и многозначительно откашлялся, стараясь привлечь внимание присяжных к следующему своему вопросу.

   – Моя клиентка, леди Грета Робинсон, вполне порядочная женщина, не правда ли, сержант?

   – Верно, сэр.

   – Вот и хорошо. А теперь хочу задать вам несколько вопросов о посещении дома матери моей клиентки, проживающей в Манчестере на Кейл-стрит. Вы сказали мистеру Спарлингу, что нашли в одной из комнат вот эти снимки леди Энн.

   – Да. Они хранились в альбомах с газетными вырезками, датируемыми концом восьмидесятых.

   – И этих альбомов с газетными вырезками в доме миссис Грэхем, насколько я понимаю, было много?

   – Да, сэр. Полным-полно. И хранились они в спальне, которую, по словам миссис Грэхем, занимала ее дочь до переезда в Лондон.

   – Сколько именно таких альбомов вы там обнаружили, сержант?

   – Восемь или девять. А может, и больше.

   – И там были тысячи снимков, не так ли? В том числе и два снимка леди Энн?

   – Да, сэр. Она собирала фотографии модных дам.

   – И вырезаны они были из глянцевых журналов вроде «Тэтлер» и «Харперс энд Квин»?

   – Так точно, сэр.


   «Интересно, что же они обо мне думают», – размышляла Грета, всматриваясь в непроницаемые лица присяжных. Они с регулярностью метронома переводили взгляды с адвоката на полицейского и обратно, точно следящие за полетом мяча зрители на теннисном матче.

   Много лет прошло с тех пор, когда она вот так же смотрела на присяжных. Зато живо помнила альбомы газетных вырезок, которые с такой любовью собирала еще подростком, и долгими зимними вечерами сидела у газового камина с ножницами и клеем. На столе остывал чай в фаянсовой кружке, мама смотрела телевизор. Она уже давно перестала обшивать семью, мешала рано развившаяся болезнь Паркинсона, превратившая ее теперь, пятнадцать лет спустя, в жалкую трясущуюся развалину.

   «Но, возможно, виной тому была вовсе не болезнь, – продолжала размышлять Грета. – Возможно, это от страха перед мужем, Джорджем, у мамы начинали трястись руки теми давними зимними вечерами».

   В шесть показывали выпуск новостей. Мама не то чтобы смотрела их, нет, она словно пропускала все через себя. Наводнения, голод, землетрясения, извержения вулканов, экономическое неравенство – все эти зрелища действовали на маму успокаивающе. И еще ей нравился симпатичный мистер Бейкер, телеведущий новостных выпусков, и, когда он заканчивал, она говорила умиротворенно: «Ужасно. Все это просто ужасно. Бедные, несчастные люди. Мы должны благодарить господа за то, что имеем, Грета».

   Но Грета не испытывала к богу никакой благодарности. И вклеивала газетные и журнальные снимки в большие альбомы в черных обложках потому, что, глядя на них, начинала верить, что где-то существует совсем другой мир, где женщины носят красивые платья и ходят по толстым пушистым коврам в изящных туфлях на высоченных каблуках. В том мире наверняка и пахло совсем по-другому, не вареной капустой и дезинфектантом, это уж точно.

   После выпуска главных новостей начиналась программа, повествующая о местных событиях. В Манчестере открылась новая школа, в Манчестере была изнасилована женщина, и мать Греты уже не выглядела умиротворенной. Джордж должен прийти вскоре после семи, и на столе его должен ждать обед. Если, конечно, он не заглянет по пути домой в паб, но тогда все будет еще хуже.

   Сидя на скамье подсудимых, Грета пыталась вспомнить времена, когда отец был совсем другим, а не таким, как всегда, когда возвращался с фабрики, – грязным, пропыленным насквозь и озлобленным. Нет, наверняка когда-то он был совсем другим человеком, иначе не занимал бы так часто ее воображение, уже давно отправившись в мир иной. Но сколько она ни пыталась, припомнить никак не могла. Слишком уж давно это было.

   Отец был человеком, совершившим столько мерзких поступков, что пути назад у него уже просто не было. Он опускался все ниже и ниже, словно специально старался погасить еле тлеющий в глубине души огонек добра, и достигал самого дна, где царила тьма. Тьма и жажда еще более полного забвения.

   У матери Греты пути назад тоже не было. Возможно, тогда еще молодой Джордж прельстился в ней именно этим отсутствием внутреннего стержня и добрыми коровьими глазами, когда они познакомились на танцах в клубе «Манчестер Эмпайер». В ту пору он был стройным парнем с угольно-черными волосами и заостренными, точно вырезанными из камня чертами лица, и пользовался огромным успехом у местных девиц. Грета могла побиться об заклад, что мама и надеяться не смела заполучить его в мужья. Ей он казался прекрасным и недостижимым, почти божественным существом.

   Однако они поженились. В тот день шел дождь; Грета хорошо помнила фотографию в старом альбоме матери, что пылился на шкафу в их так называемой гостиной. Один из приглашенных держал над головами молодоженов промокшую насквозь газету, а сами они стояли на ступеньках у выхода из церкви и ждали, когда их запечатлеют для последующих поколений. Мама нервно улыбалась в камеру, отец смотрел с вызовом и одновременно как-то отрешенно.

   Фотография в насквозь пропыленном альбоме – вот и все, что осталось потомству на память о той свадьбе. «Интересно, – подумала Грета, – заглянул ли Хернс в этот старый альбом во время обыска, обшаривая дом матери в поисках вещественных доказательств». Может, и заглянул. Усердие и тщательность были главными его качествами. Она представила, как он пролистывает альбом, рассматривает снимки, переворачивает страницы толстыми пальцами, а затем небрежно ставит его на полку между кулинарной книгой и атласом автомобильных дорог выпуска 1966 года.

   Но вещественные доказательства, которым впоследствии были присвоены номера 18 и 19, он нашел наверху. То были газетные вырезки со снимками леди Энн. Она в сверкающем платье от Диора выходит под руку с молодым мужем с какого-то светского мероприятия. В подписи под снимком говорится, что Робинсона ждет блестящая политическая карьера. «Лето 1988», – написала Грета на обложке этого альбома. Всего лишь пара снимков среди тысяч других. Сама мысль о том, что сержант Хернс решил использовать их в качестве вещественных доказательств, вызывала улыбку. Грете даже необязательно было слушать Майлза, который вволю поиздевался над таким вот усердием сержанта детектива по прозвищу Ищейка.

   И, однако же, эти альбомы с вырезками были дороги ее сердцу. Рассматривая их, она начинала мечтать, верить в то, что, помимо нищенских, пропитанных грязью и пылью окраин Манчестера, где она выросла, помимо заскорузлых, увесистых кулаков отца, где-то существует совсем иной мир. Отец вечно был зол и раздражен, точно разъедаем изнутри чувством глубочайшей несправедливости. Не проходило года, чтоб он не пускался на поиски новой, более выгодной работы, и всякий раз получал отказ, потому как на это место всегда находился другой претендент, какой-нибудь выскочка двадцатью годами моложе, зато с бумагой в кармане, дипломом или справкой о квалификации. И компания предпочитала его. Возможно, отец просто зациклился на своих неудачах, и это начало отражаться на его внешности, которая тоже имела значение при приеме на работу. На его лице было написано отвращение, и это отнюдь его не красило. Впрочем, находясь в родительском доме, Грета никогда не задумывалась о справедливости или несправедливости жизни. Она просто старалась выжить, как могла, а вечерами вклеивала в альбом снимки аристократов и благоговейным шепотом произносила слова: «Баленсиага», «Кристиан Диор», «Живанши», «Шанель». Грета подстригала свои черные волосы в стиле Коко Шанель, мало того, она даже повесила фотографию этой королевы моды у себя над кроватью. Тут была и сугубо практическая цель – прикрыть дыру в выцветших обоях.

   По мере того как Грета становилась старше, власть отца над ней слабела. А сам он пил все больше, стуча кулаком по столу в пабе, громко жаловался на несправедливость, пока наконец постоянные посетители не стали от него отворачиваться, а хозяин паба недвусмысленно дал понять, что присутствие его здесь нежелательно. Да и в любом случае он больше не мог позволить себе покупать выпивку по ценам паба. Его уволили из очередной компании, и большую часть суммы, полученной при увольнении по сокращению, он потратил в первый же год на выпивку в обществе тех, кому еще не надоело его слушать.

   Дома он сидел в кресле с ободранной обивкой, тушил одну сигарету за другой в черной пластиковой пепельнице и прихлебывал баночное пиво. Мать Греты продолжала готовить все ту же тяжелую и сытную еду, но ел он все меньше и меньше и постепенно перестал бить жену. Слишком уж ослабел. Он сидел, смотрел телевизор и всю свою ненависть изливал на мелькающих на экране людей. Всегда находился некто, кого можно было ненавидеть, – человек моложе его, богаче и успешней. Ну, к примеру, как тот парень, что поселился по соседству. Он въехал в их дом, когда Джордж Грэхем вот уже год был безработным, а Грете только что исполнилось семнадцать. Мать паренька была инвалидом, никаких признаков отца там не наблюдалось, что, на взгляд Джорджа, многое объясняло. Парень носил узкие кожаные брюки, в нагрудном кармане рубашки всегда лежала толстая пачка двадцатифунтовых купюр. Больше, чем Джордж зарабатывал за месяц каторжным трудом на фабрике. При этом мальчишка был всего на два года старше Греты.

   Джордж выждал шесть недель, а потом позвонил в полицию. И обвинил паренька в том, что тот толкает наркотики в центре города. А чем еще, скажите на милость, можно заработать такую кучу денег? Но в полиции Джорджу сказали, что он только зря отнимает у них время. И если еще раз позвонит со своими поклепами, пойдет под суд.

   Парень продолжал раздражать отца. Каждый вечер заводил под окном свой мотоцикл, треск и грохот стоял такой, что Джордж не слышал, что говорят по телевизору, а жестяная банка пива в руке вибрировала мелкой дрожью. Джордж позвонил в местный городской совет, но и там не предприняли никаких мер. Ничем не отличаются от полиции, ворчал он. Этот гаденыш из соседней квартиры купил их всех с потрохами за несколько паршивых фунтов, которые с таким презрением доставал из нагрудного кармана. А он, Джордж, честно платил налоги всю свою жизнь, и что теперь имеет?..

   Грета тоже думала о соседском парне, пожалуй, даже не меньше отца. Однако рев мотоцикла под окнами почему-то не приводил ее в бешенство. Для нее он был песней свободы и независимости. Перед глазами так и стояли узкие бедра парнишки, обтянутые черной кожей, каждая мышца так и играла. Сердце начинало ныть от тоски. Ей страстно хотелось прильнуть к нему всем телом и унестись вместе с ним в ночь, в новый, неведомый и прекрасный мир.

   Парень тоже заметил ее. Она почти физически ощущала, как он провожает ее взглядом по утрам, когда она шла в школу. От этого начинали гореть щеки, а ноги становились ватными. Ей было и жарко, и холодно одновременно.

   Довольно долго он ее никуда не приглашал, а потому, когда наконец пригласил, она приняла предложение слишком быстро и страшно засмущалась. И почувствовала почему-то себя полной дурой. Словно этот паренек имел над ней какую-то особую власть. В каждом его поступке и жесте ощущался вызов, и она понимала: стоит отказать, и он никогда больше и не взглянет на нее.

   Она переспала с ним потому, что знала: он не думал, что она согласится. И секс их не походил на занятия любовью, нет, скорее напоминал схватку. Ночами Грета выскальзывала из постели, спускалась вниз, родители к тому времени уже крепко спали, выходила и бесшумно притворяла за собой дверь. Потом перешагивала через низенький кустарник, разделявший два маленьких сада перед домом, и ждала, когда он впустит ее к себе.

   Он говорил, пусть Грету не смущает присутствие его матери в доме. И оно ее не смущало. Его гостиная в полночь, освещенная свечами, представляла для нее особый отдельный мир, и их переплетенные в любовной схватке тела отбрасывали на канареечно-желтые стены причудливые тени.

   Именно тогда, в первый и последний раз в жизни, Грета забеременела. К тому времени, когда она наконец обратилась к врачу, срок составлял уже два месяца. Она вышла из смотровой в приемную и запаниковала. Рожать ребенка никак нельзя, убить его тоже невозможно. Она не знала, что ей теперь делать, и рассказала матери. А та рассказала отцу.

   Тут к Джорджу Грэхему внезапно вернулись силы, и он влепил дочери пощечину. А потом обозвал чертовой шлюхой. Грета хотела дать ему сдачи, но вместо этого она поведала ему, кто отец ребенка. Джордж запустил в нее пепельницей и велел убираться из дома.

   Уйти оказалось так просто. Она зашвырнула в чемодан какие-то тряпки, с грохотом захлопнула за собой дверь. И лишь раз позволила себе обернуться на отчий дом, где прошло ее детство. Один лишь беглый взгляд, но она успела заметить мать, с тревогой выглядывающую в окно сквозь грязную сетчатую занавеску.

   Ребенка Грета так и не родила. На шестом месяце у нее случился выкидыш, а потом она долго лежала в больнице с осложнениями, и врач-индус сказал ей, что она поправится, если не будет больше принимать эти чертовы наркотики. Он не знал, где Грета их добывала. Но они едва не убили ее вместе с ребенком.

   – Детей у вас не будет, вы должны свыкнуться с этой мыслью, – сказал он. – Однако это еще не конец света. Впереди у вас вся жизнь.

   Позже она просто не позволяла себе думать об этом. Да и времени не было. Тремя этажами ниже в той же больнице лежал в одной из общих палат отец, боролся за свою жизнь.

   Похоже, рак был у него уже давно. Вначале он разъедал мысли и душу, затем превратился уже в чисто физическое заболевание, и к тому времени, как был поставлен диагноз, надежд на излечение практически не оставалось. Грета всякий раз брезгливо морщилась, вспоминая больничную палату, ряды кроватей с металлическими спинками, и на каждой лежит умирающий, облаченный в полосатую пижаму, ну точь-в-точь как в концлагере. Цветы не могли простоять в жарком спертом воздухе и дня, и еще там весь день работал телевизор, включенный на полную громкость, чтоб заглушить кашель больных.

   Заходя к отцу, Грета могла бы злорадствовать, тешить себя мыслью, что он наказан поделом, но не получалось. Она приходила в отчаяние, хотелось плакать, но она не плакала. Он судорожно цеплялся за нее, как цеплялся за жизнь, словно забыл, сколько зла причинил своей дочери. Глаза уже не горели гневом и завистью, в них остался лишь страх, он незримо витал над всеми ними. Слепой всепоглощающий страх, наверное, только он и позволил отцу продержаться еще много недель, гораздо дольше срока, предсказанного врачами. Казалось, последним не терпелось освободить койку для нового безнадежного пациента.

   Грета ненавидела страх. Он тайно нашептывал порой, что ей никогда не выкарабкаться, как бы она ни старалась. Твердил, что она неизбежно кончит свои дни как начинала – в грязи, тесноте и унизительной бедности. Во всем она винила мать. За долгие дни, проведенные в больнице рядом с отцом, цепляющимся за нее, словно за соломинку, и отказывающимся умирать, Грета начала ненавидеть мать. Ей были противны ее трясущиеся руки, блекло-голубые запавшие глаза. Ее просто тошнило от одного вида ее безжизненных волос, бесформенной фигуры, но более всего было ненавистно ей покорство матери. Эта ее жалкая философия: «Все, что ни делается, все к лучшему».

   Теперь она понимала, откуда в отце было столько злобы. И проблема его заключалась в том, что у него недостало ума правильно распорядиться этой злобой. Грета поклялась про себя, что с ней все будет по-другому, и повторяла эту клятву все то время, пока он держал ее за руку и молча смотрел ей в глаза, потому как говорить больше просто не мог.

   Другие пациенты в палате говорить еще могли и часто хриплым шепотом окликали ее, просили подойти, но она делала вид, что не слышит, не замечает. И жалела только об одном: что отца нельзя поместить в отдельную палату, где он мог бы спокойно умереть.

   Спокойно для нее, не для него, разумеется. Он никогда не испытывал чувства покоя или умиротворенности. Во всяком случае, пока был жив. Мать поговаривала, что не мешало бы пригласить священника, но ни она, ни отец, ни разу не побывали в церкви со дня венчания, а Грета об этом и слышать не желала. Нет отцу прощения за его грехи; как могла мать даже подумать о священнике? И ни в какой ад он после смерти не отправится, всю свою земную жизнь он и так прожил в аду. Уж кто-кто, а Джордж Грэхем изведал все «прелести» ада в большей степени, чем все люди, которых когда-либо знала Грета.

   «Это уж точно, – размышляла она, разглядывая зал суда и отмечая про себя, как самодовольны и надменны все присутствующие здесь люди. – О, они вполне довольны своим жалким существованием, своими второсортными женами и мужьями. Даже старый судья в парике и мантии и тот выглядит просто смешно. Сидит на своем троне с величественным видом, и все называют его «ваша честь» и чуть ли не кланяются ему в пояс, а сам он в конце дня наверняка тащится домой, где его ждет надоевшая ворчливая жена и скверно приготовленный ужин».

   Грета закрыла глаза. Она слышала монотонный голос Спарлинга, зачитывающего вопросы к свидетелям, но слова не доходили до ее сознания. Она снова была в больнице в тот день, когда умер отец. Как же отчетливо сохранилось все это в памяти, отпечаталось, точно на фотопленке. Как и у Томаса, тот день, когда погибла его мать. Казалось, она чувствует, как сжимают ее запястье тонкие пальцы отца. Они все крепче, все жестче сдавливают ее руку, куда только делась слабость, он снова силен, рука его снова способна причинить ей боль, как в детстве. А потом он вдруг широко открыл зеленые глаза, и ей показалось, что в них отражается сама Смерть, надвигающаяся на него стремительно и неумолимо, точно скоростной экспресс. Огромная, черная, тотальная и всепоглощающая, проносится она за секунду и увлекает за собой.

   И, разумеется, мать Греты пропустила это событие. Сидела внизу в кафетерии за чашкой чая, а потом, вернувшись в палату, тут же пускает слезу, оплакивает человека, который избивал ее, с которым она была глубоко несчастна на протяжении всех двадцати восьми лет совместной жизни. Она и на похоронах тоже рыдала, и от дождя и слез неумело нанесенный макияж размылся, и темные полоски туши размазались по толстым щекам. Она выглядела столь ужасно, что другие скорбящие с явным усилием заставляли себя подойти к ней и выразить соболезнования. А Грета не плакала. Ни тогда, ни потом.

   Смерть отца изменила все. Только теперь Грета поняла это. Смерть отца вселила в нее решимость круто изменить свою жизнь. Начать все сначала, уехать из Манчестера. Оборвать отношения с дружками и родственниками. Новую жизнь она должна начать в новом городе.

   Ей удалось получить работу репортера в одной из газет Бирмингема и оплачивать таким образом обучение в колледже, чтоб затем получить другую, более выгодную и интересную работу. Она обладала редким даром, умела заставить людей почувствовать свою значимость. Возможно, все дело было в пристальном взгляде влажных светло-зеленых глаз, в низком голосе с зазывными и ободряющими нотками, но даже самые скрытные из ее собеседников не выдерживали и рассказывали ей во время интервью все, что она хотела знать, и даже больше. После они сами поражались тому, что наговорили, но, разумеется, было уже поздно.

   И еще она научилась довольно прилично писать. Статьи Греты стали пользоваться успехом. Их герои выглядели живо и убедительно. Шло время, ее очерки перекочевали на первые полосы. Работодатели стали платить больше и опасались только одного: как бы талантливую журналистку не перекупила какая-нибудь крупная столичная газета. Но этого не случилось. Потому что в октябре 1996-го в жизни Греты появился новый знакомый, член местного парламента.

   В ту пору Питер был на распутье, и она указала ему правильное направление. Совершенно очевидно, что он в этот критический момент, самый разгар кризиса с заложниками в Сомали, должен выступить в поддержку премьер-министра. И не обращать внимания на то, что пишут и говорят другие. И еще: Питер слишком погрузился в проблему, чтоб найти из нее достойный выход. Все очень просто. За исключением одного: Питер Робинсон не походил ни на одного из мужчин, с кем ей до сих пор доводилось встречаться. Он был бесконечно амбициозен, а потому не знал ни минуты покоя, кроме того, он помог ей по-новому взглянуть на мир современной политики. После чего и она сама уже не знала ни минуты покоя в стремлении войти в этот мир. Ей начало казаться невыносимым существование в маленьком провинциальном городке, и, когда после выборов Питер позвонил ей с предложением перебраться в Лондон, она, не колеблясь ни секунды, ответила «да». Даже не попросила у него времени на раздумье. Согласилась стать его личным секретарем со всеми вытекающими отсюда последствиями и обстоятельствами. То было самое легкое решение в ее жизни.

   Но что же еще она получила вместе с этой должностью? Ощущение причастности ко всему, что происходит в самом сердце британского правительства. Ощущение счастья при одной только мысли о том, что Питер так зависит от нее, ощущение радости от общения с его сыном. Кстати, то был единственный недостаток ее высокопоставленного нанимателя, с которым Грета никак не могла смириться. Он явно пренебрегал мальчиком, и Грета не могла понять, как такое возможно. Она делала робкие попытки как-то переубедить Питера, но все разговоры о Томасе вызывали у сэра Робинсона беспричинное, на ее взгляд, раздражение. Он винил сына в том, что тот его не любит, и одновременно не давал мальчику шанса сделать это. Вскоре Грета поняла, что эти ее попытки все равно ни чему не приведут, и нашла единственно возможный выход: старалась проявлять к мальчику максимум любви и внимания. Томас тоже заметно потеплел к ней. Борясь с порывами ветра, дующего с моря, они часами гуляли по пляжу во Флайте, рассказывая друг другу разные занимательные истории. Томаса подкупал романтизм и богатое воображение Греты – то, чего напрочь был лишен его отец.

   Поначалу, задолго до убийства его матери, Грета сама дивилась тому, что так быстро привязалась к мальчику. И в конце концов пришла к выводу, что причина кроется в ее невозможности иметь детей. Она как бы перенесла на Томаса нерастраченные родительские чувства, однако старалась не слишком открыто демонстрировать свою симпатию и привязанность из-за боязни, что матери мальчика это может не понравиться. Леди Энн терпеть не могла, когда посторонние искали сближения с ее сыном. И уж меньше всего она хотела, чтоб он подружился с дочерью фабричного работяги из какого-то городка на севере.

   Затем вдруг Энн погибла, и все сразу резко изменилось. Грета никогда не забудет, с какой ненавистью набросился на нее Томас, когда она пришла в дом к Маршам утешить его. Ей и без того в тот день пришлось нелегко, достаточно вспомнить весь этот изматывающий путь из Лондона с пьяным Питером на пассажирском сиденье, а потом Томас вдруг запустил в нее кружкой, истерически крича, чтоб она убиралась прочь. Он вел себя, как какой-то одержимый.

   Она ушла. Уехала первым же поездом и старалась держаться подальше, как все они ей советовали. Затем ее допросили, обыскали квартиру, снова допрашивали во главе с этой свиньей Хернсом, до тех пор пока она уже не могла этого выносить. С нее хватит. В первую неделю октября она поехала в школу Карстоу, повидаться с Томасом.


   Возможно, все прошло бы лучше, если б Грета заранее подготовилась к этой встрече, тщательней спланировала, как и что говорить. Но она бросилась в Карстоу на волне эмоций. Села в автомобиль и мчалась всю дорогу на бешеной скорости, с опушенными стеклами окон. И ветром выдуло, разметало, словно паутину, все те слова, что она собиралась сказать, все мысли, что ее обуревали.

   Впрочем, наряд она выбирала тщательно. После долгих размышлений надела темно-серый деловой костюм, тот, что был на ней тем чудесным весенним днем в Лондоне, когда они с Томасом ездили на пикник в парк. Тем самым ей хотелось напомнить Томасу, что были в их жизни и другие времена, когда мама его была еще жива, когда сама Грета значила для него так много.

   Встретившей ее в школе женщине Грета не стала называть своего имени, боялась, что Томас, узнав, кто приехал, вообще к ней не выйдет. Просто назвалась другом семьи и уселась в приемной на жесткий стул с прямой спинкой.

   В костюме ей было жарко, надо было выбрать что-то более удобное и соответствующее поездке. Она чувствовала, как вспотела под мышками, но жакет снимать не стала и сидела в ожидании, барабаня пальцами по стопке школьных программ. Шли минуты, Грета начала задыхаться в этой комнате. Голова кружилась, она потеряла счет времени, почти забыла, зачем она здесь. И впала в полузабытье, когда вдруг услышала, как кто-то окликнул ее по имени. Подняла голову. Перед ней в дверях стоял Томас.

   Она даже не сразу узнала его. Томас сильно похудел, пострижен был коротко, по-военному. Только глядя на эту стрижку, Грета вдруг поняла, что посадку и очертания головы он унаследовал от отца. В надбровных дугах и линиях лба читались упрямство и решимость, свойственные Питеру, на какую-то долю секунды ею даже овладела растерянность.

   Что ж, по крайней мере, Томас не развернулся, не ушел, увидев ее. Уже хорошо. Стоял на месте. А вот выражение его лица Грета никак не могла прочесть. Решимость и уязвимость одновременно, пожалуй, так; и тут вдруг ее пронзила тоска по прошлому. Она поднялась, протянула к нему руки, в глазах ее стояли слезы.

   Реакция Томаса последовала незамедлительно.

   – Убирайся! Отойди от меня! – крикнул он и заслонился руками.

   – Томас, не надо. Не сердись. Я только хочу объяснить. Ты все неправильно понял. Сам знаешь. То, что случилось с твоей мамой… не имеет ко мне никакого отношения.

   Грета говорила торопливо, захлебываясь, понимая, что времени у нее мало.

   – Врешь! – заорал он. – Это ты их послала! Точно знаю, что это ты.

   – Никого я не посылала. Нет, клянусь! Я бы никогда и ни за что на свете не стала бы причинять тебе боль, Том. Ведь ты мне не безразличен, неужели не видишь, не понимаешь?..

   Грета ждала ответа, но так и не дождалась. Томас по-прежнему прикрывал руками лицо.

   – Я нужна тебе, – добавила она уже тише. – Ты знаешь, что нужна.

   – Мне нужна моя мама. – Эти четыре слова, сорвавшиеся с губ Томаса, прозвучали как тоскливый стон.

   – Конечно, конечно. Но ведь ее больше нет, Том. А я есть. Вот она, я. Я здесь, я пришла к тебе.

   Грета шагнула к Томасу, взяла его за руки, отвела их от лица. А потом притянула к себе, как тогда, год тому назад, в спальне леди Энн. И, возможно, он бы сдался, если б им в этот момент не помешали. Разговор на повышенных тонах привлек внимание школьной секретарши. Она заглянула в комнату и спросила, все ли в порядке. И этот вопрос навеки разорвал существовавшую между ними связь.

   – Да отстань ты от меня, в самом деле! – закричал Томас. – Меня тошнит от одного твоего вида! Ненавижу тебя, ненавижу!..

   Злоба, звеневшая в его голосе, заставила Грету торопливо отступить. Вся кровь отхлынула от ее лица, она лишилась дара речи. Но вот Томас заговорил снова, и теперь голос его звучал спокойно и холодно. Прежде она не слышала, чтоб он говорил таким тоном.

   – Я заставлю тебя заплатить за все, Грета, – сказал он. – И ты ничем не сможешь помешать. Ничем, как бы ни старалась.

   Он резко развернулся на каблуках и вышел. Грета не пыталась остановить его.

   Две недели спустя Томас приехал в Лондон вместе со своим другом Мэтью Барном и нашел медальон в потайном ящике отцовского стола.

ГЛАВА 20

   В тот же понедельник, на третий день судебного процесса, Томас безостановочно расхаживал по комнатам дома «Четырех ветров», не в силах усидеть на месте или найти себе хоть какое-то занятие. Из-за приоткрытой двери в кухню доносились приглушенные голоса тетушки Джейн и детектива из Кармута, но он не пытался разобраться, о чем идет речь. Он и без того знал, что тетя Джейн говорит о суде, проходящем в Лондоне; она ни о чем другом просто не говорила с тех пор, как вернулась во Флайт накануне вечером. И Томас больше не желал слышать о толстяке адвокате Греты, о его грязных уловках, о присяжных, которые все видели, слышали и молчали. Томас знал: завтра придет его черед. Но ему не хотелось об этом думать.

   Но вот он перестал бродить и остановился посреди широкого коридора, на полпути между входной дверью и лестницей наверх. Выглянул в окно, увидел тисы в ярких лучах летнего солнца, и вдруг со всех сторон на него налетели голоса, обрывки разговоров, они так и плавали в воздухе, точно пылинки, поднятые ветром.

   Некоторые голоса он узнавал, или ему казалось, что узнавал, но они замирали вдали прежде, чем он мог убедиться точно. Ему показалось, он слышит маму, она говорила что-то о платье, но голос ее был моложе, словно принадлежал еще совсем юной девушке, такой звонкий и беззаботный. За ним последовал другой голос, тоже вроде бы мамин, но тоном ниже, она рассуждала о какой-то лошади. Томас обернулся, но там, разумеется, никого не было, лишь где-то вдалеке плакал мужчина, а снизу, глухо, словно из преисподней, доносилось имя «Сара».

   Потом голоса переместились вверх и звучали теперь над головой Томаса. Мужчина, глотая отдельные слова, говорил об Индии, к нему примешивался старческий женский голос, бормочущий ругательства. Ее слова доносились откуда-то совсем издалека, Томас едва их различал.

   Он так и застыл как вкопанный, не понимая, реальные это голоса или нет. Они призывали его подняться по лестнице, он на протяжении многих месяцев старался не заходить на второй этаж. Там, наверху, на площадке, стоит книжный шкаф, где он прятался, и обойти это место, то самое место, где была убита мама, никак не возможно. Нет, старый ковер оттуда убрали, положили новый, но он помнил, где находились пятна крови. Тогда ему пришлось перескочить через них, спеша за помощью к Кристи Маршу.

   Томас закрыл глаза и вдруг понял свою ошибку. Владельцы голосов и не думали от него прятаться. Они находились наверху. И когда он начал медленно подниматься по лестнице, так и рванулись к нему навстречу. И обладатели их, старуха и военный, спорили о событиях настоящего времени.

   – Он мой, говорю тебе. Мой. И я волен распоряжаться им, как хочу.

   – Стивен, Стивен, – послышался дрожащий, укоризненный голос женщины, а потом вдруг снова ушел куда-то, и на смену ему явился голос мамы. Она говорила с ним, с Томасом, в машине по дороге в Лондон. Было это в прошлом году, и Томас помнил, как силился расслышать мамины слова, уносимые ветром. – Мне страшно хочется знать, какой она была, Том. Страшно хочется знать, какая она была.

   Как ни странно, но по мере продвижения наверх, тревога и страхи начали отпускать Томаса. Он не был здесь уже больше года, но спокойно миновал то место, где умерла мама, как-то и не подумав об этом. Теперь он знал, куда идет, и повернул к двери в спальню, даже не оглянувшись на большой книжный шкаф, стоящий слева. На секунду испугался: что, если тетушка Джейн заперла дверь, но затем надавил на ручку, она повернулась, и он вошел.

   Томас знал, что некоторые из картин, висевших в спальне, были повреждены грабителями, когда они искали сейф, но портрет бабушки остался нетронутым, висел себе на прежнем месте, над камином. Именно таким он его и запомнил. Горящие глаза, ослепительная улыбка, энергичное лицо, казалось, оно все так и дышит свободой и решимостью. Но и любовь… она тоже читалась в этих темных глазах. Томас смотрел снизу вверх на леди Сару Сэквилль, которую никогда не знал. И вдруг его охватило предчувствие, что этот портрет должен что-то ему рассказать, но что именно, он и представить не мог. Бабушка смотрела с портрета на мир, которого совсем не знала. И он ничего не знал о мире, в котором жила она. Художник, написавший его, был давно мертв, осталась лишь картина, реликвия, собирающая пыль.

   Томас отвернулся к окну и вдруг со всей ясностью понял, что именно искал на этом портрете. Кольцо на бабушкином пальце. Камень отливал полуночным синеватым мерцанием, как в тот день, в машине, на руке матери. Только тогда в нем вспыхивали искорки солнца.

   И тут он вспомнил каждое мамино слово, точно то было вчера. «Она всегда носила его. Отец подарил ей на совершеннолетие. Бабушке тогда исполнился двадцать один год. Старая история, ты же знаешь, я тебе уже рассказывала. Ну, о том, как попало оно в нашу семью из Индии. Все описано в письме, где-то оно лежит, надо будет поискать…»

   Насколько Томас помнил, мама так и не стала искать это письмо. Лондон, «Макбет», Грета – все эти события просто заставили забыть о намерении. А потом произошло убийство. Леди Энн ушла навсегда и находится теперь где-то рядом со своей матерью. Обе умерли ровно в сорок лет.

   Томас огляделся. Мамины платья до сих пор висели в гардеробной, и тут вдруг он подумал, что никто ни разу не заглянул в письменный стол-бюро орехового дерева, что стоял в углу спальни. Разве что убийцы могли, когда обыскивали комнату.

   Со дня похорон сэр Питер ни разу не приезжал в дом «Четырех ветров», а тетушка Джейн панически боялась всего, что связано с документами.

   Томас подошел к столу, откинул крышку. Вроде бы ничего не тронуто. Он вспомнил осень прошлого года, когда они с Мэтью решили ехать в Лондон, вспомнил, как мама рассказывала ему о потайном ящике стола, что находился в их лондонской квартире. Он вошел в комнату и открыл этот ящик словно по наитию. А поначалу искал в подвале, в компьютерной комнате, в отцовской спальне наверху, и все безрезультатно. И вот тогда он вдруг остановился у лестницы на первом этаже, услышав голос мамы, которая нашептывала ему: «Поди сюда, Том… Хочу кое-что тебе показать… Это тайна».

   Тогда Томас осторожно надавил на потайную кнопку, что находилась под одним из нижних ящиков, деревянная панель сдвинулась в сторону, открыв углубление. Там лежал медальон. В память врезалась каждая деталь и мелочь, как он достал этот медальон из тайника, открыл золотую крышку, показал Мэтью снимок внутри, потом двинулся к двери и увидел на ступеньках Грету. Она смотрела на него каким-то безумным взглядом.

   Томас даже затряс головой, стараясь изгнать из памяти Грету и медальон. Ничего, подождут до завтра. Завтра толстяк адвокат Греты наверняка будет задавать ему много вопросов о той поездке в Лондон.

   Он перевел взгляд на столик-бюро мамы. Никаких потайных ящиков тут не было. Только письма и документы, аккуратно заполнявшие отделения для бумаг, некоторые были стянуты резинками. Сверху лежало незаконченное письмо в Лондонский садовый центр с просьбой прислать черенок розы с каким-то экстравагантным латинским названием. Письмо было датировано 31 мая 1999 года. День смерти мамы.

   Раскладывая бумаги на полу, Томас не отдавал себе отчета, что именно ищет, и вот вскоре стал напоминать одинокий островок в целом море бумаг. И все же наконец нашел. В нижнем ящике на самом дне лежала небольшая черная шкатулка из драгоценных камней, обернутая в сложенное в несколько раз письмо. Еще даже не открыв шкатулки, Томас уже догадался, что в ней находится, и все равно совершенство темно-синего камня потрясло его. В ладони сиял и переливался таинственным сумеречным блеском драгоценный сапфир, отвести от него взгляд было просто невозможно.

   Почему мама не убрала камень в сейф, где держала все остальные драгоценности? Возможно, ответ он найдет в письме. Письмо было сложено в четыре раза, Томас осторожно развернул листок. Некогда белоснежная веленевая писчая бумага пожелтела от времени, и Томаса на секунду охватил суеверный страх: что, если чернила вдруг исчезнут под воздействием солнечного света или само письмо рассыплется в прах прямо у него в руках?.. Но этого не случилось.

   То действительно было письмо, и в левом верхнем углу красовался заголовок: «дом четырех ветров». И дата – 28 ноября 1946 года. А внизу подпись: «Папа», и Томас вскоре понял, что написал его прадедушка, сэр Стивен Сэквилль, чей портрет висел внизу, в гостиной. Сэр Стивен прожил долгую жизнь, и портрет этот был написан в честь его восьмидесятилетия. Стало быть, ему было пятьдесят восемь, когда он написал это письмо дочери, а той исполнился двадцать один год.


   «Дорогая Сара,

   Ты просила меня побольше рассказать о сапфире Султана, именно так называется драгоценный камень, который я подарил тебе на совершеннолетие. Он привезен из Индии, там он принадлежал набобу одной из диких северо-восточных провинций у границы с Афганистаном. О султане, некогда владевшем этим камнем, мне ничего не известно, не знаю, при каких обстоятельствах завладел этой драгоценностью набоб. Однако известно, что сапфир этот славился на всю северную Индию благодаря своим размерам и совершенству формы, а потому я с нетерпением ждал, когда случаю будет угодно свести меня с его владельцем. Темное мерцание этого камня – самое изумительное, на мой взгляд, его качество. Никогда прежде не видел я ничего подобного, а ты же знаешь, твой отец всегда неплохо разбирался в драгоценных камнях».


   Томас поднял глаза от письма и взглянул на портрет бабушки, такой молодой и красивой, с сияющим сапфиром на пальце, подарком отца. Очевидно, нося кольцо с этим камнем, леди Энн чувствовала особую близость к матери, но камень, который Томас теперь держал в руке, казался ему чуждым и опасным. Драгоценность передавалась в семье Сэквилль из поколения в поколение, но не приносила счастья ни одному из обладателей.

   Томас вернулся к письму.


   «Меня отправили к северо-восточной границе, там были найдены неопровержимые свидетельства того, что местный набоб готовит заговор против британских властей. Действовать надо было решительно и быстро, другого выхода просто не было, и вот я с небольшим отрядом направился ко дворцу набоба, так он называл этот безобразного вида укрепленный дом. Набоб был смертельно ранен во время короткой перестрелки, и я, войдя во дворец, застал его уже при смерти. Там же и нашел этот знаменитый сапфир. Однако, как вскоре выяснилось, жизнь в старом мошеннике еще теплилась, он оказался куда живучей, чем я предполагал. И прокрался за мной в комнату. В руках у него был старинный кинжал с орнаментом, но, к счастью для меня, метнуть далеко и точно он его уже не смог. Это последнее усилие ослабило его, и вскоре он умер. Но до этого все же успел увидеть в руках у меня драгоценный сапфир. И последними его словами были проклятия. Он проклял меня и весь мой род, всех потомков, но тогда я не придал этому значения. Возможно, кто-то скажет, что я не должен был забирать этот камень, но я всегда думал, что имел на это право, поскольку рисковал жизнью и справедливо наказал коварного предателя.

   Я искал оправдания и в тех четырех нелегких годах, что провел на службе своему королю и родной стране, сражаясь в окопах во Фландрии, но то было уже после возвращения из Индии. И еще я ничуть не сомневаюсь, что на твоем прелестном пальчике, дорогая, сапфир Султана смотрится куда как лучше, чем выглядел бы в Британском музее под запыленным стеклом.

   А потому ты не должна испытывать ни малейших угрызений совести и сомнений, что сапфир по праву принадлежит мне и что я имел полное право и удовольствие презентовать его тебе на день рождения. А романтическая история этого камня, надеюсь, заставит тебя ценить подарок еще больше.

   В Лондоне я зашел к «Картье» и попросил вставить сапфир в золотое кольцо, и я надеюсь, ты согласишься со мной, что работа была исполнена безукоризненно. Внутри выгравирована наша фамилия, и я от души надеюсь, что кольцо останется в семье Сэквилль и будет переходить по наследству из поколения в поколение».


   Томас перечитал письмо еще два раза, и с каждым разом его все более возмущал этот самооправдательный тон автора. Описанные в нем события, вопреки утверждениям прадеда, вовсе не казались ему романтической историей. Нет, скорее то была довольно неуклюжая попытка старого вояки как-то оправдать этот свой поступок тридцатилетней давности. Очевидно, что совесть продолжала мучить сэра Стивена до конца его жизни. Очевидно также, что он сам проговорился в начале письма, обронив фразу, что знал о сапфире еще до того, как встретился с его владельцем. А может, предательство со стороны набоба было лишь предлогом для его убийства и похищения драгоценного камня? Если да, то попытка как-то замаскировать похищенное, вставить камень в золотую оправу, по сути своей ничего не меняла.

   Томас приблизился к одному из высоких окон, откуда открывался вид на море, и поднес камень к свету. Да, так и есть, на внутренней стороне кольца летящими наклонными буквами было выгравировано «СЭКВИЛЛЬ», что, впрочем, вовсе не означало, что сапфир является законной собственностью семьи Томаса. Убийство и грабеж еще никогда не давали на это права, что бы там ни думал и ни писал старый сэр Стивен.

   Томас чувствовал: есть какая-то связь между убийством набоба, случившимся около ста лет тому назад на другом конце света, и трагической смертью мамы в доме «Четырех ветров». И еще ему казалось, что далеко не случайно он обнаружил это кольцо и письмо. Словно мама специально оставила их в столе, хотела, чтоб он их нашел. Теперь он понял: темно-синий сапфир был своего рода испытанием. И он должен решить, что с ним делать.

   Томас пытался представить сцену, описанную прадедом в письме. И ему почему-то казалось, что набоб был красивым молодым человеком в алом расшитом золотой тесьмой кафтане и широченных белых шароварах. Возможно, потому, что именно так выглядел и так был одет султан Багдада на картинке в книге «Тысяча и одна ночь», которую мама подарила ему на шестнадцатилетие. У набоба была темная, почти оливковая кожа, волосы скрыты под складками высокого тюрбана. И еще во дворце у него жила желтая канарейка, она пела, сидя в позолоченной клетке, когда набоб вкушал разные восточные яства. А блюда подавали девушки, красавицы с длинными черными волосами и пышными грудями. А перед дворцом находился фонтан, украшенный каменными дельфинами, и пенящиеся серебристые струи воды падали на мраморные плиты двора набоба.

   И тут в эту сцену ленивого восточного благоденствия, так живо возникшую в воображении Томаса, ворвался другой образ. То был мужчина, изображенный на портрете в гостиной, но только совсем молодой, и во взгляде его читалась жестокость.

   Никаким рыцарем сэр Стивен тогда не был. Он был просто Стивеном Сэквиллем, прибывшим три года тому назад из Англии в Индию с целью сколотить состояние и парой черных револьверов в карманах брюк, которые могли обеспечить достижение этой цели. Особое пристрастие Стивен Сэквилль испытывал к драгоценностям. Он жадно слушал бесконечные байки и легенды о поисках редких камней, путешествиях и счастливых находках, но вскоре круг его интересов сузился и сконцентрировался на сапфире Султана, этом удивительном темно-синем драгоценном камне, в котором, казалось, сосредоточились все тайны и загадки континента. И сэр Стивен не успокоился, пока не раздобыл этот камень.

   Томас понятия не имел, откуда вдруг ему стало все это известно, но был уверен, что дело обстояло именно так в тот день, почти сто лет тому назад, на другом конце света. Его прадед не имел никакого права поступать так с набобом. И ни о какой защите британских интересов там речь не шла. Это оправдание он придумал уже после того, как завладел сапфиром, а набоб к тому времени был мертв и не мог опровергнуть эту ложь.

   Томас представил себе сцену убийства. День наверняка выдался страшно жаркий, и набоб возлежал на диване после трапезы, а двое темнокожих слуг обмахивали его опахалами из пальмовых листьев. Правда, теперь Томас не знал, пела ли тогда желтая канарейка, да и черноволосых служанок тоже не видел. Он не знал, спал ли набоб или просто лежал с закрытыми глазами и медитировал. Но он видел, как, заслышав стук лошадиных копыт во дворе, а также выстрелы и крики, молодой человек поспешно поднялся с дивана. Томас видел, как бежит через анфиладу дворцовых комнат набоб в серебристых парчовых туфлях с загнутыми носами, бежит и вдруг лицом к лицу сталкивается со своим убийцей. В последнюю секунду он успел заглянуть в холодные голубые глаза Стивена Сэквилля из дома «Четырех ветров», что в графстве Суффолк, который прибыл в Индию по заданию своего короля, чтобы убивать и грабить. Вот прогремели два выстрела, и англичанин перешагнул через свою жертву, точь-в-точь как перешагнули через тело матери Томаса ее убийцы, когда она лежала на площадке и истекала кровью. И кровь эта впитывалась в ковер.

   Нет, параллели на этом не прекратились. Сэр Стивен явился к набобу с целью завладеть сапфиром, а убийцы матери Томаса ворвались в дом с целью завладеть драгоценностями Сэквиллей и забрали все, за исключением сапфира. Он так и лежал себе в нижнем ящике стола орехового дерева, дожидаясь, когда он, Томас, найдет его там. Чтоб древнее индийское проклятие продолжало уничтожать одного Сэквилля за другим, пока весь их род не исчезнет с лица земли.


   Томас сунул кольцо с сапфиром в карман и снова выглянул из окна спальни на море. Все тот же знакомый пейзаж: небо, солнце, вода, и простирается все это до самого горизонта. И тут вдруг Томас понял, что надо делать.

   Он убрал письма и документы обратно, рассовал по ящикам стола. Еще раз взглянул на портрет бабушки, размышляя о том, какие конфликты, наверное, разгорались между этой женщиной со свободолюбивым духом и ее отцом, привыкшим править всеми жесткой рукой. Интересно, подумал Томас, скакала ли она на лошади по пляжу, у самой кромки моря, куда он теперь направлялся. Должно быть, да, наверняка, хотя мама ничего не рассказывала ему об этом.

   Спустившись по лестнице, он вдруг остановился и призадумался. Стоит ли говорить тетушке Джейн, куда он идет? Из кухни доносился ее голос. Она все еще беседовала с полицейским, настоявшим на том, что он должен сопровождать Томаса везде, куда бы тот ни направился. А ему было необходимо побыть одному. Он зашел в ванную на первом этаже, схватил первое попавшееся полотенце и зашагал по лужайке к северной калитке, предварительно убедившись, что из окон кухни они его не увидят.

   Он повернул ключ в замке и распахнул калитку. Вокруг, насколько хватало глаз, ни души, и Томас вдруг почувствовал себя страшно уязвимым. Впервые за целую неделю он вышел из дома. Солнце просвечивало сквозь ветви деревьев, листва и ветки сплелись наверху, образуя естественный полог, и Томас зашагал по тропинке среди танцующих на песке теней и бликов вниз, к пляжу. Грохот пока еще невидимых волн, разбивавшихся о берег, становился все громче, и Томас вспомнил, в какое возбуждение приходил Бартон, заслышав эти звуки. Пса так и раздирали противоречивые желания. С одной стороны, надо было держать хозяев в поле зрения, с другой – его так и подмывало броситься, не дожидаясь их, вперед, к необъятному пространству, что открывалось за последним поворотом дороги. И Бартона теперь уже нет; он похоронен рядом с маленькой собачонкой по кличке Мэтти невдалеке от северной калитки. А он, Томас, остался на этом свете один-одинешенек.

   Но вот он вышел на пляж и едва не ослеп, с такой силой ударило в глаза яркое солнце. Пришлось даже заслониться ладонью. Другую руку он держал глубоко в кармане, крепко сжимая в ладони кольцо с сапфиром.

   Сегодня выдался один из тех редких летних дней, когда ветер разогнал все облака в необъятном небе над Суффолком, и над головой раскинулся сияющий, бледно-голубой купол. Единственным признаком того, что место это все же обитаемо, был аэроплан, прочертивший на фоне неба белую и тонкую карандашную линию.

   Томас вспомнил о маме. Она всегда почти по-детски радовалась таким вот ясным дням и едва ли не силой заставляла тетушку Джейн сопровождать ее на пляж. Там старуха усаживалась на складной стул, длинная черная юбка доходила до самых лодыжек. Экономка не делала никаких уступок песку и солнцу, ну, разве что водружала на нос огромные солнечные очки, отчего становилась похожа на члена сицилийской мафии. Томас с мамой плавали в волнах, затем выбегали на песок. Растирались полотенцами и принимались за сандвичи, которые тетя Джейн держала в корзине с крышкой и прятала под свой стул, чтоб Бартон до них не добрался. После мама загорала на солнце и говорила с тетушкой Джейн о прошлом, а Томас строил замки из песка и населял их пластиковыми рыцарями, которых мама привозила из магазина игрушек во Флайте.

   Томас бродил по пустынному пляжу, стараясь прогнать воспоминания о тех счастливых временах. Затем остановился у самой кромки воды и снял всю одежду. Сложил ее аккуратной кучкой на песке, сверху придавил туфлями, чтоб не разлетелась от ветра. С минуту он стоял голый, наслаждаясь теплыми лучами солнца, затем нырнул в набегавшую волну, сжимая в руке кольцо с сапфиром.

   Солнце и теплый ветер, похоже, не оказывали никакого воздействия на температуру воды в Северном море, от ледяной волны в груди все так и сжалось. Он выплыл на отмель, встал на ноги, потом разжал ладонь и взглянул на сверкающий под солнцем сапфир. Перевернул кольцо, прочитал фамилию, выгравированную изнутри на золотом ободке кольца. Изумительно красивая вещь, потрясающий драгоценный камень, но он давил на весь род Сэквиллей тяжким грузом. За поступком прадеда последовала тяжкая расплата, неминуемо заплатят за смерть мамы и ее убийцы, придет и их час. Сэквилли расплатились за грех сэра Стивена своей кровью, и вот теперь настал час избавиться от этого камня.

   Томас размахнулся и швырнул кольцо в море. Через секунду сапфир пошел на дно, почти без всплеска. Воды сразу же поглотили его. Морю, как и земле, было все равно. Что драгоценные камни, что простая серая галька, морю безразлично. Это люди проводят между ними различия. Убивают друг друга ради обладания неодушевленным предметом.

   Плывя назад, к берегу, Томас испытывал невероятное чувство облегчения. Словно новые неведомые силы вселились в него, он был настолько возбужден, что побежал по песку, забыв о своей наготе. Наверное, вот так же, охваченная сладостным ощущением свободы, скакала на лошади по пляжу его отчаянная бабушка. Он чувствовал в своих жилах ее горячую кровь, бегал, кувыркался, пинал песок ногами, и солнце грело его обнаженное молодое тело.

   Затем, немного успокоившись и одевшись, Томас поднялся на песчаную дюну и зашагал по ее гребню к дому. Мама запрещала ему ходить этой дорогой, песок такой сыпучий, можно и упасть. Но сегодня Томас чувствовал себя защищенным от всех опасностей и несчастий. Поднявшись на самую высокую точку, он увидел пирамиду из камней. В центре ее находился крупный и гладкий серый камень, которым в девятнадцатом веке в тогдашней традиции Сэквилли отметили границы своих владений.

   Позади, почти до самой восточной калитки, тянулись пологие дюны. Впереди до самого горизонта простиралось Северное море. Где-то справа, на побережье, находились города Флайт и Койн, разделенные рекой под названием Флайт. Отсюда Томас видел лишь два церковных шпиля да крошечный рыбацкий баркас, выходящий из гавани в открытое море.

   По левую руку от Томаса раскинулся довольно большой город Кармут, там дороги были уже шире, и по ним непрестанным потоком двигались в сторону Лондона и на запад грузовики и легковушки. Завтра утром туда же предстоит ехать и самому Томасу, на заднем сиденье полицейского автомобиля без особых опознавательных знаков. Сержант Хернс сказал, что им надо выехать не позже шести, чтоб вовремя успеть в Олд-Бейли.

   Томас понурил голову. Мысль о том, что предстоит завтра, давила на него тяжким грузом. И вот, бросив последний взгляд на необъятные морские просторы, он зашагал к дому.

   Вошел он через восточную калитку, от души надеясь, что тетя Джейн и полицейский не заметили его отсутствия. Он не хотел понапрасну волновать их. Но оснований для тревоги, как оказалось, не было. Они пили уже третью чашку кофе, когда он вошел в кухню. Тетушка Джейн всегда любила и почитала закон и его представителей, но к этому полицейскому испытывала особое расположение. Он был из местных, знал все городские слухи и сплетни, но главное – являл собой благодарную аудиторию для выслушивания мнений тети Джейн о Грете, ее адвокате, а эти ее высказывания с каждым днем становились все категоричнее.

   Томасу надоели все эти разговоры. Он решил перевесить портрет бабушки из маминой спальни в свою, для чего ему потребовалась помощь.

   Через двадцать минут дело было сделано. И портрет леди Сары Сэквилль занял новое место в спальне Томаса, между картой, где были отмечены все суффолкские кораблекрушения, и фотографией мамы с Бартоном.

   В ту ночь Томас смотрел на бабушку, лежа в постели, и улыбка в ее сияющих черных глазах грела его сердце. Она придавала силы, готовила к встрече со взглядом совсем других сверкающих, зеленых глаз, что будут смотреть на него завтра в суде.

ГЛАВА 21

   – Прошу, мистер Ламберт, не забывайте о возрасте свидетеля и о том, что я говорил вам о фотографиях, – сказал судья Грэнджер, одарив адвоката суровым взглядом пронзительных глаз, когда тот поднялся со своего места для перекрестного допроса.

   Вторник, два часа дня, и Томас Робинсон находится на скамье свидетелей вот уже два часа. Джон Спарлинг закончил задавать ему вопросы без пяти минут час. Затем был перерыв на час, и Томас бродил по незнакомым оживленным улицам возле здания суда, пытаясь собраться, приготовиться к тому, что последует дальше.

   Давать свидетельские показания оказалось и хуже, и лучше, чем он ожидал. Лучше потому, что, как вскоре выяснилось, он сумел выбросить Грету из головы, несмотря на то что та сидела всего в нескольких ярдах от него и все это время так и сверлила его взглядом. Хуже, потому что Спарлинг заставил его рассказать присяжным все ужасные детали и подробности того, что произошло, когда он заперся в шкафу, а убийцы, совсем рядом, в каких-то двух шагах, безжалостно расправлялись в это время с мамой. Рассказ вслух почему-то превратил эти события почти в реальность, Томас заплакал. И тут же возненавидел себя за это. Плакать на глазах у этой сучки, Греты, а маленькая женщина, секретарь, подносит ему салфетки и стакан воды. Томас поклялся про себя, что больше ни за что не допустит такого всплеска эмоций, что бы там ни вытворял с ним толстяк адвокат Греты.

   – Хотелось бы начать с этого человека по имени Роузи, – произнес Майлз Ламберт самым дружелюбным тоном. – Вы говорили, что впервые увидели его у дома отца в Лондоне, верно?

   – Да.

   – В темноте?

   – Он стоял под уличным фонарем.

   – Спиной к вам, так?

   – Да.

   – И ни разу не обернулся?

   – Нет, не обернулся. Иначе бы он меня заметил.

   – Так что лица его вы не видели.

   – В тот момент не видел, нет.

   – Только затылок и часть щеки, где был шрам?

   – Да, длинный и толстый такой шрам. И увидел я его лишь потому, что волосы у него были собраны в конский хвост.

   – Да, да, именно. Конский хвост. Но ведь многие мужчины расхаживают с конскими хвостами, и шрамы имеются тоже у многих, не правда ли, Томас?

   – Ну, не такие, как у него. Наверняка кто-то сильно полоснул его ножом по физиономии.

   – Как драматично. Но суть совсем не в том, Томас. Я клоню к другому. Как вы можете быть уверены в том, что человек, убивший вашу мать, и тот мужчина, что стоял под уличным фонарем спиной к вам, одно и то же лицо?

   – Я уверен, это был тот самый человек.

   – Уверены несмотря на то, что видели этого человека всего несколько секунд через маленькую дырочку в стене шкафа?

   – Я никогда не забуду это лицо.

   – Итак, сперва вы видели мужчину со спины, а второй раз – всего лишь несколько секунд, пребывая в состоянии сильнейшего стресса и страха. И с легкостью делаете подобное заключение, основанное на весьма слабых и неубедительных доказательствах. Согласитесь, все это малоубедительно, верно, Томас?

   – Это был тот самый человек.

   – Вы делаете такой вывод лишь потому, что решили обвинить Грету Грэхем во всем, что тогда случилось?

   – Нет.

   – Потому что чувствуете себя виноватым, что не могли спасти свою маму от тех людей в то время, как спаслись сами? И вам нужно взвалить эту вину на кого-то еще, я прав? – безжалостно гнул свое Майлз.

   – Нет, это неправда. Я все равно не смог бы ее спасти. Она бежала сзади. Это она втолкнула меня в шкаф. Я не закрывал дверцу…

   – Все хорошо, Томас, – мягко произнес судья. – Постарайтесь успокоиться. Я понимаю, вам сейчас нелегко. Мистер Ламберт, я же вас просил. Не надо быть столь безапелляционным.

   – Слушаюсь, ваша честь. Вот что, Томас. Я вовсе не хочу сказать, что именно вы виноваты в том, что произошло тем вечером. Ничего подобного, я далек от этой мысли. Я просто предположил, что вы можете испытывать чувство вины. Люди склонны чувствовать свою вину, если умирает кто-то из близких, пусть даже самой естественной смертью. Вы ведь понимаете, о чем я, Томас?

   – Да, полагаю, что да, – нехотя ответил Томас.

   – И если вы чувствуете себя виноватым, то испытываете потребность возложить эту вину на кого-то другого, я прав?

   – Не знаю.

   – Вы ведь тогда были настроены против Греты, верно? Еще до смерти вашей мамы?

   – Ну, в каком-то смысле, да.

   – В каком-то смысле… Уж не потому ли, что она вас отвергла?

   Томас залился краской и промолчал. Потом против собственной воли обернулся и взглянул на Грету. Та не сводила с него пристального взгляда.

   – Вы ведь понимаете, о чем я говорю, верно, Томас? Как-то в Лондоне она взяла вас на прогулку, а потом, в такси по дороге домой, вы говорили ей, что она прекрасна, объяснялись ей в любви, а она вас отвергла. Сказала, что вы еще слишком молоды. Разве не так, Томас?

   – Да, – еле слышным шепотом ответил юноша.

   – Я не расслышал, Томас, – сказал Майлз Ламберт. – Нельзя ли погромче? Я не ослышался, это было «да»?

   – Да.

   В зале воцарилась тишина. Спарлинг беспокойно заерзал на сиденье. Это открытие оказалось для него неприятным сюрпризом. В письменных показаниях Томаса об этом ни слова. «О чем еще мог умолчать мальчишка?» – с тревогой размышлял Спарлинг.

   Прежде чем задать следующий вопрос, Майлз Ламберт выдержал многозначительную паузу, дал новым сведениям возможность укорениться в умах присяжных, убедился, что Томас почувствовал себя не в своей тарелке.

   – И все это случилось менее чем за два месяца до смерти вашей матушки, не так ли, Томас?

   – Так.

   – И воспоминания эти были живы в вашей памяти?

   – Как-то не думал об этом.

   – Вы уверены, Томас? Ведь не станете же вы отрицать, что говорили Грете, что любите ее.

   – Я не это имел в виду.

   – Так значит, тогда вы сказали ей неправду?

   – Нет. Наверное, я задумывался об этом, но в тот день все так сложилось… Вдруг почему-то пришло в голову, ну, я и ляпнул.

   – Понимаю. Любовь – сильное чувство, вы согласны, Томас? Застигает вас врасплох, налетает как ураган. Как ненависть. Недаром же есть поговорка: «От любви до ненависти один шаг». Вы уверены, что не возненавидели Грету лишь за то, что она не откликнулась на ваши чувства?

   – Да ничего подобного. Нет!

   – Но ведь теперь вы ее ненавидите, верно, Томас?

   – Ненавижу за то, что она сделала с мамой.

   – А помните то время, когда этой ненависти не было?

   – Не знаю. Наверное, тогда, в такси, я ее не ненавидел. Но с тех пор, кажется, прошла целая вечность.

   – Все же полагаю, именно тогда вы ее и возненавидели, Томас. А потом случайное сходство между двумя разными мужчинами, что-то замкнулось, ненависть и чувство вины слились воедино. Тогда все и началось, я прав, Томас?

   – Можете не отвечать на этот вопрос, свидетель, – сказал судья. – А вам, мистер Ламберт, советую придерживаться четкости и недвусмысленности в вопросах. Мы не для того здесь собрались, чтоб выслушивать ваши лекции по психиатрии.

   – Разумеется, ваша честь, – покорно кивнул Майлз Ламберт. – А теперь, Томас, хотелось бы вернуться к той ночи в Лондоне, когда вы увидели мужчину со шрамом. Вы ведь так и не видели его вместе с Гретой, верно?

   – Нет.

   – И не можете утверждать, что мужчина под фонарем и человек, с которым Грета говорила в подвале, одно и то же лицо, так?

   – Нет, не могу. Но я знаю, чувствую. Они оба поднялись наверх, заслышав, как меня ищут те уличные хулиганы. Грета подумала, что это грабители.

   – Вы слышали, как Грета просила того человека в подвале подняться наверх?

   – Нет.

   – Вы видели, как он поднялся по лестнице из подвала и вышел на улицу?

   – Нет. Я сам убежал, чтобы не столкнуться с ними. Я ведь уже говорил.

   – А потом увидели на улице под фонарем этого мужчину. Но откуда он пришел, как там оказался, вы не видели.

   – Не видел. Но знаю.

   – Ну, милый мой, то, что вы знаете, или вам кажется, что знаете, еще не доказательство. Все же давайте вернемся к тому человеку, чей голос вы слышали в подвале. Вроде бы тут мы близки к согласию.

   Но Томасу надоело, что им так откровенно манипулируют.

   – Зачем? – воскликнул он. – И потом, она с этим никогда не согласится. Она лжет, утверждает, что ее там вообще не было, – сердито добавил он. – Что она якобы ездила в Манчестер. Так она сказала отцу на следующий день. Я сам слышал.

   – Об этом вы уже говорили, Томас, – заметил судья. – Пожалуйста, отвечайте на вопросы мистера Ламберта.

   – Да, вы уже говорили мистеру Спарлингу, какие объяснения дала по этому поводу моя подзащитная, – протянул Майлз. – И я не стану их оспаривать, но все-таки хотелось бы прояснить одно обстоятельство. Вы так и не разобрали точно, что именно сказала тогда Грета. «Неужели не понятно, что я его еще не заполучила?» Или: «Неужели не понятно, что я этого еще не заполучила». Я прав?

   – Да, все правильно.

   – Прекрасно. Затем Грета сказала, что идет наверх, а сами вы до перерыва утверждали, будто бы она еще добавила: «Миссис Воображала ничего не услышит». Я сомневаюсь в этом, Томас. Сомневаюсь, что моя клиентка когда-либо называла вашу матушку «миссис Воображалой».

   – Еще как называла. Тетя Джейн слышала, что она говорила о маме в тот день, когда погибла Мэтти. И тогда она тоже ее обзывала «миссис Воображалой».

   – Я не ослышался, Томас? Получается, что вы обсуждали с миссис Мартин данные ею в суде показания. Так или нет?

   – Я говорил с ней о том, что случилось, уже после того, как это случилось. Конечно, говорил.

   – Так вы говорили с ней до того, как миссис Мартин давала показания? Сравнивали записи, верно? Именно это вы хотите сказать, да, Томас?

   – Да, мы разговаривали. Но никаких записей не сравнивали. Она слышала то, что слышала. Я слышал то, что слышал.

   – И оказалось, что оба вы слышали одно и то же. Любопытное совпадение. А теперь, Томас, давайте вернемся к дню, когда умерла ваша матушка. Позвольте заранее уверить вас в том, что я постараюсь задавать вопросы так, чтоб не слишком расстраивать вас, и…

   – Рад слышать это, мистер Ламберт, – вмешался судья. – Что ж, не надо проволочек, задавайте свои вопросы, нам все эти прологи ни к чему.

   На сей раз Майлз Ламберт проигнорировал замечание судьи. Его не так-то просто было сбить с намеченного курса. А тут как раз настал решающий и самый важный момент в судебном процессе. И недаром старик Грэнджер так беспокоился о шестнадцатилетнем свидетеле. Именно на основании показаний Томаса и собранных им улик стало вообще возможным привлечь его клиентку к суду. И действовал он при этом не как беззащитный и ослепленный горем мальчик. Нет, тут прослеживались решимость и последовательность вполне зрелой личности. Исход дела зависел от надежности и правдоподобности показаний Томаса, и присяжным предстояло выслушать, каким сомнениям эти показания подвергаются. Вмешательство судьи Грэнджера не остановило Майлза, не помешало ему продолжить свою работу.

   – Не далее как сегодня утром вы поведали нам, что, судя по словам леди Энн, приглашение погостить в доме друга, Эдварда Болла, в понедельник вечером исходило от матери Эдварда, верно?

   – Да, верно.

   – Ваша матушка говорила, что Боллы вас пригласили?

   – Наверное. Хотя не помню точно, что именно она тогда сказала.

   – Могла ли сказать ваша матушка, что то была ее идея – отправить вас погостить у Боллов?

   – Не думаю.

   – Ну, хорошо. Возможно, леди Энн не говорила, кто именно был инициатором приглашения. Вы просто узнали, что миссис Болл приглашает вас остаться на ночь, так?

   – Не знаю. Наверное.

   – Благодарю. В ваших письменных показаниях сказано, что вы встревожились, когда миссис Болл сказала, что о вашем визите договаривалась Грета.

   – Да, верно.

   – Но почему это вы вдруг встревожились, а, Томас?

   – Потому что это не ее дело. Она не имела права решать, куда мне ехать, к кому и когда.

   – Что ж, это понятно. Но что, если именно ваша матушка попросила ее позвонить миссис Болл и договориться?

   – Мама никогда бы этого не сделала.

   – Почему? Ведь еще в то воскресенье, днем, у нее страшно разболелась голова, это вполне могло помешать. Или я ошибаюсь?

   – Не уверен. Но возможно…

   – Так почему она не могла попросить Грету об этом пустячном одолжении?

   – Она бы попросила тетю Джейн, а не Грету.

   – Но в воскресенье днем миссис Мартин дома не было.

   – Мама бы дождалась ее возвращения. Или позвонила бы сама.

   – Но почему не попросить Грету? Ведь та была рядом.

   – Потому что моя мама никогда ни о чем не стала бы просить Грету.

   – Почему?

   – Потому что она ей не нравилась.

   – Понимаю. Но с чего это вы вдруг решили, а, Томас?

   – Это было видно невооруженным глазом. Она избегала общества Греты. И в Лондон никогда не ездила только из-за нее.

   – Но ведь в апреле она взяла вас с собой в Лондон. Ну, когда вы признавались в любви в такси. А потом поехала еще раз, за четыре дня до своей смерти, посетить Цветочное шоу в Челси. И оба раза Грета была в Лондоне.

   – Она всегда ездила на Цветочное шоу. Из-за роз. Мама очень любила розы, разводила их.

   – Понимаю. Говорила ли она вам когда-нибудь, что ей не нравится Грета?

   – Нет. Мне не говорила. А вот Грете сказала. После того, как Грета выпустила собаку из дома. А потом еще толкнула меня. Мама сказала ей, что она настраивает отца против нас, что она злобная ядовитая тварь, ядовитая, как змея.

   – Но ведь это не все, что сказала леди Энн Грете в тот день, верно, Томас? Позже она зашла к ней в кабинет вместе с вами и извинилась за то, что наговорила в запальчивости. И ее извинения были приняты. Я прав, Томас?

   – Да. Но она тогда поступила неискренне.

   – Кто поступил неискренне?

   – Грета. Она ненавидела маму. Нет, не так. Она хотела занять ее место. Поэтому и отправила меня ночевать к Эдварду. Видно, хотела меня спасти. Потому как я – часть того, что она хотела заполучить.

   – Что ж, спасибо за то, что так полно представили нам свою версию, Томас. Но ведь это все только слова, не так ли? У вас нет ни единого вещественного доказательства, подтверждающего сказанное, или я ошибаюсь?

   – Я видел, как Грета смотрела на маму. Видел, как она примеряла ее платья.

   – Да, примеряла. И что с того? Ведь это вовсе не означает, что она планировала ее убить, верно?

   – Знаю, что это она организовала убийство.

   – Опять слова. Так, теперь объясните нам вот что. На утреннем заседании вы говорили, что решили ехать домой от Боллов, испугавшись того, что леди Энн не подходит к телефону. Миссис Болл довезла вас до дома, высадила у ворот. Как вы вошли?

   – У меня были ключи. И от входной двери, и от ворот тоже.

   – Сколько было времени?

   – Точно не помню. Примерно половина девятого.

   – Сколько времени прошло между этими вашими безуспешными звонками и появлением в доме?

   – Не знаю. Минут двадцать. Ну, может, полчаса. Часов при мне не было.

   – Так вы выехали сразу же после того, как позвонили и никто не ответил?

   – Нет. Мы еще немного поговорили, а потом муж миссис Болл откуда-то позвонил.

   – Итак, вы вернулись домой и, как уже говорили, увидели, что окно в кабинете открыто. И закрыли его. Потом поднялись наверх и открыли окно у себя в спальне. – Да.

   – Потому что вечер выдался теплый?

   – Да, теплый.

   – И оно оставалось открытым, даже когда пошел дождь?

   – Да. Не ураган же.

   – И вы лежали у себя в постели, а ваша матушка спала у себя в комнате?

   – Да. И когда я услышал, что к дому подъезжает машина, то выключил свет. А потом выглянул и увидел, что они идут через лужайку к дому, прямо к окну в кабинете, и один из них сильно расстроился, увидев, что все окна нижнего этажа закрыты.

   – «Черт, да окна заперты. Мать их так». Примерно таким вот образом вы передали слова одного из них. – Майлз с каким-то особым нажимом произнес бранные слова.

   – Да, – ответил Томас. – Он был явно рассержен.

   – А вы видели человека, произносившего эти слова?

   – Нет. Я сидел на постели. А они стояли внизу, под окном.

   – Получается, вы не можете утверждать, что человек, произносивший эти бранные слова, стоял у окна в кабинет. Он с тем же успехом мог находиться у боковой двери или у окна в столовую.

   – Ну, возможно.

   – И он наверняка говорил обо всех окнах на той стороне дома, правильно?

   – Во всяком случае, не о моем. Мое-то было открыто.

   – Нет, я имею в виду на первом этаже.

   – Да. Возможно.

   – Благодарю вас. У меня нет больше вопросов о той ночи, когда свершилось убийство. Хотелось бы перейти к медальону, который вы нашли в доме своего отца в октябре прошлого года.

   Майлз Ламберт взял вещдок под номером тринадцать и с минуту держал его за цепочку так, что сам золотой медальон в форме сердечка раскачивался из стороны в сторону, подобно маятнику. Присяжные смотрели, точно завороженные этим гипнотическим зрелищем.

   – Вы уже рассказали нам, что ваша мама очень любила этот медальон.

   – Да, любила.

   – Она носила его каждый день?

   – Нет, не каждый, конечно. Но очень часто.

   – Однако вы почему-то ни словом не упомянули об этом медальоне полиции, до тех пор пока не нашли его. Я прав?

   – Не было причин упоминать.

   – Не было… Что ж, определенный смысл тут просматривается. Однако это не объясняет, почему вы в своих первых письменных показаниях ни словом не упомянули о том, как Роузи наклонился над телом вашей матушки, что-то с нее снял, какую-то золотую вещицу, и сунул в карман. Это появляется только во вторых ваших письменных показаниях, когда медальон уже был найден.

   – Я был страшно расстроен. Ну, когда первый раз давал показания. Мама только что умерла и…

   – Не только что, а за пять дней до этого. И первые ваши показания весьма подробны, Томас. Вы с сержантом Хернсом немало над ними потрудились. Не думаю, что вы могли упустить столь важную деталь, не вспомнить, как Роузи снимал золотое украшение с тела вашей покойной матушки.

   Томас не ответил. Последние слова Майлза были подобны пощечине.

   – Вы выпустили этот эпизод из первых показаний, потому что ничего подобного не было. Вот оно, единственно правильное объяснение, верно, Томас?

   – Нет, не верно. Это было. Я сам видел. Видел, как он сорвал цепочку с ее шеи. Поэтому там потом и нашли царапину.

   – Совсем незначительную царапинку. Ведь медальон не имел никаких повреждений, когда вы обнаружили его в столе, не так ли?

   – Нет. Но они могли его починить.

   – Насколько я вижу, на застежке цепочки нет следов починки, – сказал Майлз, разыграв целое представление. Двумя толстыми пальцами он поднес к переносице очки в золотой оправе и долго и пристально рассматривал медальон. Потом сделал паузу и добавил: – Не сомневаюсь, что присяжным будет интересно взглянуть на этот экспонат под номером тринадцать, когда они станут рассматривать все собранные здесь вещественные доказательства. – И с этими словами он положил медальон на стол перед собой. – Далее, – заметил он. – Никто не сомневается, что вы нашли этот медальон в письменном столе, Томас. Тут другая проблема. И заключается она в том, как вы передали тогдашние слова моей клиентки.

   – Не понял. Какие еще слова?

   – «Дай сюда. Это мой». Вот эти слова.

   – Она кричала на меня, хотела вырвать из рук медальон…

   – Да, все это вы нам уже говорили, – перебил его адвокат. – А затем вы оттолкнули Грету и крикнули: «Ничего подобного! Это медальон мамы! Этот ублюдок забрал у нее медальон и отдал тебе». Вот как вы ответили на вопрос мистера Спарлинга не далее как сегодня утром. Согласны?

   – Да. Что-то в этом роде.

   – Нет, не что-то в этом роде. Я повторил сказанное вами слово в слово. Я записал, когда вы говорили все это утром. И сделал то же самое со свидетельскими показаниями вашего друга Мэтью Барна, которые он давал в этом зале вчера. Тоже все записал. Вы ведь согласовывали свои выступления в суде заранее, верно, Томас? Вы и Мэтью, я прав?

   – Ну, разумеется, мы об этом говорили. Мы ведь учимся вместе, и Мэтью мой лучший друг. Но это вовсе не означает, что сказанное нами здесь – неправда.

   – И еще оба вы вместе с вашим лучшим другом украли из кабинета директора школы пресс-папье, верно, Томас?

   – Ну, это на спор. Мы ведь собирались вернуть его назад.

   – Итак, вы находите медальон и даете новые показания детективу Хернсу?

   – Да.

   – И утверждаете в них, что медальон был на шее вашей матушки в день убийства?

   – Я видел его, когда поднялся к ней наверх, в спальню. Он виднелся в вырезе ночной сорочки.

   – Странно, что вы заметили такую мелочь в столь критический момент. Ведь в это время в дом вломились грабители. И вы слышали это, не так ли?

   – Да, так.

   – Получается, что вы сперва нашли медальон и лишь после этого упомянули о нем в свидетельских показаниях. С целью подчеркнуть, что моя клиентка получила его из рук убийцы?

   – Нет.

   – Вы вместе с Мэтью Барном разработали ложную версию того, что говорилось в гостиной перед прибытием вашего отца.

   – Никакая она не ложная. Самая правдивая.

   – Вы придумали, что на шее вашей матери был медальон, что вы видели его в вырезе рубашки, а затем заметили блеск золота, когда Роузи нагнулся над ее телом на лестнице. И чтоб все сошлось, заставили Джейн Мартин сказать, что она видела медальон на шее хозяйки во время ленча в понедельник, верно?

   – Сам я его тогда не видел.

   – Что ж, спасибо и на том, Томас. Вы прекрасно понимаете, к чему я клоню. Лично я убежден, что вы выдумали все это, поскольку заранее решили, что Грета виновна. И вам надо было собрать побольше доказательств, чтоб отправить ее за решетку.

   – Я знаю, что она виновна, и отсюда вовсе не следует, что я лгу. Просто мне пришлось искать доказательства. И я нашел медальон.

   – И, однако же, истинных причин верить в ее виновность у вас оттого стало не больше, не правда ли?

   – Мистер Ламберт, мы ведь с вами это уже обсуждали, – раздраженно заметил судья. – Не надо спорить со свидетелем. Ваше дело задавать вопросы.

   – Да, ваша честь, – кивнул Майлз. – Продолжим, Томас. Давайте теперь поговорим о том, что произошло пятого июля.

   Томас слегка заерзал на сиденье, однако других признаков беспокойства не проявил. Майлз сделал паузу, выжидая, когда в зале воцарится полная тишина.

   – Давайте вначале убедимся, что я правильно понимаю ситуацию. Джейн Мартин уехала в шесть, заперев все двери. Вы сидели в столовой, обедали, и все окна там были открыты.

   – Да, вечер был теплый.

   – Верно. А тревожная кнопка находилась у вас на столе, прямо рядом с тарелкой, на тот случай, чтобы при необходимости вы могли вызвать полицию?

   – Нет, в кармане. Сержант Хернс велел носить при себе постоянно. Он и раздобыл это устройство.

   – Сказав, что есть риск возвращения тех мужчин, которые убили леди Энн?

   – Нет, не совсем так.

   – Но это он внушил вам эту мысль, верно, Томас?

   – Нет, он сказал, что осторожность никогда не помешает, вот и все.

   – Понимаю. Итак, те самые мужчины прошли через северную калитку, пересекли лужайку, вошли в дом, а сами вы все это время сидели, спрятавшись в скамье в холле, я правильно излагаю? Сидели, пока они вас искали?

   – Да.

   – Но изнутри, сидя в этой скамье, не так уж много и увидишь.

   – Там есть такие специальные дырочки. Глазки, я ведь уже говорил.

   – Ах, ну да. Глазки. Но через них вы вряд ли могли уследить за всеми действиями Лонни и Роузи, не правда ли?

   – Нет, конечно.

   – И, однако же, в ваших письменных показаниях вы утверждаете, что они «какое-то время бродили по комнатам нижнего этажа, но ничего не трогали». Как прикажете это понимать?

   – Просто я хотел сказать, что в тот момент, когда видел их, они ничего не трогали. Правда, Роузи чуть позже сделал это.

   – И еще Роузи назвал мою клиентку по имени?

   – Да, так оно и было. Сказал, что она объяснила ему, как работает механизм тайника.

   – Как нельзя более кстати, не правда ли, Томас?

   – Вам не обязательно отвечать на этот вопрос, Томас, – перебил Майлза судья. – А вы, мистер Ламберт, задавайте свидетелю вопросы и приберегите свои комментарии для присяжных. Сколько можно повторять одно и то же, мистер Ламберт?

   – Прошу прощения, ваша честь. – И Майлз добродушно улыбнулся судье. Все эти выпады и нравоучения старого Грэнджера, похоже, не производили на Ламберта ни малейшего впечатления. Он неуклонно шел намеченным курсом, медленно, но уверенно подводя свидетеля к опасным рифам.

   – И еще Роузи при этом сказал: «Мать твою! Да все эти долбанные окна заперты!» Имея в виду окна в доме в день убийства вашей матушки?

   – Не знаю. Я много думал об этом, но не знаю, не помню…

   – И, однако же, это не помешало вам написать во вторых показаниях о возвращении Роузи, что вы узнали голос мужчины со шрамом?

   – Да. Если б услышал его еще раз, непременно узнал бы. Но маму убили за год до их возвращения.

   – Так вы не можете утверждать, что об окнах говорил мужчина со шрамом, однако слова его помните точно?

   – Да.

   – Ясно. Что ж, посмотрим, чем кончилась эта история. Вы услышали сирену, Роузи умолк на полуслове, а потом они с Лонни выбежали через входную дверь? Верно?

   – Да.

   – И тогда вы выбрались из скамьи и ответили на звонок домофона?

   – Да. Я нажал на кнопку и отпер ворота для полиции.

   – Но сперва вы говорили по домофону с офицером Хьюзом. Я не ошибся, Томас?

   – Не знаю, не помню.

   – Вчера он давал показания, рассказал нам, как все было. Сказал, что вы спросили его, кто это, в ответ он представился офицером полиции. И уже после этого вы нажали на кнопку и открыли ворота. Вы согласны с показаниями Хьюза, Томас?

   – Ну, да, наверное. Я растерялся, запаниковал. И не помню, что тогда говорил.

   – Что ж, тогда принимаю ваш ответ как положительный. Теперь по показаниям офицера Хьюза вы знаете, что полиция была у ворот. Вам известно также, что Лонни и Роузи припарковали свою машину на лужайке за домом. Отсюда следует неизбежный вывод: в тот момент они бежали к своей машине. Вы знали это и, однако же, почему-то не сказали офицеру Хьюзу по домофону, что грабители здесь, только что покинули дом, что полиция должна отрезать им путь к бегству. Вместо этого просто отперли полицейским ворота, и все?

   Майлз задал этот последний вопрос с особым нажимом, что заставило присяжных сфокусировать все свое внимание на Томасе. Но тот медлил с ответом. В этот момент он походил на игрока в шахматы, который вдруг заметил, что его король находится под угрозой массированной и непредвиденной атаки. И теперь отчаянно, но напрасно искал ход, который мог бы предотвратить неизбежное поражение.

   – Не знаю, – ответил он после паузы. – Я как-то об этом не думал. Ведь грабители могли убить меня, если б обнаружили. Наверное, решил, что промолчать будет безопаснее.

   – Но ведь вы находились в безопасности. Мужчины уже ушли. И вам представилась возможность схватить убийц матери.

   – Я об этом не подумал.

   – Не подумали. Как-то не складывается, Томас. Не имеет смысла, поскольку ничего этого на самом деле не было, верно?

   – Нет, было. Клянусь!

   – Как не вписывается и тот факт, что полиция нашла северную калитку запертой.

   – Должно быть, это они заперли ее, когда убегали. Специально, чтобы сделать вид, будто не заходили вовсе.

   – Будто их там и не было?

   – Да.

   – А вот это уже больше похоже на правду, не так ли, Томас? Вы все это выдумали. Сочли, что истории с медальоном недостаточно, а потому в ход пошел чистой воды вымысел о том, что Роузи вернулся, не забыл упомянуть при этом имя Греты, а заодно и книжный шкаф. И все это с одной-единственной целью, засадить вашу мачеху за решетку. Я прав, Томас?

   – Нет! Нет! – Этот крик, казалось, вырвался у Томаса из глубины души. Лицо его исказилось от боли, но ничто не могло удержать Майлза от достижения намеченной цели.

   – Это ведь вы открыли входную дверь, пока полицейские еще не подошли и не могли видеть, чем вы занимаетесь?

   – Нет. Они оставили дверь открытой.

   – Кто?

   – Лонни и Роузи.

   – Лонни и Роузи! Уж не знаю, откуда вы взяли эти имена. Может, насмотрелись боевиков по телевизору. Но суть в том, что имена эти – чистой воды вымысел. Как, впрочем, и вся эта печальная история.

   – Ничего подобного. Они приходили за мной! И снова придут. Точно вам говорю.

   – Неужели, Томас? Неужели придут? – На круглой физиономии Майлза читалось недоверие. Он не стал дожидаться ответа на этот, последний вопрос, уселся на скамью прежде, чем Томас успел раскрыть рот.

ГЛАВА 22

   На заднем сиденье служебной машины Питер нервно барабанил пальцами по кожаному портфелю, лежавшему у него на коленях. Впереди, по ту сторону от Лудгейт-Серкус, яркое солнце освещало купола величественного собора Святого Павла. Движение на Флит-стрит было плотным, машины двигались еле-еле, что затрудняло продвижение к Олд-Бейли, а потому ему было не до созерцания окрестных красот. Он уже на целых пять минут опаздывал на встречу с Гретой и был почти близок к отчаянию. Барабанная дробь по портфелю начала отзываться болезненным стуком в висках, и голову он держал еще более прямо и напряженно – так что на шее, над тугим воротничком рубашки, выступили толстые синие вены.

   Эта неделя судебного процесса давалась Питеру нелегко. Он почти не спал, лицо осунулось, сказывались напряженная работа и беспокойство о жене. Под глазами темные мешки, уголок губ начал дергаться в мелком нервном тике. Мысли метались между происходившим в суде и сложными переговорами по вооружениям, которые как раз достигли своего апогея. Питер начал замечать под дружескими масками на лицах гражданских участников этих переговоров все возрастающее сомнение. Он чувствовал: это всего лишь вопрос времени, скоро он совершит какую-то роковую ошибку, и его доселе блестящая карьера будет разрушена.

   Теперь Питер понимал: не надо было назначать эти переговоры на время судебного разбирательства. Но он наивно полагал, что работа послужит отвлекающим моментом, что уж лучше часами просиживать в Министерстве обороны, чем в коридоре у двери в зал суда, гадая о том, что же там происходит. Он пытался утешиться одной мыслью: скоро все это кончится, старался не думать о возможности признания Греты виновной. Лишь в снах видел он, как Грете зачитывают приговор, а потом уводят в наручниках, и он от ужаса тотчас же просыпался, весь в холодном поту и с громко бьющимся сердцем. Чтобы успокоиться, он протягивал в темноте руку, дотрагивался до спящей рядом жены.

   Питер принял решение, определившее всю его дальнейшую жизнь, холодным ноябрьским днем в Ипсвиче, восемь месяцев назад. До того как этот ублюдок Хернс предъявил Грете обвинение в организации убийства. В тот день он сделал ей предложение. Это был его способ заявить миру, кто он такой и на чем стоит, кроме того, он все больше влюблялся в Грету. Питер был обязан ей столь многим. Не проходило и дня, чтоб он не испытывал к этой женщине страстного, почти болезненного желания. Брак означал, что отныне она никогда от него не уйдет. Пока смерть не разлучит их.

   И, разумеется, объявление о предстоящей брачной церемонии вызвало скандал, но Питер был готов к нему заранее. Вот уже три года он занимал высокий пост министра обороны, с работой своей справлялся прекрасно и знал, что премьер-министр его всегда поддержит. Питер едва ли не приветствовал собравшихся в день свадьбы у его дома представителей средств массовой информации. Он охотно отвечал на вопросы репортеров, как бы объявляя тем самым на весь мир о своих чувствах к Грете.

   Затем, два дня спустя, на севере Англии произошла железнодорожная катастрофа, в которой погибли тридцать пассажиров, и частная жизнь министра обороны сразу отодвинулась в средствах массовой информации на второй план. Интерес журналистов к его особе вернулся только с началом судебного процесса, при этом все камеры, перья и взоры были нацелены уже не на Питера, а на Грету.

   Снова и снова Питер проклинал дурацкое устаревшее законодательство, не позволявшее ему находиться в зале суда до того момента, когда его самого пригласят давать показания. Большую часть времени рядом с Гретой в Олд-Бейли находился Патрик Салливан, и это немного помогало, поскольку Патрик был давним и близким его другом, а также добрым знакомым адвоката. Однако все равно не то, Питер сожалел, что не может находиться рядом с женой, помочь ей вынести это испытание. Майлз Ламберт сказал, что Питер будет давать свидетельские показания в среду, самое позднее в четверг, и он с нетерпением дожидался своего часа, как ждет узник освобождения. Он расскажет им, какой чудесный человек его Грета, убедит их, что она не способна на преступление. Он расскажет им, что за обедом, после посещения Цветочного шоу в Челси, на шее Энн красовался пресловутый медальон и что они с Гретой прекрасно ладили тогда в Лондоне. Он скажет, что не видел на Энн медальона в день ее смерти. Он объяснит суду, какой подлец и трус этот Мэтью Барн, ускользнувший из дома и не ответивший на его вопрос: правда ли, что Грета назвала медальон своим. Питер не видел Томаса с того октябрьского дня в Челси, когда, вернувшись домой, застиг там двух мальчишек, нагло вломившихся в его владения. Надо сказать, он и не скучал по Томасу. И не намеревался встречаться с сыном до тех пор, пока тот не приползет к нему на коленях, моля о прощении. Причем не только его, но и Грету. Может, даже этого будет недостаточно.

   Питер считал, что он прав. Господь свидетель, он прав и справедлив. Он не уволил Джейн Мартин, хотя эта старая подлая кошелка заслуживала, чтоб ее выгнали пинком под зад. Вместо этого он разрешил ей остаться в доме «Четырех ветров», потому что знал: этого хотела бы Энн. Он всегда был добр и справедлив, в отличие от сына, который за его спиной рылся в нижнем белье Греты. В отличие от его дружка Мэтью, который позорно бежал, был слишком напуган, чтоб подтвердить лживые утверждения Томаса. Он, Питер, не таков. Он способен смотреть правде в глаза, он не станет тайком проникать в дома людей, чтобы затем лгать этому жирному глупому детективу Хернсу.

   Но вот «Даймлер» подкатил к зданию суда, Питер торопливо выскочил из машины и, игнорируя репортеров, задававших идиотские вопросы, распахнул дверь и вошел. Он счел добрым знаком тот факт, что сегодня репортеров было меньше, чем обычно. Нет, очевидно, большая их часть осталась в зале, следила за ходом процесса, наслаждалась унижением Греты, и тогда, возможно, он не опоздал.

   В большом холле нижнего этажа Питер столкнулся лицом к лицу с Патриком Салливаном, выходившим из лифта.

   – Где Грета? – встревоженно спросил он. – Мы договорились встретиться здесь, я опоздал на десять минут. Она, наверное, ищет меня.

   – Нет. Все в порядке. Она скоро спустится. Заседание закончилось всего две минуты назад.

   – Как прошло?

   – Хорошо. Нет, даже лучше, чем просто хорошо. Майлз проделал фантастическую работу над Томасом, доказал несостоятельность всех его показаний.

   – И о медальоне тоже? Грета рассказывала, как он разобрался с этим мальчишкой Барном.

   – Да, и о медальоне тоже. Но главный удар Майлз нанес в ходе перекрестного допроса о том, что произошло две недели тому назад. Жаль, что ты этого не видел и не слышал!

   – Ты хочешь сказать, о той истории с убийцами Энн, которые якобы вернулись, чтоб убить Томаса? Вот тут я совершенно согласен с Гретой, он все это придумал. Нет ни малейшей улики, доказывающей правдивость его истории.

   – Именно. Всем стало ясно, что придумал, поскольку Майлз нашел в его утверждениях массу уязвимых мест. Но самое сильное впечатление произвело разоблачение истории с «тревожной» кнопкой. Что якобы он с ее помощью вызвал полицию, а когда патрульная машина подъехала к воротам и сержант Хьюз позвонил, он спросил по домофону, кто это, и впустил их. И это вместо того, чтоб направить полицию по следу только что сбежавших из дома Лонни и Роузи. В тот момент обыскать окрестности не составляло труда, ведь уйти далеко они не могли…

   – Лонни… и кто еще?

   – Роузи. Тоже, несомненно, вымышленные имена, которыми Томас назвал вторгшихся в дом мужчин. Роузи, судя по всему, главный. Именно его якобы видел Томас под фонарем у дома, именно он сорвал медальон с шеи Энн в ночь, в ночь, когда…

   Голос Патрика замер. Ему всегда было трудно говорить с Питером о событиях того рокового дня, на основании которых и было заведено все дело, пусть даже главным свидетелем обвинения и был сын Питера Томас.

   – А разве Грета не показывала тебе копии последних свидетельских показаний Томаса? – спросил он, стремясь вернуть разговор в более приемлемое для него нейтральное русло.

   – Нет, не показывала, – ответила вместо Питера Грета. Она бесшумно подошла к ним сзади. – Питеру и без того досталось, достаточно настрадался, читая эти злобные лживые вымыслы родного сына.

   Патрика удивило раздражение в ее голосе. Всего несколько минут тому назад, в зале суда, она выглядела такой довольной.

   – Прошу прощения, – сказал Патрик. – Я просто рассказывал Питеру, как все сегодня прошло.

   – Да, прошло очень даже неплохо, верно? – тут же подхватила Грета. – И Майлз был гениален, впрочем, как всегда. – Она чмокнула мужа в щеку. От ее гнева и раздражения не осталось и следа.

   Питер не ответил на приветствие жены. Вообще он словно не замечал ее присутствия. Глаза его приняли какое-то странное отрешенное выражение, он озабоченно хмурил лоб, словно был целиком погружен в серьезные размышления.

   – Ты в порядке, милый? – озабоченно спросила Грета. – Что-то неважно выглядишь.

   – Просто переработал, наверное, – предположил Патрик, стараясь заполнить неловкую паузу.

   – Нет, ничего. Все нормально. У всех нас был трудный день, – ответил Питер и изобразил подобие улыбки, которая лишь слабо тронула его губы, но никак не отразилась в отрешенных голубых глазах.

   – Боюсь, что этим еще не кончится, – заметила Грета. – Придется еще раз посовещаться с Майлзом, убедиться, что мы ничего не упустили. Ведь завтра давать показания буду я.

   – Когда поговорить? – спросил Питер. – Прямо сейчас?

   – Нет, мы условились встретиться у него в шесть тридцать. Мне еще надо переодеться. И не мешало бы выпить.

   Патрик ушел, Грета уже сидела в машине, как вдруг Питер вышел из «Даймлера».

   – Что-то мне нехорошо, Грета. Зайду в туалет, а ты подождешь, ладно? Я быстро.

   И, не дожидаясь ответа жены, Питер торопливо поднялся по ступенькам и вновь вошел в здание суда. Он действительно чувствовал себя скверно, однако ни в какую туалетную комнату заходить не стал. Его насторожило высказывание Патрика о Роузи, словно сигнал тревоги прозвучал в самых потаенных глубинах сознания. Тут же вспомнилось, как он подслушал разговор Греты по телефону, что говорила она своему собеседнику в ту ночь, когда они впервые стали любовниками. Было это в день похорон; в тот же день Грету арестовали, ближе к вечеру отпустили, и они оказались в ее квартире, в постели Греты, и вдруг посреди ночи зазвонил телефон. И она сказала: «Не смей меня так называть. Я уже не твоя Грета Роуз». Питер был уверен, она произнесла именно эти слова; позже она объяснила, что так ее звали до приезда в Лондон. Грета Роуз, в честь бабушки, имя которой было Роуз. Правда ли это? Или же Грета все же связана с убийцами Энн? Он, Питер, должен это выяснить. Сама Грета, конечно, не скажет. Ведь умолчала же она об этих именах во вторых письменных показаниях Томаса. Не обмолвилась и словом. Просила, чтоб он не читал эти показания, под тем предлогом, что с него достаточно, они еще больше расстроят его, поскольку там Томас громоздит одну ложь на другую. А может, он ошибается? Может, он вообще не просил прочесть эти показания?.. Теперь Питер не был уверен, как в действительности обстояло дело. Он знал лишь одно: следует спросить Томаса об этом типе по имени Роузи. Как тот, второй, называл его, Роузи или Роуз? И что это, Роуз, имя или фамилия? Есть здесь какая-то связь или ее не существует?..

   Питер даже не усомнился: захочет ли сын вообще отвечать на эти его вопросы. Ясно было одно: никому больше задать он их не сможет.

   Возможно, Том еще не ушел из здания суда. Хернс ни за что не отпустит мальчика одного, это понятно. Может, и сам Хернс задержался, не ушел сразу после окончания заседания. Детективы вечно чем-то заняты. Питер уже несколько раз видел сержанта в коридорах здания суда, тот нес какие-то бумаги, подобострастно перешептывался о чем-то с барристерами, напускал на себя важный вид. Как-то не слишком похоже на Хернса уйти сразу же после заседания, тем более что сегодняшнее сложилось не в пользу стороны обвинения.

   Проблема Питера состояла лишь в одном: он не знал, где искать сына, к тому же время работало против него. Ведь не будет же Грета ждать его в машине до бесконечности.

   В комнате для свидетелей не было ни души, в помещении для полиции Хернса он не увидел. Питер уже махнул рукой на поиски и быстро сбежал вниз по лестнице. И тут вдруг на площадке второго этажа лицом к лицу столкнулся с сыном и детективом. Питер впервые увидел Томаса с октября прошлого года, с того дня, когда велел убираться из своего лондонского дома. Он бы никогда не смог подобрать нужных слов для начала разговора, если бы не подстегивала крайняя нужда: как можно больше узнать об этом загадочном Роузи. Она-то и помогла преодолеть смущение.

   – Мне нужно с тобой поговорить, – просто сказал Питер. Стоял неподвижно, преграждая путь сыну к лестнице.

   Томас открыл рот, но не издал ни единого звука. Казалось, от изумления он вовсе лишился дара речи. Зато Хернс ничуть не растерялся.

   – Вы потенциальный свидетель со стороны защиты, сэр Питер, – заявил он. – Вам следовало бы осознать это, прежде чем вступать в разговоры со свидетелем обвинения.

   – Он мой сын, – сказал Питер.

   – Он также является свидетелем обвинения, – неумолимо гнул свое детектив. И даже взял Томаса за руку, собираясь его увести.

   Питер словно окаменел. Томас с Хернсом последовали к лифтам, детектив надавил на кнопку вызова. Питер не двигался с места. Возбуждение, гнавшее его по коридорам и лестничным пролетам здания суда, улетучилось при одном осознании той пропасти, что разделяла его теперь с сыном. Через несколько секунд прибыл лифт и поглотил детектива и Томаса.

   Питер выждал еще с минуту, потом начал медленно спускаться по ступеням. Огромный холл на первом этаже был пуст. Закончился еще один день правосудия и разбитых сердец, от него остался лишь мусор в урнах, жестянки от безалкогольных напитков, смятые бумажки и сигаретные окурки. Их тоже скоро уберут.

   Питер неторопливо направился к выходу. Теперь уже неважно, выйдет ли Грета из машины, найдет ли его здесь. Он был уже на полпути к дверям, как вдруг кто-то дотронулся сзади до плеча. Питер обернулся и увидел Томаса. Мальчик прижимал палец к губам.

   – Мистер Хернс там, наверху, – прошептал он. – Мне нужно вернуться.

   – Мне необходимо спросить тебя кое о чем, – тоже понизив голос, заговорил Питер. – Это очень важно. Много времени не займет.

   – Не здесь. Позже. Я буду у Мэтью. Позвони мне туда.

   – Но у меня нет его телефона, – растерянно пробормотал Питер. Томас не ответил. Он уже развернулся и поднимался по лестнице. Питер начал подниматься следом и вдруг остановился. Выглянув из-за высоких каменных перил, он увидел Хернса и еще какого-то полицейского в униформе. Томас стоял между ними.

   Питер вышел на улицу. Грета покинула машину и ждала его на тротуаре.

   – Ну, как, тебе лучше? – заботливо спросила она. – Выглядишь по-прежнему неважно.

   – Нет, теперь все о'кей. Я в полном порядке.

   – Тебя тошнило, да?

   – Да, было дело, – солгал он. – Наверное, что-то съел.

   – Если плохо себя чувствуешь, совсем не обязательно ехать к Майлзу сегодня. Могу повидаться с ним завтра, прямо с утра.

   – Перестань, о чем это ты. К завтрашнему дню надо хорошенько подготовиться.

   – Да, пожалуй, ты прав. Просто я так устала. Знаешь, как тяжело высидеть там весь день, слушая всю эту грязь, все эти лживые утверждения.

   – Патрик сказал, что сегодня у Томаса был оглушительный провал.

   – Да, все прошло хорошо.

   – И еще он сказал, что Майлз выявил в его истории о возвращении тех парней массу уязвимых мест и несуразностей.

   – Да, теперь окончательно ясно: он все это выдумал.

   – Но почему ты не познакомила меня с этими его показаниями, а, Грета?

   – Ты это о чем?

   – О вторых показаниях Томаса, касающихся возвращения тех мужчин.

   – Не знаю. Наверное, потому, что сама получила их только перед началом суда, да и волноваться там было особенно не о чем, одно нагромождение лжи за другим. Я же говорила тебе, как все произошло в действительности, что он все это выдумал, и ты со мной согласился. Так что о чем тут еще говорить, все ясно.

   – Да, конечно, – кивнул в ответ Питер, но голос выдавал, что думает он обратное.

   – А с чего это ты вдруг так заинтересовался этими показаниями? – спросила Грета.

   – Я?.. Нет. Просто Патрик сказал, что выжал из перекрестного допроса максимум. Что Томасу сегодня пришлось нелегко.

   В салоне автомобиля повисло напряженное молчание. Питер смотрел в окно, стараясь подавить тревогу. Грета, в свою очередь, не сводила с него глаз. И вот наконец не выдержала первой.

   – Ты ведь видел Томаса в здании суда, уже на выходе, да, Питер? Наверное, потому так и расстроился, верно?..

   Настойчивость, звучавшая в голосе жены, заставила Питера оторваться от окна и взглянуть на нее.

   – Да нет, конечно, с чего ты взяла. Я пошел в туалет, там меня вырвало. Я ведь уже говорил тебе. – Питер старался замаскировать тревогу раздраженным тоном. К его удивлению, трюк сработал. Грета заговорила снова, в голосе звучали извиняющиеся нотки.

   – Я просто так спросила, – сказала она. – Без всякой задней мысли. И мне очень жаль, что тебе было плохо.

   – Глядя на тебя, не скажешь, – буркнул в ответ он.

   – Перестань. Что за глупости?

   Она легонько чмокнула его в щеку, Питер улыбнулся и снова отвернулся к окну, за которым пролетала каменная стена набережной Челси. Он смотрел на Темзу и размышлял над тем, где живет этот Мэтью Барн. Ему обязательно надо расспросить Томаса о Роузи, но скажет ли ему сын правду? «Никому нельзя доверять», – с грустью подумал вдруг Питер. Ему так хотелось верить Грете, да он почти был уверен, что верит. Но если спросить ее о Роузи снова, сказать о возможности какой-то связи, она сразу подумает, что он не доверяет ей, и это станет гибельным для них обоих. Питер чувствовал, что и без того наговорил лишнего. Грета смотрела на него так странно, когда они выходили из машины.

   – Думаю, мне лучше остаться дома, – заметила она. – Нехорошо бросать тебя в одиночестве, раз ты неважно себя чувствуешь. Майлз поймет.

   – Нет, Грета, это было бы ошибкой. Я точно знаю, завтра тебе предстоит тяжелое испытание, надо подготовиться как следует. А в этой утренней спешке, то и дело поглядывая на часы… Нет, тогда тебе не удастся сосредоточиться.

   – Все не так плохо, дорогой, не надо драматизировать, – улыбнулась она ему. – Впрочем, возможно, ты и прав. И я почувствую себя намного лучше, если выпью. Будь паинькой, приготовь своей девочке коктейль. А я пока пойду переоденусь.

   Питер ждал в гостиной, прислушиваясь к шагам жены наверху. Сидел и не сводил глаз с телефона, точно загипнотизированный. Аппарат стоял на письменном столе-бюро, том самом, в потайном ящике которого Томас нашел медальон. Теперь бюро пользовалась Грета, и Питер вдруг задумался: положила ли она что-нибудь в этот потайной ящик взамен медальона? В сотый раз он пытался представить Энн, как выглядела она в тот, последний день перед смертью: за ленчем, лежа на диване, проходя мимо него по лестнице. Нет, медальона на ней вроде бы не было, но как можно быть уверенным в этом… Он ведь не знал, что в тот день Энн умрет, не знал, что видит ее в последний раз.

   Я уже не твоя Грета Роуз. Больше нет. Значит, когда-то была ею? Нет, он должен все выяснить. Питер поднял трубку и набрал телефон справочной службы. Номер Мэтью Барна зарегистрирован не был, и он уже почти сдался, как вдруг вспомнил: школа! Он же родитель одного из учеников, полностью оплачивающий обучение сына. В Карстоу непременно дадут ему этот номер, у них нет причин для отказа.

   И вот вскоре он уже говорил с Томасом.

   – Что тебе надо, папа? – Голос Тома звучал устало, но он назвал его «папой», уже какой-то прогресс.

   – Мне надо поговорить с тобой. Спросить кое о чем.

   – О чем?

   – О Роузи.

   На том конце линии повисло молчание, на секунду Питеру даже показалось, что их разъединили.

   – Томас, ты меня слышишь?

   – Да, слышу.

   – Я не могу долго говорить. Где встретимся?

   – Не знаю.

   Снова молчание, и тут Питер услышал шаги Греты, она спускалась по лестнице.

   – Времени нет. Жду тебя в Челси, на ступеньках у Таун-Холла. В шесть тридцать.

   – Где это?

   – Да тут, неподалеку от дома. За углом.

   Едва успел Питер положить трубку, как в гостиную вошла Грета.

   – Кто звонил?

   – Да, так, один человек из министерства.

   – И что же он делает за углом неподалеку от дома?

   – Речь идет о палате общин. Встречаемся гам на следующей неделе.

   Ложь с легкостью слетела с уст Питера, он даже сам не ожидал подобного. Ответ, похоже, удовлетворил Грету. Она приняла от него бокал и поцеловала в губы. Это мимолетное прикосновение вдруг пробудило в нем желание.

   Она догадалась об этом по его взгляду, улыбнулась и слегка отстранилась. Она по-прежнему обладала над ним особой чувственной властью.

   – Нет, не сейчас, дорогой. Иначе я не смогу сконцентрироваться. Кроме того, на мне платье, в котором я завтра буду давать показания. Решила примерить. Что скажешь, как тебе?

   – Думаю, оно само совершенство, – ничуть не покривив душой, ответил Питер. Черное платье безупречного покроя и длины. Подчеркивает тонкую талию и высокую грудь, но вырез скромный. Никогда прежде Грета не казалось ему такой красивой.

   Время тянулось мучительно медленно. Мысли у Питера путались, но он старался не выдавать своего волнения, уткнулся в бумаги, разложенные на диване. Но что-то в его поведении явно насторожило Грету. Возможно, то, что он слишком часто поглядывал на часы, стоявшие на каминной доске. Несколько раз она спрашивала его, что не так, несколько раз подумывала отменить встречу с Майлзом Ламбертом.

   В половине шестого в дверь позвонили, Грета взяла сумочку с бумагами и направилась к двери. На улице ее ждала машина. На ступеньках она вдруг остановилась, взяла мужа за руку.

   – Я ведь могу положиться на тебя, да, Питер? – спросила она.

   – Да. Да, конечно, можешь, – ответил он, стараясь не смотреть ей в глаза.

ГЛАВА 23

   После отъезда Греты Питер нервно расхаживал по комнате, каждую минуту поглядывая на часы. Он пребывал в смятении. То ему казалось, что Грета не имеет ничего общего с убийцей, то вдруг снова одолевали сомнения, и он вспоминал ее слова, подслушанные год тому назад.

   Ровно в 6.25 он вышел из дома и направился в сторону Таун-Холла. Томас сидел на ступеньках, на самом верху. На нем был тот же костюм, что и в суде: темно-синий блейзер с золотыми пуговицами, светло-коричневые брюки и бледно-голубая оксфордская рубашка. Разница лишь в одном: черные мокасины, такие блестящие и отполированные в суде, были теперь испачканы в пыли и даже поцарапаны на носках, точно Томас яростно пинал ими обочину тротуара. Внезапно Питер испытал прилив жалости к сыну: тот должен был сам решать, в чем пойти в суд. Родителей, чтобы посоветовать, у него не было. Мать умерла, а отец полностью отстранился от участия в его жизни. На смену жалости пришло чувство вины, но нервы у Питера были слишком истрепаны, чтоб дать сейчас волю чувствам.

   Томас поднялся и начал медленно спускаться по ступенькам навстречу отцу. Глаза их встретились, но в следующую же секунду Питер отвернулся. Пребывая в состоянии крайнего возбуждения, он не предполагал, насколько болезненной может оказаться встреча с сыном. Встреча предполагала примирение, но ведь на самом деле не за этим он попросил Томаса прийти. Ему нужны были ответы на вопросы, мучившие его на протяжении последних нескольких часов, и он не мог расплатиться за эти ответы добрыми словами, это уж слишком походило бы на предательство. И вот он решил не тратить времени на сантименты и безотлагательно перейти к вопросам.

   – Что этот Роузи говорил о Грете? – сдавленным от волнения голосом спросил он.

   – Сказал, что она объяснила ему, как открывается тайник. Все это есть в моих показаниях. Разве ты не читал? – Томас отступил на шаг и сердито смотрел на отца.

   – Нет, не читал, – ответил Питер. – Мне надо знать об этом из первых уст. От тебя.

   – С чего бы это? – В голосе Томаса слышался вызов. И еще плохо сдерживаемое раздражение. Он притащился сюда чуть ли не через весь город по настоятельной просьбе отца. Пришлось даже ехать на метро, второй раз в жизни, а отец не поздоровался с ним. Последний раз они по-настоящему общались лишь в день маминых похорон, и вот теперь у отца даже не нашлось для него нужных слов, кроме вопроса о Роузи. Томасу до смерти надоели вопросы. Весь день приходилось отвечать, он достаточно наслушался их в суде.

   – Я спрашиваю тебя об этом потому, что там больше никого не было. Ты единственный, кто встречался с этим Роузи.

   – Не считая твой жены, – бросил Томас.

   – Ладно, хорошо, не стану с тобой спорить. Просто мне надо знать несколько вещей.

   – Каких еще вещей?

   – Что еще он говорил о Грете?

   – Да ничего больше.

   – Ты уверен, что имя его Роузи?

   – Ну, так Лонни его называл.

   – А может, не Роузи, а Роуз? Может, ты не расслышал?

   – Да все я расслышал. И все это было, было, я не вру! Меня уже тошнит от людей, уверяющих, что этого не было! Тошнит от тех, кто мне не верит. Ну, взять, к примеру, тебя. Ты же мне не веришь.

   Только сейчас до Питера дошло, насколько изменился его сын с их последней встречи в прошлом году на похоронах. В голосе не осталось и следа от тех ноток отчаяния, что звучали во время их разговора в маленьком домике в Вудбридже, на смену им пришла холодная твердая уверенность.

   – Я уже не знаю, Томас, кому и чему можно верить. Поэтому и попросил тебя ответить на несколько вопросов. – Питер тут же понял, что только что предал тем самым Грету. И ощутил глубочайшее отвращение к себе и одновременно – гнев в адрес сына.

   Однако Томасу, похоже, было плевать на ощущения и чувства отца. Он уже жалел, что пришел на эту встречу. Увидев отца, он лишь в очередной раз убедился, как мало отец любит его. Нет, не стоило ему приходить.

   – Ладно, я пошел, – буркнул Томас. – Лучше б вообще не приходил.

   И он, быстро сбежав по ступенькам, зашагал по улице. Питер догнал его, опустил руку на плечо сына.

   – Погоди. Еще один вопрос. Всего один, честное слово. Скажи, Роузи – это имя или фамилия?

   – Да откуда мне знать? – огрызнулся Томас. – Так называл его тот, второй. И вообще, какое это имеет значение?

   Злоба, звеневшая в голосе сына, привела Питера в бешенство. Ему захотелось оттолкнуть сына, даже ударить его, как тогда, в Вудбридже, но он жаждал получить ответ на свой вопрос, а потому сдержался. Ни с кем, кроме Томаса, он не мог поговорить о той подслушанной им ночью беседе. Ему просто необходимо знать, существует ли тут связь.

   – Знаешь, в ночь после похорон твоей мамы я случайно услышал, как Грета говорит с кем-то по телефону, – медленно начал он. – Но услышать удалось лишь самый конец разговора. Она говорила этому человеку: «Не называй меня так. Я уже не твоя Грета Роуз. Больше нет». А потом я спросил ее, что все это означает, и она ответила, что раньше ее звали Роуз, что это ее второе имя.

   – И сегодня ты впервые услышал о Роузи и начал думать, что…

   – Я сам не пойму, о чем подумал.

   – Ты стал думать о Роузи и Грете. Тебе захотелось узнать… – Тут Томас осекся. Отцу не обязательно договаривать до конца. Он и так понимает, о чем идет речь. Если связь удастся доказать, он, Томас, может выиграть процесс.

   – Ты смотрел в ее вещах? – спросил Томас.

   – Зачем?

   – Ну как зачем? Узнать, действительно ли ее звали раньше Грета Роуз. Может, у нее сохранился старый паспорт или свидетельство о рождении, что-то в этом роде.

   – Наверное, надо было посмотреть, – сказал Питер, но в голосе его звучало сомнение. Говорить с Томасом за спиной Греты – это, безусловно, предательство. Но рыться в ее вещах и бумагах – это еще хуже. Гораздо хуже.

   – Где она сейчас? – спросил Томас.

   – На встрече с адвокатом.

   – Придумывают новое вранье, – буркнул Томас.

   – Нет, просматривают и анализируют ее показания, – сердито ответил Питер. Он разрывался между преданностью Грете, отчего все больше злился на сына, и сомнениями в ее невиновности, которые просто не выходили из головы.

   – Когда должна вернуться? – спросил Томас.

   – Ну, точно не знаю. Где-то после восьми.

   – Тогда время у нас еще есть. Пошли посмотрим. И они направились к дому. С каждым шагом волнение Питера возрастало.

   – Без этого я не смогу давать свидетельские показания, – заявил он, когда они свернули за угол. – Мне надо точно знать.

   – А когда должен давать?

   – Точно не знаю. Возможно, в четверг. Обвинение еще должно прочесть несколько материалов по делу, затем показания будет давать Грета. И сколько времени это у нее займет, понятия не имею.

   Питер говорил все это, стараясь не думать о значении и последствиях того, что собирается сделать. И вот они остановились у дверей, и он взмахом руки попросил Томаса войти.

   Томас ожидал, что отец свернет влево, в гостиную, но вместо этого тот поднялся по лестнице на второй этаж. Томас последовал за ним. Питер подошел к старинному дубовому бюро в углу комнаты, тому самому, где в октябре прошлого года Томас нашел медальон.

   – Все свои бумаги Грета теперь держит здесь, – сказал Питер и приподнял крышку.

   – Думаю, что смотреть в потайном отделении смысла нет, – заметил Томас, выглядывая из-за плеча отца. Он оказался прав. Маленький тайник был пуст. Зато в выдвижном ящике прямо под ним Питер обнаружил паспорт жены. Он был выдан в прошлом году, за три месяца до их свадьбы. Фотография была неудачная, Грета тогда только что подстриглась необычно коротко. Вписаны были основные данные владелицы документа. Фамилия: Грэхем. Имя: Грета. Ничего больше. Просто Грета.

   Томас перегнулся и ткнул пальцем в имя с такой силой, что паспорт едва не выпал из дрожащей руки Питера.

   – Смотри, пап. Никакой Роуз. Ничего. Она лгала тебе. Не было у нее никакого второго имени. Так что вовсе не поэтому ее называли Гретой Роуз.

   – Ну, знаешь ли, этого еще недостаточно, – сердито буркнул Питер. – Это еще ничего не означает. Грета говорила, что ее перестали называть Гретой Роуз после того, как уехала из Манчестера, и никаких оснований вписывать второе имя в паспорт у нее не было. Другое дело – свидетельство о рождении. Оно должно быть где-то здесь.

   – Дай я поищу, – нетерпеливо заметил Томас. – У тебя это займет целую вечность.

   – Нет. Не хочу, чтоб ты что-либо здесь трогал, – сурово ответил Питер.

   – Тогда посмотри в ящике, где нашел паспорт, – сказал Томас. – Обычно люди держат документы в одном месте.

   Он снова оказался прав. В ящике лежала старая телефонная книжка, обложка ее развалилась и удерживалась на месте с помощью широкой полоски скотча. А под ней – толстый конверт из плотной коричневой бумаги, на котором мелким аккуратным почерком Греты было выведено: «Документы».

   Питер вывалил содержимое конверта на плоскую поверхность стола. На самом верху лежал сложенный пополам лист бумаги, он выглядел свежее остальных. И неудивительно, это было свидетельство о браке Греты и Питера. Под ним находился еще один документ, выданный, как гласила шапка, университетом Бирмингема. Ниже – свидетельство о смерти Джорджа Грэхема, и уже на самом дне – заверенная копия свидетельства о рождении Греты Роуз Грэхем, которая появилась на свет 17 ноября 1971 года по адресу: 20 Кейл-стрит, Манчестер. Грета Роуз родилась не в больнице, а дома.

   Питер ощутил огромное облегчение, точно гора с плеч свалилась. Ощущение было сродни экстазу. Он чувствовал себя, как раненный на фронте солдат, которому сказали, что у него ампутировали ногу, а он посмотрел и убедился, что нога на месте. Пошатнувшийся было мир вновь встал на место, на какое-то время Питер даже забыл, что Томас ему враг.

   – Слава тебе, господи, – пробормотал он. – В глубине души я всегда знал, она не лжет. У нее действительно было двойное имя. И она отказалась от Роуз лишь потому, что там, на севере, ей жилось нелегко. Отбросила, как неприятное воспоминание. Она сама мне рассказывала.

   – Может, и было у нее такое имя, но это еще ничего не означает. – В голосе Томаса звенела злоба.

   Он был совершенно раздавлен постигшим его разочарованием. Всего секунду назад казалось, что кошмар, начавшийся год назад, теперь закончится. Он уже не будет одинок: люди перестанут называть его лжецом. Теперь же стало еще хуже. Теперь уже каждое его слово будет подвергаться сомнениям. Приближается поражение, Томас это чувствовал. Можно считать, что Грета победила. Он сделал последнюю отчаянную попытку переубедить отца.

   – Свидетельство о рождении – это еще не главное, папа. Важно то, что происходит между нами. Я слышал, как Роузи говорил о Грете. Я видел его тогда у дома. Это она спрятала мамин медальон в потайной ящик.

   Улыбка на губах Питера увяла, глаза снова смотрели сурово и холодно. Слова сына напомнили ему, кем, по сути дела, является Томас. Сын ему враг. Это он выдумал все эти чудовищные обвинения. Только он виноват в том, что жену сейчас обвиняют в убийстве, в то время как Грета невиновна, ни в чем не повинна.

   – Ты видел, ты слышал, – злобно передразнил он Томаса. – Вечно ты! Ты и твое вранье!..

   – Но я не вру! За кого ты меня принимаешь? С чего бы я стал вдруг выдумывать все это?

   – Да с того, что она отвергла тебя, когда ты пытался…

   – Пытался что?

   – Пытался… Ладно, неважно. Не знаю, что ты делал, меня там не было. Но Грета мне все рассказала.

   – И чего же я от нее хотел?

   – Переспать с ней.

   – Она отказала, и я взбесился. Так, что ли?

   – Чувство вины не давало тебе покоя. Тоже одна из причин, по которой ты решил отомстить.

   – Вины! Это ты должен испытывать чувство вины! Ты бросил маму на долгие годы, не принимал в ее жизни никакого участия, и она молчала, не жаловалась. Ты и меня тоже бросил. Когда я был маленьким, мне страшно хотелось иметь рядом отца. Где ты был, спрашивается?

   Питер не ответил. Томас даже не был уверен, слышит ли вообще его отец. Но ему сразу полегчало от того, что он смог высказать отцу все. Такая возможность вряд ли представится еще раз.

   – Даже не помню, когда ты последний раз водил меня на прогулку. Тебя никогда не было дома. Карьера значила для тебя слишком много, некогда было проводить время с семьей.

   – Я зарабатывал деньги для тебя и Энн, – обиженно заметил Питер.

   – Да ничего подобного! Ты жил так, как тебе удобно. И жить стало гораздо лучше, когда появилась Грета, верно? Зеленоглазая Грета, так называла ее мама. Ты жил с ней в этом доме. Тебя интересовала только она. И еще – твоя блестящая карьера.

   – Я с ней не спал… до того дня, как…

   Питер осекся, и Томас закончил за него:

   – До того дня, как мама умерла. Но ты сделал это в день похорон! Тогда и подслушал разговор, который так тебя взволновал, я прав?

   Томас уже не мог остановиться. Он захлебывался словами. У Питера не было возможности вставить и слова и уж тем более – ответить хотя бы на один его вопрос, если б захотел.

   – Твоя первая жена проводила первую ночь в земле, а ты сам в это время трахал свою секретаршу в Лондоне. Прелестная картина!

   – Вот что, Томас, ты бы лучше заткнулся. – Питер наконец обрел дар речи. В голосе звучали грозные нотки, но Томасу было уже все равно.

   – Но где-то в глубине души ты должен был знать, чувствовать, что это она подослала убийц в наш дом. Однако это ничуть не мешало тебе спать с убийцей твоей жены, мало того, ты даже женился на ней! Свинья ты, ничего больше, а этот твой дом – грязный долбаный свинарник!

   Томас прокричал эти последние слова и даже с вызовом приблизился к отцу, чтоб не было шансов увернуться, когда Питер влепит ему пощечину. И он напросился. Питер размахнулся и ударил Томаса кулаком. Удар пришелся в уголок рта и был таким сильным, что сын отлетел, врезался в бюро и упал на пол.

   Чисто инстинктивно Питер тут же протянул сыну руку, но затем отдернул. Он стал противен сам себе, но не желал в том признаваться. Вместо этого он пытался подавить угрызения совести, искать оправдательные причины, подвигшие его на этот некрасивый поступок. Томас сам виноват, кто, как не он, затеял эту непотребную охоту, это совершенно безумное преследование мачехи.

   – Тебе не следовало так со мной говорить, – сказал он, глядя, как Томас медленно поднимается на ноги, прижимая ладонь к разбитой губе.

   – Да пошел ты куда подальше, папа. – Злоба улетучилась из голоса Томаса, и эти слова проклятия он пробормотал еле слышно.

   – Вот, возьми мой платок, – сказал Питер, но Томас отстранился. Сквозь пальцы сочилась кровь, капала на рубашку.

   – Не хочешь, чтоб я пачкал кровью твой ковер? Боишься, что твоя женушка узнает, что я здесь был, да?

   – Заткнись, Томас.

   – А если не заткнусь? Что тогда? Снова меня ударишь? Ударишь, да?

   – Нет. Прости, что я так поступил. Но я просто не мог позволить, чтоб ты так отзывался о Грете.

   – Конечно, как можно! И вообще, она права, что убила маму, так получается?

   – Она ее не убивала. Довольно. Не хочу больше об этом говорить, Томас.

   – Но ведь полчаса тому назад хотел. Считал, что такое вполне возможно, верно? Это свидетельство о рождении сотворило настоящее чудо.

   – Я сглупил. И мне очень стыдно. Но пусть это останется между нами, пусть целиком лежит на моей совести.

   – Это если она у тебя имеется.

   – Бессмысленный разговор, – устало заметил Питер. – Нам нечего больше сказать друг другу.

   Томас отвернулся. Не то чтобы он был полностью не согласен с отцом. Ему хотелось обвинить отца в том, что тот не любит его, но какой в этом смысл. Он же не мог насильно заставить отца полюбить. Уже у двери Томас обернулся. Ситуация требовала последнего обмена упреками, но Томас так и не нашел нужных слов. И внезапно почувствовал, что страшно устал. Ощущение одиночества, отрешенности навалилось на него, подавило полностью, и слова отца доносились словно с большого расстояния.

   – Можешь жить в доме «Четырех ветров» сколько душе угодно. И Джейн – тоже. Просто я не могу тебя больше видеть. После всего того, что случилось…

   Внизу открылась и захлопнулась дверь. Грета вернулась раньше, чем он рассчитывал.

   Вспоминая позже события этого дня, Томас удивлялся, почему не сошел вниз по лестнице навстречу мачехе. Ведь он бы смог объяснить ей свое присутствие в доме, сказать, к примеру, что попросил у отца разрешения забрать кое-какие свои личные бумаги. И еще: сможет ли их брак удержаться после того, как отца посетили столь серьезные сомнения? Тогда Томас принял решение спрятаться. И единственное объяснение этому поступку он находил в том, что победа, основанная на сомнениях, больше не испытываемых отцом, на деле никакой победой не является. Он мог отомстить за мать, лишь показав Грете, кто она есть на самом деле. Но для этого ему нужны были доказательства. А свидетельство о рождении – не доказательство. И использовать его против Греты он теперь не мог.

   Он отступил назад, в гостиную, приотворил дверь так, чтоб она прикрывала его, и одновременно взмахом руки показал отцу, чтоб тот вышел на лестницу.

   – Ты где, Питер? – крикнула снизу Грета.

   Питер начал спускаться по ступенькам.

   – А ты сегодня рано, – заметил он.

   – Не хотела задерживаться. Беспокоилась о тебе. Ты выглядел так скверно. Ну, как, тебе уже лучше?

   – Да, гораздо лучше.

   Говорил Питер каким-то сдавленным голосом, очевидно, опасался, что Грета обнаружит стоящего за дверью Томаса, но ее, похоже, успокоили уверения мужа.

   – Иди сюда. Поговори со мной, пока я буду переодеваться, – сказала она. – Но только знаешь, давай не будем говорить о суде. О чем угодно, только не о суде. С меня на сегодня достаточно.

   Стоя за дверью, Томас слышал, как отец с мачехой поднялись на третий этаж. Немного успокоившись, он вернулся в гостиную. С этой комнатой было связано столько воспоминаний. Он вспомнил, как мама показывала ему потайное отделение в бюро в то, первое их утро в Лондоне; вспомнил, как шесть месяцев спустя он открыл его снова и обнаружил золотой медальон. Нет, этого недостаточно. Должно быть что-то еще, что связывало Грету с убийцами. Что-то такое, от чего ей уже не отвертеться, не связанное с одними его домыслами. Свидетельство о рождении – это еще не конец. Возможно, для отца – да, но только не для него. В прошлом Греты должно существовать что-то или кто-то, могущее доказать ее связь с преступниками.

   И вдруг взгляд Томаса упал на старенькую телефонную книжку, скрепленную скотчем. Она лежала на бюро под бумагами и документами, которые отец вывалил из коричневого конверта. Времени терять было нельзя. Он слышал над головой шаги. Должно быть, Грета переодевается, снимает платье, в котором очаровывала своего жирного хитрого адвоката. Через минуту она может спуститься вниз, и Питер смешает ей коктейль «Кровавая Мэри».

   Томас двигался на цыпочках. Аккуратно сложил все документы, в том числе и свидетельство о рождении, обратно в конверт, положил его в выдвижной ящик бюро. Затем взял телефонную книжку и бесшумно опустил крышку бюро.

   У двери он последний раз обернулся, стараясь навсегда запомнить эту комнату, затем начал спускаться вниз, стараясь двигаться как можно тише. Так же тихо он вышел из дома, притворил за собой дверь и секунду-другую стоял на ступеньках, прежде чем торопливо двинуться вдоль по улице. Он шел, не оглядываясь, и прижимал руку к груди в том месте, где спрятал в кармане блейзера телефонную книжку Греты.

ГЛАВА 24

   Томас перешел по мосту Альберта, вышел к Бэттерси и направился к дому Мэтью Барна, где ему предстояло сегодня переночевать.

   Томас и Мэтью подружились сразу же, как только оказались в одном классе школы Карстоу. Одной из причин, о ней Мэтью правдиво поведал Майлзу, послужил тот факт, что оба они были новенькими в классе, где все остальные однокашники проучились вместе вот уже два года. Но дружба их основывалась также и на общих интересах и пристрастиях. Оба они обожали приключения и были романтичными натурами. Читали одни и те же книжки: сестер Бронте, Роберта Луиса Стивенсона. Оба превыше всего ценили рыцарство и героизм; и Мэтью с самого начала занял сторону друга, помогал ему всем, чем мог, в отчаянных попытках добиться справедливого наказания злодейки мачехи. Томас же, со своей стороны, был страшно благодарен Мэтью за поддержку. И по своему опыту общения с Майлзом Ламбертом знал, что другу на перекрестном допросе придется нелегко, однако тот безропотно согласился давать показания. Оба они высоко ценили свою дружбу и в школе были практически неразлучны.

   Семейство Барн проживало в довольно ветхом викторианском особняке, полном детишек, игрушек и домашних животных. Мать Мэтью не отходила от плиты, стараясь удовлетворить ненасытные аппетиты своего рыжеволосого потомства, а мистер Барн трудился на финансовом поприще. Работа занимала у него большую часть времени, но и вернувшись домой, он предпочитал проводить время, запершись в крохотной комнатушке в задней части дома, которую семья по непонятным причинам прозвала «папашиной берлогой». За все время предыдущих своих визитов Томас лишь однажды увидел, как открывается дверь в это святилище. Оттуда вышел мистер Барн с двумя пустыми бутылками от водки «Смирнофф», из чего Томас сделал вывод, что отец его лучшего друга не чуждается алкоголя. Впрочем, это не мешало родителям Мэтью относиться к нему вполне приветливо. Миссис Барн никогда не ругала Томаса за то, что он вовлек Мэтью в свои неприятности. Она была по-своему добра к нему, хоть и ее, как и супруга, отличали какая-то рассеянность и равнодушие к окружающему. А потому Томас с Мэтью были по большей части предоставлены сами себе.

   Мэтью был старшим из шестерых ребятишек Барнов, на целых два года, к тому же являлся единственным мальчиком. И этот статус помог ему занять отдельную комнату на самом верхнем, чердачном этаже. Туда Томас и поспешил подняться вместе со своим трофеем – телефонной книжкой Греты.

   Мэтью повесил на дверную ручку табличку «ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ», которую стащил из отеля в Брайтоне, куда семья Барн ездила на летние каникулы. И подростки начали совещаться, что делать дальше.

   Томас вкратце пересказал другу, что случилось в доме отца. Губы и скула у него сильно распухли в том месте, где Питер ударил его.

   – Твой папаша полный ублюдок, – заявил Мэтью. То было уже не первое нелестное его высказывание в адрес сэра Питера. – Мой, конечно, тоже не подарок, но хоть, по крайней мере, не лупит меня, пусть даже и руки у него иногда чешутся. Ты должен обратиться в полицию.

   – Уже обращался, – заметил Томас с кривой улыбкой. – Он ей верит, вот в чем проблема. И неважно, осудят ее или нет. Это ничего не изменит, разве что он возненавидит меня еще больше. Так что она все равно останется в выигрыше.

   – Так ее упекут?

   – Упекут?..

   – Ну, посадят за решетку, если признают виновной. Как думаешь?

   – Нет. Этот ее толстяк адвокат разнес в пух и прах все мои утверждения. Теперь все считают, что я это выдумал.

   – Понимаю. Мне тоже от него крепко досталось, – задумчиво протянул Мэтью. Его даже слегка затошнило при мысли о том, как Майлз расправился с ним в суде.

   – И все равно, должно быть что-то доказывающее ее вину. Причем поверить этому должны не только присяжные, но и отец. Какой-то документ, что ли, что-то такое, чего она не сможет объяснить, как в случае с медальоном. Вот почему столь важным было свидетельство о рождении. Если б с самого начала ее не назвали Гретой Роуз, если б она взяла это двойное имя потом…

   – К примеру, выйдя замуж за Роузи?

   – Да. Именно поэтому отец просто сходил с ума. Прямо так и вцепился в это свидетельство, словно то была драгоценность из короны ее величества.

   – Но ведь это свидетельство еще не означает, что она не могла быть замужем за Роузи. Возможно и то и другое, верно?

   – Что? Чтоб Грета вышла замуж за типа по фамилии Роузи? – Томас смотрел скептически.

   – Если Роузи его фамилия. И потом, я вовсе не хочу сказать, что ей было обязательно выходить за него замуж. Просто стоит проверить, вот и все. Больше мы ничего не сможем сделать. В суде оба уже выступили…

   – Проверить? Но как?

   – Ты должен обратиться в Центр регистрации гражданских состояний. Это на севере Лондона, неподалеку от оперы Сэдлера Уэллса. Там есть такие большие регистрационные книги с записями браков, рождений и смертей на всей территории Англии. И ведутся они чуть ли не со дня битвы при Ватерлоо.

   – С тысяча восемьсот пятнадцатого?

   – Ну, даты точно не помню, но это неважно. Важно, что книгам более ста лет, а если Грета и выходила замуж, то было это лет десять тому назад, никак не больше. Правильно?

   – Похоже, что так. Послушай, Мэтью, а ты откуда все это знаешь?

   – В прежней школе мы однажды получили задание. Проторчали в этом центре весь день. Каждый должен был как можно больше узнать об истории своей семьи, ну, по этим справочным книгам. И знаешь, я докопался до свидетельства о рождении своего деда. И кем, как думаешь, был его отец? Тюремным капелланом, так что наверняка молился вместе с преступниками перед тем, как им взойти на эшафот. Стоит только представить, прямо дрожь берет. И вообще все это жутко интересно.

   – Так что же, любой имеет право взглянуть на эти книги? – спросил Томас.

   – Да, и возраст твой значения не имеет. Нет, конечно, всю информацию сразу не получить. Придется заполнить бланк заказа на копию этого самого свидетельства, ну а потом остается только ждать.

   – Сколько ждать?

   – Не знаю. Мы ждали свои документы неделю, но, возможно, есть способ получить их быстрей. Если заплатить побольше.

   – Недели у меня нет. Как только закончится дача свидетельских показаний, новые улики они уже не примут. Так мне объяснил сержант Хернс.

   – А когда закончится дача показаний? – спросил Мэтью.

   – Не знаю. Отец сказал, что его, вероятно, вызовут в четверг. Он будет выступать свидетелем защиты.

   – Да, времени всего ничего. Как же мы не додумались до этого раньше?

   – Да потому, что только сегодня отец рассказал мне о том ночном звонке, – ответил Томас. Потом задумался и добавил: – Говорил, что Грета сказала тому человеку: «Я не твоя Грета Роуз». Заметь, не просто «Грета Роуз», а «не твоя Грета Роуз». Так что, выходит, ее и этого Роузи что-то связывало, Мэт, точно тебе говорю. Не знаю, были ли они женаты или нет, но кто-то должен был видеть их вместе, знать о них. Ладно. Я пока займусь этой телефонной книжкой, посмотрю, может, возникнут какие имена. А завтра, прямо с утра, идем с тобой в этот самый центр.

   Мэтью вскоре заснул, а Томас сидел чуть ли не до рассвета, ломая голову над записями в телефонной книжке, сделанными аккуратным почерком Греты. Затем вдруг подумал: а что, если завтра, прямо с утра, она хватится этой книжки? Хотя… вряд ли. У нее и без того хлопот полно, к чему искать какие-то старые телефонные номера.

   Но ни одна из записей ничего пока что не говорила Томасу. Там был телефон матери Греты в Манчестере, но большинство остальных имен и фамилий были, похоже, связаны с работой и какими-то другими делами. Здесь значились телефоны парикмахерских, химчисток, туристических агентств, а также магазинов по продаже компьютерных принадлежностей. Нет, между ними все же попалось несколько имен, с фамилиями и без, которые Томас переписал на отдельный листок бумаги, чтоб поразмыслить над этим списком завтра с утра. Анна, Мартин, Джайлз, Питер, Пьер, Роберт, Джейн. Но ни Роуз, ни Роузи там не было. Ничего в цветочном розовом духе. Эти имена вертелись в голове у Томаса, когда он выключил ночник, но еще долго лежал без сна, глядя в высокое окно на полную луну, зависшую над крышами южного Лондона. Ночь выдалась ясной, и казалось, что до луны рукой подать. Она выглядела такой выпуклой, тяжелой, а вся ее поверхность занята безжизненной пустыней и кратерами. «Как, должно быть, там одиноко в ночи, какое абсолютное царит молчание», – подумал Томас и ощутил, что им овладевает отчаяние. Оседает на душу, точно космическая пыль. И этот широкий жест, каким он выбросил в Северное море сапфир Султана, показался ему сейчас дурацкой мальчишеской выходкой.

   Томас подумал о последних словах отца: «Видеть тебя больше не могу. После всего того, что случилось», и тут же вспомнил свою красавицу маму, представил, как лежит она, неотмщенная, в сырой земле на кладбище Флайта. Времени у него не осталось, обратиться за помощью просто не к кому. Он отвернулся от луны, закрыл глаза и забылся беспокойным сном.

   Когда он проснулся, то подумал, что прошло совсем немного времени, однако часы со светящимся циферблатом, что стояли на камине в комнате Мэтью, показывали без нескольких минут семь. И еще Томас слышал, как этажом ниже подняли возню малолетние детишки Барнов. Томасу казалось, что ему приснилось что-то очень важное, но он никак не мог вспомнить, что именно. Он был почти в отчаянии. То ли имя, то ли слово, оно застряло где-то в глубине подсознания, извлечь его оттуда не представлялось возможным. Он бы так никогда и не вспомнил, если б взгляд вдруг случайно не упал на список имен и телефонных номеров, которые он выписал из книжки Греты накануне, перед тем как лечь спать.

   Пьер. Да, именно это имя. Мысленно Томас тут же перенесся в незабываемый солнечный день на берегу Темзы. Тогда он еще не ведал, что представляет собой Грета, что она замышляет. Он вспомнил белое вино в пластиковых стаканчиках, плед, раскинутый на траве, бой часов Биг-Бен и Грету. Она лежала, опустив голову ему на колени. И говорила о мальчике, с которым была знакома еще по школе. Говорила, что Томас очень напоминает его. И звали этого мальчика Пьер.

   Томас выскочил из постели, сбежал вниз по ступенькам, едва избежав столкновения внизу с отцом Мэтью, который как раз направлялся в свою берлогу. Томас выждал, пока дверь за мистером Барном закроется, затем бросился к телефону в холле и набрал номер Пьера.

   Ему предшествовал какой-то иностранный код, и ответивший женский голос заговорил по-французски. Томас дважды повторил «Пьер», стараясь, за неимением лучшего, выговаривать это слово как можно громче и отчетливей. Он не понял ни единого слова из того, о чем вещал ему голос на том конце линии. Затем этот словесный поток вдруг иссяк, в трубке настала тишина. Может, там повесили трубку? Но едва Томас успел подумать об этом, как в трубке прорезался уже другой голос, низкий, мужской, и человек этот назвался Пьером.

   – Вам знакома Грета Грэхем? – спросил Томас, кляня себя на чем свет стоит за то, что не подготовился к беседе.

   – Кто?

   – Грета Грэхем. Она говорит, что знала вас много лет назад, еще по Манчестеру, где вы вместе учились в школе.

   – Грета… Ах да, верно. Я ее знал. Даже немного больше, чем просто знал. Мы какое-то время встречались. Давно это было.

   – Да, давно. И все-таки мне хотелось бы спросить вас о людях, с которыми она тогда общалась.

   – Так почему бы не спросить прямо ее?

   – Потому что она мне не скажет, – ответил Томас, судорожно пытаясь придумать историю, которая смогла бы убедить этого незнакомца поделиться с ним информацией. – Не хочет, чтоб я подвергся риску. Опасности.

   – Что-то я не понимаю, – пробормотал Пьер. – Вы, простите, кем ей приходитесь?

   – Я друг Греты. Очень близкий друг. Тут возник один человек, он ей угрожает, и мне необходимо выяснить, кто он такой. Чтоб сообщить в полицию.

   – Но чем я могу тут помочь? Не понимаю. Мы с Гретой не виделись больше десяти лет.

   Судя по всему, Пьер ничего не знал о судебном процессе. Это было на руку Томасу.

   – Я звоню вам только потому, что именно вы могли знать этого человека. Он дурно влиял на нее в прошлом, он имеет на нее что-то и может шантажировать.

   – Ничего об этом не знаю. Мы просто учились в одной школе в Манчестере. Я закончил раньше и переехал на юг. Я знал, что она на какое-то время сбилась, как говорится, с пути. Но потом умер ее отец, а сама Грета поступила в Бирмингемский университет. Прислала мне тогда пару открыток. И, похоже, все у нее шло хорошо. А вот что было дальше, понятия не имею. Кстати, как там она вообще, а? Не считая этого парня, который ей угрожает.

   – Она? Замечательно, просто прекрасно, – торопливо ответил Томас. – Вышла замуж за очень богатого человека.

   – Хорошеньким девчонкам всегда везет, верно? – заметил Пьер. – Ладно, пора прощаться, кем бы вы там ни были. Имени вашего я не знаю. Я человек рабочий, если долго буду болтать, опоздаю на поезд.

   – Меня зовут Томас. Не стану вас задерживать, всего одну минуту. Вот когда она, как вы выразились, сбилась с пути истинного, вы с ней вообще тогда не встречались?

   – Редко. Я приезжал в Манчестер несколько раз. Нечасто, потому как этот город мне никогда не нравился. Слишком уж северный, слишком уж далеко. И я заметил, что Грета изменилась. Стала, можно сказать, другим человеком.

   – Может, вы слышали, что она проводит время с мужчиной по имени Роузи?

   – Роузи? Но это какое-то женское имя.

   – Ну, тогда, значит, Роуз. У него еще такой толстый и длинный шрам, тянется от правого уха.

   – Да, о парне по фамилии Роуз слышал, вот только никакого шрама у него не было. Как-то раз даже видел его с Гретой и точно помню, шрама не было.

   – Ну а был он похож на человека, который может угрожать людям, представлять для них опасность? – спросил Томас, стараясь ничем не выдать свое возбуждение.

   – Да, он имел репутацию человека опасного, с которым лучше не сталкиваться. И Грета полная идиотка, раз связалась с ним.

   – Так его фамилия?

   – Роуз. Я ведь уже сказал.

   – Да, знаю, но как его имя?

   – Джон. Или Джонатан. Точно не помню, но что-то в этом роде. Все, мне пора.

   Томас медленно опустил трубку на рычаг и какое-то время неподвижно стоял в холле, стараясь осмыслить услышанное и справиться с волнением. Еще одна связь между Гретой и убийцей его матери, но все это бесполезно, пока не превратится в улику, доказательство. Нечто такое, во что поверит отец, что убедит жюри присяжных в Олд-Бейли, от чего не сможет отвертеться Грета. А времени у него почти не осталось, завтра никаких новых улик по делу принимать уже не будут. Так что надо успеть представить доказательства до того, а он еще даже не уверен, что они вообще существуют.

   Около половины одиннадцатого Томас с Мэтью добрались до Центра регистрации гражданских состояний. Вошли в просторную ярко освещенную комнату с длинными рядами металлических стеллажей и специальными откидными досками вместо столиков, за которыми посетители могли просматривать тяжелые регистрационные книги. В тех, что с черными обложками, находились свидетельства о смерти, в зеленых – свидетельства о браках, и, наконец, в красных – о рождениях. Отовсюду доносился стук, это справочники то клали на столики, то вновь возвращали на место, на полку. Все посетители, находившиеся в этом зале, показались Томасу людьми старыми и какими-то слишком сосредоточенными. Пальцы у них были вымазаны чернилами от переписывания регистрационных данных с индексов справочников в специальные бланки заказов, которые они затем относили усталого вида молодой женщине, сидевшей у двери за столом.

   Мэтью очень быстро и доходчиво объяснил Томасу, как работает эта система. На каждый год приходилось семь или восемь книг с индексами, представленными в алфавитном порядке. Они решили начать с регистраций рождений, и минут через пять в книге за 1971 год, помеченной буквами «G-Н», нашли запись о рождении Греты Роуз Грэхем[5]. Нельзя сказать, чтоб Томаса постигло разочарование; свидетельство о рождении Греты, найденное в бюро в доме отца, вовсе не показалось ему фальшивкой. Однако сердце его забилось быстрей от волнения, когда они прошли в один из центральных рядов и стали просматривать стеллажи с зелеными «брачными» книгами. Начали они с 1987 года и методично продвигались все дальше и дальше, ориентируясь на фамилию Роуз. То был единственный приемлемый способ поиска, все свидетельства о браке начинались с фамилии мужа. Другой информации, помимо записи о бракосочетаниях, было крайне мало. За фамилией мужа следовало имя, а уже затем – промежуточные инициалы. Затем значилась фамилия жены в девичестве, а также место, где проходила церемония бракосочетания. Если посетители хотели получить более полную информацию о каждом браке, им приходилось заполнять бланк заказа и отправлять его на нижние этажи, где поисками занимались уже сотрудники центра.

   Мэтью с Томасом просмотрели данные по каждому Роузу, вступавшему в брак на территории Великобритании на протяжении последних четырнадцати лет, но среди них не нашлось ни одного, что женился бы на девушке по фамилии Грэхем в Манчестере, либо в каком-то другом месте. Там были и Джоны Роузы, и Джонатаны Роузы, женившиеся на женщинах с самыми разными фамилиями, но чего-либо похожего на «Грэхем» среди последних не значилось.

   Они безуспешно листали одну книгу за другой, пока вдруг Томас не выпустил по неосторожности из рук один толстый том, и он соскользнул со столика на пол. Шум это падение произвело оглушительный, затем в зале воцарилась мертвая тишина. Все работавшие поблизости посетители дружно подняли головы и неодобрительно уставились на нарушителей спокойствия. Все они были людьми пожилыми, а Томас с Мэтью – непристойно молоды, особенно в сравнении с ними. «Пожилые не роняют столь ценные книги на пол, – казалось, говорили их взгляды. – Следует и вам быть поосторожнее».

   – Ладно, пошли, – сказал Мэтью, и потянул Томаса за собой, в очередной проход между стеллажами. И вот они нашли убежище в самом дальнем углу огромного зала, где были зарегистрированы смерти с 1860 по 1868 годы. Посетители успокоились, тяжелые тома снова со стуком ставились на полки и столики.

   – Ничего у нас с тобой не выйдет, Мэтью, – сдавленным шепотом пробормотал Томас. – Нет смысла искать дальше. Все равно ничего не найдем. Выстрел вхолостую, неверная идея с самого начала. Она вполне могла называться Гретой Роуз, даже не выходя за него замуж.

   – Добро пожаловать в Ряды Смерти, – шутливо заметил Мэтью и кивком указал на окружавшие их длинные стеллажи.

   – Что ты сказал? – вдруг ожил и насторожился Томас.

   – В Ряды Смерти, – повторил Мэтью, а затем, вглядевшись в табличку на одном из стеллажей, добавил: – Если быть точней, в Смертный Ряд под буквой «Н».

   – За которым неизбежно следует еще один, обозначенный «I». Если сложить, получатся Смертные Ряды. «Н and I».

   – О чем это ты болтаешь, Томас? Если это шутка, то, надо сказать, неудачная.

   – Ряды. Неужели еще не дошло, Мэтью? Ведь имя или фамилию Роуз можно писать по-разному[6]. Надо и там тоже проверить.

   И вот они вернулись в секцию «браков», где были чуть раньше, и, встреченные неодобрительными взглядами пожилых посетителей, вновь взялись за поиски. И довольно быстро нашли, что искали. У двух или трех женихов оказалась фамилия Роуз (Rows), а один из них, Джонатан Б. Роуз, зарегистрировал брак с девушкой по фамилии Грэхем в Ливерпуле в 1989 году.

   – Это они! – возбужденно воскликнул Мэтью. – Точно тебе говорю. И дата совпадает. Ей тогда было восемнадцать. Ведь именно тогда, как говорил тебе Пьер, она и сбилась с пути истинного.

   – Да, с датой все в порядке, а вот город… – задумчиво протянул Томас. – Ведь Грета жила в Манчестере. А не в Ливерпуле.

   – И что с того? Оба эти города находятся на севере, разве нет? И люди вовсе необязательно женятся в своем родном городе. Может, они не хотели, чтоб об этом кто-то узнал.

   – Возможно. Я же не говорю, что это не они. Просто хочу сказать, что этих данных недостаточно. Это никому не покажешь, нам нужны копии брачных свидетельств. Где указаны даты рождения и все такое прочее.

   – Нет, необязательно. Достаточно возраста, указанного в свидетельстве, – возразил Мэтью. – Я это точно знаю. В брачном свидетельстве указывают фамилии отцов и род их занятий. И Грета уже не сможет отрицать, что это ее брачное свидетельство, если в нем, как и в свидетельстве о рождении, будет указана фамилия ее отца. Тогда мы и припрем ее к стенке.

   – Если это действительно она, если удастся вовремя получить это самое свидетельство и передать его кому следует. И все это до того, как закончится прием дополнительных материалов и улик по делу. А пока что у нас ничего нет, – мрачно заметил Томас. В отличие от Мэтью, он старался ничем не выдавать свое волнение. Словно твердо вознамерился держать эмоции под контролем. Ему совсем не хотелось повторять опыт вчерашнего дня, допускать, чтоб из-за брачного свидетельства разгорелись такие страсти.

   Однако Мэтью оценивал шансы намного оптимистичнее.

   – Теперь хоть, по крайней мере, у нас появилась надежда, – заметил он. – Надо заполнить бланк заказа и получить эти самые свидетельства. Есть такая форма, как срочный заказ, тогда получить его мы должны в течение двадцати четырех часов. Вот, смотри, тут сказано, в объявлении.

   Томас заполнил бланки заказов и пошел их сдавать. Вместо утомленной молодой женщины за столом у дверей дежурил теперь столь же усталый и скучающий молодой человек. Он принял у Томаса бланки, взглянул на часы и отметил время поступления – четверг, 12.21. «Интересно, – размышлял Томас, спускаясь по лестнице к выходу, – чем же закончится все завтра, когда на руках у меня окажутся столь важные доказательства по делу. А вдруг будет уже поздно?..»

ГЛАВА 25

   Центр регистрации гражданских состояний открывался ровно в десять утра, и вот уже в пять минут одиннадцатого Томас выяснял отношения с молодым человеком с мертвенно-бледным лицом и приколотой к лацкану пиджака пластиковой бляхой, где значились его имя и должность. «Эндрю, клерк по приему и выдаче заявок». Томас не обращал внимания на все усилия Мэтью, стремившегося успокоить его, а также на неодобрительные и нетерпеливые взгляды людей, выстроившихся за ними в очередь.

   – Я знаю, что теперь только десять ноль-пять, а в бланке заказа указано время двенадцать двадцать одна, – говорил Томас срывающимся чуть ли не на визг возбужденным голосом. – Я это прекрасно понимаю. Я просто прошу вас об огромном одолжении, посмотреть, не пришел ли наш заказ. Возможно, свидетельства готовы, возможно, нет, но ведь вам же это ничего не стоит, просто посмотреть, верно, Энди?

   – Я не Энди. Я Эндрю, – поправил его молодой человек.

   – Прошу прощения, – сказал Томас. – Нет, мне правда страшно неловко. Я не хотел обидеть вас, Эндрю. Может, все-таки сделаете мне такое одолжение?..

   – Ничем не могу помочь вам, сэр, – уже в третий раз ответил Эндрю. – Вам просто придется подождать наравне с остальными.

   – Не можете или не хотите? – взорвался Томас, теряя уже всякое терпение. – Все вы, государственные служащие, одинаковы. Все до одного бюрократы. Только и знаете, что придерживаться этих чертовых правил и инструкций, а на человека вам наплевать! И правосудие не свершится!

   – Перестань, Томас, успокойся, – сказал Мэтью и оттащил друга за рукав. От внимания его не укрылось, как рука Эндрю потянулась к кнопке, вделанной в боковую панель стола. Только этого им не хватало, чтоб через несколько секунд их скрутили вызванные этим хануриком дюжие охранники. Он заметил двоих на входе перед зданием.

   – Вы уж простите нас, ради бога, – обратился он к Эндрю. – Просто у моего друга очень серьезные семейный проблемы. Мы подойдем позже.

   – В двенадцать двадцать одну, – злобно отчеканил Эндрю. – Никак не раньше.

   – Хорошо, в двенадцать двадцать одну, – миролюбиво согласился Мэтью и повлек своего друга к входу в кафетерий.


   В четверг утреннее судебное заседание началось позже, чем обычно. Было ровно одиннадцать, когда Грета заняла свое место для дачи свидетельских показаний и Спарлинг приступил к допросу. Репортеры даже затеяли нечто вроде тотализатора: одиннадцать против трех за то, что в конце судебного заседания Грета будет оправдана. Но даже те трое, кто ставил на вынесение обвинительного приговора, сходились во мнении, что Майлз Ламберт выжал из Томаса Робинсона все возможное. Все они считали, что сын жертвы должен был представить более весомые доказательства, чтоб выиграть дело против мачехи.

   Выражение лиц присяжных прочесть было невозможно. И предсказать их решение – тоже. Итальянец в дорогом костюме от кутюр наверняка с самого начала принял сторону Греты. И еще от внимания репортеров не укрылось, что как минимум трое других присяжных-мужчин за последние два дня пали жертвами обаяния и красоты подсудимой. А миссис «Тэтчер», занимавшая место старшины присяжных, напротив, с каждым днем взирала на подсудимую все с большей злобой и презрением; и бесилась она, по дружному мнению все тех же репортеров, лишь потому, что с каждым днем по мере рассмотрения дела все больше ее коллег склонялось в пользу оправдательной стороны. Разумеется, единственный голос за обвинение не повлияет на результат, и Грета будет оправдана судом, поскольку на ее стороне большинство. Причем неважно, что один-единственный обвинительный голос будет принадлежать старшине присяжных, на решении судьи это никоим образом не скажется.

   Накануне Майлз Ламберт тщательно проработал со своей клиенткой все ее показания, и вот теперь она стояла с легкой улыбкой на красивом лице в ожидании, когда к делу приступит Спарлинг. Эта ее уверенность и абсолютное спокойствие страшно раздражали старого барристера и заставили его начать допрос с большей агрессией, чем предписывала избранная тактика.

   – Вчера вы говорили присяжным, что довольно хорошо ладили с леди Энн, – сказал он. – Можно ли верить этим вашим словам?

   – Мы несколько раз с ней поспорили. Я бы сказала, это неизбежно, когда человек так часто бывает в доме на протяжении нескольких лет. Но в целом ладили мы прекрасно.

   – И вы не возражали, не обижались, когда она подчеркивала, что вы не из их круга, и всячески давала понять, что вам не место в ее доме?

   – Да, мне было обидно слышать это. Но затем она приходила, извинялась, и я ее прощала.

   – Так просто прощали, и все?

   – Ну, это было легко, ведь раскаивалась она вполне искренне. Меня даже восхищало такое ее поведение, ведь не каждый человек способен искренне просить прощения у другого. Наверное, ей было нелегко это делать.

   – Нет. Как, наверное, и вам было нелегко забывать обиду и прощать леди Энн. Ведь она обзывала вас ядовитой змеей, я прав?

   – Да, верно.

   – И, услышав это, вы заводились и говорили: «Вы у меня за все заплатите, миссис Воображала». Ну, сознайтесь, было такое?

   – Ничего подобного не было. Все это глупые выдумки.

   – Такие же выдумки, как и утверждение Томаса о том, что он слышал, как вы называли жену своего нанимателя «миссис Воображала» в подвале лондонского дома в Челси, да?

   – Да.

   – Но не кажется ли вам странным такое совпадение, а, леди Робинсон?

   – Да, выглядит так, мистер Спарлинг. Но только я не стала бы называть это случайным совпадением.

   – Вот как?

   – Они посовещались и придумали эту миссис Воображалу. Лично я такого выражения никогда не употребляла.

   – Даже когда леди Энн оскорбляла вас, подчеркивала, что вы должны знать свое место?

   – Но ведь она всегда извинялась, я уже говорила.

   – Да, и вы принимали эти ее извинения. И даже по-своему восхищались ею. Вы вроде бы так и говорили?

   – Да. Я не считала ее виноватой. В конце концов, это был ее дом.

   – Вы восхищались леди Энн на протяжении довольно долгого времени, не так ли? Еще когда были маленькой девочкой и жили в Манчестере, верно?

   – Знаете, это просто смешно!

   – И восторгались заодно всеми этими модными английскими аристократками, чьи фотографии вырезали из глянцевых журналов и вклеивали затем в эти свои альбомчики. Сержант Хернс поведал нам здесь, будто бы их было свыше двух тысяч.

   – Да, я всегда интересовалась модой. А что в том плохого, особенно когда молода?

   – Нет, разумеется, ничего плохого. Но оправдывает ли интерес к моде примерку одежды другого человека, тем более без его разрешения?

   – Нет, конечно. И мне не следовало этого делать. Просто тогда я не могла позволить себе такие наряды. Ну и очень хотелось посмотреть, как эти платья выглядят на мне.

   – Был только один способ сделать так, чтоб они стали вам доступны. Стать леди Робинсон, верно?

   – На что это вы намекаете, мистер Спарлинг? Хотите сказать, что я убила леди Энн из-за денег? Но вы же сами знаете, никаких доказательств тому нет. На мой банковский счет не поступило ни пенни. Вы же сами делали запрос. А что касается драгоценностей, то я здесь совершенно ни при чем.

   – Я спрашиваю вас не о драгоценностях, леди Робинсон. Просто выдвигаю предположение, что вы хотели завладеть всем, что принадлежало леди Энн. Ее титулом, мужем, ну, и деньгами ее мужа.

   – Но не ее драгоценностями.

   – Пожалуйста, прошу вас, леди Робинсон, не спорьте с обвинителем, – впервые за все время утреннего заседания вмешался судья. – Просто отвечайте на его вопросы.

   – Простите, ваша честь. – И Грета одарила старого судью одной из обольстительнейших своих улыбок.

   – Ничего. Прошу вас, мистер Спарлинг, продолжайте.

   Барристер полистал свои записи и сменил тактику.

   – О чем вы говорили с полуночным визитером, который в апреле прошлого года пожаловал к вам в лондонскую квартиру? – спросил он.

   – О деньгах. Я была должна этому человеку деньги. Ну и попросила его об отсрочке.

   – Таким образом, встреча носила вполне деловой характер. Тогда к чему было назначать ее на столь позднее время, а, леди Робинсон?

   – Я и не назначала. Мы встретились раньше, в городе, а потом он зашел ко мне, вот и засиделись. Просто я думала, этот визит сделает его более…

   – Сговорчивым?

   – Да. И он даст мне больше времени.

   – И вы оказались правы? Он стал сговорчивей?

   – Да. Согласился подождать еще.

   – И сколько же вы задолжали этому человеку, леди Робинсон?

   – Около десяти тысяч фунтов.

   – Ну а теперь-то выплатили долг?

   – Да, большую его часть.

   – Каким же образом?

   – Делала накопления, ну и муж немного помог.

   – Помог, несмотря на то что вы лгали ему, отрицали, что встречались с этим человеком. Все это есть в протоколах вашего допроса. А мужу вы тогда солгали, сказали, что в Лондоне вас не было, что вы ездили в Манчестер навестить больную мать.

   – Да, солгала. Мне было стыдно, что я задолжала столь крупную сумму.

   – Вы солгали, поскольку не хотели, чтоб кто-либо знал о ваших встречах с человеком, который собирался убить леди Энн. Это и есть истинная причина, не так ли?

   Выдвигая это обвинение, Спарлинг подпустил в голос и жесты агрессии, но все это не произвело на Грету ни малейшего впечатления. Она лишь улыбнулась Спарлингу, а затем спокойно и уверенно ответила на его вопрос:

   – Нет, это не так, мистер Спарлинг. Я солгала, потому что мне было стыдно признаваться в этом долге. Просто не хотела, чтоб сэр Питер или леди Энн плохо обо мне думали.

   – Вы говорили этому своему гостю: «Неужели не понятно, что я его еще не заполучила?»

   – Нет, ничего подобного я не говорила. А про деньги могла сказать по-другому: «Неужели не понятно, что я их еще не получила?» Если помните, мистер Спарлинг, Томас не был уверен, какое именно слово тогда прозвучало: «его» или «их». Уверена, в ваших записях это есть.

   – Так значит, речь тогда шла не о том, чтоб «заполучить» сэра Питера. Я правильно понимаю?

   – Речь шла о деньгах.

   – Но гостем вашим был человек, впоследствии убивший леди Энн. Томас его опознал.

   – Он видел этого человека лишь со спины. Ну и потом человек, которого он видел ночью на улице, никак не мог проникнуть ко мне в квартиру.

   – Это почему?

   – Потому что дверь с улицы в полуподвальное помещение была заперта, и сама я поднималась в главные помещения дома по внутренней лестнице. Я всегда держала эту дверь запертой, опасалась грабителей.

   – Но ведь ваш гость вполне мог ее и отпереть.

   – Не мог. Потому что ключ был у меня.

   – А вот об этом в прежних ваших показаниях нет ни слова, леди Робинсон. Почему?

   – Как-то не задумывалась об этом.

   – И это еще не все. Вы забыли упомянуть о некоторых других вещах. К примеру, сержант Хернс неоднократно просил вас назвать имя ночного гостя. И вы всякий раз упорно отказывались. Позвольте спросить, почему? Что вы скрывали?

   – Мне нечего скрывать. Имя этого человека Эндрю Релтон.

   Тут Спарлинг впервые за все время растерялся. Он не ожидал от Греты такого ответа, имя это слышал впервые. Однако не прошло и двух секунд, как он взял себя в руки, успокоился и продолжил наступление.

   – И вы сообщаете нам об этом сейчас, когда судебное рассмотрение почти закончено и всякая новая информация практически бесполезна? – возмущенно произнес он. – Почему же вы сразу не сказали полиции?

   Леди Грета не ответила, и Спарлинг истолковал ее молчание по-своему:

   – Вы не отвечаете потому, что у вас нет ответа на этот вопрос, я прав, леди Робинсон? Вы сознательно не назвали этого человека полиции, поскольку не хотели, чтоб она расследовала эту вашу историю?

   – Нет. Просто не хотела вовлекать во все это Эндрю. И я не вижу в том ничего плохого! – сердито воскликнула Грета. – Долги – это мое личное дело. Они не имеют никакого отношения к этому процессу. Ни малейшего отношения!..

   – Вы не хотели назвать своего гостя, потому что именно этот человек убил леди Энн. Вот в чем заключается ответ! – пылко произнес Спарлинг и даже выпрямился в полный рост, словно акцентируя это свое обвинение.

   – Ничего подобного, – с той же пылкостью возразила ему Грета.

   – Тот самый человек, который хотел расправиться с Томасом до начала процесса!

   – Просто смешно.

   – Тот самый мужчина, которого его подельник называл Роузи.

   – Не знаю я никаких мужчин по имени Роузи или Роуз, – твердо заявила Грета. – Ни мужчин, ни женщин. И вообще, дурацкое какое-то имя.

   Спарлинг тут же пожалел о том, что заговорил о возвращении убийцы в дом «Четырех ветров». Тем самым он отказался от преимущества, которого почти добился, подчеркивая нежелание леди Робинсон сотрудничать с полицией. И теперь внимание присяжных целиком переключилось на самое уязвимое место во всем деле. Однако выбора у него не было, пришлось продолжить.

   – Он упоминал ваше имя. Он сказал, что именно вы показали ему, как устроен тайник.

   – Да ничего подобного. Томас все это выдумал. Интересное совпадение, вам не кажется? Тот факт, что этот тип по имени Роузи упомянул мое имя как раз в тот момент, когда Томас мог это услышать?

   – Прошу вас, леди Робинсон, отвечайте только на конкретные вопросы, – произнес Спарлинг. Он чувствовал, что теряет нить допроса и кураж. Он понимал: дамочка выкрутилась, сомнений на этот счет уже не осталось. Уголком глаза он заметил, как несколько присяжных дружно закивали, соглашаясь с последним утверждением Греты. Спарлинг даже почувствовал нечто сродни облегчению, когда судья объявил десятиминутный перерыв.

   Судья Грэнджер прошел в комнату отдыха, уселся в кресло-качалку и с наслаждением втянул дым первой за день сигареты. Как раз в этот момент Томас с Мэтью сидели за столиком в кафетерии Центра регистрации гражданских состояний. Перед ними выстроились чашки с недопитым кофе и пустые банки от безалкогольных напитков. Они вернулись сюда после третьей безуспешной попытки уговорить Эндрю проверить, не пришел ли их заказ.

   – Вот поганец, бюрократ проклятый! – выругался Томас. И, дав волю чувствам, раздавил в руке пустую жестянку из-под коки.

   – Да уж, – пробормотал Мэтью. – Но если б ты продолжал настаивать, нас бы точно вышвырнули отсюда. И тогда не видать нам этих свидетельств как своих ушей.

   Томас промолчал. И начал расправу над второй банкой.

   – Даже если получим свидетельства в двенадцать двадцать, можно еще успеть. Возьмем такси и быстренько домчимся до суда. И нам останется только найти сержанта Хернса. Он знает, что делать с такими бумагами.

   – Посмотрим. И все равно может быть уже слишком поздно. Отец говорил, что никаких других свидетелей защиты, кроме него, Грета не вызывала. Стоит ему дать показания, и все. А Хернс сказал, что никакие новые доказательства по делу приниматься не будут, как только сторона защиты закроет дело.

   – Мы должны были попросить его помочь нам.

   – Да я вчера весь день не мог до него дозвониться. К тому же и ему информацию выдадут не раньше, чем нам. Кроме того, даже если мы и получим копии этих свидетельств, большой роли они не сыграют. Некий Джонатан Б. Роуз женился на некой девице по фамилии Грэхем в Ливерпуле в 1989 году. И что с того? Как доказать, что этот тип тот самый Роузи? И почему Грэхем должна быть обязательно Гретой?

   – Да потому что это они, точно тебе говорю! – воскликнул Мэтью. – Потому что твой отец сам слышал, как Грета говорила по телефону. Слышал, что она сказала: «Я больше не твоя Грета Роуз».

   – Но ведь она и тут может отвертеться. Сказать, что Грета Роуз ее настоящее имя. Как указано в этих регистрационных книгах.

   – Его Грета Роуз. Так она говорила.

   – Ладно, Мэтью, – сказал Томас и улыбнулся товарищу. – Ты прав. Никогда не надо сдаваться, терять надежды. А все остальное – пустые домыслы.

   Однако этой уверенности Томасу хватило ненадолго. Наверное, в сотый раз за утро он взглянул на настенные часы в кафетерии, и с унынием отметил, что обе стрелки сошлись на цифре двенадцать.


   Колокола на многочисленных церквях города только что пробили полдень, и Джон Спарлинг поднялся со своего места, чтоб продолжить допрос леди Греты Робинсон. Народу в зале суда было битком, но тишина царила полная. Казалось, что весь остальной мир находится страшно далеко отсюда.

   – Давайте сосредоточимся на событиях, предшествующих убийству леди Энн Робинсон, – сказал он.

   – Как вам будет угодно, – заметила Грета, всем видом и тоном своим подчеркивая, что ей все равно.

   – Вчера вы говорили нам, будто бы вы звонили миссис Болл по просьбе леди Энн и спрашивали, нельзя ли Томасу приехать к ним и переночевать?

   – Да, все верно. Это было в воскресенье днем.

   – Обращалась ли к вам леди Энн прежде с такой же просьбой?

   – Может, и обращалась. Не помню. Но обстоятельства, при которых она обратилась ко мне в тот последний раз, помню прекрасно. У нее сильно разболелась голова, вот она и попросила меня позвонить.

   – А леди Энн как-то объяснила, почему она не хочет, чтоб Томас в тот день ночевал дома?

   – Нет.

   – И эта ее просьба не показалась вам странной?

   – Нет. Я ведь уже говорила, что не придала всему этому значения.

   – Но ведь за два с половиной года, что вы работали на ее мужа, леди Энн ни разу не обращалась к вам с подобной просьбой. Вы же не станете этого отрицать, леди Робинсон?

   – Я уже сказала вам, мистер Спарлинг. Не помню.

   – Ах, не помните… Ну, зато, наверное, помните, как лгали Джейн Мартин, уверяя, что просьба эта исходит от ее хозяйки?

   – Нет. Зато прекрасно помню, как Джейн Мартин лгала здесь, в суде, приписывая мне бог знает что. Я никогда не говорила ей, что миссис Болл пригласила Томаса сама.

   – А что же вы ей сказали?

   – Просто сказала, что мы с миссис Болл договорились. А о том, чья именно это была инициатива, не говорила ни слова. Просто не было причин. Она не спрашивала. Я ей не сказала, вот и все.

   – Но почему леди Энн не позвонила сама и не договорилась с миссис Болл? Ведь речь шла о ее сыне.

   – Потому, что у нее разболелась голова. Сколько раз можно повторять?

   – Должно быть, эта головная боль была очень сильной, если помешала сделать один короткий звонок.

   – Да, она была сильной. Потому что леди Энн страдала не просто головными болями, а приступами мигрени. И когда эти приступы начинались, не могла делать абсолютно ничего.

   – Ну, разве что такую мелочь, как однажды, в воскресный день, попросить вас позвонить миссис Болл и договориться о визите Томаса.

   – Да, верно. Много времени ей для этого не понадобилось.

   – Но и на звонок тоже не понадобилось бы много времени.

   – Не знаю. Возможно, леди Энн опасалась, что миссис Болл пустится с ней в долгие разговоры.

   – К чему вы клоните, мистер Спарлинг? – спросил вдруг судья и беспокойно заерзал в кресле. – Какова цель этих вопросов? Такое впечатление, что вы ходите по кругу. Думаю, будет лучше, если вы начнете задавать вопросы по существу.

   – Да, ваша честь. А существо дела составляет коварное поведение леди Робинсон. Вы сами позвонили миссис Болл и договорились с ней о приезде Томаса, ни с кем не советуясь. А затем сказали леди Энн и Джейн Мартин, что миссис Болл позвонила сама и пригласила Томаса.

   – Но к чему мне было делать это, мистер Спарлинг? – невозмутимо спросила Грета. – К чему было с ней договариваться?

   Спарлинг не сразу ответил на этот вопрос. Вообще-то он не позволял обвиняемым задавать вопросы в суде. Это означало явную уступку, сдачу позиций, потерю контроля над ведением допроса. Однако в данном случае ситуация выстроилась иная. Уголком глаза он видел, как выжидательно смотрят на него члены жюри присяжных. Они хотели услышать его ответ. Проблема в том, что это место как раз и являлось самым уязвимым во всей выстроенной им тактике. Спарлинг про себя выругал судью за столь несвоевременное вмешательство. Оно заставило его пойти на попятный, и теперь обвиняемая постарается опрокинуть все его доводы.

   – Вы сделали это, потому что хотели, чтоб Томаса Робинсона не было в доме в воскресенье вечером. С тем, чтоб леди Энн осталась одна и совершенно беззащитной перед убийцами.

   – По-вашему выходит, я хотела убить мать, а сына оставить в живых? Вы именно это хотите сказать, мистер Спарлинг? – В голосе Греты звучала ирония.

   – Именно, леди Робинсон, – ответил Спарлинг. – У вас ведь не было причин подозревать Томаса в том, что он видел вас с сообщником в Лондоне.

   Грета собралась что-то сказать, но Спарлинг не дал ей такой возможности. Тут же задал следующий вопрос:

   – Ведь это вы оставили для них окно в кабинете открытым, верно, леди Робинсон?

   – Нет. Просто забыла закрыть его.

   – Томас нашел его распахнутым настежь, когда вернулся домой от Боллов.

   – Да, я открыла окно пошире, потому что в кабинете было очень душно, а я там работала. Кстати, я не единственная, кто подтверждает, что вечер в воскресенье выдался необыкновенно теплый. Кроме того, когда мы уезжали, леди Энн еще не ложилась.

   – Вы что же, надеялись, что она закроет его?

   – Нет. Я просто забыла его закрыть, вот и все. Было еще светло, и я как-то не подумала об этом.

   – И явившиеся в дом бандиты рассчитывали, что окно открыто, не так ли, леди Робинсон? Вот почему один из них выругался, увидев, что все окна в доме закрыты.

   – Об этом мне ничего не известно.

   – Поэтому они и выбили стекло в том окне в кабинете. Именно в том, что вы оставили открытым. Остальные окна не тронуты, и в кабинете, и в столовой. Ведь именно через него они с самого начала рассчитывали попасть в дом, если б Томас его не закрыл. – Голос Спарлинга постепенно обретал прежнюю уверенность.

   – Я уже говорила вам, что не имею ничего общего с этими людьми. Я оставила окно открытым по рассеянности. Я призналась в том сержанту Хернсу тем же вечером, ничуть не собиралась делать из этого тайну.

   – И не признаете также, что и северную калитку тоже намеренно оставили открытой?

   – Не признаю.

   – Однако же убийцы прошли именно через нее, несмотря на то что Джейн Мартин заперла эту калитку в пять вечера. Как вы это можете объяснить?

   – Должно быть, Энн открыла ее, когда пошла прогуляться. Уже после того, как мы уехали.

   – Пошла прогуляться! Неужели? Осмелюсь предположить, что ничего подобного она не делала. Вы выдворили Томаса из дома, вы отперли северную калитку и оставили окно в кабинете открытым. А потом уехали вместе с мужем леди Робинсон, зная, что к тому времени, как вы доберетесь до Лондона, леди Энн будет уже мертва. Ну, что вы скажете на это, леди Робинсон?

   – Скажу, что все это ложь! Подлая наглая ложь. И я не виновата в этом преступлении! – Голос Греты звенел от праведного возмущения. Майлз Ламберт счел, что выглядит она в этот момент просто сногсшибательно: зеленые глаза гневно сверкают, на прежде бледных щеках проступил румянец.

   – Вот как? Невиновны? Что ж, пусть об этом судят присяжные. А теперь хочу спросить вас о медальоне леди Энн. Почему вы сказали Томасу: «Дай сюда, это мой», когда он показал найденный им медальон?

   – Да ничего подобного. Я этого не говорила.

   – Так значит, и Томас, и Мэтью Барн, лгали перед судом присяжных, так, что ли?

   – Конечно, лгали. Они сговорились заранее, выдумали всю эту историю. А ведь тогда, в тот день, все было по-другому. И этот мальчишка Мэтью вылетел из дома как ошпаренный, когда Питер спросил его, правда ли, что я сказала именно так.

   – Стало быть, и Томас, и Джейн Мартин, лгали перед судом присяжных, утверждая, что по возвращении из Лондона на леди Энн был ее любимый медальон? Выходит так?

   – Да, так. Ну, уж Томас-то во всяком случае. И я далеко не уверена, что Джейн утверждала, будто бы видела медальон. Нет, она ответила на вопрос иначе, что вроде бы видела, как на шее леди Энн блеснуло что-то золотое, вот и подумала, что это медальон. Я точно помню, она сказала именно так.

   – Томасу тоже показалось, что в руках у убийцы блеснуло что-то золотое, когда этот Роузи склонился над телом леди Энн, не так ли? Именно тогда Роузи и похитил этот золотой медальон, сорвал его с шеи несчастной, оставив на ней царапину. Что и подтвердил детектив Батлер в этом самом зале на прошлой неделе, не так ли, леди Робинсон?

   – Нет, не так. Она оставила его в ванной комнате в Челси, когда приезжала на выставку цветов. А потом, в субботу, мы все вместе поехали в загородный дом Робинсонов. И в ванную никто не заходил до середины следующей недели. Я стала первой. Питер после убийства остался во Флайте.

   – Но зачем вам понадобилось заходить именно в эту ванную комнату? Она же на самом верхнем этаже дома, разве не так?

   – Нет. Она на третьем этаже, не на четвертом. И когда мне понадобилось в туалет, в ванной внизу работала уборщица.

   – Так. Это понятно. Но почему вы не воспользовались своей собственной ванной в подвале? Вам было бы до нее ближе, раз вы работали на первом этаже.

   – Сама не знаю. Не могу этого объяснить. Возможно, потому, что ванная наверху куда красивее и комфортабельнее, чем в подвальном помещении. А может, просто надоело пользоваться одной и той же ванной.

   – Но неужели из-за этого стоило подниматься вверх на целых три этажа, вместо того чтоб спуститься вниз на один?

   – Наверное, – пожала плечами Грета.

   – Да не находили вы ни в какой ванной медальон леди Энн, миссис Робинсон. Вы получили его из рук убийцы, я прав?

   – Зачем он мне? Ведь это была не самая ценная и красивая из вещиц леди Энн. Из фамильных драгоценностей Сэквиллей, разве не так, мистер Спарлинг?

   – Вы хотели завладеть медальоном как трофеем. Сам он, и фотография внутри являлись символом семейного счастья сэра Питера и леди Энн. И вот теперь леди Энн мертва, а вы смогли выйти замуж за сэра Питера.

   – И потому я положила этот медальон в ящик стола и ждала, когда его кто-то найдет, так, что ли? – насмешливо заметила Грета. – Умнее не придумаешь.

   – Нет, ничего подобного. Вы спрятали этот медальон в потайном отделении бюро. И потом, вынужден напомнить вам, леди Робинсон, что вопросы здесь задаю я, а вы должны на них отвечать. Отвечать на мои вопросы, ясно вам?

   Грета отвернулась от Спарлинга, окинула взглядом присяжных и улыбнулась. Барристер снова зашелестел бумагами и после паузы задал следующий вопрос:

   – Почему вы не сказали сэру Питеру о медальоне?

   – Не хотела его расстраивать.

   – Но ведь сэр Питер вернулся в Лондон лишь через неделю после убийства. И уверен, только обрадовался бы этому медальону. Ведь он служил знаком того, что покойная его супруга, леди Энн, очень ценила эту вещицу и все, что с ней было связано, не так ли? Что всего за два дня до смерти она надела этот медальон с его снимком, что взяла его с собой в Лондон.

   – Не знаю. Лично я не стала бы придавать этому такого значения.

   – Однако все же решили, что медальон важен. Иначе зачем было прятать его в потайном ящике?

   – Подумала, что там будет сохраннее.

   – Но не проще ли было отдать медальон сэру Питеру, когда он немного придет в себя?

   – Да я просто забыла о нем. И без него голова кругом шла. Похоже, вы запамятовали, мистер Спарлинг, что меня арестовали в день похорон.

   – Говорите, забыли? И при этом не поленились понадежней спрятать эту вещицу и ничего не говорить сэру Питеру из опасения огорчить его? Как-то не сходятся тут концы с концами, вам не кажется, леди Робинсон?

   – Не знаю, что кому там кажется, мистер Спарлинг. Единственное, что могу сказать по этому поводу, так это то, что лето прошлого года было самым трудным периодом в моей жизни. Меня арестовали по обвинению в убийстве. Мой наниматель потерял жену. А его сын затеял на нас настоящую охоту при полной поддержке и поощрении полиции Суффолка. И лично меня нисколько не удивляет, что я просто-напросто забыла об этом медальоне.

   – А вот лично у меня, леди Робинсон, складывается впечатление, что вы о нем не забыли. Вы все время помнили, что он в тайнике. Вы положили его туда специально, чтоб никто не нашел.

   – Да забыла я о нем, и все!

   – Мистер Спарлинг, – вмешался судья. – Позвольте напомнить, скоро уже час дня. Вы имеете еще какие-то вопросы по существу или теперь самое время объявить перерыв на ленч?

   – У меня остался всего лишь один вопрос, ваша честь. И, возможно, будет лучше, если я задам его прямо сейчас, а не после перерыва.

   – Что ж, мистер Спарлинг. Прошу вас.

   – Леди Робинсон, я продолжаю утверждать, что вы получили этот медальон от человека по имени Роузи, который навестил вас в лондонской квартире в апреле прошлого года и который в конце мая прошлого года убил леди Энн. Тот же Роузи вернулся в дом «Четырех ветров» две недели тому назад и произнес там ваше имя. Вы наняли его для совершения убийства с тем, чтоб потом поделить награбленное между собой.

   – Никого я не нанимала, – отрезала Грета. – Более того, не знаю ни одного человека по имени или фамилии Роузи, даже с отдаленно похожим на это именем. Я вам это уже говорила, мистер Спарлинг.

   – У меня больше нет вопросов, ваша честь, – сказал обвинитель. Он понимал, что с Гретой справиться ему не удалось, похоже, у этой дамочки, как верно заметил Мэтью Барн, был заранее заготовлен ответ на каждый вопрос. А если повторять одни и те же вопросы, это значительно ослабляет позицию. Спарлинг чувствовал: он проигрывает дело. Мысль об этом приводила его в отчаяние, и он уткнулся в бумаги на столе, чтоб ни один из присяжных не мог прочесть разочарование на его лице.

   – Мистер Ламберт, с вашей стороны есть еще свидетели? – спросил Грэнджер, когда Грета заняла свое место на скамье подсудимых.

   – Всего один, ваша честь, – ответил Майзл. – Муж моей клиентки, сэр Питер Робинсон.

   – Что ж, в таком случае заседание возобновляется в два часа дня. Всем приятного аппетита, уважаемые члены жюри присяжных, – сказал судья, избегая смотреть в глаза разъяренной старшине, даме, похожей на Маргарет Тэтчер. Казалось, она готова наброситься на любого из присутствующих и яростно бить его черной кожаной сумочкой. «Слава богу, – подумал судья, – что не придется обедать в компании этой дамочки».

ГЛАВА 26

   Позже Томас так и не понял, как хватило им терпения прождать целых два часа в кафетерии Центра регистрации гражданских состояний. Сущей пыткой было следить за передвижением минутной стрелки на циферблате больших настенных часов. Она ползла с удручающей медлительностью, а заседание в Олд-Бейли меж тем продолжалось. Эндрю занимался выдачей заказов тем, кому хватило ума подать вчерашние заявки пораньше. Его было видно через стеклянную дверь в кафетерий, и несколько раз Мэтью пришлось чуть ли не силой усаживать друга обратно на место, чтоб тот не учинил физической расправы над ленивым клерком.

   Часы показывали 12.17, когда на специальном табло вдруг появился номер их заказа, а уже в 12.19 Томас выхватывал бумаги из рук Эндрю. Затем они с Мэтью чуть ли не бегом бросились к выходу. У Мэтью даже не было времени взглянуть, воспользовался ли на этот раз Эндрю тревожной кнопкой.

   Оказавшись на улице, Томас дрожащими руками открыл конверт. Сверху лежало красное свидетельство о рождении, но он, едва взглянув на этот документ, передал его Мэтью, а сам развернул сложенный пополам зеленый лист бумаги, свидетельство о браке, и начал читать вслух:

   – «Свидетельство за номером 38. Брак зарегистрирован двадцать шестого ноября 1989 года в офисе регистраций гражданских браков г. Ливерпуля. Джонатан Барри Роуз, возраст двадцать один год, холостяк, и Грета Роуз Грэхем, возраст восемнадцать лет, по месту жительства зарегистрированы в г. Манчестер».

   – Дай-ка сюда мне свидетельство о рождении, Мэт, быстренько, – сказал Томас.

   От возбуждения дрожали не только руки, но и голос. Он начал сравнивать два документа.

   – Так, отец, полное имя: Джордж Рейнольдс Грэхем. Род занятий: фабричный рабочий. В настоящий момент на пенсии. Джордж Рейнольдс Грэхем… Все сходится. Это она, Мэт! Теперь мы припрем эту чертову суку к стенке! – Голос Томаса звучал возбужденно, почти истерично. Все эмоции, которые он подавлял прежде, вырвались наружу.

   – Самое главное теперь поймать такси, – сказал более уравновешенный и практичный Мэтью. Но ни одного такси в поле зрения не оказалось. Лишь минут через десять им наконец удалось изловить машину; шел уже второй час дня, когда Томас с Мэтью подъехали к зданию суда и сразу же бросились на поиски сержанта Хернса.

   Они поднялись на третий этаж, но там все комнаты оказались заперты, а коридоры – безлюдны. Тогда они сбежали вниз по лестнице и, укрывшись за колонной, стали заглядывать в ресторан сквозь стеклянные двери. Хернса видно не было, зато они заметили Грету – она сидела за столиком у окна в компании с Питером и Патриком Салливаном. Они переговаривались о чем-то, сблизив головы, но вот Грета откинулась на спинку кресла, и Томас увидел, что все трое дружно смеются. А секунду спустя Питер наклонился и поцеловал жену в щеку. Томас видел, какой любовью светились при этом глаза отца. Он резко отвернулся и, сжимая конверт с документами в руке, начал спускаться дальше вниз.

   – Погоди, вот он! – воскликнул Мэтью и указал пальцем. В огромном холле первого этажа, ярдах в пятидесяти от них, стояли и разговаривали сержант Хернс и Джон Спарлинг.

   – Вот и прекрасно, – пробормотал Мэтью. – Передадим эти бумаги Спарлингу, пусть покажет их твоему отцу, когда тот будет давать показания. Как раз то, что нам надо.

   И Мэтью потянул Томаса за рукав, но тот словно прилип к полу.

   – Не вижу в этом ничего прекрасного, Мэт, – сказал он. – Да, тогда, возможно, ее приговорят, но отец будет ненавидеть меня до конца жизни. Он никогда и ни за что мне этого не простит.

   – Ну и что с того, что не простит? А ты думал иначе? Нет, если честно, считаю, твой папаша заслуживает худшего. Он, конечно, тебе отец и знаменитый политический деятель, но, на мой взгляд, – один из самых выдающихся мерзавцев на этом свете! Он сам напросился и ничем не лучше ее.

   – За тем исключением, что он никого не убивал, Мэт, – пробормотал Томас. – И лично я считаю, надо передать эти бумаги ему в руки, дать шанс одуматься. Тогда у него появится возможность выбирать между мной и Гретой.

   – Да ты, я вижу, совсем свихнулся! – сердито воскликнул Мэтью. – Он тебе не доверяет. Никогда не доверял. Ты много раз доказывал ему, кто убил твою маму, кто науськал на нее этих киллеров. И что получал в ответ? Тычок в зубы. Нет, пардон, целых два тычка. Он ведь и в Суффолке тебя тоже ударил, да, Том?

   – Дал пощечину.

   – Ну, вот, я и говорю. Он тебя избивал. Очень мило с его стороны!

   – Да заткнись ты, Мэтью. Ты уже все сказал.

   Томас развернулся и зашагал обратно, вверх по лестнице. Мэтью бросился следом, на чем свет стоит кляня друга за нерешительность. Томас собирался отказаться от такого замечательного плана, и это приводило его просто в ярость.

   – Не глупи, Том, – крикнул он вслед. – Твой отец на ней просто помешался. И эти свидетельства тут ничем не помогут. Не заставят его передумать.

   – Может, и нет, – бросил через плечо Томас. – Но попытаться я должен. Ради покойной мамы должен сделать это.

   – Ну а что будет, если твоя попытка закончится провалом? Если присяжные так и не услышат о том, что Грета и Роузи были женаты? Что, если ее оправдают, Томас? Ты об этом подумал? Что сказала бы на это твоя мама?

   Вопросы Мэтью так и подгоняли Томаса, он все быстрей бежал вверх по лестнице. Все равно ответов на них у него не было, и он молчал. Лишь в одном он был сейчас уверен, и уверенность эта зиждилась на сцене, которую он несколько минут назад увидел в ресторане: каким влюбленным взглядом смотрит на Грету отец. Нет, надо дать этому человеку один последний шанс, может, одумается…

   И вот Томас снова смотрел на отца и Грету, сидевших в ресторане. Время шло неумолимо. Вот Патрик принес им кофе. Они выпили его, заказали еще. Что мог поделать тут Томас?.. Ровным счетом ничего. Ему надо было увидеться с отцом наедине, но даже если как-то и удастся его выманить, все окажется бесполезным, если Грета увидит их вместе. Тут же скажет толстяку Ламберту, что вызывать сэра Питера свидетелем не надо. Сторона обвинения работу свою завершила. И если Ламберт откажется от свидетеля защиты, новые доказательства по делу приниматься не будут. Судя по смеху, Грета пребывала в самом приподнятом и радужном настроении, считала, что дело выиграно. Так оно и будет, если присяжные не увидят этих свидетельств. Грету оправдают, под суд она по этому делу больше не пойдет.

   Интересно, спохватился вдруг Томас, куда же делся Мэтью. Может, уже рассказывает сержанту Хернсу и Спарлингу об этом браке с Роузи, хотя Томасу казалось это сомнительным. Во-первых, при себе у Мэтью документов этих нет, и потом, он никогда не пошел бы против Томаса. Слишком хорошим был для этого другом. Томасу хотелось, чтоб Мэт в этот момент был рядом. Вместе им было бы легче создать ситуацию, при которой Томас смог бы остаться с отцом наедине. Сам он не видел способа сделать это самостоятельно.

   Ровно в час пятьдесят пять прозвенел звонок, призывая всех юристов и других участников процесса занять свои места в зале. Томас едва успел спрятаться за колонной, как из ресторана вышел Питер, зажатый между женой и Патриком Салливаном. Они стали подниматься по лестнице на третий этаж, и Томасу удалось расслышать последние слова адвоката:

   – Много времени это не займет, Питер. И самое важное в твоих показаниях, это положительно охарактеризовать Грету. Думаю, на присяжных произведет впечатление.

   Томас выждал еще с минуту, а затем начал подниматься за ними по лестнице. Теперь он понял: единственная возможность застать отца одного – это проскользнуть следом за ним в комнату ожидания, после того, как Патрик с Гретой пройдут в зал заседаний. По собственному опыту он уже знал всю эту процедуру. Вызванный для дачи показаний свидетель должен оставаться в маленькой комнатке рядом с залом суда до тех пор, пока мисс Хукс не получит от судьи и присяжных приказ привести его. Так что в его распоряжении будут максимум три-четыре минуты, и он должен использовать их, чтоб переубедить отца.

   Все прошло, как и рассчитывал Томас. Оставшись один, отец тут же прошел в комнату рядом с залом заседаний. Томас бросился следом. У него не было времени заранее продумать стратегию. Что ж, ничего, он просто расскажет отцу, что обнаружил в Центре регистраций. Покажет ему копии свидетельств. Нет, этого недостаточно. Отец может отказаться даже взглянуть на них. Он, Томас, не учел, насколько враждебно настроен теперь по отношению к нему Питер. Эта мысль заставила его замереть на пороге.

   – Какого черта ты тут делаешь? – громко спросил Питер, вскакивая на ноги. – Я ведь уже говорил, держись от меня подальше.

   У Томаса едва хватило храбрости затворить за собой дверь. Он по-прежнему стоял на пороге и смотрел на грозно надвигающегося на него отца. Хорошо, что он догадался закрыть дверь, крики отца могут услышать.

   – Послушай, пап, я понимаю, что сейчас не самое подходящее время, но…

   – Ах, не самое подходящее? – яростно воскликнул Питер. – У нас, чтоб ты знал, Томас, времени вообще нет. Оно давно истекло. Моя жена на скамье подсудимых, судят ее за убийство, и все это исключительно по твоей милости. Ты вроде бы все перепробовал, чтоб упечь ее за решетку, верно?

   – Нет, папа…

   – Все! Ты давал лживые показания, заставил других людей тоже давать лживые показания, с целью опорочить ее. И вот теперь имеешь наглость заявиться ко мне! И на мои показания тоже хочешь повлиять? Нет, не пройдет, Томас, ничего у тебя не получится. Ты за все у меня ответишь, за все. Обещаю!

   Питером овладел бешеный гнев. Он схватил сына за рубашку на груди в точности так же, как тогда, в день похорон леди Энн, и яростно затряс.

   – Ты должен меня выслушать, папа! Я кое-что обнаружил и…

   – Ну, начинается, Томас! По горло сыт твоим враньем! А теперь убирайся отсюда вон!

   Питер отшвырнул мальчика в сторону, как котенка, и распахнул дверь. А затем выбежал в холл, оставив Томаса в комнате. Тот лежал, скорчившись в углу. Двери в зал заседаний были закрыты, но Томас знал: с минуты на минуту они отворятся и мисс Хукс пригласит отца войти. Ноги у Томаса были ватными, но он, собрав всю волю в кулак, все же поднялся. И вышел к отцу.

   Питер стоял перед одним из высоких окон и смотрел на улицу. Томас достал из кармана конверт, вынул из него оба свидетельства и шагнул к отцу.

   – Черт бы тебя побрал, щенок, – прошипел сквозь зубы Питер. – Отойди, кому сказал! Убирайся! – В этот момент эти двое были напряжены до предела и походили на людей, затеявших какую-то смертельно опасную игру.

   – Она не твоя жена, папа.

   – Замолчи, Томас! Ты меня слышал? Заткнись! Повторять не буду!

   – Сэр Питер Робинсон, – послышался писклявый голосок мисс Хукс. Она вышла из зала и стояла у Томаса за спиной. Он не обернулся, вместо этого схватил отца за руку. И одновременно сунул документы в другую руку отца.

   – Вот, возьми, – пробормотал он. – Прочти, прежде чем будешь отвечать на вопросы. Ради мамы. Сделай это не для меня, хотя бы ради мамы.

   – Сэр Питер Робинсон, – еще более визгливым голосом повторила мисс Хукс, и Томас почувствовал, как рука отца выскользнула. Он направился к двери в зал заседаний. Пауза, тишина. Затем через несколько секунд дверь за ним громко захлопнулась.


   Наверное, Томас так никогда и не узнал бы, что же произошло в зале суда после того, как отец занял место на скамье свидетелей, если б в этот момент навстречу к нему не сбежал по лестнице Мэтью.

   Он увидел, что Томас, подобно изваянию, застыл у окна и уставился невидящим взором на проплывающие облака и клочок голубого неба между ними. Все его хрупкое тело сотрясала дрожь, а потом Мэтью заметил слезы в темно-синих глазах друга.

   – Где твой папаша? – спросил он. – Где документы? Ну, давай же, говори, Том.

   – Отдал ему, но не уверен, что он их прочтет. Он не позволил мне ничего сказать, Мэт. Не дал объяснить. Теперь все пропало. Я сам все испортил. Обидно… Надо было послушаться тебя.

   – Ладно, теперь не время ныть. Он вошел в зал?

   Томас кивнул с самым несчастным видом.

   – Что ж, выходит, терять нам нечего, верно? Давай посмотрим, что там будет. Не для того же мы сюда пришли, чтоб пропустить последний акт этого представления.

   И Мэтью схватил Томаса за рукав и потащил к двери в зал.

   – Но ведь сержант Хернс запретил нам появляться там до тех пор, пока не будут заслушаны последние свидетельские показания, – слабо возразил Томас, но Мэтью не обратил внимания на эти слова. После сцены с отцом Томас, казалось, потерял всякую волю к сопротивлению, и вот Мэтью открыл дверь, втолкнул Томаса в зал и заставил сесть в кресло в самом заднем ряду.

   Со скамьи прессы донесся легкий шумок, репортеры оборачивались и поглядывали на подростков, но, как только сэр Питер Робинсон занял свое место на скамье свидетелей, в зале воцарилась почти полная тишина. Питер давал клятву, голос его звучал как-то странно безжизненно, а лицо было бледным как полотно. Но Грета этого не замечала, все ее внимание было сосредоточено на Томасе. И при виде тревоги, промелькнувшей в ее зеленых глазах, он вдруг ощутил нечто сродни злорадному удовлетворению. И не мог отказать себе в удовольствии подразнить ее еще немного. Он смотрел то на отца, то снова переводил взгляд на Грету и многозначительно улыбался. И это возымело эффект. Грета так и впилась в деревянные поручни, отделявшие ее скамью от всего остального зала, вся кровь, казалось, отхлынула от ее лица. Потом она вдруг схватила листок бумаги, стала судорожно что-то строчить на нем и, закончив, пыталась привлечь внимание Патрика Салливана, сидевшего всего в нескольких ярдах спиной к Питеру. Томас увидел, как он обернулся, затем привстал и начал переговариваться о чем-то с Гретой. Но потом все его внимание переключилось на отца, начавшего давать показания.

   – Сообщите нам ваше имя, пожалуйста, – произнес Майлз Ламберт.

   – Сэр Питер Робинсон.

   – Род занятий?

   – Министр обороны, – странно безжизненным, лишенным какого-либо выражения и интонации голосом отвечал сэр Питер.

   Патрик Салливан поднялся и положил перед Майлзом Ламбертом записку, но адвокат не потрудился даже взглянуть на нее. Не было причин. Сейчас он был занят представлением свидетеля присяжным, старался, чтоб тот, как и его показания, характеризующие подсудимую лишь с самой положительной стороны, произвели на них должное впечатление.

   – Как долго вы знакомы с леди Гретой Робинсон? – спросил он.

   – Около трех с половиной лет. Она начала работать на меня в 1997 году.

   – И, если не ошибаюсь, вы поженились в прошлом декабре?

   – И да и нет.

   – Простите, сэр Питер. Я что-то не совсем понимаю ваш ответ.

   – В таком случае, позвольте пояснить, – все тем же мертвенным тоном произнес Питер. – Да, мы действительно сочетались законным браком в отделе записи актов гражданского состояния в Челси двадцатого декабря прошлого года. Но в свете только что полученных мной вот этих документов, не уверен, что брак этот можно назвать законным.

   – Не уверены? Как это понимать?

   – Да, незаконным. Потому что женщина, с которой я сочетался браком, уже была замужем. И у меня есть все основания полагать, что этот ее муж был на момент нашего бракосочетания жив. И жив до сих пор.

   Майлз несколько раз, подобно рыбе, закрыл и открыл рот, но впервые за все время своей практики так и не смог издать ни звука. Слишком поздно он обратил внимание на записку, которую положил перед ним на стол Партик Салливан. А говорилось там следующее:

   «Майлз, не задавайте ему больше никаких вопросов. Иначе это нас погубит. Объявите о закрытии дела прямо сейчас. Грета».

   «Могла бы предупредить и раньше, – с горечью подумал Майлз. – До того, как этот ее чертов муж, или кем он там ей доводится, начнет давать показания перед присяжными. Вся работа насмарку».

   Судья выждал, пока шум в зале уляжется, и сразу же приступил к делу.

   – Вижу, у вас там какие-то два документа, сэр Питер, – в присущей ему любезной манере начал он. – Не могли бы вы объяснить нам, что они собой представляют? Будьте так добры.

   – Вот это – свидетельство о браке, – сказал Питер. – О первом ее браке. И в нем сказано, что двадцать шестого ноября 1989 года она сочеталась законным браком с Джонатаном Барри Роузом в Ливерпуле…

   – Простите, что перебиваю, сэр Питер, но вы вроде бы сказали «Роуз»? – спросил судья. – Как цветок? Роза?

   – Да, ваша честь. Только пишется фамилия по-другому. А произносится, как цветок.

   – Благодарю вас. Прошу, продолжайте.

   – А вот этот документ – свидетельство о рождении Греты, – сказал Питер и, подняв в руке красный листок, показал суду. Голос его звучал ровно, механически, в полном противоречии с сенсационной информацией, которую он сообщал. – Имя отца в свидетельстве о браке то же, что и в свидетельстве о рождении. Это доказывает, что Грета, вышедшая замуж за Роуза, и моя жена одно и то же лицо. Что же касается Роуза, считаю, что именно он убил мою жену и пытался убить сына две недели тому назад.

   – Благодарю вас, – сказал судья и повысил голос, стараясь перекричать поднявшийся в зале шум. – Что ж, думаю, жюри присяжных не помешает взглянуть на эти новые улики, приобщенные к делу. Как вы считаете, мистер Ламберт? Ибо, по моему мнению, они имеют самое непосредственное отношение к нашему делу, особенно с учетом того, что не далее как вчера ваша клиентка утверждала, что не знает никакого Роуза или Роузи.

   – Ваша честь, прошу объявить перерыв. – Майлз вновь обрел голос, чего нельзя было сказать о самообладании.

   – Зачем, мистер Ламберт? Лично я не вижу в том необходимости. Это ведь ваш свидетель. Вы сами его вызывали.

   – Хорошо, ваша честь, не хотите давать перерыв, не давайте. Но позвольте мне хотя бы обратиться к вам в отсутствие присяжных?

   – Конечно, мистер Ламберт, вы можете ко мне обратиться. Но сначала все присяжные должны ознакомиться с документами, представленными вашим свидетелем. Назовем их уликами по делу под номерами двадцать один и двадцать два.

   Копии свидетельств, передаваемые из рук в руки, дошли уже до присяжного индуса в тюрбане, и тут Грета не выдержала.

   – Питер! Взгляни на меня, Питер! – крикнула она мужу. – Это не то, что ты думаешь. Просто дурацкий девчоночий поступок. Мы уже давно в разводе. И это убийство… я здесь совершенно ни при чем!

   Питер обернулся, взглянул на жену, и тут выдержке его пришел конец. Он походил на утопающего, напрасно старающегося всплыть на поверхность. Открыл рот, но не издал ни звука.

   Возможно, Грета приняла его молчание за знак одобрения. Впрочем, времени она терять не стала, попыталась развить успех.

   – Я сделала тебя тем, кто ты есть! – воскликнула она. – Ты знаешь это, Питер. А что сделала для тебя эта твоя Энн? Она заботилась лишь о Томасе и своих цветочках. Я спасла тебя от нее. Я тебя освободила.

   – Я уже никогда не буду свободным, Грета. Ты убила ее. И меня сделала соучастником. Ты и твоя психопатия.

   Питеру эти слова дались с большим трудом, он задыхался. Они же привели Грету в ярость. Только сейчас она впервые поняла, что потеряла мужа навеки.

   – Дурак ты, Питер, больше никто! Ты ведь сам стремился к свободе, разве не так? Хотел заполучить все: власть, славу, красивую женщину. Но за все надо платить. Так было и всегда будет. Нельзя получить это все за просто так. Во всяком случае, не в этом мире, Питер.

   Грета хотела сказать что-то еще, репортеры бешено строчили в своих блокнотах. Но договорить ей не дали. Охранник, которого Грета оттолкнула в самом начале своего демарша, вновь бросился к ней. Стащил ее с места, скрутил руки и вывел через заднюю дверь.

   – Да, уведите ее, – уже вслед ему сказал судья. В голосе его звучали командные нотки. – А что касается перерыва, о котором вы просили, мистер Ламберт, я объявляю его, но только ваша клиентка все это время будет пребывать под арестом. Вплоть до дальнейших моих распоряжений. Возможно, вам стоит переговорить с ней. Ей, судя по всему, есть, что нам рассказать.


   Судья и присяжные вышли, после этого зал заседаний быстро опустел. Репортеры бросились к телефонам сообщить о сенсации в свои газеты и редакции. Остались лишь Томас с Мэтью да сэр Питер, последний сидел на скамье свидетелей, вперясь в пространство невидящим взором. Он выглядел так, будто внутри у него что-то сломалось, словно мотор, неустанно гнавший его все вперед и вперед долгие годы, вдруг заглох. Мэтью поймал взгляд Томаса, устремленный на отца, и тихонько вышел из зала.

   Томасу хотелось подойти к отцу, но он точно прирос к полу. Он никак не мог найти нужных слов. Ведь они были чужими на протяжении столь долгого времени. Первым нарушил молчание Питер, заговорил глухим отстраненным голосом.

   – Прости меня, Том, – сказал он. – Я предал тебя и Энн, и все из-за какого-то страшного наваждения. Я предал вас обоих и пытался замаскировать свое предательство. Мне хотелось верить Грете, потому что я не мыслил жизни без нее. И позволил всему этому случиться. Все погибло, теперь уже слишком поздно.

   – Поздно для чего?

   – Для всего. Я не хочу больше жить, Том. Вот в чем главная проблема. Просто не хочу жить. Не приведи я Грету Грэхем в наш мир, наш дом, твоя мама была бы жива. Я не могу жить с этим, Том. Поверь, это невозможно.

   – Возможно, сейчас и не можешь, но позже все образуется. Все будет иначе, пап. Нельзя сдаваться.

   – Почему нельзя?

   – Потому что ты мне отец, у тебя есть я, – просто ответил Томас. Ничего другого в голову в тот момент не пришло.

   – Возможно, ты и прав, – с печальной улыбкой произнес Питер. – Но ведь из камня крови не выжать. Я иссяк, во мне больше не осталось любви. Никакой пользы тебе от меня не будет.

   – Ты все, что у меня есть! – пылко воскликнул Томас. – И мама тебя так любила. Поэтому и носила тот медальон. И меня она тоже очень любила. Это ведь она спасла меня от Роуза. Мы оба с тобой в долгу перед ней. Мы должны жить дальше, помогать друг другу.

   Томас подошел и поцеловал отца в щеку. И тут случилось нечто необычайное. Он никогда не помнил, чтоб так близко видел пронзительные голубые глаза отца, но теперь они смотрели прямо на него, и ненависти в них уже не было.

   На следующий день, ровно в 16.05, жюри присяжных признало Грету виновной большинством голосов, одиннадцать против одного. Представители прессы сходились во мнении, что этот единственный голос против принадлежал итальянцу в модном дорогом костюме, однако двое или трое склонялись в пользу индуса в тюрбане, уж очень непроницаемое у него все время было лицо. И, разумеется, ни у кого не возникло сомнений, как именно проголосовала старшина присяжных. Она буквально прокричала вердикт, а затем метнула торжествующий взгляд в сторону Майлза Ламберта, который заранее предвидел этот выпад и специально отвернулся. Затем он поздравил Джона Спарлинга с победой, но у обвинителя хватило ума и благородства признать, что он непременно проиграл бы дело, если б в руках у козырного свидетеля Майлза не появились бы в последнюю минуту новые вещественные доказательства, копии свидетельств о рождении и браке.

   И вот в половине пятого судья Грэнджер приговорил леди Грету Робинсон к пожизненному заключению. Никакой реакции на приговор, однако, все репортеры согласились во мнении, что спеси и достоинства в ней ничуть не поубавилось, когда ее повели к выходу после оглашения приговора. Нет, определенно, всем другим подсудимым было далеко до Греты Грэхем.

ГЛАВА 27

   Мужчина был одет в белый бумажный костюм. Полиция выдала его взамен одежды, которая была на задержанном, поскольку ее отправили на судебно-медицинскую экспертизу. Но полиция забрала не только одежду. Они забрали также его паспорт, туристическую путевку и повязку, что находилась на шее во время ареста. За повязкой открылся широкий шрам, тянувшийся от правого уха к толстой бычьей шее.

   Каждому опытному офицеру полиции было известно, что сама церемония переодевания в бумажный костюм производила сильнейшее психологическое воздействие на любого задержанного, тут же обезоруживала его, развязывала язык на допросах. И расколоть такого подозреваемого становилось проще. Но здесь оказался не тот случай. Мужчина носил жалкий бумажный костюм так, словно тот был пошит на заказ у дорогого портного, то и дело потряхивая выложенной на воротник длинной черной гривой волос. А сидел он, вытянув длинные мускулистые ноги, с таким видом, точно ему было наплевать на все на свете. Сидел и молчал. Просто смотрел на детектива Хернса, и на бескровных его губах играла насмешливая полуулыбка. Полицейский задавал один вопрос за другим, но ответом на них было молчание. Джонатан Барри Роуз умел пользоваться правом хранить молчание.

   Хернс понимал: он бессилен. Двигало им теперь просто слепое упорство, и позже, анализируя ситуацию, он так и не мог понять, с чего это вдруг Роуз заговорил. Возможно, просто ему все это надоело. Очевидно, что сидевший рядом во время допроса адвокат с бегающими глазками никакой роли при этом не сыграл. Роуз принадлежал к тому типу мужчин, которые самостоятельно принимают решения.

   – Как тебя звать-то? – спросил он вдруг Хернса, перебив на полуслове. Тот как раз спрашивал о его «Мерседесе».

   – Сержант детектив Хернс, полиция Ипсвича. Я ведь представился вам в самом начале допроса, мистер Роуз.

   – Ясное дело, что представился. Но не назвал при этом своего долбаного имени, сержант. Имя-то имеется? Как назвали родители, если они вообще у тебя были? Или, мать твою, не было?

   Роуз говорил тихо и медленно. Ни малейшей угрозы в голосе не угадывалось, как и желания специально употреблять нецензурные слова. А маленькие темные глазки так и впились при этом в сидевшего напротив Хернса.

   Хернс на секунду отвернулся, нервно переплел кургузые толстые пальцы. Потом, точно заклинание, произнес про себя строки из инструкции по технике допроса: «Никогда не теряйте спокойствия и самообладания при допросе подозреваемого». Что ж, придется, видно, потрафить Роузу, может, тогда удастся разговорить его.

   – Мартин, – ответил он после паузы. – Родители назвали меня Мартином.

   – Марти. Смешное имя, особенно для копа. Ну, что ж, Марти, ты ведь, видно, хочешь мне что-то сказать? Я прав?

   – Нет. Пока что я задаю вам вопросы, на которые вы отказываетесь отвечать. Впрочем, это ваше право.

   – Да будет тебе, Марти. Ты ведь хочешь сказать мне, что я по уши влип. Под самую завязку в дерьме. Мое ДНК соответствует крови, найденной на подоконнике, и тут уж ни черта не поделаешь. А во всем виноват этот урод и кретин Лонни. Это он толкнул меня, когда я пытался вынуть стекло. Он вечно спешит, неймется козлу. До добра это в наши дни не доводит. – И Роуз громко расхохотался.

   – Лонни, а как дальше?.. – спросил Хернс.

   – А никак. Лонни, и все тут. Не задавай глупых вопросов, Марти. Тебе не к лицу. Так о чем это я?.. Ах, да, ДНК. Ученые обставили нас по всем статьям. Причем не только меня. И тебя тоже, Марти. Твои старомодные полицейские хитрости уже на хрен никому не нужны. Бери себе каплю крови, тащи ее в лабораторию, и нате, пожалуйста, Джонни Разбойник получает десятку. Скоро останешься без работы, вот так, Марти.

   – Да, согласен, мир меняется. Но только в вашем случае у нас не было образчика ДНК, чтоб сравнить его с найденным. До тех пор, пока мы вас не нашли.

   – Пока я сам не свалился вам в лапы, точно спелая груша. Ничего ты меня не находил, Марти. Мальчишка нашел. Так что советую правильно воспринимать факты. Расследование ты провалил. Тебе просто вышла пруха, вот и все.

   – Можете придерживаться своего мнения, мистер Роуз. Но факт состоит еще и в том, что вы арестованы. И это дает вам прекрасную возможность изложить, как все было на самом деле.

   – Дядюшка Марти! Всегда заботится о моих интересах. Нет, тебе просто нужны ответы на твои дурацкие вопросы. А знаешь, если вдуматься, почему бы нам действительно не потолковать по душам? Мне все равно кранты благодаря этой гребаной ДНК.

   – Убийство. Чья это была идея? Ваша или Греты?

   – Моя. Я предложил, потому что она была нужна мне. И у нее хватило куража влезть в это дельце. Она хотела стать миссис Большой Шишкой, а его светлость не собирался разводиться со своей супружницей.

   – Стало быть, ваша идея. Хорошо. И когда вы с Гретой впервые заговорили об убийстве?

   – Сговорились, да? Ну, незадолго до этого самого убийства. Просто как-то увидел ее фотку в газете, как выходит она из какой-то крутого ресторана под ручку с этим слизняком, Питером Робинсоном. Нашел ее, пришел потолковать. До этого мы не виделись больше года.

   – И что же она вам сказала?

   – Ну, сперва ей эта идея не глянулась. Не хотела пачкать свои ручки. Но потом передумала. Это когда я пригрозил, что расскажу ее любовнику о нас. Я всегда был ее самым большим секретом. Грета даже родителям не сказала, что мы собираемся пожениться. Пришлось регистрироваться в Ливерпуле, где нас никто не знал. Ну и, короче, она подписалась на то, чтобы убрать ее светлость, правда, потом все тянула время, просила меня обождать, до тех пор пока не убедится, что его светлость у нее на крючке. Под конец мне все это здорово надоело.

   – Ну а чья была идея вернуться в дом перед судом? Ваша или Греты?

   – Моя. Она потом жутко обозлилась. Любила этого крысеныша, ну, во всяком случае, раньше.

   – И что же вы собирались сделать с Томасом?

   – Собирался сделать так, чтоб он испарился к чертовой бабушке. Отдать его Лонни. Уж он-то всегда умел обращаться с маленькими гаденышами.

   Роуз говорил ровным, спокойным голосом, но все же один раз сорвался, выпустил пары. Словно кто-то на секунду приотворил дверь и тут же ее захлопнул, но Хернс успел заметить нечто чудовищное и непристойное, что нормальному человеку даже вообразить трудно.

   – Испариться на время или навсегда? – спросил он.

   Роуз улыбнулся и промолчал.

   – И Грета, разумеется, тут ни при чем?

   – Ну, ясное дело. Мать вашу, я ведь уже сказал! Что, оглох, что ли? Томас был ребенком, а у нее детей никогда не было. Эта милашка Грета Роуз – сумасшедшая дура, но ведь ты это уже и без меня понял, верно, Марти? Взять, к примеру, медальон. Кретинская идея. Но она на ней настояла. Ни за что не отдал бы ей эту побрякушку, знай, что она с ней сделает. Это ж надо, спрятать гребаный медальон в стол и ждать, когда щенок найдет его. Даже Лонни никогда бы так не поступил.

   Сама мысль о том, что Роуз считает чуть ли не всех дураками и полоумными, показалась Хернсу нелепой и смехотворной, но он промолчал.

   – Ну а что произошло с драгоценностями? – спросил он.

   – Об этом забудь, Марти. Все равно никогда не скажу. Неужели не понятно?

   – А как вы относились к тому, что ваша жена живет с другим мужчиной, с Питером? Тоже, наверное, были не слишком рады.

   – Бывшая жена, Марти. Как, ты ничего не знаешь? Тоже мне, детектив долбаный. Бедный Ипсвич. Не повезло ему. Иначе не скажешь.

   Хернс с трудом подавил желание как следует врезать Роузу. А тот все больше заводился, и детектив опасался одного: вдруг он замкнется и не станет больше отвечать на вопросы.

   – Ну, хорошо, бывшая жена. Но все равно это, наверное, вас огорчало.

   – Да ни капельки! Грела сама мысль о том, что мистер Большая Шишка трахается с убийцей его родной жены. И самое сладкое тут – приговор суда. Теперь он знает, кто такая Грета, и будет жить с этой мыслью до конца своих гребаных дней. Поделом ему, слизняку и ублюдку.

   – Что значит поделом? Вам-то он что плохого сделал?

   – Спал с Гретой. Разве этого мало?! – завопил Роуз. Он окончательно потерял самообладание. – Если б не эта тварь, она бы осталась со мной. Я увел ее от этой грязной свиньи, ее папаши, я женился на ней! И не моя вина, что она жрала эти гребаные таблетки и потеряла ребенка.

   – Стало быть, вы ни в чем не считаете себя виноватым, так, что ли, понимать, мистер Роуз? Ни в чем не повинная женщина погибла из-за вас. Мальчик потерял мать. А вы, выходит, ни в чем не виноваты?..

   Роуз не ответил, впрочем, в том не было нужды. Все было написано у него на лице. Никогда прежде Хернсу не доводилось видеть, чтоб человеческое лицо дышало столь всепоглощающей яростью и ненавистью. За все двадцать пять лет службы в полиции.

   – Ладно. Сказать вам, как вижу, нечего, – заметил он. – Да и у меня вопросов больше нет. Допрос окончен. Я выключаю магнитофон.

   Хернс щелкнул кнопкой и чуть ли не бегом покинул комнату. Хотелось глотнуть свежего воздуха.

ГЛАВА 28

   Четыре года спустя, солнечным весенним днем Томас сидел за рулем «Астон Мартина», некогда принадлежавшего его матери. Он ехал из Оксфорда в Лондон. В университете только что закончился семестр, и он договорился со своим старым другом Мэтью Барном, что заедет за ним в Бэттерси и заберет с собой. Они планировали добраться до дома «Четырех ветров» во Флайте до наступления темноты, если, конечно, на дорогах не будет пробок. Мэтью сам просил его приехать. Они с Томасом не виделись очень давно, к тому же старый друг недавно потерял отца.

   – Прими мои соболезнования, Мэт. Мне, правда, страшно жаль, – сказал Томас, когда машина отъехала от дома Барнов. На заднем сиденье рядом с сумкой Томаса лежал чемодан с вещами Мэтью.

   – Спасибо. Ладно, не бери в голову. Сам знаешь, он не так уж много времени проводил со мной. Если теперь это вообще имеет значение.

   – Да, был таким одиноким волком. Вечно запирался в этой маленькой своей комнатушке в конце коридора. Просиживал там чуть ли не сутками напролет. Вы ее еще как-то смешно называли?

   – Папашиной берлогой. Знаешь, туда никто не входил, кроме него самого. И вот когда он умер, открыли дверь и нашли там целые горы книг с кроссвордами. Несколько пустых бутылок из-под водки и горы книг и журналов с кроссвордами. Что за жизнь!

   – Ну а как все это восприняла мама?

   – О, она держится молодцом. Учит японский, представляешь? Дороти, сестра, считает, что у нее завелся поклонник японец. Мы получили за отца хорошую страховку, так что теперь на жизнь ей вполне хватает. Может и собой заняться. Ну а ты как поживаешь? Как отец?

   – Да вроде бы ничего. Он никогда не приезжает во Флайт, так что видимся мы раз в два месяца. И всякий раз нам почти нечего сказать друг другу, хотя теперь это меня мало волнует. Он много пьет, все время сосет свое виски, вот и сидим в тишине и согласии. Иногда он рассказывает мне о книге, которую пишет.

   – О чем же эта книга?

   – О шпионах. Предателях. Людях, которые предали свою страну.

   – Ясно. Понимаю, почему его заинтересовали эти типы.

   – Вообще-то я рад, что он нашел себе занятие. После суда и отставки долго пребывал в растерянности. Сейчас, конечно, лучше, вот только уж больно много пьет.

   – А с Гретой видится?

   – Пытался увидеться сразу после суда, ну, помнишь, я тебе говорил. Но она отказалась от этой встречи. И лично мне кажется, что теперь он потерял желание навещать ее. Она в тюрьме где-то на севере. Возможно, ее греет мысль, что находится она по соседству с матерью.

   Им повезло. Дорога была свободной, и около семи они проехали через Кармут. Но по мере приближения к дому «Четырех ветров», Томас сбросил скорость. Он не был дома больше месяца и беспокоился за тетушку Джейн, та сильно сдала за последнее время. Старушка скрывала свой возраст, но, по прикидкам Томаса, ей было никак не меньше восьмидесяти. Начали сказываться годы, она уже не могла вести дом так, как делала это прежде. Три раза в неделю ее навещала Грейс Марш, помогала по хозяйству, а Кристи приглядывал за садом. Но старая экономка настояла на том, что сама, лично, будет протирать от пыли все фамильные портреты и чистить столовое серебро.

   Однако беспокойство Томаса на этот раз не оправдались. Едва успев войти, он попал в крепкие объятия тетушки Джейн. Затем она принялась готовить им чай с несметным количеством домашней выпечки, но Томас остановил ее. Ему хотелось прогуляться по пляжу до наступления темноты. И вот он оставил Мэтью распаковывать вещи, а сам пошел к северной калитке. Багровый шар солнца низко нависал над горизонтом, на фоне темнеющего неба отчетливо вырисовывались силуэты старых вязов.

   Томас распахнул калитку и вышел на лужайку за домом. Он услышал грохот разбивающихся о берег валов задолго до того, как подошел к пляжу, но внезапно открывшееся перед ним необъятное морское пространство, как всегда, оказалось потрясением. Он подошел к самой кромке воды, пенный прибой лизал ступни, и подставил лицо последним лучам солнца.

   В этот момент Томасу казалось, что на свете не существует ничего, кроме песка, моря и неба над домом «Четырех ветров», возвышавшимся на холме. Он стоял и почти физически ощущал присутствие всех Сэквиллей разом, и тех, что давно ушли, и тех, что придут ему на смену. Он думал о бабушке, о том, как бешено она скакала на лошади по песчаному пляжу, думал о маме, представлял, как купалась она в бухточке среди скал еще ребенком. Он вспоминал свое детство, юность. Он был неотъемлемым звеном в великой цепи своих предков, самых древних, имен которых он даже не знал, и эта цепь была протянута в отдаленное будущее, которого он тоже никогда не увидит и не узнает. Но теперь этот маленький уголок Англии принадлежал ему. Был его собственностью, его наследством…


Примичания

Примечания

1

   Eminence grise (фр.) – серый кардинал.

2

   «Харродз» – один из самых дорогих и фешенебельных универсальных магазинов Лондона.

3

   Перевод А. Кронберга.

4

   Lofthouse – в переводе с английского «чердак».

5

   Фамилия Греты Грэхем (Grahame) начинается с буквы «G».

6

   Английские слова «Rose» и «Rows» (в переводе «ряды») пишутся по-разному, а читаются (произносятся) одинаково – Роуз.