Время перемен

Кэтрин Куксон

Аннотация

   Подрастает третье поколение Молленов. И хотя у сына Барбары есть роковая метка – седая прядь у виска, кажется, что спокойствие и счастье в семье непоколебимы. Но неожиданно Барбара встречается со своей первой любовью…




Кэтрин Куксон
Время перемен

Часть 1
Полный круг

Кэти, 1885 год

Глава 1

   Над узкими перенаселенными улочками погруженного в сумерки квартала зловещим облаком висело удушливое зловоние.

   Мисс Кэти Беншем подобрала юбки и собралась было перешагнуть через сточную канаву, как вдруг ее едва не сбила с ног орущая ватага босоногих мальчишек. Они преследовали обезумевшего от ужаса пса, к хвосту которого была привязана целая гроздь консервных банок. Кэти чудом успела увернуться.

   – Перестаньте, остановитесь сейчас же! – закричала девушка, но мальчишек уже и след простыл: они скрылись за поворотом на другую, такую же узкую и грязную улочку. Кэти проводила их осуждающим взглядом. – Вот вам и образование, – презрительно бросила она и двинулась дальше.

   Когда в 1880 году правительство, наконец, сделало обязательным обучение детей, Кэти обрадовалась, по своей наивности полагая, что образование решит многие проблемы, особенно детей и молодежи. Но реальная жизнь очень скоро умерила ее восторги. Некоторым родителям идея понравилась, и они говорили: «Да, образование вещь хорошая. Оно даст нашим детям шанс, которого мы не имели. Удалось бы нам только удержать их в школе». Но большинство встретило новшество в штыки.

   «Что это они там наверху придумали, – возмущались недовольные. – К чему нашим детям школа? Ученьем сыт не будешь. Слишком легкая у них стала жизнь. Мы-то с малых лет на фабрике вкалывали».

   Красильни, газовые заводы и фабрики, фабрики, фабрики, без конца и края. Но уж кому-кому, но только не Кэти следовало смотреть на фабрики свысока, а тем более презирать их. Все блага жизни, которыми она пользовалась, приносила ей фабрика отца. Правда, достаток и спокойствие не удовлетворяли девушку. Быть может, оттого, что корни ее произрастали из таких же рабочих окраин, по которым она теперь шла.

   Пять лет прошло, как умерла ее мать. Кэти часто мысленно переносилась в прошлое, с болью в сердце думая о прошедшей в нужде юности матери. Но Матильда в свое время переживала об этом гораздо меньше. Она довольствовалась малым. Еда в достатке, жаркий огонь в камине, и муж рядом, – вот все, что делало ее жизнь полной и значимой. Не прибавило ее честолюбия ни переселение из бедняцкой части Манчестера на Палатин-роуд – в особняк с названием «Драйв 27», ни переезд в Хай-Бэнкс-Холл в графстве Нортумберленд. Ее душа навсегда осталась в тех краях, где она родилась и выросла. На нее не смогли повлиять ни постоянно растущее богатство, ни даже присутствие гувернантки мисс Бригмор. Вот какой была Матильда Беншем.

   С некоторых пор Кэти стала замечать какую-то непонятную раздвоенность в своих мыслях. Три раза в неделю она появлялась в этом квартале, где с половины восьмого вечера до девяти вела занятия со взрослыми. Некоторые ее ученики приходили в класс прямо с работы. Она учила их читать и писать. Но прежде чем познакомить с алфавитом, Кэти показывала, как пишутся их имена, и они послушно выводили: Мэри Макманус, Джейн Горгон, Флори Смит, Ада Уилкинсон. Из двадцати семи фамилий только две были ирландские: Маккейб и Макманус. По субботам она занималась чтением в так называемой «сильной» группе, но такой она была только по названию. Никто не блистал здесь способностями. За пять лет Кэти не удалось подготовить ни одного ученика, кем бы она могла гордиться. Иногда девушка винила себя, ей казалось, что преподавание – не ее стезя. Тем более что в городе находились более удачливые учителя, имеющие право с полным основанием хвалиться глубокими знаниями своих учеников, среди которых вырастали хорошие ораторы, выступавшие от лица профсоюзов. Даже воскресные школы добивались лучших результатов. Но потом она все отчетливее стала сознавать, что на нее, дочь владельца фабрики, поглядывали с недоверием. Не помогало и то, что ее отец, Гарри Беншем, сам вышел из рабочей среды. Люди, страждущие учиться, не торопились в ее группы. И ей доставались самые неспособные. «Даже мисс Бригмор вряд ли удалось бы научить их большему», – думала Кэти.

   Но еще больше девушку расстраивало то, что она стала выполнять свою работу без души. После долгих раздумий Кэти пришла к выводу: у нее отсутствуют необходимые первопроходцам качества, а еще недостает упрямства и самолюбия, без которых не преодолеть препятствий, стоящих на пути к цели, если быть по-настоящему преданным делу.

   Приобретенный за пять лет преподавательский опыт подвел Кэти к удручающему выводу: для большинства обитателей этих человеческих муравейников главными ценностями были и оставались пища и теплый кров. Крайняя нужда в этом и являлась основной причиной их тяжелой жизни, а вот неграмотность, как видно, мешала им гораздо меньше.

   Прекрати она свои уроки, мало кто пожалел бы об этом. Для нее это не было тайной. Кэти давно бы все бросила, если бы не один человек. Это был не отец, не мисс Бригмор (в прошлом ее гувернантка, а теперь жена отца), и не ради брата Джона продолжала она держаться за свою идею. Причиной был Вилли Брукс, за которого девушка собралась выйти замуж, поднявшийся, как и ее отец, с самых низов.

   Через несколько минут Кэти выбралась из паутины узких улочек. Дышать стало немного легче, но невзрачные строения вокруг тоже не могли порадовать глаз. Их унылое однообразие нагоняло тоску.

   Девушка пересекла главную улицу, служившую своеобразной границей, разделяющей социальные слои. За ней после скопления магазинов, пивных и церквей располагались ряды соединенных друг с другом одноквартирных домов, где обитала рабочая элита, смотревшая свысока на тех, кто стоял рангом ниже. Дальше шло открытое зеленое пространство – еще одна граница, за которой начинались владения тех, в чьих руках были богатство и власть.

   Ни у кого бы не повернулся язык назвать здания этой части города просто домами. Это были особняки, резиденции, как их иногда величали. На письмах, адресованных владельцам этих апартаментов, неизменно присутствовал почтительный титул «эсквайр».

   Драйв 27 находился ближе к центру привилегированной части городской территории. Здесь Кэти родилась, и этот дом казался ей роднее, чем Хай-Бэнкс-Холл в Нортумберленде, хотя большая часть ее жизни, с четырех до девятнадцати лет, прошла именно там.

   А еще этот первый в ее жизнь дом привлекал Кэти тем, что в нем она собиралась свить свое семейное гнездо. По крайней мере еще год назад девушка была в этом твердо уверена. Но постепенно ее стали одолевать сомнения. Она смогла посмотреть на Вилли глазами окружающих и увидела жениха несколько в ином свете. Когда же это началось? Долгое время Вилли Брукс представлялся Кэти в романтическом ореоле. Он казался ей похожим на ее отца: честолюбивым, напористым, предприимчивым, но честным. Кэти даже считала, что Вилли способнее отца. Ведь фабрика досталась отцу от первой жены, а Брукс своими силами к двадцати девяти годам уже добился места помощника управляющего. Но девушка все чаще задумывалась, действительно ли ум помог Вилли продвинуться по службе, или он преуспел за счет хитрости и подхалимства. В одном лишь Кэти не сомневалась: после женитьбы Брукс не собирался довольствоваться прежним положением, а мечтал стать партнером ее отца. Вилли не распространялся на эту тему, но девушка научилась понимать его и без слов. Для Кэти не являлось секретом и то, что Вилли, хотя и любил ее (в этом она ни секунду не сомневалась), тем не менее считал волшебным ключиком, способным открыть ему дверь в мир больших возможностей.

   Кэти прошла в железные ворота и направилась по дорожке к дому. На полпути она остановилась, задумчиво глядя на смутно вырисовывающиеся в сумерках контуры здания. «Что же делать?» – спрашивала она себя. До свадьбы оставалось ровно два месяца. Скоро начнут поступать подарки. Если в ближайшее время не сделать решающий «шаг», то она уже никогда не решится на это. Жаль, что рядом нет ни отца, ни Бриджи, ни Джона – никого, с кем можно было посоветоваться.

   Кэти вошла в дом, запыхавшись, словно от быстрого бега. Она прошла сквозь небольшой зимний сад и открыла дверь в холл. Подойдя к зеркалу, девушка стала вытаскивать шпильку из шляпки, как вдруг ее внимание привлек доносившийся из гостиной голос. Она оставила свое занятие и, отступив на несколько шагов, заглянула в комнату. В центре стоял ее будущий муж и разговаривал с кем-то для нее невидимым. Речь шла о мебели, которую он настроился поменять. Кэти поспешно вытащила вторую шпильку и, сдернув шляпку, швырнула ее на стол. Не задерживаясь, она подошла к двери гостиной и остановилась на пороге. Вилли стоял к ней спиной, выбросив вперед руку. Он обращался к горничной Белле Брекетт, с подносом в руках ожидавшей у стола. Белла опасливо перевела взгляд с будущего хозяина на хозяйку.

   – Да, Белла, этим я как раз и займусь. Всю мебель отсюда – вон. – Он обвел комнату широким жестом.

   – В самом деле? – не выдержала Кэти.

   Вилли резко обернулся, но на его красивом, хоть и немного грубоватом лице не отразилось и тени замешательства.

   – А, это ты, здравствуй, – как ни в чем не бывало произнес он.

   Кэти не удостоила его ответом. Она быстро вошла в гостиную и распорядилась:

   – Белла, принеси мне выпить что-нибудь холодное.

   – Да, мисс.

   Она подождала, пока дверь за прислугой закроется, и только после этого заговорила.

   – Значит, ты решил все здесь перетряхнуть?

   – Послушай, дорогая. – Вилли пошел к ней, раскрыв объятия, но девушка оттолкнула его, и не в силах больше сдерживаться, эмоционально заговорила:

   – Мистер Брукс сказал свое слово. Он собирается очистить эту комнату, но думаю, на этом он не остановится. Такая же участь ждет весь дом. А как же мое мнение и мои вкусы? Уже не в счет? Ты определил, что хочется тебе. Как же, хозяин повелел! Слово хозяина – закон. Ты сказал Белле, что…

   – Успокойся, – оборвал ее Вилли, – к чему этот высокомерный тон, – теперь он говорил жестко. – Что это на тебя нашло? С чего вдруг набросилась на меня? Ты вечно не в духе возвращаешься со своих занятий. А я здесь при чем? Я всего лишь сказал…

   – Что собираешься все выбросить, – уточнила Кэти.

   – Хорошо, хорошо. – Вилли примирительно закивал головой. – Пусть я так сказал. Весь дом стоит как следует перетряхнуть.

   – Неужели? – Ее тон снова стал подчеркнуто спокойным.

   – Слушай, оставь, пожалуйста, эти манеры и этот поучающий тон мисс Бригмор. Ты же знаешь, я этого терпеть не могу. А насчет интерьера, мы же с тобой об этом говорили. Ты сама сказала, что тебя раздражают эти салфеточки на мягкой мебели, резные узоры у камина, не нравился линолеум в спальне, и ты собиралась купить ковры.

   – Да, я действительно подумывала о коврах, признаюсь, что и салфетки мне наскучили и все такое прочее. Но я обсуждала это с тобой, а не с прислугой. Я спрашивала твоего совета. Но у меня и в мыслях не было выбрасывать все. Здесь есть мебель, которая мне очень нравится. Например, вот этот диванчик. – Кэти похлопала рукой по валику. – У него такая милая обивка. Ты что же, собираешься и его заменить на другой, набитый конским волосом? А, может быть, тебя потянет в иную крайность и ты предпочтешь мебель в стиле Людовиков? Возможно, тебе захочется отправиться во Францию и познакомиться с убранством французских салонов?

   – Перестань, прекрати сейчас же! – Его лицо пылало ярче пламени. – Я тебе тысячу раз повторял, что не выношу манер с Хай-Бэнкс.

   – Вот как? – Кэти чуть повернула голову и взглянула в окно на сгущающиеся сумерки. – А мне казалось, ты будешь только приветствовать эти манеры, ведь они так соответствуют стилю жизни, к которому ты стремишься.

   – Что еще за стиль, к чему ты клонишь? Да что с тобой в конце концов? Разве не ты постоянно повторяешь, что каждый должен стремиться к лучшей жизни? Ты три раза в неделю отправляешься в трущобы и забиваешь этим женщинам мозги.

   – Да, ты прав. – Девушка резко повернулась к Вилли. От ее спокойствия не осталось и следа. – Я учу их читать и писать, а еще поддерживать чистоту и вести пристойную жизнь. Но они никогда не должны забывать, кто они.

   – Вот, вот. – Губы его искривились в язвительной усмешке. – В этом-то все дело. Их нужно подтолкнуть, заставить действовать, но так как они не должны забывать, кто они есть, значит, им запрещается переступать заветную грань, чтобы подняться на твой уровень. В противном случае…

   – Не надо извращать смысл моих слов. И не стоит доказывать, что ты борец за социальную справедливость. Тебя волнуют интересы единственного человека, его имя Вилли Брукс. Твоя беда в том, что твои амбиции непомерно выросли, и прежняя жизнь для них стала тесной. Ты отказался от старых друзей, даже отца с сестрой услал в Донкастер. И еще пытался убедить меня, что это делается для их же блага. На самом деле отцу не было места в твоих грандиозных планах. Кто он такой? Всего лишь бывший слуга, дворецкий в Хай-Бэнкс-Холле. Об этом стали бы вспоминать. А владелец фабрики Вилли Брукс никак не желал с этим мириться. Признайся, что цель твоя именно такая. Тем более, что мой брат Дэн далеко и возвращаться не собирается, а значит, тебе не конкурент. Остаемся только Джон и я. Когда мы поженимся, все что я имею, станет твоим, ведь верно? И ты, безусловно, заметил, что Джон в последнее время неважно себя чувствует.

   – Замолчи сейчас же! Остановись, пока не поздно. Ты и так наговорила достаточно, о чем завтра пожалеешь. – Вилли схватил ее за плечи и встряхнул.

   Кэти вырвалась и, отбежав за диван, крикнула:

   – Ни о чем я жалеть не буду. Все сказанное мною – правда, и тебе это отлично известно! И еще. – Не сводя с него глаз, она рывком сняла с пальца кольцо и протянула ему. – Возьми, все кончено.

   Вилли вновь изменился в лице, на этот раз он смертельно побледнел, даже губы побелели, что особенно было заметно на фоне начинавшей темнеть щетины. Он втянул голову в плечи и сразу стал походить на быка, готового ринуться в бой. Когда Брукс заговорил, голос его больше напоминал рычание разъяренного зверя.

   – Нет, Кэти Беншем, ничего у тебя не выйдет. Это ты меня заманила. Я всегда был честен с тобой и с твоим отцом. Я обещал ему подождать, пока тебе не исполнится двадцать один год. Мы уже три года обручены, а теперь ты заявляешь мне такое. – Он наклонил голову и почти шепотом спросил: – Почему, почему?

   Девушка, скованная страхом, молчала. Вид Брукса внушал ей ужас. На протяжении нескольких лет ей приходилось забираться в жуткие трущобы, она вдоволь насмотрелась всякого. Но даже самые отталкивающие обитатели трущоб вызывали у нее только отвращение и омерзение, но совсем не испуг. Глядя теперь на перекошенное злобой лицо, когда-то казавшееся ей красивым, Кэти вдруг поняла, какого кошмара ей удалось избежать, отказавшись связать судьбу с этим ужасным человеком. Перед ней стоял именно тот Вилли Брукс, с которым после свадьбы ей очень скоро пришлось бы познакомиться. Ему было бы мало быть хозяином в доме, он возомнил бы себя всемогущим господом Богом, которому все дозволено.

   – Я… я совершила ошибку. – Ее голос едва заметно дрожал. – Но вовремя это поняла. Так будет лучше для нас обоих.

   – Нет, маленькая мерзавка, забудь об этом. Кольцо останется у тебя, и мы с тобой поженимся. Иначе…

   – Не смей так со мной разговаривать, – крикнула Кэти. Волна гнева захлестнула ее, унося страх. – Мы не поженимся никогда. И теперь, будь добр, уходи. Я… не желаю больше видеть тебя в моем доме. Это мой дом, запомни, раз и навсегда – мой. Мне дал его отец, а тебе с детства хотелось его заполучить. – Она умолкла, заметив, что Вилли бьет нервный озноб. Даже для толстокожего Брукса потрясение оказалось слишком сильным. В своем воображении он уже видел себя правителем маленькой империи. И вот все рушится. Он рисковал потерять слишком много в этой битве.

   – Не думай, что ты победила, – произнес Брукс, словно прочтя ее мысли. – Не воображай, что уничтожила меня. В городе полно фабрик и заводов, где с радостью заходят меня принять. Если я уйду с вашей фабрики, через полгода доходы на ней могут упасть вдвое. В моих силах такое устроить. Но пока я останусь, а уйду, когда выберу подходящее время. Вот тогда и посмотрим, кто кого.

   Девушка смотрела, как он застегивает пиджак с такой злостью, что, казалось, петли не выдержат. И внезапно ее пронзила запоздалая мысль: он и слова не сказал о любви. Она не услышала ничего похожего на: «Я все равно люблю тебя, Кэти», или: «Почему ты меня разлюбила?».

   Она всегда была уверена, что чувства Вилли глубоки и сильны. Возможно, поэтому она долгие годы не замечала не совсем приятные его черты. Впечатлительную Кэти привлекли в Бруксе его мужественная внешность, решительность и напористость, иногда отдававшая наглостью. Все это напоминало девушке несколько грубоватые манеры отца.

   Теперь же она увидела его истинное лицо и ужаснулась. Какие бы чувства он к ней ни питал, они служили для него всего лишь средством осуществления честолюбивых замыслов. И в этот момент любовные чувства вытеснила ярость. Его грандиозные планы летели в тартарары из-за женских причуд. Женщина угрожала его мечте!

   Он подошел к двери и уже на пороге обернулся. Глаза мужчины метали молнии. Горечь и злоба состарили его: он выглядел гораздо старше своих двадцати девяти лет.

   – Я сейчас иду к Джону, – заявил Вилли Брукс. – Не думай, что все так просто закончится, можешь быть уверена. Но если образумишься, обещаю все забыть.

   Она насмешливо рассмеялась и заговорила в духе мисс Бригмор:

   – Благодарю, мистер Брукс, буду вечно помнить вашу доброту. А если в будущем и пожалею, что рассталась с вами, буду знать что должна винить только себя. – Она отдавала себе отчет, что этого ей Вилли никогда и ни за что не простит. Он шагнул в ее сторону, и сердце девушки снова сжалось от страха, когда она заметила, чего ему стоило сдержаться и не дать волю рукам. В другой ситуации он, возможно, не стал бы с ней церемониться. Брукс вырос в среде, где ударить женщину не считалось зазорным.

   Он не посмел поднять на нее руку, но и не смог промолчать. Кэти чувствовала, он не допустит, чтобы последнее слово осталось за женщиной. Когда Брукс заговорил, его угрозы не показались ей серьезными: уж слишком по-детски запальчиво звучали слова.

   – Видит Бог, я расквитаюсь с тобой, Кэти Беншем. Бог услышит мои молитвы, тебе не видать в жизни удачи. Запомни хорошенько этот вечер: ты будешь жалеть о нем до самой смерти. Тебе еще придется вдоволь хлебнуть горя. Клянусь Богом, так и будет!

   Как только дверь за Бруксом захлопнулась, у Кэти подкосились ноги. Она успела схватиться за стул и обессиленно рухнула на сиденье; уронила голову на грудь и крепко сцепила пальцы. Она избавилась от него. Правда, это получилось не совсем честно. Его разговор с Беллой оказался очень удобным предлогом. Но какая теперь разница. Все кончено! Она свободна! Впереди только объяснение с отцом и Джоном.

Глава 2

   Гарри Беншем перекатился на другой край огромной кровати под балдахином и, утопая в пышном пуховике, успел перехватить жену, приготовившуюся вставать.

   – Куда спешишь, останься, мы с тобой поболтаем.

   – Уже половина восьмого.

   – И что из этого? – Он повернул ее к себе лицом. – Это наш дом, и нам не надо вскакивать с постели ни свет ни заря.

   – Ты же знаешь, я привыкла вставать рано и люблю выходить к завтраку в половине восьмого, кроме того, это…

   – Знаю, знаю, что ты скажешь, это дисциплинирует прислугу. Но миссис Кенли и без того в состоянии поддерживать порядок и присматривать за прислугой хоть до половины одиннадцатого. – Он ласково взял ее за подбородок. – Слушай, в тебе будет жить мисс Бригмор, пока тебя не понесут отсюда в последний путь. Могу побиться об заклад, ты и тогда не упустишь случай покомандовать: отодвинешь крышку, когда гроб будут опускать в могилу, и скажешь: «Держите ровнее», – стараясь подражать голосу жены, произнес Гарри.

   – Ну, Гарри, ты и скажешь.

   Они откинулись на подушки и дружно рассмеялись.

   – Сколько мы уже женаты? – Он нежно погладил ее по щеке.

   – Вполне достаточно, чтобы ты успел покончить со своими фривольностями.

   – Фривольности, придумаешь тоже, – он фыркнул от смеха. – Я – и вдруг фривольности. В следующую субботу исполнится ровно три года и одиннадцать месяцев, как мы поженились. И признаюсь тебе, у меня не было раньше таких счастливых дней. Ты замечательная женщина, но только когда забываешь, что уже больше не мисс Бригмор, а миссис Беншем. Но чувствую, тебе не избавиться от привычки командовать до конца дней. Учти, я и на это не жалуюсь, мне даже нравится, но… – Он легонько толкнул ее в грудь. – Но только не в половине восьмого. Если бы Матильда подняла меня с постели в половине восьмого, когда мне не надо было идти на фабрику, я бы не знаю, что с ней сделал. Знаешь, Бриджи, я частенько думаю о ней.

   – Я тоже, Гарри.

   Он улегся на спину и уставился в край балдахина.

   – Она знала, что все так и случится. Перед смертью ей пришло в голову, что мы с тобой будем вместе. Я удачливый человек. – Гарри снова повернул к ней лицо. – Мне всегда в жизни везло… Даже с первой женой. Не встреть я ее, у меня не было бы фабрики. Потом Матильда. Она была хорошая женщина. Я, бывало, набрасывался на нее, но она не обижалась. Она любила меня до последнего дня. – Он повернулся к жене всем телом и заглянул в глаза. – Я никогда тебя не спрашивал, ответь мне сейчас, ты любишь меня, Бриджи?

   Она не отвела взгляд. Это уже была не мисс Анна Бригмор, которая в 1845 году приехала в Хай-Бэнкс-Холл воспитывать детей, находящихся под опекой Томаса Моллена. И не та женщина, которая стала любовницей Томаса и служила ему двенадцать лет, после того как он лишился всего. Она вырастила его несчастную дочь Барбару, ту, что заполнила ее душу холодом пустоты, уехав с Дэном Беншемом. Брак с ним стал для девушки способом вырваться на свободу. Гарри видел не страдающую от одиночества женщину, которая с благодарностью, но без любви, согласилась выйти за него. Напротив, замужество придало ей силы и уверенности, словно возродив заново. Поэтому теперь с искренним чувством Анна могла ответить на вопрос мужа:

   – Да, я научилась любить тебя.

   – Милая, – выдохнул Гарри и обнял ее.

   Тесно прижавшись друг к другу, они провалились в податливое пуховое облако. Гарри с чувством поцеловал жену.

   – Время завтракать, – напомнила она, мягко, но настойчиво высвобождаясь из объятий.

   – К черту завтрак, – откликнулся Гарри.

   Она села, собираясь спустить ноги с постели, но он поймал ее за рубашку. Бриджи на мгновение замерла, но потом строго сказала:

   – Мистер Беншем, отпустите мою рубашку.

   – А вот и не выпущу, не выпущу!

   – Предупреждаю, мистер Беншем, если не отпустите, столкну вас на пол.

   Он разжал руку и, откинувшись на подушки, оглушительно расхохотался.

   – Не закрывай дверь, я хочу с тобой разговаривать, – попросил он, когда жена отправилась в соседнюю комнату умываться. Но Гарри лежал молча, слушая, как плещется вода. – Может, выберемся в выходные на концерт этого парня, Чарльза Халле? – спросил он через некоторое время.

   – Мне кажется, его концерты начнутся не раньше осени, – ответила Бриджи.

   – Ну, наверное, есть и еще что посмотреть. Помню в молодости Филипп, брат моей первой жены, тот что умер молодым, все ходил на концерты, и называл их концертами для джентльменов.

   – Думаю, от них и происходят современные концерты.

   – Можно в театр сходить на что-нибудь веселенькое.

   – Если погода не переменится, в выходные будет очень жарко.

   – Я только предложил. Мне и дома хорошо. Просто показалось, что ты скучаешь.

   Бриджи появилась в дверях, расправляя халат.

   – Так, по-твоему, мне здесь скучно?

   – Да, иногда у тебя такое лицо, будто тебя одолевает скука.

   Она медленно покачала головой и улыбнулась.

   – Мне не скучно, Гарри. Как можно скучать здесь и с тобой? Никогда не думай об этом.

   – Иди сюда, – позвал он.

   – И не подумаю. Я иду вниз завтракать. – Тон ее не терпел возражений: в ней вновь заговорила мисс Бригмор. Женщина повернулась и снова скрылась в гардеробной.

   – Не забывай, – крикнул он ей вслед, – я обещал тебя когда-нибудь побить и побью. Ты меня временами просто бесишь. Ты можешь вывести из себя, как молодая красотка, хоть тебе уже шестьдесят четыре.

   Бриджи вновь показалась в дверях, застегивая пояс на платье.

   – Если говорить о соответствии возрасту, то должна заметить, что в твои шестьдесят шесть пора стать степенным, а ты ведешь себя, как норовистый, необъезженный жеребец.

   Она осуждающе качнула головой и удалилась, а Гарри расплылся в довольной улыбке. Кроме всего прочего его Бриджи точно знала, как польстить мужчине.

   Спустя несколько минут, миссис Беншем вновь вошла в спальню. Не обращая внимания на протесты мужа, она стащила с него одеяло, потом, взяв со стола золотые часы, положила их в карман платья и уже у самой двери, как бы между прочим заметила:

   – Пожалуй, на следующей неделе мы сходим с тобой куда-нибудь. – И без всякого перехода продолжала: – Пора нам установить ванну, а еще лучше две, вторая будет для гостей. Я видела объявление.

   Пока Гарри раздумывал, как бы получше ответить, дверь за женой уже закрылась.

   – Ванны! – запальчиво выкрикнул он. – Ишь, что выдумала. Ты меня в ванну не заманишь ни за что. – Ванны! – кипя от возмущения, Беншем двинулся в гардеробную. – «Что еще взбредет ей в голову, – с досадой думал он. – Причем тут ванны, я говорил, что хочу послушать музыку, а ее занесло неизвестно куда».

* * *

   После завтрака Бриджи отправилась в свой кабинет. Она собиралась обсудить с миссис Кенли меню на день и поговорить о других делах. К примеру, дворецкому Армстронгу и ливрейному лакею Эмерсону нужно было заменить форменную одежду. Она также хотела рассказать о своих планах нанять постоянную швею. Бриджи рассудила, что обойдется дешевле, чем заказывать форму в Хексеме. По ее подсчетам, расходы можно было сократить на треть. И дело было не в необходимости экономить. Сказывалась выработанная годами привычка к бережливости.

   Только миссис Беншем успела поздороваться с миссис Кенли и пригласить ее сесть, как дверь настежь распахнулась, и в комнату ворвался Гарри, размахивая письмом.

   – Ты ни за что не догадаешься, что в нем, – кричал он. – И все же попробуй.

   Миссис Кенли тут же вскочила. Бриджи едва удержалась, чтобы не последовать ее примеру, настолько сильно подействовал на нее вид взволнованного мужа.

   – Хорошие новости? – стараясь говорить спокойно, спросила она.

   Гарри оперся о стол и наклонился к ней.

   – Тройня, – благоговейно прошептал он.

   – Тройня? У кого? – удивленно моргнула Бриджи.

   – Тройня, неужели непонятно? – теперь он говорил во весь голос. – У Дэна с Барбарой – тройня!

   Бриджи словно пружина подбросила. Подняв руки к лицу, она растерянно смотрела то на экономку, то на Гарри, вопящего на весь дом.

   – Как вам новость, миссис Кенли? – кричал он. – Неплохо, да? Я дедушка, трижды дедушка! – Он схватил Бриджи за плечи. – Идем, идем, это надо как следует отметить. Миссис Кенли, передайте Армстронгу, чтобы он выставил прислуге к обеду с полдесятка бутылочек – тем, кто в доме, и дворовым. Пусть выбирают: виски, бренди. Нет, лучше пришлите ко мне Армстронга, я ему сам все скажу.

   – Да, конечно, сэр, сейчас же отправлю его к вам. Как я рада за мистера Дэна и мисс Барбару, то есть миссис Дэн, – тараторила, сияя улыбкой экономка. – Такая замечательная новость. Я… я так рада за вас и… за них.

   – Спасибо, миссис Кенли, – дрогнувшим голосом поблагодарила Бриджи, тело ее сотрясала дрожь. Она не сопротивлялась, когда Гарри взял ее за плечи и вывел из комнаты. Мысли путались у нее в голове. Барбара, ее горячо любимая Барбара, наконец-то стала матерью. А до этого две неудачи, два разочарования. И вот – тройня. Если бы только они были в Англии. Ну почему бы им не вернуться. – Если бы они были здесь, мы могли бы к ним поехать, – печально проговорила Бриджи, войдя в гостиную.

   – Но мы же можем съездить и во Францию.

   – Нет.

   – Почему, нет?

   – Ты же знаешь. Она… она никогда нас не приглашала к себе. И Дэн тоже. Мы не можем ехать без приглашения.

   – Ну, нет! – Гарри выразительно помахал у нее перед носом пальцем. – Теперь все иначе. Не думай, что я допущу, чтобы три моих внука жили вдали от меня и их воспитали, как каких-то французишек. Ни за что! Когда они жили там вдвоем – одно дело. Но теперь все по-другому. Господи! – Запрокинув голову, он подошел к окну. – Я не думал, что такое еще возможно. У Джона и Дженни вообще ничего, никакого намека. Потом у Барбары два раза случались неудачи. Последняя надежда Кэти. Может быть, через год ей будет уже чем меня порадовать. Думаю, девочка будет плодовитая. Кэти вся в меня. Скорее всего, сразу забеременеет.

   Бриджи молча смотрела на мужа. Его слова звучали, как заклинания. Казалось, он действительно говорил с Богом. Женщина понимала, что ему не нужно мешать. Это было особое событие в их жизни. Просто каждый переживал его по-своему.

   – Да, Кэти, – вспомнил Гарри. – Я получил от нее письмо. Что-то там не так. Она сегодня будет у нас.

   – Я рада, что она приезжает, но что, по-твоему все-таки случилось? – спросила жена.

   – Точно не знаю, – продолжая улыбаться, муж подошел к ней. – В конце письма были строчки: «У меня есть для вас новость, надеюсь, она вас сильно не разочарует».

   – Может быть, она передумала выходить замуж?

   – Что? – рассмеялся Гарри. – Ты думаешь, он позволит ей передумать? Уж кто-кто, только не наш Вилли. Парень своего ни за что не упустит. Слишком многое он поставил на кон.

   – Твое мнение о нем с некоторых пор изменилось.

   Улыбка Гарри медленно растаяла. Он кивнул и прищурился.

   – Ты права, кое в чем мои представления сейчас иные. Но все равно, я считаю, что в Манчестере не найти другого такого работника, кто так бы хорошо знал дело. Он лучше нашего Джона. Хотя у него тоже неплохо выходит, но ему недостает жесткости Вилли. Так что, этот парень действительно на своем месте. Если бы остался Дэн, все было бы по-другому. Знаешь, я всегда поражался, как Дэну удалось за столь короткий срок добиться от рабочих такой выработки, и это при его нелюбви к фабрике, всей грязи и прочему. Притом рабочие относились к нему лучше, чем ко мне или кому другому. Для меня это так и осталось загадкой. Дэн, Дэн. – Гарри с силой ударил кулаком себе в ладонь. – Он хоть и разочаровал меня в свое время, но сейчас полностью оправдался. Тройня, скажи пожалуйста, тройня!

   Дверь открылась. Вошел Армстронг с подносом, на котором стоял графин и бокалы.

   – Армстронг, слышал новость? – спросил дворецкого Гарри.

   – Конечно, сэр. Примите мои поздравления и передайте их мистеру Дэну и его… супруге. Вся прислуга присоединяется к поздравлениям. Мы все так рады. Только об одном сожалеем, сэр.

   – О чем же, Армстронг?

   – Что малыши родились не в этом доме, сэр.

   – Мне тоже жаль, – отвернувшись проговорил Гарри. – И твоя хозяйка тоже об этом сожалеет. – Он коснулся руки Бриджи, сидевшей на диване у камина. – Но, не беспокойся, они здесь будут, правда, моя милая?

   – Я… я надеюсь, – без особой уверенности ответила Бриджи. – Поблагодари всех за теплые слова, Армстронг, – обратилась она к дворецкому. – Я передам их поздравления и пожелания мистеру и миссис Беншем, когда буду им писать.

   – Благодарю, мадам. – Армстронг поклонился и вышел.

   Через несколько минут они уже стояли с полными бокалами и смотрели друг на друга.

   – Три парня, вот это да! – в очередной раз восхитился Гарри, чокаясь с женой. – Родись они здесь, вот бы ты с ними занялась.

   Бриджи промолчала. Она не смогла сказать: «Я не хочу больше воспитывать детей, чьи бы они ни были. Сорок лет я заботилась о чужих детях, втолковывала им свои принципы, устраивала их жизнь. И к чему это привело? Первая Барбара умерла от позора, ее сестра Констанция живет всего в нескольких милях, но мы стали с ней чужими навсегда. А вторая Барбара, она была мне, как родная, и что же? Предпочла брак без любви и чужой край, только бы быть подальше от меня». Нет, думала Бриджи, больше она никакого отношения к детям иметь не будет. И тут вспомнила, что собиралась к Мэри в коттедж сообщить новость.

   – Я должна сходить к Мэри. Надо ей обо всем рассказать. Пойдешь со мной?

   – Нет. – Гарри тряхнул головой. – Почему этой женщине нравится одной в коттедже, когда она вполне могла бы жить здесь? Не понимаю я ее. Ты напрасно сказала, что коттедж в полном ее распоряжении.

   – Я поступила правильно, – твердо заявила Бриджи. – Мэри хотела иметь свой дом. Всем этого хочется, Гарри. Всю свою жизнь она служила мне и окружавшим меня людям. Я ее понимаю, и ей там хорошо.

   – Хорошо, как же! Большое удовольствие сидеть неделями в занесенном снегом коттедже, как было в прошлом году. Да еще и с кашлем, словно собачий лай.

   – Она обещала, в плохую погоду переходить в дом, так что пусть все остается, как есть. Так ты идешь или нет?

   – Нет, и точка.

   – Будешь мало ходить, наберешь лишний вес.

   – Кто, я наберу вес? – Он довольно похлопал себя по плоскому животу. – Никогда этого не будет. Я, как борзая, всегда остаюсь поджарым. Ну, хорошо, пойду, только не смотри на меня так. – Он шутливо хлопнул жену по руке. – Тебя не переупрямишь, дожмешь кого угодно. Хватка у тебя бульдожья. А теперь отклеивайся от дивана и идем.

   Бриджи встала и последовала за Гарри к выходу. Четыре года назад его слова задели бы ее, но теперь она была хозяйкой Хай-Бэнкс-Холла и знала, что Гарри ее любит. Она тоже полюбила этого человека. И никакие замечания ее несдержанного на язык, немного грубоватого супруга не могли обидеть ее. Но душа у Бриджи все же болела. Как заноза ее мучила мысль, что Барбара ничего не сообщила ей, даже скрыла, что беременна.

   Через полчаса они уже шли по дороге к расположенному в миле от дома коттеджу. День выдался на редкость тихим и ясным. Покой царил над каменистой землей, холмами и дальними горами, с их зеленовато-коричневыми склонами. Ничто не напоминало о коварстве здешней природы. А между тем в мгновение ока плотная пелена тумана могла надежно укутать окрестности, заставляя застигнутого врасплох путника холодеть от ужаса. Или внезапно налетевший ветер с дикой яростью рвал одежду и сбивал с ног. Но в этот день не было ни тумана, ни злобного ветра. Воздух оставался неподвижным, ласково пригревало солнце. Небо казалось необыкновенно высоким, и даже парящий жаворонок терялся в его бездонной глубине.

   Когда показался коттедж, Гарри внезапно остановился.

   – Ты знаешь, что мне пришло в голову, раньше я об этом не подумал. Известие застигло нас врасплох. Дэн молчал, что Барбара ждет ребенка, а тебе она что-нибудь писала?

   – Нет, ничего, может быть, не хотела раньше времени обнадеживать после первых двух разочарований.

   – Да, очень может быть, что ты права. Ели бы все и в третий раз сорвалось, это было бы уже слишком. – Он взял ее за руку, и они, как сельская парочка, пошли дальше по направлению к коттеджу.

Глава 3

   Они ждали Кэти и не садились за стол. Наконец подъехал экипаж. Гарри сам помог дочери сойти. Она заметно похудела и побледнела. Это очень не понравилось Гарри, но против обыкновения, он не стал сразу высказывать свое мнение, а предпочел пока помолчать, мысленно пытаясь найти объяснение такой разительной перемене в дочери. «Бледная она с дороги и от жары, – размышлял он. – Но почему так похудела? У моей Кэти отличная фигура, а теперь и грудь и бедра уже не те. Они не виделись всего месяц, и такая неприятная перемена», – продолжал сокрушаться про себя Гарри.

   На веранде с распростертыми объятиями Кэти встречала Бриджи.

   – Здравствуй, дорогая, я так рада тебя видеть, как доехала?

   – Ужасно, теперь я точно знаю, что значит поджариваться на медленном огне… а ты очень хорошо выглядишь.

   – Приятно слышать это от тебя, Кэти. Несмотря на жару, чувствую я себя прекрасно.

   Бриджи действительно очень похорошела. Кэти отметила про себя, что никогда еще не видела ее такой привлекательной. Женщине очень шло платье с глубоким декольте из бледно-розового муслина с лиловым отливом. Такой наряд невозможно было представить на прежней мисс Бригмор. Замужество сильно изменило Бриджи. Она совершенно преобразилась. «Просто чудеса», – думала Кэти. Замужество, замужество. Как-то они воспримут ее решение? Реакцию Бриджи она вполне могла предугадать, а вот как отнесется к новости отец? Скорее всего скажет: «Ты выставила парня дураком. – И обязательно добавит: – Не жди от меня благодарности, если я потерю такого ценного работника. Другого такого специалиста в Манчестере днем с огнем не сыскать».

   Но что бы ни сказал отец, дело сделано. И хотя о возврате к прошлому не могло быть и речи, она не могла до конца разобраться в своих чувствах. Кэти постоянно твердила себе, что должна радоваться, поскольку не обрекла себя на несчастную жизнь. И все же невольно у нее возникал вопрос: не лучше ли было страдать в таком браке, чем остаться одинокой? Хотя она и презирала себя за слабость, но эта мысль не давала ей покоя. Кэти давно поняла, что девичество сулило свои испытания. Если в юности любовь связывалась с романтическими грезами и сладким душевным томлением, то в двадцать четыре года о своих потребностях властно заявляло тело…

   Девушка умылась холодной водой, переоделась, и они сели ужинать. Как всегда еда в Холле отличалась от стряпни Беллы с «Драйв 27», как земля и небо. Конечно, Белла старалась, как могла, но до искусства миссис Ловетт ей было далеко.

   – Милая, ты совсем ничего не ешь.

   – Не хочется, папа.

   – Бриджи постаралась, чтобы на столе были все твои любимые блюда.

   – Извини, Бриджи.

   Бриджи заглянула Кэти в глаза, казавшиеся непомерно огромными на осунувшемся бледном лице.

   – Ничего страшного, дорогая. Ты отдохнешь несколько дней, и уверяю тебя, аппетит вернется.

   – Она отдых тебе обещала? Не очень рассчитывай понежиться, – вступил в разговор Гарри. – У нее своя система: станет донимать тебя прогулками, но аппетит будет волчий, за это могу поручиться. По себе знаю. – Он подмигнул дочери, и она улыбнулась в ответ.

   Кэти заметила перемены и в отце. В нем чувствовалась легкость, радостное оживление и даже некоторая беспечность, хотя к нему это определение не совсем подходило. Она знала, что отец по-своему любил ее мать, но с Бриджи он узнал счастье, которое мама ему дать не смогла. В сердце кольнула ревность. Перед ней сидела бывшая гувернантка, а теперь хозяйка этого дома. В первый раз Кэти по-настоящему оценила великолепие Хай-Бэнкс-Холла, по сравнению с которым ее собственное жилище выглядело, как убогая лачуга. Если бы Бриджи не вышла за отца, то Кэти вернулась бы сюда и управляла этим чудесным домом.

   Для нее это стало откровением. В эти минуты Кэти наконец-то поняла, что так настойчиво ее беспокоило. Ей недоставало такой жизни. Стремление совершать добрые дела представлялось ей теперь простым капризом своенравной молодой особы, не имеющей четкого представления, что ей нужно от жизни. Но пять лет назад ничего бы не смогло поколебать ее в стремлении посвятить жизнь делу просвещения рабочих Манчестера. В то время ее увлекали дискуссии о благосостоянии рабочих, их правах, а по вечерам она отправлялась в их кварталы, чтобы постараться с помощью образования изменить к лучшему жизнь бедняков. Теперь Кэти пришлось признать тот неприятный факт, что не прошло и года, как ее порыв к самопожертвованию начал ощутимо слабеть. Ей все труднее становилось скрывать от себя, что ее преданность делу просвещения масс постепенно сошла на нет.

   – Что ты сказала? – вышла из задумчивости Кэти.

   – Я говорила, что отец собирается сообщить тебе важную новость. – Бриджи перевела взгляд на мужа и кивнула ему. – Давай, Гарри, расскажи ей, что тянуть.

   – Мне это нравится! – удивился он, откладывая нож с вилкой. – Сама сказала, что сначала надо поесть, а разговор оставить на потом, когда закончим ужин. – Он не стал добавлять: «И мы останемся в своем кругу», – а только покосился в сторону Армстронга, занимавшегося с блюдами у пристенного стола. Гарри поудобнее устроился на стуле и продолжал: – Все в доме уже в курсе дела, пора и тебе узнать. Это касается Дэна и Барбары. Можешь что-нибудь предположить? – Он наклонился к дочери и, выждав несколько секунд, благоговейным шепотом сообщил: – У них тройня, у Дэна с Барбарой – тройня!

   – Тройня? – поразилась Кэти и недоверчиво переспросила: – Тройня?

   – Да, да, их трое, а не четверо и не пятеро. – Он взглянул на Бриджи, призывая оценить его шутку.

   Но она даже не улыбнулась.

   – Пожалуйста, не надо, – едва слышно проговорила жена, ее глаза встретили невидящий взгляд Кэти.

   – Что с тобой, дорогая? – с тревогой в голосе спросила Бриджи, наклоняясь к ней.

   Ничего не ответив, девушка неожиданно встала.

   – Извините меня, пожалуйста, – поспешно проговорила она. – Я пойду в гостиную, там прохладнее. Нет, нет, за мной ходить не надо. – Она остановила их жестом и торопливо вышла из комнаты. Но не успела закрыть дверь, как Гарри с Бриджи последовали за ней.

   – Что с тобой, милая? – Гарри сел на диван рядом с дочерью и взял ее за руку.

   Кэти сквозь слезы посмотрела на них.

   – Вы только не подумайте, что я не рада за Дэна и Барбару.

   Бриджи открыла было рот, но Гарри опередил ее.

   – Я знал, что ты обрадуешься. Теперь твой черед. – Он ободряюще похлопал дочь по руке. – На следующий год в это же время ты их обгонишь с четверней, так, кажется, говорят о четверке близнецов. – Гарри скосил глаза на жену.

   Та не ответила ему, а в свою очередь участливо обратилась к Кэти.

   – Это из-за Вилли?

   – Да, – согласно кивнула девушка. – Я… я не выйду за него замуж.

   В комнате воцарилось молчание. Было отчетливо слышно, как в стоявших на камине часах с открытым циферблатом молоточек звонко отстукивает секунды. С испуганным криком пролетел за окном припозднившийся где-то черный дрозд.

   – Да, красавица, это новость, – нарушил молчание Гарри.

   – Извини, мне жаль, что ты огорчен.

   – Кто, я? – Гарри ткнул себя в грудь, обменявшись с женой взглядом, уверил: – За меня не беспокойся, я совсем не разочарован.

   – Правда? – изумилась дочь.

   – Точно, – подтвердил он. – Мне вот тебя жалко, и… хотя я лучше попридержу свое мнение, пока все не узнаю. Так чья это была идеи почему она возникла?

   – Я так решила.

   – Да, он бы этого не сделал. Глупо было и спрашивать. И все же почему ты так решила?

   – Потому что… – Девушка повернулась к Бриджи и осеклась. – В этом твоя вина, Бриджи, – сказала она, наконец, – потому что я стала подходить к нему с твоими мерками. Чем дальше, тем больше он казался мне невыносимым, и сам он, и его поступки.

   – Извини.

   – Нет, нет, ты не так меня поняла. – Кэти схватила Бриджи за руку и усадила рядом с собой. – Это очень длинная история. Я порвала с ним не позавчера, тогда я только набралась смелости и сказала ему правду. Еще год назад я стала смотреть на него другими глазами, а может быть, и раньше.

   – Тогда я могу обвинить тебя, милая, только в одном, – твердо произнес Гарри. – Тебе давно следовало сказать ему все.

   – Папа, но с Вилли говорить не так просто, он обычно прислушивается только к одному голосу: своему собственному.

   – В этом ты права, и вот еще что. – Он взял дочь за руки и подался к ней всем телом. – Можешь верить, можешь нет, но то, что я скажу, правда. Она, – кивнул он на жену, – может подтвердить. Я никогда особенно не распространялся об этом, но Бриджи знает: я действительно рад, что между вами все кончено. Ты достойна большего, чем Вилли Брукс. Надо отдать ему должное: он очень расторопный малый, никто лучше его не знает дело, но кое-что в нем было мне не по нутру. – Гарри откинулся на спинку стула и, глядя в потолок, продолжал: – Странно, что он сюда не примчался. – Он выпрямился и бодро добавил: – А мне следует пошевеливаться. Если дело так обернулось, надо съездить в Манчестер и присмотреть за Вилли. Да и Джона надо предупредить, чтобы был начеку.

   – А ты что скажешь, Бриджи?

   – Здесь не может быть двух мнений. Я всегда считала, что он тебе не пара. Теперь тебе нужно как следует отдохнуть и прийти в себя. – Она ласково погладила Кэти по щеке. – А потом съездишь куда-нибудь, надо обязательно переменить обстановку.

   Когда требовалось навести порядок в чьей-либо жизни, Бриджи и миссис Беншем отходили на второй план, а на первое место выдвигалась мисс Бригмор. Сейчас как раз и был такой случай, и в Бриджи уже заговорила та самая гувернантка. Она решила, что на следующий день заведет разговор о пользе путешествий за границу, конечно, прибавит к этому, что хочет знать во всех подробностях о жизни Барбары и особенно будет делать упор на то, как обрадует Дэна приезд сестры.

   Бриджи размышляла о том, как порой странно складывается жизнь. Если страстно желать чего-то, то в итоге мечта, пусть частично, но осуществится; а она всей душой жаждала вновь увидеть Барбару. И это желание не ослабевало, несмотря на все сказанные Барбарой жестокие слова. Несмотря на то, что девушка уехала, обрекая ее, Бриджи, на одинокую старость. Но ее все равно продолжало тянуть к Барбаре, которая оставалась ее ребенком, неважно, что не она дала ей жизнь. А матерям часто приходится сносить неблагодарность своих детей.

   И как замечательно, что Барбара узнала, наконец, счастье материнства. Возможно, появление на свет малышей смягчит ее сердце и научит снова любить Дэна и саму себя. Да, ей необходимо это, чтобы суметь простить себя.

Глава 4

   Прошло почти четыре недели со дня приезда Кэти в Хай-Бэнкс-Холл. Август был на исходе. Подошел день ее отъезда во Францию. Барбара и Бриджи обменялись письмами, в которых значительно прибавилось сердечности и теплоты. Такой же обмен состоялся между Дэном и Гарри. Дэна по-настоящему обрадовало известие, что к ним едет Кэти.

   А что же сама Кэти? Время от времени ее охватывало радостное волнение в предвкушении поездки во Францию. И причина была не в том, что ей впервые предстояло отправиться за границу, нет, она уже дважды до этого побывала во Франции. Но прежние визиты были короткими. Она едва успевала прийти в себя после переезда через пролив, а уже следовало возвращаться обратно. На этот раз поездка сильно отличалась от предыдущих. Во-первых, она ехала одна, а во-вторых, ей предстояло остановиться в гостинице. Квартиру Дэна нельзя было назвать просторной, чему все они сильно удивились. Но гостиница находилась совсем недалеко. На этот раз Кэти была сама себе хозяйка. Никто не ограничивал ее во времени, и она сама могла выбирать, куда пойти, что смотреть и с кем встречаться. Ей было двадцать четыре года, и хотя она была не замужем, но вполне могла сойти за солидную матрону. Она и сама себе виделась умудренной жизнью почтенной дамой.

   Накануне отъезда Кэти готовилась ложиться спать, но отец увлек ее в библиотеку, чтобы, как он выразился, перекинуться с ней парой слов. Он просил ее прозондировать почву и выяснить, нет ли возможности вернуть Дэна с семьей в Англию. Кэти должна была передать брату, что ему совсем необязательно жить в Манчестере. Джон предложил расширить дело и открыть в Ньюкасле торговую базу. Кроме того, у Джона появились подозрения, что Вилли стал работать на сторону, то есть не занимался непосредственными делами с прежним рвением. За месяц они потеряли два заказа – их давние постоянные заказчики обратились на другую фабрику. Гарри это обеспокоило, и он собирался разобраться. Если Вилли мог проделывать такие штуки, то и Гарри решил не отставать. Поэтому было бы очень неплохо, если бы Дэн занялся устройством дел в Ньюкасле. Отец подчеркнул, что Дэну не придется все делать одному. Организацию возьмут на себя знающие люди, он же будет лишь руководить.

   – А еще передай ему, Кэти, – продолжал Гарри, – что я скучаю. Скажи, что годы идут, и я не становлюсь моложе. Мне очень не хватает его. И обязательно скажи, что я страстно желаю увидеть внуков.

   Кэти пообещала выполнить все его просьбы, они неловко поцеловались.

   – Ты хорошая девушка, Кэти, – завершил разговор отец. – А теперь, отправляйся спать.

   Не успела она закрыть дверь, как в нее постучали, и в спальню вошла миссис Беншем. У нее тоже были свои просьбы к Кэти. Она хотела, чтобы девушка передала Барбаре, как Бриджи ее любит и мечтает увидеть. Еще она просила, чтобы Кэти узнала, нет ли возможности вернуться им в Англию. Годы идут, и она не делается моложе, слово в слово повторила она за Гарри. А ей безумно хочется увидеть Барбару и, конечно, ее милых крошек.

   Кэти обещала все передать.

   Они обнялись, и на прощание Бриджи сказала:

   – Я так люблю тебя, девочка.

   Оставшись, наконец, одна, Кэти уткнулась лицом в подушку и дала волю слезам. Причин поплакать нашлось немало. Она понимала, что люди могут быть счастливы, и все же их счастью не всегда хватало полноты, которую способны дать дети и внуки. У человека много потребностей, и некоторые из них заявляют о себе сильнее, чем та, что именуют любовью. В этот момент Кэти нуждалась не в любви. Ее желания были настолько конкретны, что окажись она сейчас в объятиях Вилли, радости ее не было бы предела. Человеку нужно много, очень много. А ей, думала она, возможно, и не суждено сделать свою жизнь по-настоящему полнокровной. Кэти так и уснула, оплакивая свою несложившуюся жизнь.

Барбара

Глава 1

   – Квартира может показаться ей маленькой, даже крошечной.

   – А я думаю, она найдет ее милой. Где еще можно увидеть в окно пол-Парижа… и для этого нужно только влезть на стул.

   Дэн Беншем с улыбкой взглянул на узкое окно, которое вместе с еще одним дарило свет их более чем скромной гостиной, где мебель представляла собой причудливое смешение стилей. Одну из стен полностью занимал внушительных размеров буфет работы голландских мастеров; с каждой стороны от камина уместилось по книжному шкафу, доверху забитому всевозможных размеров книгами; центр комнаты занимали стулья и группа изящных столиков, заставленных все теми же книгами.

   – Ты волнуешься? – Дэн схватил жену за руку и потянул в соседнюю комнату. Здесь смогли разместиться только небольшая односпальная кровать и две детские колыбели.

   Они остановились в ногах кроваток, и Дэн, как всегда в немом изумлении, посмотрел сначала на двух сыновей, спящих вместе, а потом перевел взгляд на «Большого парня», как он его назвал, который занимал отдельную колыбель.

   Дать детям имена оказалось делом нелегким. Дэну приходилось быть осторожным. О Майкле и Томасе речь идти не могла. Первое имя напоминало Барбаре о возлюбленном, которого она потеряла, а Томасом звали ее отца. Она узнала об этом в тот самый день, когда лишилась рассудка. Да, с именами нельзя было ошибиться. Немного посовещавшись, они решили назвать «Большого парня» Бенджамином, второго – Гарри, как предложил Дэн. Против Гарри Барбара не возражала, потому что ничего не имела против свекра. Он всегда был добр к ней. Более того, если бы не его великодушие, в юности ей пришлось бы очень туго. Для третьего малыша выбрала имя Барбара. Он стал Джонатаном.

   Бенджамин был уже в два раза больше братьев. Он рос прямо на глазах, не по дням, а по часам наливаясь силой; кричал громче и настойчивее других и в результате получал больше. Что ж, такова жизнь.

   – Тебе надо постараться подыскать нам другую квартиру, – зашептала Барбара. – Мы не можем здесь оставаться. Мари тяжело по нескольку раз в день выносить детей гулять. А консьержка не может пропустить меня без какого-либо замечания насчет voiture d'enfant[1]. У нас с ней взаимная неприязнь. Дэн, – с мольбой в голосе произнесла Барбара. – Постарайся, пожалуйста. Я знаю… тебе нравится здесь. При мадам и месье Абели все было по-другому. Сейчас не так. Мне кажется, это из-за того, что мы – англичане.

   – Совсем нет. Это потому, что ты – красавица, а она – безобразная старая карга, – мягко заметил Дэн, повернувшись к жене. – Не могу представить ее даже молодой, не то что привлекательной. Но обещаю, что завтра же займусь поисками жилья. Даю слово.

   – Было бы очень хорошо поселиться над магазином.

   – Да, многое стало бы проще. Но в соглашении специально оговаривалось, что квартира остается пожизненно за семьей Рено. Хотя мадам и под восемьдесят, вид у нее бодрый, так что она вполне проживет еще два десятка лет. И пусть живет на здоровье. Они хорошо относились к нам, мы не должны забывать этого.

   – Я помню.

   Дэн, заложив большие пальцы в проймы жилета, собрался покинуть комнату, но остановился, приговаривая:

   – Дэн Беншем, в прошлом житель Англии, состоявший на содержании отца, не имевший определенных занятий. – Он опустил руки и, склонив голову, признался: – Которого продолжает поддерживать отец. – Тут он снова приосанился и закончил: – А теперь владелец книжного магазина с хорошей репутацией. Пусть магазинчик небольшой, но его не обходят вниманием многие интеллигенты этого центра культуры. Да, вот так. – И уже обычным тоном Дэн спросил: – Стоит Кэти рассказать об одном известном ей интеллигенте?

   – Нет, не нужно спешить. Пусть все идет своим чередом.

   Дэн согласно кивнул, облизнул губы и торопливо прошел на кухню.

   – Я очень рад, – признался он, ставя на плиту чайник. – Более того, даже счастлив, что она отказала Бруксу. Я с трудом выносил его отца и от него самого был не в восторге. Когда я думал об их свадьбе, меня радовало только одно, что мне не придется с ним видеться. Конечно, если бы они не собрались провести медовый месяц в Париже. А теперь, сделай мне, пожалуйста кофе, – попросил Дэн жену, целуя ее в щеку. – Больше ничего не нужно, у меня уже и так нет времени. – Он кивнул в сторону стенных часов. – Боже! – воскликнул Дэн, – надо торопиться, иначе не успею на вокзал, и Кэти будет стоять одинокая и растерянная, как сиротка Энни. – Он вышел из комнаты, цитируя на ходу:


Энни-сиротка в нашем доме живет
Кур с крыльца гоняет и полы метет.

   Барбара сняла с огня закипевший чайник.

   – Дэн, Дэн, – едва слышно проговорила она, в ее голосе чувствовалась скрытая боль.

   Наивный, трогательный стишок. Дэн всегда вспоминал о нем, когда его что-то беспокоило. И сейчас он был встревожен. Приезд ли Кэти был тому причиной? Барбара давно поняла, что Дэн был сложной натурой. В минуты грусти он смеялся, а когда волновался – пел. Он говорил, что многим обязан семье Рено. Муж вообще считал себя обязанным другим, но никогда не задумывался о том, сколько людей было в долгу перед ним, и она тоже. Однако тяжелее всего Барбаре было сознавать, что она не в силах вернуть ему этот долг, потому что так и не смогла полюбить его. Она хорошо относилась к Дэну, беспокоилась, заботилась о нем, была привязана, но любви дать не могла. И не потому, что муж этого не заслуживал, нет. Просто в ее сердце больше не осталось любви ни для одного мужчины. А когда-то ее переполняла любовь. Но любовь вырвали из сердца Барбары в тот страшный день в Нортумберленде, когда она ударила девушку, сделав ее на всю жизнь калекой. Джим Уэйт ударил Барбару в ответ и к ней вернулся слух. А тот, кого она так отчаянно любила, отвернулся от нее. И после долгих лет глухоты она услышала жестокие слова: «Я не желаю больше видеть тебя никогда».

   Барбара постоянно убеждала себя, что не должна чувствовать себя виноватой перед Дэном, так как отдавала ему все, на что оставалась способна ее душа. Когда он женился на ней, то прекрасно понимал, что может рассчитывать только на те крохи любви, которые она могла отыскать в своем сердце. Между тем, из этих крох были зачаты дети: первого она проносила в себе шесть месяцев, второй прожил всего день. Теперь она сделала ему дополнительный подарок за два прошлых разочарования. И ей не стоило думать о том, что эти дети не были плодом любви.

   Дэн перешел от «Сиротки Энни» к «Энни из Topo». А это означало, что он разволновался не на шутку. Так как всегда в таких случаях Дэн, не имевший ни слуха, ни голоса, принимался распевать бесконечные, как канитель, стихи Лонгфелло[2], стараясь подражать шотландским напевам, но получалось у него нечто похожее на веселую джигу.


Энн из Торо, давняя моя любовь,
Ты моя жизнь и счастье, и отрада.
Энни из Торо, сердце свое ты снова мне отдала.
Сокровищ всех в мире дороже мне моя Энни из Торо.
Пусть грозят нам бури и грозы,
не расстанемся мы никогда.

   Все время, пока Барбара занималась приготовлением кофе, стихи лились непрерывным потоком.


Одними желаниями мы живем,
В доме нашем, как в королевстве,
Королева ты, а я – король.
Мы – пара, о, Энни, моя услада,
Но душой мы едины с тобой.

   Захватив чашку, она направилась в спальню. Дэн услышал ее шаги и обернулся, поправляя галстук. Теперь голос его звучал нежнее:


Райским садом расцветает наш дом,
Если в нем согласье царит.
А ссор череда жизнь нашу в ад превратит.

   Она подала ему кофе.

   Муж наклонился и признался:

   – Я люблю тебя, Барбара Беншем.

   Ей следовало бы ответить: «И я тоже тебя люблю, Дэн Беншем». Да и как можно было не любить такого доброго и преданного человека. Любая женщина была бы от него без ума. Но она, плод насилия, прозванная в родных местах «девчонка Моллена», она не в силах была полюбить во второй раз. Барбара не скрывала этого от себя и не чувствовала вины.

   Дэн продолжал напевать, делая паузы, чтобы отпить кофе. Он отправился в детскую, как обычно, взглянуть перед уходом на сыновей.

   Барбара не пошла за ним, с трудом удержавшись от замечания: «Не разбуди детей». Она не сделала этого, потому что словами Лонгфелло, которые теперь звучали, как колыбельная, Дэн рассказывал ей, что будет делать, случись ему ее потерять.


Если ветры судьбы попытаются нас разлучить.
И тебя в неведомый край, оторвав от меня, унесут,
Переплыву я моря, я пройду сквозь леса,
И врагов легионы не задержат меня.
И снова со мной будет солнце мое, о ты, моя Энни из Торо.
Наших жизней нити свиты в одну,
И связь эту не дано разорвать никому.

   Да, действительно, нити их судеб неразрывно переплелись. Она может думать, что ей заблагорассудится, может продолжать страдать, но никогда не должна пытаться разорвать связывавшие их незримые нити.

Глава 2

   Кэти нравилось в Париже абсолютно все. Гостиница оказалась уютной, а такой милой и оригинальной, хотя и совсем крошечной квартиры, как у Дэна, ей раньше не приходилось встречать. Магазин также произвел впечатление на девушку. Очень непривычно было ей видеть брата в роли владельца магазина. Даже спустя неделю Кэти все не могла к этому привыкнуть. И, конечно же, малыши были просто прелесть. Они выглядели как настоящие ангелочки, хотя Кэти и соглашалась с Барбарой, что Бенджамина ангелочком можно было назвать лишь с большой натяжкой, так как вопил он день и ночь. Даже когда не плакал, то непрерывно гулил, что-то настойчиво требуя.

   Сам Париж был просто неподражаем. Он заворожил девушку своей красотой. И хотя она еще не так много увидела, воображение пленяли чудеса, которые ей предстояло для себя открыть. Она чувствовала себя путешественником, попавшим в прекрасную сказку, но в то же время у нее имелись и определенные опасения. Дэн и Барбара не советовали ей гулять в одиночку. И она уже имела возможность убедиться в справедливости их слов. Когда Кэти в первый раз вышла прогуляться по городу, трое джентльменов, причем двое из них с очаровательными манерами, пытались доказать ей, что главная цель их жизни – сопровождать ее в экскурсии по городу.

   Лежа вечером в постели, Дэн и Барбара пытались найти выход из положения. Сами они, за неимением времени, не могли гулять с Кэти по Парижу. У Дэна был молодой помощник, но он еще не набрался опыта работы, поэтому Дэн не решался оставлять на него магазин более, чем на полчаса.

   И с Мари нельзя было не считаться. Раньше в ее обязанности входила уборка квартиры, готовка, но теперь большую часть времени она занималась с детьми.

   Одновременно их осенила удачная мысль. Они заговорили в один голос и рассмеялись.

   – Он появляется в определенные дни? – спросила, наконец, Барбара.

   – Нет, может прийти в любой день недели.

   – Но хотя бы раз в неделю заходит?

   – Не всегда, иногда и месяц не показывается. Думаю, тогда он ездит в Англию.

   – Но ты говорил, что в последнее время он бывает у тебя каждую неделю?

   – Да, это так. С тех пор, как магазин перешел ко мне, он наведывается регулярно. Весьма любезен, никогда не уходит без того, чтобы не купить парочку книг, и кроме того, многие приходят по его рекомендации.

   – Да, но… – Барбара сделала паузу. – Ты говорил также, что о нем ходят определенные слухи.

   – Тоже верно, но у людей его круга такая репутация не редкость.

   – Какой там еще особый круг, – презрительно фыркнула Барбара. – Не такое уж высокое положение он занимает. Твой отец, хочу заметить, гораздо состоятельнее.

   Дэн повернул ее к себе лицом.

   – Приятно, что вы так считаете, миссис Беншем. Но мы не можем похвастаться знатностью рода, и титулы нам не положены. А он после смерти двоюродного брата станет именоваться сэром Патриком Ферье. Разница есть и немалая. – Он стал целовать ее лицо, постепенно приближаясь к равнодушному рту.

   – Кэти очень упрямая, – словно не замечая ласки, заговорила Барбара. – Она так и не рассталась со своими странными идеями. Если отпустить ее одну гулять по улицам, Бог знает, что может случиться. Как по-твоему, она останется на зиму?

   – Может быть, – томно откликнулся муж.

   – Тогда… мне кажется, тебе надо устроить их встречу. В конце концов он все-таки джентльмен.

   Дэн закрыл ей рот поцелуем. В ответ на его порыв, тело ее стало старательно податливым.

   Когда минуты близости остались позади, Дэн откинулся на подушки, в душе слабо надеясь, что на этот раз жена поведет себя иначе. Но чуда не случилось: Барбара, как обычно, повернулась к нему спиной. И у Дэна уже в который раз возникло желание по-детски разрыдаться от собственной беспомощности, молотя кулаками воздух.

* * *

   – Сэр, возможно, вас заинтересует эта книга, – посоветовал Дэн Патрику. Он никогда не называл Ферье по имени. Дэн был пятнадцатилетним мальчишкой, когда встретил этого человека. Впервые он увидел его на принадлежавшей Констанции Радлет ферме, расположенной в долине в графстве Нортумберленд. В семи милях от этого места находился Хай-Бэнкс-Холл. Дэн помнил те давние события так отчетливо, будто все произошло накануне. И запомнилась ему не сама встреча, а впечатление, которое произвел Ферье на тетю Барбары. Всего за несколько минут ему удалось превратить ее из степенной дамы в веселую молодую женщину. Все ожидали, что Ферье женится на Констанции, но Пэт начал ухаживать за Кэти, и, видимо, был сильно ею увлечен. Когда девушке пришла в голову нелепая мысль променять благополучную и беззаботную жизнь в Хай-Бэнкс-Холле на суровую прозу трущоб Манчестера, Ферье уехал во Францию.

   Дэн не мог точно сказать, нравится ему Ферье или нет. Патрик был обаятельным человеком. В нем чувствовался определенный аскетизм, что тем не менее не мешало ему после приезда во Францию сменить за последние пять лет уйму любовниц. Впрочем их у него было достаточно и до этого. Дэн все не мог решить, правильно ж он поступит, сообщив Пэту о приезде своей сестры, и тем самым связав ее с человеком, имеющим подобную репутацию.

   Четыре года назад никто бы не расценил этот шаг, как предосудительный, более того, встречу сочли бы в высшей степени желательной. Дэн справедливо рассудил, что характер Ферье едва ли сильно ухудшился с тех пор. А человека, который не может найти свою любовь, нельзя осуждать за желание продолжить поиски.

   – О, какой пухлый фолиант, что это?

   – Он называется «Новый путеводитель по Британии», или «Полный универсальный современный сборник сведений о Великобритании и Ирландии». В предисловии отмечено, что составление этого монументального труда потребовало «длительного времени и больших усилий». Обратите внимание на широту тематики. Здесь всё: от исследований происхождения названий местностей до объяснения сути законодательной системы с примерами судебного разбирательства в различных судах, как современных, так и прошлых времен.

   Пэт Ферье принялся листать увесистый том.

   – А в каком году он был издан? – наконец спросил он.

   – Не могу вам ответить точно, сэр. Несколько страниц в начале отсутствуют. Но судя по иллюстрациям, он выпущен в середине восемнадцатого века. Внизу есть надпись: «Отпечатано для Алекса Хогана, Лондон, Патерностер Pay, 16».

   – Кажется, книга заслуживает внимания, – заключил Ферье, снова перелистывая страницы. – Но относительно времени издания не могу с вами согласиться. По моему мнению, книга вышла в свет ближе к концу восемнадцатого века. Но я ее возьму.

   – Благодарю, сэр.

   – Есть еще что-нибудь интересное?

   – Пока, к сожалению, больше ничего не могу предложить, но сегодня я собираюсь посетить один дом на окраине. Надеюсь, мой поход окажется удачным. Заодно покажу Париж моей сестре. Вы помните Кэти?

   Пэт оторвался от книги и медленно повернулся.

   – Да, я хорошо помню вашу сестру Кэти, – ровным голосом подтвердил он. – Так она в Париже?

   – Уже целую неделю.

   – Прекрасно. Она приехала надолго?

   – Мы не знаем. Кэти еще не решила. Может быть, останется на всю зиму, а захочет – завтра уедет. От нее всего можно ожидать.

   – Она приехала с семьей?

   – Нет, одна.

   – Разве муж ее не сопровождает?

   – О, нет, она не замужем.

   Ферье удивленно поднял брови. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

   – Значит, мои сведения не верны, – проговорил Пэт, опустив глаза. – Я считал, что она вышла замуж.

   – Она собиралась, но… потом передумала.

   – Неужели? – Пэт рассмеялся, откинув голову. – Ах, женщины, женщины, повсюду они одинаковы: англичанки, француженки, китаянки. Хотя нет, китаянок следует исключить. Их приучили послушно выполнять то, что им говорят, и это, между прочим, очень правильно. – Мужчина многозначительно подмигнул Дэну, и оба они рассмеялись. – Отошлите книгу мне на квартиру, – распорядился Ферье, похлопав по справочнику. – Хотя не знаю, можно ли в мою квартиру что-нибудь еще втиснуть. Она полностью забита книгами. Надо что-то срочно предпринять. Думаю послать партию домой в Англию, иначе не смогу больше к вам заходить.

   Весело посмеявшись, они расстались. Дэн задумался, но не о том, что разбудил в Ферье интерес к Кэти. Он с удивлением отметил, что Пэт, прожив столько лет во Франции, считал своим домом Англию. А вот он, Дэн не думал ни о «Драйв 27», ни о Хай-Бэнкс-Холле как о настоящем доме. Для него дом был там, где он жил сейчас, где была Барбара. Но у каждого человека своя жизнь, и другим она порой кажется странной и непонятной.

* * *

   Чтобы удерживать Кэти в магазине каждый день, требовался план. И решение было найдено. Дэн пошел на хитрость. Он заявил, что не в состоянии один составить каталог книг, собранных им во время походов по окраинам.

   Сестра сама вызвалась ему помочь. Дэну даже не пришлось ее об этом просить. Возможность поработать в магазине привела девушку в восторг. Раньше ей никогда не приходилось этого делать. Ее привлекало и то, что она сможет совершенствовать свой французский, так как выяснилось, что знаний, полученных от Бриджи ей не хватало, а произношение вообще оставляло желать лучшего. Да, предложение брата пришлось Кэти по душе.

   – Сюда бы еще Бриджи с Джоном; на камин решетку, а в центр – деревянный стол, и мы как будто снова в нашей детской, только книг здесь побольше, – радостно шутил Дэн.

   Встреча состоялась на третий день. Кэти поднималась по железной лестнице из подвала, служившего складом. Дэн подал ей руку, помогая выбраться из люка, который был входом в подвал. Другой рукой он показал на высокого мужчину, пытавшегося достать с верхней полки заинтересовавшую его книгу.

   – Подойди, спроси, может быть, ему нужна помощь. – Дэн кивнул в сторону посетителя.

   Кэти отряхнула юбку, вскинула голову и решительно направилась к мужчине. В следующий момент он обернулся, и девушка застыла с приоткрытым от изумления ртом.

   – Мисс Кэти, мир поистине тесен! – Пэт Ферье сделал удивленное лицо.

* * *

   Они молча смотрели друг на друга.

   – Позвольте узнать, вы хорошо себя чувствуете? – поинтересовался Ферье.

   – Да, спасибо, все хорошо.

   – Приятно слышать. Ваш брат сказал, что вы гостите у него.

   «Дэн все подстроил! – возмущалась про себя Кэти. – Книги ему надо переписать, в магазине помочь! Как же, ну хитрец! Вот только останутся они одни, тогда держись, Дэн! Барбара тоже скорее всего знала обо всем».

   Кэти присмотрелась к Ферье и нашла, что он изменился – казался сильно постаревшим. Теперь ему вполне можно было дать больше его тридцати девяти. Кэти поразила сильная худоба Пэта. Ее отец сказал бы о нем «кожа да кости». Но в остальном Ферье остался джентльменом с блестящими манерами. Таким она его и помнила.

   – Вам нравится в Париже? – спросил Ферье, когда они направились к прилавку.

   – То, что я видела – очень.

   – Долго вы намерены пробыть здесь?

   – Я… я еще не решила. Я сама себе хозяйка. Могу остаться, а могу отправиться дальше.

   Сказав «дальше», Кэти подумала: куда дальше? Она могла только вернуться в Манчестер или в Нортумберленд. Девушка уже пришла к неутешительному заключению, что путешествовать одной не такое уж большое удовольствие. И трудности не всегда связаны с языком.

   – Появилось что-нибудь новенькое? – спросил Ферье у Дэна. – Или, точнее будет сказать, старенькое?

   – Нет, сэр, пока ничего нет. Но мы, – он кивнул на Кэти, – как раз разбирали внизу последние поступления. Я уверен, что для вас обязательно отыщется что-то интересное. В том доме, где я был, все стены закрывали стеллажи с книгами. Зайдите, пожалуйста, как-нибудь на неделе.

   – Непременно загляну. – Пэт повернулся к Кэти и с поклоном произнес: – До свидания, мисс Кэти. Наша встреча стала для меня приятным сюрпризом. Надеюсь, мы с вами еще увидимся.

   Кэти в ответ молча склонила голову и взглядом проводила Ферье до дверей.

   – Значит, помощь тебе нужна? – ядовито спросила она у брата, как только Пэт вышел из магазина.

   – Ты о чем?

   – Ты вовсе не нуждался в моей помощи, ты все подстроил.

   – Я? Ничего подобного! – с притворным возмущением возразил Дэн.

   – Тогда почему ты не предупредил меня, что он заходит сюда?

   – Я не думал, что тебе это интересно. Ферье посещает магазин несколько лет. Он был постоянным покупателем еще у месье Рено. Он бывает здесь, как и многие другие. Мне и в голову не пришло рассказывать тебе об этом.

   Лицо Кэти смягчилось, напряжение прошло.

   – Господи, у меня ужасное состояние. Я чувствую себя ребенком, которого уличили в чем-то нехорошем.

   – Но почему?

   – Тебе трудно меня понять. – Сестра покачала головой. – В общем я его поощряла, признаюсь, а потом… – Она снова покачала головой. – К чему теперь все ворошить. В общем, конец моей работе у вас, Дэн Беншем.

   – Нет, подожди. – Он схватил ее за руку. – Мне, правда, нужна твоя помощь. Посмотри, сколько внизу книг, целая гора. И потом, ты же видишь, что такое Джин, – Дэн понизил голос, бросив взгляд на молодого человека, медленно расставлявшего на полках книги. – Не очень-то он расторопный. Кэти задумчиво облизнула губы и вздохнула.

   – Он часто сюда заходит?

   – Точно сказать не могу, иногда неделями не появляется.

   – Ну, хорошо, в таком случае, я согласна. – Девушка кивнула, давая понять, что позволила себя уговорить.

* * *

   Прошло две недели. За это время Ферье заходил в магазин два раза. В третий раз он пришел именно в тот день, когда Кэти заканчивала свой каталог. Ферье предложил поехать вместе в Версаль. Душа ее от волнения «уходила в пятки», но оставаясь внешне спокойной она согласилась.

   В полдень они сели в экипаж и отправились в путь. Ферье держал себя с ней как учитель, дающий дополнительный урок по истории. Они побродили по дворцу, подавлявшему своими размерами и великолепием, гуляли по прекрасным, казалось, бесконечным садам, спускались и поднимались по многочисленным террасам.

   – Вам здесь понравилось? – спросил Ферье, когда их экскурсия по Версалю подошла к концу.

   – Да, здесь интересно и очень красиво, – вежливо похвалила Кэти.

   Его светло-серые глаза пристально посмотрели на нее, и девушке показалось, что Ферье сумел прочитать ее мысли. На самом деле пышное великолепие дворца оставило ее равнодушной. Она нашла все непомерно огромным. А колоссальные сады в ее представлении были неразумной тратой денег. Кэти пришла к выводу, что революция стала закономерным итогом. Короли во дворцах жили в богатстве и роскоши, в то время как народ голодал. И хотя все это было историей, она неожиданно вспомнила о Манчестере, с его богатыми особняками в одной части и жалкими трущобами – в другой. Ее одолевали противоречивые мысли. Нищета, что приходилось видеть в Манчестере, была отвратительной, но бессмысленная роскошь, увиденная ею в Версале, вызвала у нее осуждение. Самое правильное было бы выбрать разумную середину. Но такое возможно лишь в вымышленной стране Утопии, которой, как она хорошо понимала, суждено было оставаться лишь несбыточной мечтой.

   Кэти удивилась про себя, что в обществе такого элегантного и учтивого мужчины, своими галантными манерами больше походившего на француза, она думала о Манчестере и его социальных противоречиях.

   – А Версаль вам все же не понравился, – уже в экипаже заметил Ферье.

   – Нет, нет, понравился, – попыталась уверить его Кэти.

   – Не говорите неправду, Кэти Беншем.

   Они смотрели друг на друга, и Кэти с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться, и все же она не смогла удержать смех. Они расхохотались одновременно.

   – А что вам не понравилось? – допытывался Пэт.

   – Версаль… он какой-то чересчур большой и помпезный. В нем всего слишком много. «Хорошенького понемножку», – так сказал бы мой отец. И я тоже считаю, что и хорошего должно быть в меру.

   – Завтра покажу вам Дворец правосудия, – пообещал Ферье. Он сидел, чуть отстранившись от Кэти. – А послезавтра отправимся в Лувр, хотя, нет, это воскресенье, перенесем посещение Лувра на понедельник. Во вторник предлагаю прокатиться по Сене. Вы одобряете такой план?

   – Вам действительно интересно узнать мое мнение? – Губы ее тронула хитрая усмешка.

   – Конечно, кроме того, мне приятно доставить вам удовольствие. Я всегда к вашим услугам.

   Кэти недовольно фыркнула и закрыла глаза.

   – Что с вами? Я надоедаю вам своими предложениями?

   – Если будете продолжать в том же духе, определенно надоедите. Это выглядит так неестественно.

   – Неужели вы считаете, что мои слова притворство?

   – Нет, не слова. – Она опустила голову и ей представилось, что перед ней Вилли, и они ведут один из бесконечных споров. – Мне чудится фальшь в вашей манере. Ах, извините, я говорю с вами так грубо.

   – Не нужно извиняться. – Его тон стал иным. – В определенной степени я согласен с вами. Возможно, наш разговор кажется вам пустым и надуманным, но это потому, что у меня не было случая по-настоящему поговорить с вами. Вы сами задали тон, а я лишь придерживаюсь его. Теперь вошло в привычку не тратить много слов…

   – …в общении с женщинами?

   – Совершенно верно, в общении с женщинами.

   – Я против того, чтобы ко мне относились как к какой-нибудь кукле и тупице.

   – Тупица – емкое слово. – Он умолк.

   – Вам оно знакомо?

   – Мне? – переспросил Ферье уже совсем другим тоном. Кэти пришло в голову, что теперь он говорит совсем как Джон или Дэн. – Знакомо ли мне это слово? Не забывайте, что я родился в Нортумберленде, мои двоюродные братья до сих пор работают на верфях Палмера и на наших газовых заводах. Хотя они и занимают места в руководстве, но постоянно общаются с рабочими. Я бы мог привести множество словечек, которые вам и слышать не приходилось, потому что мисс Бригмор сочла бы их грубыми. Думаю, мне и сейчас не поздоровилось бы, узнай она, что я завел с вами разговор о просторечиях.

   Девушка откинулась на мягкую спинку экипажа и рассмеялась.

   – Никогда бы не поверила, если бы вы сами не сказали.

   – Кэти, мы знаем друг друга еще так мало, – начал Пэт, слегка придвигаясь к ней. – У меня не было возможности убедить вас, что в сущности я обычный житель Нортумберленда. – Он взял ее за руку и проникновенно продолжал: – Помните тот день, когда мы возвращались с вами из Хексема в похожем экипаже. Это было не так уж давно. Вы обещали поужинать у меня в доме. Вы понимали, что означает это предложение. Давайте представим, что мы снова в том экипаже, и я обращаюсь к вам с тем же приглашением. Вы не согласитесь сегодня поужинать со мной?

   Выражение лица Кэти стало серьезным и несколько торжественным. У нее даже перехватило дыхание. Кэти мысленно перенеслась в тот экипаж. И старые чувства нахлынули вновь – волнение, радость и гордость одновременно.

   – С удовольствием, – тихо ответила девушка, губы ее чуть заметно дрожали.

   С этой минуты стал стремительно развиваться их когда-то так неожиданно прервавшийся роман. В тот вечер они ужинали в ресторане на Елисейских полях, и впечатления от этого вечера надолго сохранились в памяти Кэти. Ее приятно удивило, что Пэта хорошо знали в ресторане, и в уютном уголке его постоянно ждал столик. Она запомнила изящную сервировку стола. В памяти также осталось и то, как Ферье полоскал рот из небольшой чаши. Сливки подавали в глиняном кувшине, похожем на тот, в котором Белла Брекетт квасила капусту. Официант выкладывал ложкой сливки на ее пудинг, а когда Пэт отказался, Кэти весело запротестовала: «Так нечестно, сливки полезнее не мне, а вам».

   Но одно впечатление было ярче других. Когда они пили вино, к ним подошла хорошо одетая женщина лет тридцати. Она была красива, но лицо ее было холодно. Женщина говорила по-французски слишком быстро. Кэти не понимала слов, но тон делал смысл достаточно ясным, красноречивой была и сдержанная отстраненность Пэта.

   Кэти и незнакомка обменялись взглядами. Пэт явно не собирался представлять их друг другу. Женщина бросила на Ферье ледяной взгляд, что-то быстро сказала и вернулась к своему столику в другом конце зала, где ее ждала компания.

   – Вам нравится вино?

   – Да, очень приятное.

   – Эта дама рассердилась на меня, и не без основания, – объяснил Ферье, через стол глядя на Кэти. – Сегодня я обещал с ней поужинать и не сдержал слова. Не сомневаюсь, что вам понятны ее чувства.

   Кэти так и хотелось съязвить: «Мне ее понять сложно, я ведь не являюсь чьей-то любовницей». Но она сдержалась. А если бы и решилась это сказать, то без всякой обиды, хотя ей и казалось это странным, но она не сердилась, напротив, ей польстили эти слова. Она ощущала себя умудренной опытом женщиной. Девушка решила, что одинокому мужчине позволительно иметь любовницу. Вот если бы он был женат, тогда другое дело.

   – Куда бы вы хотели пойти завтра? – спросил Ферье.

   – Хочу прокатиться по Сене, а вечером – в оперу.

   Его глаза весело вспыхнули, довольная улыбка тронула губы.

   – Отлично, моя искренняя Кэти Беншем. Завтра мы плывем по Сене, а вечером отправляемся в оперу.

   Через две недели Кэти послала отцу и Бриджи письмо.


   Дорогие отец и Бриджи, – писала она. – Не знаю даже с чего начать. Хочу сообщить вам новость, которая вас невероятно удивит. Все произошло так неожиданно. В четверг я выхожу замуж. И знаете за кого? За Пэта, Пэта Ферье. Знаю, вас это поразит до глубины души, но, надеюсь, вы порадуетесь за меня, потому что я необыкновенно счастлива.

   Мы встретились случайно в магазине Дэна. А может быть, Барбара с Дэном специально все подстроили?

   Медовый месяц мы проведем, путешествуя по Франции и Италии. В Англию вернемся в конце октября. Мне хочется о многом вам рассказать, но у нас будет еще время, когда я приеду домой. Поместье Ферье ближе, чем Манчестер, так что видеться будем часто.

   Поверьте, я очень счастлива. Жалею только, что пять лет ушло на то, чтобы я смогла сделать, наконец, правильный выбор.

   Я очень люблю вас обоих. Спасибо отец, за то, что ты всю жизнь был так великодушен ко мне. И тебе, Бриджи, спасибо, что ты вырастила меня достойной… быть хозяйкой поместья. Немного странно, правда, что я стану хозяйкой поместья?

   Кэти

   P.S. Отец, я передала Дэну твои слова. Думаю, он серьезно заинтересовался, потому что их квартира настолько мала, что им пришлось сейчас искать другую. Я уверена, в глубине души, он сознает, что магазин никогда не даст ему достаточно средств, чтобы он смог обходиться без твоей поддержки. Бриджи, я также говорила с Барбарой. Мне кажется, она не против того, чтобы вернуться в Англию и поселиться в Ньюкасле.

   P.P.S. Мы сейчас с Барбарой отправляемся по магазинам. Надо купить для путешествия подходящую одежду.

   С любовью, Кэти.

   Простите меня, я забыла написать, что малыши просто очаровательные. Я искренне завидую Барбаре.

Глава 3

   Было решено, что накануне свадьбы они поужинают все вместе в любимом ресторане Пэта на Елисейских полях. Он собирался заехать за ними без четверти восемь, но появился в половине восьмого.

   – Прошу меня извинить, – входя в квартиру, весело заявил Пэт. – Врываться раньше не очень учтиво, но поверьте, виной всему мой юношеский пыл и детское нетерпение.

   Дэн закрыл за ним дверь и, возобновляя борьбу с непокорной запонкой для воротничка, пригласил, улыбаясь:

   – Проходите в гостиную, Кэти там или в детской. Барбара тоже скоро придет. А я пытался успокоить потомство. С двоими удалось сладить, но Бен… Ну, вот опять, вы только его послушайте… я сейчас приду.

   Пэт вошел в гостиную, но там никого не было. Он подошел к печке, с минуту постоял там и направился к двери, которая неожиданно раскрылась, и он едва не столкнулся с Кэти. Они рассмеялись и девушка торопливо поцеловала его, но когда он привлек ее к себе, шутливо запротестовала:

   – Нет, нет, осторожнее, ты сомнешь мне платье. Пойдем к Бену, может быть, ты утихомиришь его своим видом.

   – Пойдем, попробуем. – Пэт покорно улыбнулся и последовал за невестой в комнату.

   Двое малышей радостно улыбались, но их крупный брат был настроен далеко не так миролюбиво. Бен метался в своей кроватке и вопил во весь голос.

   Склонившаяся над ним Мари, повернулась к ним и что-то затараторила по-французски, обращаясь к Пэту. Оба рассмеялись.

   – Что она говорит? – тихо спросила Кэти, – я не понимаю, когда говорят так быстро.

   – Как бы это лучше перевести. – Пэт почесал лоб. – Она предполагает, что быть ему рабочим на газовом заводе.

   – Почему?

   – Ну, – произнес Ферье и неопределенно пожал плечами. – Думаю, она хочет сказать, что с его легкими он вполне сможет заменить меха. – И знаешь что, – он наклонился к ней и зашептал, – завтра же я отправлю тебя в монастырскую школу заниматься французским.

   – Монастырь! – Она приняла чопорный вид. – Это будет замечательно… Монастырь! – Кэти тихонько рассмеялась.

   Мари непонимающе смотрела на них.

   Пэт перевел фразу на французский. Мари громко фыркнула, и тут же зажала рот рукой.

   – Завтра в монастырь! – повторила она по-французски и заторопилась из комнаты, давясь от смеха.

   Бен продолжал надрываться.

   – Зачем ты ей сказал?

   – Почему бы и нет? Французы – большие ценители шуток, – он не стал уточнять, каких именно.

   – Правда?

   – Ты говоришь тоном Бриджи, – хмыкнул Пэт.

   – Неужели? – Кэти отвернулась и склонилась над кроваткой Бена. – Ну, тише, тише, успокойся, – поговаривала она, гладя сморщенное личико, залитое слезами. – Посмотри, – сказала она Пэту, – у него настоящие слезы.

   – Самые что ни на есть натуральные. – Мужчина коснулся головы ребенка. – А волосы значительно темнее, чем у братьев, ты заметила?

   – Да, но у детей цвет волос меняется с возрастом.

   – Нет, этот потемнеет еще больше. – Он нежно провел рукой по курносом носу. Малыш постепенно прекратил плакать и успокоился. – Ну вот, долгожданный покой. Я победил, – довольно проговорил Пэт и, помолчав, произнес: – Могу поспорить, что через несколько лет волосы у него станут совсем темными, и очень возможно, что в них появится светлая прядь. Он из породы Молленов, вот что я тебе скажу. Знаешь, на кого он будет похож? Помнишь, в коттедже висела фотография старика Моллена. Посмотри на малыша – вылитый Томас. Те же черты лица, форма головы…

   – Ерунда!

   – Нет, не ерунда, моя дорогая. Совсем не ерунда. Уверяю тебя, перед тобой новый Томас, и он будет главным среди этого молленского племени. Мальчик уже сейчас среди них первый, посмотри, какой он настойчивый и бойкий. Им бы следовало родиться в Нортумберленде, все Моллены родом оттуда.

   – Тсс, – предостерегающе шикнула на него Кэти, приложив палец к губам.

   Пэт осекся и, выпрямившись, с опаской посмотрел на приоткрытую дверь. Они быстро переглянулись, услышав голос Барбары, разговорившейся в коридоре с Мари.

   Пэт направился к двери, и в этот момент в комнату вошла Барбара. Взглянув ей в лицо, Ферье понял, что женщина услышала его слова, и мысленно отругал себя за беспечность.

   – Я приехал пораньше, надеюсь, это не заставит вас торопиться… Вы такая красивая, Барбара, – оглядев ее с ног до головы, объявил Пэт.

   Она не ответила, напряженно глядя ему в лицо. От этого взгляда Ферье стало не по себе. Он не мог подобрать слов, такое с ним случалось крайне редко. Пэт сказал ей, что она красива, но этот комплимент можно было отнести сейчас только к ее платью, но никак не к дышащему гневом лицу.

   Ферье хорошо знал, на что способна Барбара, если выйдет из себя. Когда-то давно, еще в Нортумберленде, она в приступе ярости покалечила невинную девушку. Вот и сейчас сверливший его взгляд не оставлял у Пэта сомнений: ему бы не поздоровилось, дай она сейчас волю своему крутому нраву.

   Первой мыслью было признать свою оплошность и извиниться, но потом Пэт рассудил, что это будет, как соль на рану, ведь, несомненно, Барбаре, было ненавистно слышать о своем родстве с Молленами. И этому не стоило удивляться. Любой на ее месте испытывал бы такие же чувства. Ее мать стала жертвой насилия. И если бы насильник был молод, возможно, его действиям можно было бы найти какое-то оправдание. Но отцом Барбары оказался почти семидесятилетний старик, в котором мать видела свой идеал. Барбара, возможно, считала, что в ней произошло кровосмешение. И угораздило же его вспомнить это ненавистное ей имя, да еще в такой день! От счастья он совершенно потерял голову и забыл о такте.

   Так и не проронив ни слова, Барбара медленно отвела глаза от Ферье и удалилась в свою спальню.

   Пэт вернулся в детскую и понуро подошел к Кэти.

   – Я совершил непростительную ошибку. Зачем я о нем только вспомнил. Она так на меня рассердилась.

   – Барбара слышала? – тихо ахнула Кэти. – Пэт, Пэт, и надо же такому случиться именно сегодня!

   – Мне очень жаль.

   Девушка видела, что Пэт сильно расстроен, и ободряюще улыбнулась ему.

   – Не переживай так сильно, – шепнула она. – В конце концов, что ты такого сказал? Она ведь действительно из рода Молленов и в детях тоже течет эта кровь и, конечно, Беншемов. – Кэти, потянувшись, поцеловала его. – А теперь улыбнись. И постараемся уладить дело. Обещаю всех развлекать и веселить…

   Пэт улыбнулся, надеясь на лучшее.

   – Тогда мне не о чем беспокоиться, моя маленькая Кэти, – шепнул он, нежно коснувшись ее подбородка. – Если за дело берешься ты, успех обеспечен.

* * *

   Но вопреки их надеждам, вечер не удался. Барбара жаловалась на головную боль. Голова разболелась у нее сразу, как только они вышли из дома, и боль не затихала весь вечер. Все ей очень сочувствовали.

   В одиннадцать часов (гораздо раньше, чем ожидалось) Пэт уже прощался с Барбарой, но головная боль так мучила ее, что женщина не только не ответила ему, но даже не поблагодарила за роскошный ужин, к которому едва притронулась.

   Кэти поцеловала Барбару и пожалела, что ей пришлось так мучиться. Та в ответ лишь слабо кивнула.

   Дэн, стараясь сгладить неловкость, долго благодарил Кэти и Пэта.

   – Увидимся завтра в десять, – сказал он на прощание, нежно поцеловал Кэти и, вслед за женой поднялся в свою квартиру. Зайдя домой, он проводил Мари. На несколько минут в воздухе повисла тишина. Наконец Дэн мрачно произнес: – Теперь давай поговорим. Что с тобой такое? Голова у тебя совсем не болела. Так в чем дело?

   Барбара стояла посреди гостиной, напоминая своим видом натянутую до отказа струну. Губы ее беззвучно шевелились.

   – Он, он назвал их… племя Моллена, – наконец сквозь зубы выдавила она.

   – Как?

   – Ты слышал, что я сказала, он назвал их молленским племенем.

   – Но почему он так их назвал?

   – Потому что… ему показалось, что Бенджамин похож на Томаса Моллена, – с отвращением произнесла она ненавистное имя.

   Дэн пристально взглянул на жену, которую горячо любил и боготворил. Но на этот раз глаза его смотрели жестко. За все прожитые вместе годы, он ни разу не сердился на нее по-настоящему. Временами он был упрям и в этом проявлялись черты, унаследованные им от отца. Но умел быстро брать себя в руки и снова становился милым, нежным, все понимающим Дэном. Однако сейчас в его лице не было и намека на симпатию и сочувствие. А голос показался Барбаре совершенно чужим.

   – Ты хочешь сказать, – жестко чеканил слова Дэн, – что испортила им вечер, потому что услышала от Пэта правду, – один из малышей похож на своего деда? Нравится тебе это или нет, но надо признать, что Томас Моллен их дедушка, и он также твой отец…Боже, Боже! Я думал, что в тебе все перегорело, пока ты оставалась в коттедже. Но я ошибся, ты по-прежнему носишь все в себе, и доказательство тому, сегодняшний вечер. Да, согласен, обстоятельства твоего рождения трагичны, но я не вижу смысла после стольких лет снова возвращаться к этой истории. С ней и так было связано достаточно переживаний. Не знаю, что не дает тебе покоя… – Дэн умолк, заметив как краска полностью сошла с ее и без того бледного лица.

   Она прижалась подбородком к плечу, словно желая себя поддержать.

   Еще накануне, увидев Барбару в таком состоянии, он бы крепко обнял ее, осыпал поцелуями. Но сейчас Дэн повел себя совершенно иначе. Состояние жены, казалось, совсем не тронуло его.

   – Давай, кричи! Моллен, Моллен, Моллен! Выброси из себя это имя, освободись от него. А мне безразлично, появится ли у кого-нибудь из них белая отметина. Мне все равно на кого они будут похожи, главное, чтобы они выросли настоящими мужчинами, и им передались черта отца и Джона. Если уж я начал, выскажусь до конца. – Дэн глубоко вздохнул и продолжал уже спокойнее: – Завтра у Кэти торжественный день. Она моя сестра, и я ее очень люблю, так что постарайся не испортить ей праздник. И последнее, хочу, чтобы ты узнала сейчас, потому что я не всегда следую своим склонностям. Так вот, мы возвращаемся домой. Я собираюсь принять предложение отца. Давно мне пора заняться делом. Теперь, я буду работать и содержать нас с тобой и, конечно, наше потомство, неважно, молленовское это племя или нет, пока они не смогут обеспечивать себя сами.

   Твердо ступая, Дэн вышел из комнаты. Потрясенная Барбара без сил опустилась на стул. У нее не укладывалось в голове, что Дэн мог так с ней разговаривать. Она догадывалась: существует другая, неизвестная ей сторона его натуры, должна была существовать, потому что он унаследовал от отца некоторые черты характера. Но никогда еще они не проявлялись у Дэна.

   Женщина продолжала сидеть стиснув руки, и вдруг у нее появилось чувство, будто она что-то потеряла в этот вечер, а он приобрел. Она не могла выразить его словами, одно было ясно: Дэн очень сильно любил ее, если до сих пор ей оставались неизвестны эти стороны его натуры. Все прожитые вместе годы ему было с ней непросто, она достаточно сильно испытывала его терпение, и все же он никогда не выходил из себя. Но в этот вечер это случилось, и все из-за Пэта Ферье.

   Барбаре казалось странным, что человек, которого она видела всего несколько раз, заставил ее вспомнить, что она одна из Молленов, именно от него она услышала о своем происхождении. Хотя все же неверно сказать «услышала», тогда она была глухой, но могла читать по губам. В тот вечер она танцевала во дворе фермы с двоюродным братом Майклом, и он чуть было не поцеловал ее. Констанция, увидев их, сильно рассердилась. А бывший рядом с ней Пэт Ферье, со смехом сказал: «Белой отметины у нее нет, но она все равно одна из Молленов». Так Барбара впервые узнала об этом родстве.

   И теперь снова, на этот раз в чужой стране, вдалеке от фермы в Нортумберленде, он появился в ее жизни и напомнил о прошлом, а хуже всего то, что назвал ее детей племенем Моллена.

   Она возненавидела Ферье всей душой, зная, что не простит этих слов до самой своей смерти. Кэти она не желала зла, только ему! Барбара стиснула зубы и задумалась. Чего же она ему желает? Да, именно, чтобы он никогда не произвел потомства. Ни одного ребенка, кто бы носил его имя.

Майкл, 1888 год

Глава 1

   Ферма Вулфбер находилась в долине, на границе графств Нортумберленд и Кумберленд.

   Когда кто-либо в округе, начиная от Эллендейла до Хексема и даже дальше, до Холтуисла, заводил разговор об этой ферме, то главой его называли Констанцию Радлет. Именно она уже более двадцати лет вела все дела. И хотя теперь официально хозяином стал ее сын Майкл, тем не менее, к нему не относились, как к первому лицу. Дело обстояло таким образом, что после смерти старика Уэйта, с Джимом, его сыном, считались больше, чем с молодым хозяином.

   Такое положение вещей не было секретом ни для Майкла Радлета, ни для его матери, но оба они хранили молчание. Майкл не мог сказать: «Ты не принимаешь меня в расчет, как и Джим», – потому что в некоторой степени его мать, Джим Уэйт, а также все семейство Уэйтов, винили его в том, что случилось с Сарой. Не сняла с него вины и женитьба на ней. Майклу дали понять, что трагедии не произошло, если бы он не спасовал перед «той, другой» и ясно заявил ей о своих настоящих намерениях.

   Никто из них не сомневался, что Майкл всегда только и думал, что женится на Саре. Ведь они же вместе росли, играли; он защищал ее, танцевал на праздниках по случаю уборки урожая. Ему постоянно напоминали, что когда-то она могла танцевать. Продолжать это выслушивать становилось невыносимо. Майкл чувствовал, то в следующий раз, когда заведут старую песню, он не ограничится недовольным бормотанием, как делал это, когда они были в постели, и не станет отворачиваться в ответ на ее жалобы на кухне. Нет, он поднимет настоящий бунт, закатит скандал не только Саре, но и своей матери, да, матери.

   «Вы обе получили, что хотели, – бросит он им в лицо, – вы избавились от нее раз и навсегда». – Кто как не мать, заставила его почувствовать себя обязанным жениться на Саре.

   – Тебе она нравится, правда? – спросила она тогда.

   – Да, – согласился юноша.

   – Она такая милая, – заметила мать.

   Да, она была милая, и очень нравилась ему, но когда Сара лишилась ноги, это не только сделало ее калекой, но и затронуло рассудок. Будь она известной танцовщицей, ее горе вполне можно было объяснить, но так убиваться из-за двух праздников в год: один осенью и второй на Рождество – этого он был не в состоянии понять.

   Раньше Майкл с матерью души друг в друге не чаяли. Но в тот злополучный день связь между ними оказалась разорванной. Своим ударом Барбара не только покалечила Сару, она оторвала сына от матери.

   Но это еще не все. Когда Майкл, ужаснувшись тому, что сделала Барбара, отверг ее, девочка пришла в ярость и высказала ему правду его рождения. Указала истинную причину, отчего его волосы были светлыми, а не темными, как у отца. Все мужчины в роду Молленов имели темный цвет волос, и Майкл решил, что его отец был внебрачным ребенком. Но Барбара докопалась до истины. На самом деле он был сыном Мэтью Радлета, сводного брата человека, которого Майкл считал отцом. Светловолосый Мэтью, законный сын владельца фермы, умер рано от туберкулеза. Как кричала разъяренная Барбара, Майкл увидел свет в жалкой лачуге, на холмах, где находили пристанище последние бродяги.

   В тот день Саре срочно требовалась помощь. Майкл торопился отвезти ее в больницу, и мысль об ужасном открытии отошла на второй план. Но тайна от этого не стала менее постыдной, она будоражила его воображение, а в душе копились обида и злость.

   Всю следующую неделю он никак не решался заговорить с матерью. У него не хватало смелости открыто обратиться к этой высокой, представительной женщине и попросить ее сказать правду. И все же, хотя и косвенно, Майкл дал ей понять, что ему все известно. Он отправился в мансарду поискать фотографии, которые висели раньше в комнате его бабушки. Стоило ему взглянуть на обоих братьев, как он все понял. Майкл всматривался в светловолосого парня на снимке и вдруг почувствовал чье-то присутствие. Он обернулся: на пороге стояла мать. Она взглянула на фотографии в его руке и подняла глаза на сына. Они долго, не отрываясь смотрели друг на друга. Так и не сказав ни слова, Констанция вышла. Разговора не получилось, но тайна перестала быть тайной. С этого дня мать отдалилась от него, приняв сторону Сары, Джима Уэйта и его семейства. Она изменилась и сама. Любящей и нежной мамы не стало, теперь она относилась к сыну надменно-холодно и всегда настороженно.

   В 1883 году у Майкла с Сарой родилась дочь. Майкл стал замечать, что мать с женой стараются сделать все, чтобы отдалить его от дочери, первого и, скорее всего, последнего законного ребенка, так как близость с Сарой случалась все реже и реже. И тогда Майкл дал понять обеим женщинам, что дальше им зайти он не позволит.

   Отец брал ребенка из кроватки, вопреки увещеваниям, что девочка должна лежать. Подбрасывал дочку на руках после кормления, хотя женщины уверяли, что ее непременно стошнит. Девочке не исполнилось еще трех месяцев, а Майкл уже брал ее с собой на обход фермы, с непокрытой головой и в пеленках. Мать с женой в один голос кричали, что это убьет ребенка, и Майкл будет до конца жизни мучиться угрызениями совести.

   Но он взял дочь с собой и на следующий день, а затем еще раз и увидел испуг в глазах матери и жены. Тогда ему стало ясно – победа за ним.

   Майкл назвал ребенка Ханной, несмотря на единодушные протесты. Ни в его, ни в Сарином роду не было никого с таким именем, но Майкл настоял на своем. Ему понравилось это имя, и дочка стала Ханной.

   Женщины с самого начала поняли, что им не удастся воспитывать Ханну по своему усмотрению. Это еще больше сблизило их. И со временем они объединили свои усилия в стремлении укротить дух Ханны и по мере сил старались уменьшить ее любовь к отцу, которого она обожала. Едва научившись ползать, девочка ползла лишь в его сторону. Как только встала на ноги, шла только к нему, и, едва завидев отца, бежала ему навстречу.

Глава 2

   Шел 1888 год. В тот весенний день сразу после Пасхи, время для Майкла будто потекло вспять. В эту знаменательную среду его жизнь круто изменилась. Он словно перенесся в прошлое на семь лет назад… Его юношеские мечтания обрели силу желаний взрослого мужчины. И ему стало до боли очевидно, что любовь к Барбаре Моллен не умерла, а продолжала расти и крепнуть в потаенном уголке его души, и все эти годы в глубине сознания хранилась память о ней.

   День для Майкла начался рано. Уже в пять часов он зажег свечу и медленно стал выбираться из кровати, стараясь не разбудить Сару, но она не спала. Не успел Майкл подняться, как послышался ее голос:

   – Ты возьмешь меня с собой?

   – Мы уже обо всем договорились вчера, – ответил Майкл со скрытой досадой.

   – Я еще ни разу не была в Ньюкасле. Мама говорит, что ты должен меня взять.

   – Я высказал свое мнение вам обеим, – бесстрастно откликнулся он.

   – А Ханну ты бы взял.

   – Да, Ханну я бы взял, – со вздохом согласился Майкл.

   – А все потому, что она может ходить. У нее же две ноги.

   Он резко повернулся к жене, как внезапно распрямившаяся тугая пружина.

   – Ну хорошо, – начал Майкл свистящим шепотом, вплотную приблизившись к ее лицу. – Ты хочешь правду? Да, я взял бы Ханну, потому что у нее здоровые ноги, а еще потому, что она умеет улыбаться и не изводит меня придирками. Ты получила правду, которую хотела. Теперь довольна?

   Они молча смотрели друг на друга, озаренные светом свечи. В шестнадцать лет лицо Сары было нежным и милым, хотя в ее облике проскальзывала некоторая развязность. Но теперь, в свои двадцать четыре года, она выглядела вдвое старше из-за резких морщин, избороздивших лицо.

   – Я расскажу все дяде Джиму, пусть он поговорит с тобой, – пригрозила она, глядя на мужа злыми сухими глазами.

   Грозный вид Майкла заставил Сару отшатнуться и испуганно вжаться в постель. В мерцающем свете его лицо казалось неестественно темным, полные губы растянула ядовитая усмешка, она явственно слышала, как он злобно скрипел зубами.

   – Слушай, Сара, и заруби себе на носу, – медленно с угрозой заговорил он. – Эта ферма принадлежит мне. Одно мое слово и твоему дяде Джиму, его матери, сестре, да и всем остальным придется подыскивать другую работу. Хочу заметить, ты заставляешь меня заходить слишком далеко, но не забывай то, что я тебе скажу. Это моя ферма, моя по закону, и я еду в Ньюкасл, потому что никто, слышишь, никто кроме меня не имеет права подписать эту бумагу о покупке земли. Не мать, а только я могу это сделать! И с этой минуты всегда имей это в виду. Можешь доложить своему дяде и всем, кому хочешь. И еще вот что передай своему дяде Джиму: если он будет продолжать строить из себя хозяина, я позабочусь о том, чтобы больше никто не сомневался, кто здесь первый. Обязательно скажи ему об этом. – Майкл поднялся и прошел за ширму в углу комнаты. Он с раздражением сорвал с себя ночную рубаху и быстро оделся.

   Вскоре после свадьбы он стал переодеваться за ширмой, и так продолжалось все время. Вид его обнаженных ног огорчал Сару, заставляя думать о собственной ущербности. Однако его ноги совсем не смущали ее в постели, где она вела себя очень свободно, даже слишком свободно. Потеря ноги не умерила ее желаний. Именно страстность жены заставила Майкла задуматься о своем безразличии к ней. Сначала он объяснял это боязнью причинить жене боль, но вскоре понял, что не испытывает к ней никакого влечения. Потребности его тела возбуждались не любовью. Стремление к близости с его стороны было всего лишь данью инстинкту. Но Сара оставалась женщиной, и очень искушенной в таких делах. Конечно, у нее были весьма сведущие в подобных тонкостях учителя: тетя, которую она называла матерью, двоюродная сестра Лили, ее она звала тетей, да и мать Майкла тоже потрудилась на славу. Сара не могла не чувствовать, что в их отношениях недостает огня, и это еще больше, чем увечье, ожесточало ее. Она хотела было еще что-то сказать, но Майкл стремительно вышел из комнаты.

   Внизу на кухне стол, как обычно, был накрыт для завтрака. В камине сквозь насыпанный с вечера горкой мелкий уголь, пробивался огонь. Медные сковороды слабо поблескивали, словно потускневшее золото. Пользовавшийся привилегией спать у камина кот, развернулся, скосил на Майкла глаза и, лениво потянувшись, снова свернулся в клубок. Со двора доносились приглушенные звуки, издаваемые скотом, громко кричали петухи.

   Майкл заварил себе крепкий чай. Выпив чашку, он вышел во двор. Быстро светало. Утро выдалось великолепным. Воздух щекотал горло, как крепкое вино. Майкл остановился и вдохнул полной грудью так, что расстегнутый жилет распахнулся еще шире. Он прошел мимо маслобойни, заглянул в амбар, где на соломе спали две пастушьи собаки. Майкл позвал их свистом, и они, не спеша, потрусили за ним в хлев.

   Несмотря на ранний час, Джим Уэйт был уже на ногах. Приди Майклу фантазия подняться в три утра, Джим все равно бы его опередил, Майкл в этом ничуть не сомневался.

   Джим появился на ферме мальчишкой. Вместе с отцом, матерью и сестрой они пришли сюда в поисках работы и крова. Хозяин фермы Дональд Радлет дал им приют. Великодушие его определялось желанием насолить жене, так как Гарри Уэйт был лакеем у Томаса Моллена, в доме которого воспитывалась Констанция Радлет. И Уэйты служили своему благодетелю верой и правдой. После его смерти они продолжали исправно трудиться для его жены. Шло время, Уэйты постепенно укрепляли свое положение на ферме, так что в результате Джим, после кончины отца стал считать себя не только помощником Констанции, но чуть ли не хозяином фермы.

   В глазах Джима Майкл до недавнего времени оставался не более чем хозяйским сыном. Со временем ситуация начала меняться. Уэйт замечал, что Майкл все увереннее берет бразды правления в свои руки, оттесняя Джима на вторые роли. Конечно, это не могло радовать Уэйта, но он был далеко не глуп и хорошо понимал, что другого такого выгодного места ему не найти. У него был свой дом, кроме того, бесплатные продукты – молоко, масло, яйца, свинина, баранина и овощи. Покупать приходилось только крупу. Ссориться с молодым Радлетом было не в интересах Уэйта. То, что они с Майклом состояли теперь в родстве, не меняло дела, Джим все равно остался бы в проигрыше. А потому предпочитал помалкивать. Но за пазухой он припас кое-какие камешки, так что мистеру Майклу не так просто будет выбить его из седла.

   – Отличное утро, правда? – сказал вместо приветствия Джим. Обращение «мистер Майкл» было у него не в ходу.

   – Да, утро превосходное. Слава Богу, зиме конец. – Майкл по-хозяйски оглядел хлев и вошел в помещение, где хранилась упряжь. Там на плите постоянно кипел котел, в котором варился корм для свиней.

   Через некоторое время в дверях появился Джим Уэйт.

   – Думаю с утра пройтись посмотреть, много ли родилось ягнят.

   Майкл обернулся к нему, продолжая сматывать вожжи.

   – Важно не сколько родилось, а скольких украдут.

   – Эти мерзавцы вряд ли станут соваться так далеко. В последний раз они появились за Кил-дер-Мур, в нескольких милях отсюда.

   – Все равно, надо быть начеку. Что такое каких-то сорок миль для хорошо организованной шайки. Они хвастались, что перерезали весь скот у Роджера Мардена и никто не смог им помешать. Так что я бы не стал их недооценивать.

   – Мы не потеряли еще ни одной овцы, разве не так? – Джим с вызовом вздернул подбородок. – Кстати, вчера я заглянул в «Лисицу» и мне рассказали много новостей. Мистер Ферье решил завести новое стадо. Он выложил за быка сотню гиней[3]. Кому сказать, целую сотню! Поговаривают, что он хочет отвлечься от своих бед, вот и занялся фермерством. А у него есть от чего голове болеть. Сын – идиот, хуже и не придумаешь. Хотел наследника, вот и получил. Господи Боже, вот так наследник.

   Майкл замер с упряжью в руках, потом резко повернулся к Джиму.

   – Что ты говоришь? У него сын-идиот?

   – Об этом ходят слухи. Те, кто видел ребенка, рассказывают: глаза у него – щелочки, вечно открытый рот и туго натянутая кожа. Они, конечно, держат все в секрете. Тед Ханнисетт говорит, что из слуг слова не вытянешь. Сам он отвозил туда крупу и муку, ну и видел мать ребенка, это мисс Беншем, помните ее? Она поддерживала ребенка за руки, помогая идти. Тед там оказался случайно. Ему приспичило, ну он и зашел за дом, а там поодаль такой красивый куст, весь в цвету. Цветы розовые, похожи на колокольчики, Тед таких никогда не видывал, вот и решил отломить веточку. А куст этот рост на краю площадки, и внизу был скрытый от посторонних глаз садик. Там на лужайке Тед и увидел мисс Беншем, то есть, миссис Ферье… Он, наверное, зацепился за ветки, и они закачались. Миссис Ферье взглянула на него и поняла, что это – чужой. Она подхватила ребенка на руки и ушла. Верно говорят: Бог все видит и все знает, и кара его неотвратима.

   – Ты это о чем? – Майкл испытующе смотрел на Джима.

   – Он поступил с хозяйкой по-свински, – взволнованно и немного сбивчиво заговорил Джим. – А я… да… помню, он одно время зачастил сюда.

   – Хватит Уэйт, хватит.

   Замечание прозвучало еще резче, от того, что Майкл в первый раз вместо «Джим», сказал «Уэйт».

   – Прошу извинить, если позволил себе вольность. – В голосе Джима Уэйта сквозило явное недовольство.

   – Я рад, что ты это понял.

   Они стояли и напряженно смотрели друг на друга сквозь тонкую завесу поднимавшегося из котла пара.

   – Времена изменились.

   – Да, теперь все будет течь по нужному руслу.

   – Вы считаете, я забылся?

   – Можно сказать и так.

   – Теперь я должен знать свое место?

   – Да, ты должен его знать.

   – Это меняет многое.

   – В этом твоя вина.

   – Я знаю вас с пеленок. Может быть, поздновато строить из себя хозяина?

   – Твоя главная ошибка в том, что ты не признавал во мне хозяина.

   – Хозяйкой была ваша мать.

   – Она больше не командует.

   – Думаю, она удивится, когда это услышит.

   – Так пойди и доложи ей. Ты же любишь приносить новости, сколько лет этим занимаешься. Поди уже привык. Да, и получается у тебя неплохо.

   Они опять обменялись злыми взглядами.

   – После этого все уже не может идти по-старому, – отворачиваясь, нарушил паузу Джим.

   – Все зависит от тебя, только от тебя. Ты оставайся на своем месте, а мне верни мое. И, может быть, внешне все сохранится, как и было. А если тебя это не устраивает, последствия известны. – Прижимая к груди упряжь, Майкл вышел из сарая и отправился в конюшню запрягать лошадь в двуколку, чтобы отправиться на станцию. В дом он вернулся в семь часов. Мать и Сара были на кухне. По их лицам он сразу понял: Джим Уэйт в очередной раз опередил его.

   – Это правда, то, что я услышала? – спросила Майкла мать, когда он мыл руки.

   – И что же именно ты услышала? – не оборачиваясь, задал он ей вопрос.

   – Ты резко разговаривал с Джимом.

   – Называй это как хочешь, но я всего лишь показал ему, кто здесь хозяин.

   – Хозяин? – Брови Констанции Радлет поползли вверх. В свои сорок четыре года она выглядела значительно старше. От былой красоты не осталось и следа. Даже морщины не тронули плотно обтянутое кожей худое лицо. Его худобу еще больше подчеркивала суровость черт. Ничто не напоминало в ней милую хохотушку, на которой женился Дональд Радлет. Ничего в ней не осталось и от доброй миловидной женщины, какой она была, уже став его вдовой.

   События последних лет Констанция восприняла как личные оскорбления. Три года назад ее особенно уязвила новость о женитьбе Пэта Ферье и Кэти Беншем.

   Это известие принес ей Джим Уэйт. Констанция не поддерживала отношений с мисс Бригмор, или миссис Беншем в замужестве. Поэтому единственным источником новостей о семействе Беншемов являлся Джим. После разговора с ним, Констанция поднялась в свою комнату. В душе ее все кипело. Стиснув зубы и сжав кулаки, женщина села перед зеркалом, глядя на свое отражение, вспоминала прошлое. Если бы мысль могла убить, этот день стал бы последним для Пэта Ферье. Да и Кэти Беншем тоже пришлось бы не сладко.

   Глаза Констанции оставались сухими. Обида и гнев слились в ней и смешались с горечью от непролитых слез, которой и без того была полна ее душа.

   В это утро она слушала Джима, не чувствуя ни жалости, ни печали. Жизнь очень сильно изменила ее. Единственное, о чем Констанция подумала: Бог все видит и кара его неотвратима. То же самое мог бы сказать и любой другой из семейства Уэйтов. Да, теперь она еще раз убедилась в справедливости этих слов. Она была отмщена. Божья кара настигла Пэта за то, что он предпочел ей молодую. Бог наказал его сыном-идиотом.

   – Довольна?

   – Что ты сказал?

   – Я спросил, ты довольна?

   Слова сына заставили ее вздрогнуть. Мать внимательно посмотрела на него. Перед ней стоял молодой, светловолосый мужчина со здоровым румянцем на лице. В эту минуту Констанция почувствовала, что в ее жизни наступил еще один поворотный момент. Когда-то она любила сына всем своим существом, и теперь еще отголоски прежней любви продолжали жить в ее сердце. Но сейчас ей стало понятно, что она боится его. Чувство это было не ново. Оно закралось в ее душу в тот далекий день, когда она застала Майкла в мансарде, рассматривающим старые фотографии. Но даже теперь Констанцию тянуло обнять его и излить душу. Ей хотелось сказать: «Майкл, Майкл, попытайся понять, что я пережила. С самой юности мне пришлось терпеть душевные муки, Пэт Ферье был третьим мужчиной, отвергшим меня. Тебе не осознать, что чувствует трижды отвергнутая женщина. Будь я глупой и некрасивой, это можно было бы понять. Но я была обаятельной, да, обаятельной молодой женщиной. Настолько обаятельной, что из-за меня твой отец решился на убийство. А теперь взгляни, как обошлась со мной жизнь. На кого я стала похожа? Смотри, смотри…». Но она не поддалась порыву.

   – Почему я должна радоваться? – спросила она вместо этого.

   – Мне показалось, ты обрадовалась, услышав о сыне Ферье.

   Они смотрели друг на друга молча, теперь уже с неприкрытой враждой.

   – Каждый мужчина в итоге получает то, что заслуживает, – медленно проговорила мать. – И я хочу, чтобы ты об этом не забывал…Сара, нарежь хлеб, – обратилась она к невестке, которая стояла у стола, опираясь на свой костыль.

   Качая головой, Сара бросила на мужа жесткий взгляд. Заученным движением она повернулась, поддерживая себя костылем, и захромала к буфету. Одной рукой взяла доску, положила на нее хлеб и вернулась к столу. Сара отодвинула стул и села, прислонив костыль к краю стола. Отрезав два куска, она перевела взгляд на мужа, сидевшего на противоположном конце.

   – Мама говорит, что ты можешь высадить меня в Хексеме. Она хочет, чтобы я для нее кое-что купила, правда, ма? – Так как стоявшая у плиты Констанция не повернулась и не проронила ни слова, Сара продолжала: – А обратно меня кто-нибудь подвезет.

   Майкл медленно опустил в миску полную ложку каши, не донеся ее до рта.

   – Я, кажется, ясно сказал, что еду один. Если что-то нужно, сделаешь это в пятницу.

   – А мне надо поехать сегодня.

   – Нет, не надо, – медленно качая головой, возразил Майкл. – Все, что тебе надо, это устроить сцену, чтобы вынудить меня взять тебя в Ньюкасл. Разве не так?

   – Почему ты так упорно хочешь ехать один?

   Глядя на жену, Майкл почувствовал на себе взгляд матери. Обе женщины смотрели на него злыми глазами. Они видели его уже в новом свете, как до этого Джим Уэйт. И чтобы закрепить в их сознании, что пришло время перемен, Майкл решительно поднялся из-за стола и заявил:

   – Я сейчас еду в Ньюкасл один. Это только начало. И я говорю вам обеим… – Он взглянул сначала на одну, потом на другую. – …Если мне нужен выходной, я его возьму и проведу его один, или с дочкой, если захочу. Примите это к сведению. – С этими словами, твердо ступая, он вышел из комнаты.

   Женщины переглянулись, не нарушая молчания. Как всегда в подобных случаях у Сары задрожали губы, но глаза остались сухими. Констанция все также молча вернулась к плите и задумчиво уставилась в широкое закопченное отверстие дымохода. Будущее представлялось ей не светлее сажи, плотно облепившей дымоход.

   Уже одетый в дорогу, Майкл зашел в спальню дочери и склонился над спящей девочкой, чтобы поцеловать.

   Она открыла глаза, обвила руками его шею и сонно пробормотала:

   – Здравствуй, папочка.

   – Здравствуй, моя любимая, – он обращался к ней так, только когда они были одни.

   – Ты куда-то уезжаешь?

   – Да.

   – А куда?

   – Далеко, в Ньюкасл.

   – Нью-касл, – повторила она нараспев.

   Он кивнул.

   – А меня не берешь?

   – В этот раз – нет, а в следующий – возьму обязательно. Что тебе привезти?

   Глазки у нее заблестели.

   – Я хочу обезьянку на палочке. В прошлом году у меня была такая, но я ее разбила. А еще привези морских ракушек.

   – Договорились, будут тебе обезьянки и ракушки, а теперь до свидания. – Он снова поцеловал ее. – Будь умницей.

   – Хорошо, папочка.

   В дверях Майкл обернулся и посмотрел на дочь: милое нежное дитя… и такое невинное. В ее чертах ни злобы, ни упрека. Но очень скоро Сара с его матерью постараются заразить ее своей озлобленностью и ожесточенностью.

   Майкл вышел из здания железнодорожного вокзала в Ньюкасле и оглянулся. Каждый раз, приезжая сюда, он любовался массивным фасадом здания. Ему вновь стало жаль, что такая красота – сплошь покрыта копотью и загажена птицами. Майкл перешел дорогу и направился к дальнему концу вокзала, где со стены взирало на мир вырезанное из камня, крылатое существо. Выражение его лица навевало Майклу покой и доброту. Какая досада, что таким мастерским работам суждено оставаться не замеченными на здании какого-то железнодорожного вокзала! Он осуждающе покачал головой.

   Мужчина прошелся вдоль пристани и вышел в город. Картины шумной городской жизни волновали Майкла, хотя он не находил в них красоты. Проходя по одной из узких улочек, он миновал ночлежку, успев заметить лежавших на полу мужчин. Одни что-то лениво жевали, другие спали. Горевший в печи огонь немного смягчал это жалкое зрелище, но исходившее из комнаты зловоние заставило Майкла брезгливо поморщиться. Навозный дух был ничто, по сравнению с этим смрадом… Несколько раз женщины легкого поведения пытались навязать ему свои услуги. Майкл внезапно ощутил в себе потребность воспользоваться их предложением, но подавил искушение, поскольку был в этих делах очень щепетильным.

   На его пути встретился собор. Внутрь Майкл не заходил никогда. Церкви оставляли его равнодушным. Но эта каменная громада впечатляла своей мощью.

   На Пилгрим-стрит Майкл с большим аппетитом поел. Затем прогулялся по Коллингвуд-стрит, любуясь роскошными витринами магазинов. Он пожалел, что не взял с собой Ханну, ей бы здесь понравилось. Майкл запретил себе думать, что Сара тоже не прочь была бы взглянуть на такое великолепие.

   Адвокатские конторы размещались на Перси-стрит. Вся процедура подписания документа, удостоверяющего право Майкла на владение десятью акрами плодородных пастбищ, прилегающих к южной границе его фермы, заняла не более получаса. Еще один документ, о покупке земли за тридцать фунтов у лорда Алвина, был заверен клерком.

   Когда Майкл поинтересовался у адвоката, сколько он должен заплатить, тот ответил, что счет будет выслан. Майкл возразил, объяснив, что предпочитает расплатиться на месте. Адвокат сделал недовольное лицо и вызвал клерка. Через несколько минут тот положил на стол хозяину листок с расчетами. Адвокат повернул бумагу к Майклу. «Три гинеи», – прочитал тот вслух, достал деньги и расплатился. Затем, пожав адвокату руку на прощание, вышел на улицу.

   Территория фермы увеличилась на десять акров, но факт этот не заставил его сердце радостно забиться. Майкл не питал особой любви к земле, как и ко всему прочему, что касалось фермы. Жизнь представлялась ему чередой обязанностей и обязательств, которые следовало в определенном порядке выполнять. Однако с этого дня он стал смотреть на жизнь с несколько иных позиций. Майкл сказал себе, что в дальнейшем будет не только формально считаться хозяином фермы, но и добьется того, чтобы все признали это. И какая разница, что он внебрачный сын собственного дяди, а не мужа матери. Ферма принадлежит ему, и он намерен втолковать это всем, начиная от матери и кончая самым младшим из Уэйтов.

   У него в запасе осталось еще полтора часа. Майкл не спеша направился к реке, глядя на мосты и кипевшую вокруг них работу. Большие и маленькие суда, лодки нескончаемым потоком двигались вверх и вниз по течению. Самому новому разводному мосту было лет двенадцать. От реки Майкл снова направился в город. Он прошел сквозь рынок, углубившись в элитную часть города, где вдоль широких улиц выстроились большие и красивые дома.

   Он пересек Ловейнскую площадь, вошел в узкий переулок и вдруг увидел, как с противоположной стороны к нему приближается высокая женщина с тремя детьми. Детям было не более трех лет. Двоих женщина вела за руки, а третий, выглядевший немного старше, весело приплясывая, бежал впереди. Майкл сначала не мог определить, мальчик это или девочка. И понял, когда мальчуган поравнялся с ним, и Майкл остановившись, коснулся черных кудряшек, выбившихся из-под соломенной шляпки. А малыш рассмеялся и сказал: «Здравствуйте».

   Майкл поднял глаза на женщину, ожидая, когда та подойдет, но она замерла на месте. В ту же секунду впервые за много лет Майкл почувствовал, что у него есть сердце. Оно неистово заколотилось, и стук его превратился в оглушающий грохот. Сквозь застилающую глаза пелену лицо и фигура женщины сначала виделись смутно, но затем очертания стали проясняться. Майкл несколько раз моргнул и наконец смог как следует ее разглядеть. Это была не та Барбара, чей образ сохранился в его памяти. Ничто не напоминало прежнюю Барбару. Перед ним была взрослая женщина и такая красивая, что он почувствовал даже легкое головокружение. Она стояла, словно в ожидании чего-то, но чего? В ушах Майкла зазвучал голос Сары: «Я хочу поехать с тобой, почему ты так настойчиво хочешь ехать один?».

   Он знал, что должен подойти и заговорить с ней. Это же Барбара, конечно Барбара. Но что, если об этом узнают? Ему обязательно скажут: «Мы догадывались, что у тебя что-то на уме». Мысли путались в его голове. Что с ним происходит? Он должен с ней поговорить, но надо сначала посмотреть на нее поближе. Он должен сказать ей… Что же он должен ей сказать? Дескать, слишком поздно понял, что его любовь к ней была такой же сильной, как и ее чувство к нему? И к чему это все приведет?

   – Мама, мама, пойдем, – позвал стоящий рядом с Майклом ребенок. Двое других малышей тоже нетерпеливо тянули ее за руки. Но она не двигалась и продолжала ждать. Ждать какого-то знака, что он не забыл ее. И дождалась.

   Майкл развернулся и бегом помчался прочь. Он изо всех сил старался умерить шаги. Вот и главная улица, Майкл поспешно пересек ее, затем свернул в переулок и прошел его из конца в конец. Там он остановился и в изнеможении прислонился к стене. Он обернулся назад, откуда пришел, в надежде еще хоть одним глазком увидеть Барбару, если она пройдет мимо, но она так и не появилась.

   Внезапно Майкл выпрямился: мысли в лихорадочной спешке сменяли одна другую. Какую он сделал глупость! Зачем было убегать? Что она подумает? А что она могла подумать тогда в лесу, когда он бросил ей в лицо: «Я до конца жизни не желаю тебя видеть!». Но именно с того дня (Майкл сознавал это теперь особенно четко) самым страстным его желанием было хотя бы раз увидеться с ней.

   С этой мыслью Майкл, как безумный, ринулся обратно. Он вновь оказался на центральной улице и заглянул в переулок, где произошла встреча. Но Барбары там не было. Майкл поспешно миновал переулок и снова вышел на Ловейнскую площадь. И не нашел их и там. Он бросил взгляд на часы. Ему следовало поторопиться, иначе может опоздать на вечерний поезд. Но он не двигался с места.

   С противоположной стороны площади к Майклу приближалась пара. Он подождал, пока мужчина и женщина не поровняются с ним.

   – Извините, вы не встретили по пути женщину с тремя детьми?

   Прохожие переглянулись и недоуменно посмотрели на Майкла.

   – Нет, – ответил мужчина, в его голосе отчетливо звучали высокомерные нотки, – никакой женщины с детьми мы не видели…

   Они шли, а Майкл чувствовал себя последним глупцом.

   «Ее имя миссис Беншем, – размышлял он. – Он может обойти площадь и в каждом доме спрашивать, не живет ли там семейство Беншемов. А если дома окажется Дэн? Что он, Майкл, скажет ему: „Я пришел, чтобы посмотреть на твою жену"».

   Надо ехать домой. И словно подчиняясь неслышимому приказу, Майкл повернулся и заторопился на вокзал. Он успел на поезд в последнюю минуту.

   Уже садясь в свою двуколку, чтобы проделать оставшуюся часть пути, Майкл вспомнил, что он так и не купил Ханне ни обезьянку, ни ракушки.

Идиот

Глава 1

   Дом в усадьбе Берндейл-Манор значительно уступал размерами Хай-Бэнкс-Холлу. Но его отличала атмосфера особого тепла и радушия. Семейство Ферье владело усадьбой более трехсот лет. Современное здание стояло на фундаменте, оставшемся от прежнего дома, уничтоженного пожаром. Это случилось в одну из Рождественских ночей. Усталая горничная уснула в четыре утра за кухонным столом и не заметила, как вспыхнуло пламя. Причиной пожара стала зажженная свеча, упавшая на залитый жиром стол. Пировавшие в доме гости и прислуга в амбаре были слишком пьяны, чтобы бороться с огнем. Старое дерево оказалось настолько сухим, что к утру здание сгорело дотла.

   Знакомство Кэти с ее новым домом состоялось спустя пять недель после свадьбы. Стоило ей переступить порог, как она уже знала, что будет всей душой любить этот дом и всех, кто в нем находится, начиная от дворецкого Макнейла с его трясущейся старческой походкой (Пэт сказал, что старику позволят доживать в доме свой век), до младшей горничной Мэри. Счастье девушки было столь огромно, что весь мир казался ей радостным и светлым.

   За то короткое время, пока Ферье ухаживал за Кэти, он проявил себя как галантный, блестяще воспитанный мужчина, в обществе которого было весело и интересно. Но когда он стал ее мужем, она открыла в нем много новых черт. Кэти не имела ничего против того, что свою опытность в искусстве любви Пэт приобрел, благодаря многочисленным любовным связям. Кэти знала: для Ферье она женщина особенная и неповторимая, способная дарить истинную радость. Его волнующие, проникнутые нежностью ласки, возбудили в ней качества, о которых она и не подозревала. Шло время: за неделей неделя, за месяцем месяц. Кэти забеременела и счастье буквально переполняло ее. У нее появилась новая манера держаться, но это не было заслугой мисс Бригмор. Просто Кэти знала, что ее ценят и любят, и что она скоро станет матерью. Кэти решила не ограничиваться одним ребенком, ей хотелось подарить Пэту много сыновей и дочерей.

   Большое удовольствие доставляли ей вечера, когда за ужином собирались подчас по два-три десятка гостей. Но особенно ей нравились небольшие компании, в которых можно было поддержать общий разговор. Кэти было очень приятно, что Пэт обладал разносторонними знаниями и прежде всего хорошо разбирался в политике.

   Раньше в Манчестере девушка пыталась решать социальные проблемы. Тогда ей казалось, что она достаточно сведуща в этих делах. Но теперь, слушая разговоры гостей, она ужасалась своему невежеству. Как-то раз она призналась в этом Пэту.

   – Любимая, – целуя ее, улыбнулся он, – чем отчетливее ты будешь сознавать скудность своих знаний, тем больше сможешь узнать.

   Глубина и мудрость его слов стали понятны ей не сразу, а после определенных раздумий.

   Ее смущала мысль, что пока она терзалась по поводу незначительности своей благотворительной деятельности, в мире назревали серьезные противоречия, которые, по мнению Пэта, со временем могли стать поводом к войне.

   Из разговоров Кэти узнала, что Германия завидовала Англии, у которой имелись многочисленные колонии, а это открывало огромные возможности. Хотя Германия обладала самой большой в мире армией и не должна была бы испытывать чувство зависти, тем не менее, она не могла простить Англии, что та не позволяла ей командовать в Европе. Англия не допустила Германию в 1870 году в Бельгию и не дала напасть в 1875 году на Францию, которая в то время была сильно ослаблена. Англия руководствовалась принципом: «Не давать бить лежачего».

   Еще Кэти стало известно, что англичане теперь вызывали у немцев неприязнь, а не восхищение, как в прежние времена. Их явно раздражало шутливое отношение к ним англичан, большая часть которых называла немцев «колбасниками», так как колбасные лавки принадлежали в основном именно немцам. А еще у немцев были большие животы, потому что они чересчур любили пиво.

   Кэти слушала и смеялась. Иногда она презирала себя, что не высказывает свою точку зрения, особенно, когда речь заходила о детях рабочих и важности их обучения. Но дамам было не принято обсуждать политику.

   Первые месяцы жизни в усадьбе стали для Кэти сплошным праздником. Ее постоянно развлекали и занимали, но раз в неделю она обязательно ездила навестить родных. Чаще всего ее сопровождал Пэт, и супругов неизменно встречали с распростертыми объятиями.

   В тот год Рождество стало для Кэти особенно счастливым. К ним приехали отец и Бриджи. Они пробыли у них три дня, на радость Кэти, так как сильный снегопад сделал дороги непроходимыми.

   Именно тогда ее стало подташнивать в первый раз. Это окончательно подтвердило верность ее предположения, о котором она пока ничего не говорила мужу. Кэти сообщила ему новость спокойно, без притворной скромности, но с радостным блеском в глазах. Пэт молча прижал жену к себе и замер. Никаких слов не хватило бы ему выразить нахлынувшее чувство.

   В последующие месяцы Пэт баловал Кэти, как ребенка. Немало времени он уделял образованию жены, продолжая дело, начатое Бриджи, которая как выяснилось, вложила в нее лишь самые элементарные знания. Кэти охотно училась, расширяя свой кругозор.

   Появление ребенка ждали в июле. Подготовка шла полным ходом. Приданое могло вполне подойти и наследнику престола. Весь дом был охвачен волнениями: от винных погребов до третьего этажа, где рабочие в течение трех месяцев сооружали роскошные апартаменты для долгожданного малыша. Они включали: детскую для дневных занятий, спальню, комнату няни и гостиную.

   Схватки начались в воскресенье, когда небо стали заволакивать тучи, предвещая бурю, разыгравшуюся только под вечер. Она бушевала всю ночь и затихла лишь на рассвете, когда громкий крик Кэти известил всех о рождении ее сына.

   Час спустя ребенок уже лежал в колыбели рядом с кроватью матери. Пэт подошел и склонился над малышом.

   – Какой он страшненький, будет весь в меня, – рассмеялся он.

   – Все дети рождаются некрасивыми, – шепотом ответила Кэти. – Но если он вырастет похожим на тебя, то станет самым красивым мужчиной в мире.

   – Кэти, дорогая моя Кэти, как мне отблагодарить тебя за твой чудесный дар? Как? Как? – Пэт нежно взял в руки ее лицо и с такой же нежностью поцеловал.

   Она, счастливо улыбаясь, закрыла глаза и уснула.

   Няня дивилась тому, каким тихим оказался малыш, ей не приходилось раньше встречать таких детей. Кормилица считала, что все дело в ее молоке, потому что младенец неизменно сохранял довольный вид. Он редко плакал, а с лица его не сходила улыбка. Шли дни, кожа на личике разгладилась, мальчик больше не казался страшненьким и смотрел на мир широко раскрытыми удивленными глазами.

   Кэти не смогла бы точно сказать, когда впервые у нее возникли подозрения, что с ребенком не все в порядке. Может быть, когда заметила, что малыш не пытается тащить в рот ее палец, чтобы пососать, а вместо этого, вяло держит его, глядя на мать ничего не выражающими глазами? Или когда обнаружила, что выражение его лица не меняется?

   – Он у вас просто ленивец! – начала ворчать няня, когда мальчику исполнилось три месяца. – Детей надо шлепать время от времени, тогда они становятся поживее. – И она не замедлила продемонстрировать свой метод воспитания.

   – Не смейте никогда поднимать на него руку! – гневно крикнула Кэти, схватив ребенка с ее колен.

   Няня не ожидала такого взрыва. Она считала, что молодая мама, не имеющая опыта обращения с детьми, будет во всем с ней соглашаться. И вдруг – буря родительских чувств. Такая вспышка больше подходила простой женщине, но никак не светской даме, хозяйке поместья. Няня сочла себя оскорбленной и не скрывала своего раздражения.

   Когда ребенку исполнилось четыре месяца, Кэти пригласила новую няню, вдову из деревни. Эта женщина шесть раз рожала, но четверо ее детей умерли, а двое уже имели сейчас свои семьи. Она была добрая, рассудительная женщина и не навязывала свои советы. Видя, что хозяйка не интересуется ее мнением, благоразумно предпочла держать его при себе.

   В год ребенок не говорил ни «мама», ни «папа», он не пытался не только ходить, но даже ползал с трудом. Кэти усаживала сына на ковер, протягивала к нему руки и звала:

   – Иди, иди ко мне, милый.

   Малыш смотрел на нее и его улыбка становилась шире обычного, приподнимая уголки безмолвного рта. С усилием он неуклюже шлепался на четвереньки и медленно полз к ней, подняв голову и не сводя с нее глаз. Кэти подхватывала его на руки и, прижимая к груди, старалась подавить страх, который с каждым днем все настойчивее сжимал ее сердце и грозил затмить разум.

   Но прежде, чем произошел нервный срыв, она смогла излить свои чувства. Это случилось однажды ночью. Кэти стояла у кроватки, глядя на спящего ребенка. Прижав руки к лицу, она в отчаянии качала головой. Голос Пэта заставил ее вздрогнуть.

   – Давай поговорим, Кэти, – сказал он, решительно поворачивая ее к себе лицом. – Давай поговорим. Нам придется с этим смириться. Пойдем. – Муж обнял ее и повел вниз в их спальню.

   Она рыдала не меньше часа и была близка к истерике. И лишь когда Пэт пообещал, что вызовет врача, немного успокоилась.

   – Кого же я родила тебе? – шептала женщина, захлебываясь слезами. – Ведь с ним не все в порядке. Я давно это знаю, он наверное, слабоумный. Ох, Пэт, Пэт, прости меня, мой дорогой.

   Он крепко прижал к себе жену, не пытаясь возражать, потому что ее слова были для него не призрачным страхом, а уверенностью. Он сознавал, что их сын умственно отсталый.

   Болезнь ребенка не отдалила от Кэти мужа, не охладила его чувств, чего она в тайне опасалась. Он стал даже более внимательным, насколько это было возможно. Пэт оставлял ее одну всего два раза. Первый раз он ездил в Лондон, чтобы переговорить с рекомендованным ему врачом, а второй – во Францию, где также консультировался с врачом-психиатром.

   Из Лондона Пэт возвратился с доктором Кассом, человеком преклонных лет, имевшим привычку выражаться открыто, не щадя чужих чувств. Говорил он отрывисто, рублеными фразами. Доктор объяснял, что повидал немало подобных детей, и, по его мнению, этому ребенку сильно повезло, насколько в данной ситуации уместно было говорить о везении. Их ребенку не грозило быть задушенным или сидеть прикованным цепью в каком-нибудь подвале, его вряд ли даже будут запирать где-нибудь в мансарде. Доктор выразительно взглянул на Кэти с Пэтом, словно желая сказать, что в последнем случае решение за ними.

   Доктор сообщил им также, что не нашел у ребенка признаков болезни Дауна, и можно надеяться, что когда тот вырастет, будет не слабоумным, а лишь умственно отсталым. Кроме того объяснил, что до пяти-шести лет не имеет смысла ничего предпринимать. К этому времени у ребенка может проявиться в определенной степени интеллект, который надо будет развивать постоянными специальными (и доктор особо это подчеркнул) занятиями. Отмечались случаи, сказал Касс, когда подобные дети вырастали и обучались простому ремеслу, что позволяло им зарабатывать себе на жизнь. Но на большее им рассчитывать не приходилось.

   В заключение, доктор сообщил, что его мнение не единственное. Они могут проконсультироваться у других. Например у французского врача-психиатра по фамилии Бинет, который был известен своими интересными работами по проблемам умственно отсталых детей. Доктор Касс посоветовал Пэту съездить во Францию.

   Прощаясь, Касс пожал руку Пэту и Кэти, и с чувством поблагодарил их за гостеприимство (он уже больше не казался супругам бездушным и черствым). Доктор сказал, что методы лечения постоянно совершенствуются, и кто знает, может быть, Бинет сможет им помочь. Сам же он связывал подобные заболевания с нарушением обмена веществ. Кислоты не расщеплялись, а выводились из организма с мочой. Результатом этого являлась умственная неполноценность.

   – Да, да, – продолжал доктор Касс, усаживаясь в экипаж, – я считаю, что все это связано с обменом веществ. Если вы решите поехать к Бинету, передайте ему мои соображения. А сочтете нужным, я могу написать ему. Возможно, он не согласится с моим диагнозом и скажет, что ребенок вырастет слабоумным. Господи, их столько сейчас повсюду, чуть ли не полстраны слабоумные. А теперь до свидания, и если вам понадобится моя помощь, дайте мне знать. – Он высунул голову в окно экипажа, огляделся и заметил: – Милое местечко, очень милое. – И с этими словами уехал, оставив несчастных родителей с их горем.

   Патрик отправился во Францию и встретился с месье Альфредом Бинетом. Доктор предупредил, что не видя ребенка, может высказать только общие предположения. В целом он согласился с точкой зрения доктора Касса, хотя и не исключал возможности, что случай более сложный. Но если у ребенка сохранились некоторые реакции, то существовал шанс, что полное слабоумие ему не грозит, и тогда у него может проявиться в определенной степени интеллект, который будет выше, чем для людей с подобными отклонениями. Доктор наблюдал в своей практике такие случае, поэтому надежда оставалась.

   Неясное будущее круто изменило уклад их жизни, центром которой теперь стал их бедный ребенок. Отошли в прошлое веселые праздники, гости больше не собирались в их доме за ужином. К ним теперь приезжали лишь близкие друзья и родственники. Для всех остальных двери дома закрылись. Дворецкий Макнейл поговорил с прислугой, и с тех пор все они дружно хранили молчание о делах в усадьбе и не пускали в нее никого, кроме родных и самых близких людей.

   Но даже эти визиты сильно огорчали Кэти. Она не могла да и не хотела прятать ребенка в детской, и предположение доктора Касса не считала обвинением в свой адрес. Но когда она ловила обращенные на сына взгляды, полные жалости, все ее существо пронизывала нестерпимая боль. Болезненнее всего было для Кэти отношение ее отца, который, как ей казалось, с самого начала ставил случившееся ей в вину. Она подозревала, что по мнению отца, ребенок от Вилли был бы нормальным. И в этом она не ошибалась. Гарри действительно считал, что род Ферье оказался слишком древним, а поэтому слабым.

Глава 2

   Пятого июля 1889 года Лоренсу Патрику Чарльзу Ферье исполнилось три года. Ходить он не умел, но научился говорить: «па» и «ма», называл цветок «цве», а Бриджи «Бри-бри».

   Эти скромные успехи были достигнуты за последние полгода, но Кэти радовалась им так, словно у ее сына открылись признаки гениальности. Даже если бы он сидел за роялем и сочинял сонату, она бы, наверное, не испытала большего восторга. Ее воодушевляли не только его попытки ходить и говорить. Мальчик стал проявлять свои симпатии и вкусы. Ему нравились пироги и пирожные, и не нравилось мясо, он с удовольствием пил молоко, но не любил бульон.

   Накануне он на глазах у Кэти смахнул со стола чашку с бульоном, которую поставила перед ним няня. Кэти счастливо смеясь, бросилась к Пэту сообщить об этом. Оба они гордились, что ребенок проявил самостоятельность.

   Но самые большие перемены касались его отношения к разным людям. К некоторым служанкам мальчик испытывал полное безразличие, и когда те с ним разговаривали, безучастно смотрел на них своими широко раскрытыми голубыми глазами. К другим же сам протягивал ручки. В число его любимиц входила Бриджи. Она крепко прижимала мальчика к себе и называла: «Мой голубок». Кэти еще больше полюбила ее за это. В тоже время к своему отцу она испытывала чувство неприязни за то, что он ни разу и пальцем не прикоснулся к ребенку.

   День выдался жарким, воздух пьянил стойким ароматом роз. Бриджи, Гарри и Кэти с ребенком сидели в тени дуба и пили чай. Кэти время от времени обращалась к сыну, повторяя одни и те же фразы: «Лоренс любит молоко? Лоренсу нравится пирог? Нет, нет, Лоренсу нельзя это трогать. Это для Лоренса…это пирог, пирог…».

   – Дорогая.

   – Да, Бриджи, что ты сказала?

   – Еще пока ничего, но собираюсь. Пожалуйста, не сердись, но мне кажется, было бы полезнее, если бы ты говорила с ним естественно.

   – Я это и делаю.

   – Боюсь, что нет, дорогая. Ты говоришь: «Лоренс берет пирог. Лоренс может делать это и Лоренс не должен делать то». Неестественно начинать каждое предложение с его имени. Это отложится в памяти, когда мальчик заговорит, то сохранит такую же манеру.

   Кэти молча смотрела на Бриджи и думала: «Что ты можешь знать об этом? Я провожу с ним целый день, а порой и ночь, и только и делаю, что разговариваю с ним, уговариваю, играю».

   Бриджи поняла, какие мысли вызвали у Кэти ее слова.

   – Извини, дорогая, – произнесла она, отхлебнув чай. – Не сердись, я забыла, что мы не в классной комнате.

   Кэти тяжело вздохнула и призналась, гладя ребенка по коротким густым волосам:

   – Ты права, я знаю, это уже вошло у меня в привычку. Постараюсь следовать твоему совету.

   Ребенок заерзал у нее на коленях, и она спустила его на траву. Мальчик неуклюже поднялся и нетвердыми шагами двинулся вперед, осторожно переставляя ноги, как поступают дети, делающие первые шаги.

   – Он пошел…в первый раз! – захлебнулась от восторга Кэти, словно увидела чудо.

   Сердце Бриджи болезненно сжалось.

   Кэти встала, собираясь пойти за ребенком, но ее остановил голос отца.

   – Сядь, милая, оставь его. – Слова Гарри прозвучали как-то особенно резко.

   Дочь снова села и взглянула на отца. Счастливая улыбка медленно сползла с ее лица. Гарри разломил пирог и принялся его жевать.

   – Пэт вернется до нашего отъезда? – спросил он, не глядя на Кэти.

   – Если не разговорится с кем-нибудь на базаре, – ответила она, переводя взгляд на Бриджи. – Он очень заинтересовался фермой.

   – Хорошо, – одобрила Бриджи.

   – Он не окупит затраты, – заметил Гарри, снова откусывая пирог. – Эти его сооружения не окупят себя. Он строит каменные коровники и прокладывает водопровод, когда есть отличный колодец, который прекрасно служил ему долгие годы. Нет, не окупит он затрат, ни за что не окупит.

   Женщины переглянулись, и Бриджи едва заметно махнула рукой, словно желая сказать: «Не обращай внимания».

   – Наш Дэн меня приятно удивляет. Я его просто не узнаю, – продолжил беседу отец.

   – Да? – с вежливым уважением переспросила Кэти.

   – Честное слово. Я всегда говорил, что у парня есть способности. Надо было дать им возможность проявиться. И в Ньюкасле у него хорошо пошло дело. За прошлый год заказы возросли на сорок процентов. Теперь у Дэна появился вкус к бизнесу. Наверное, все началось с того магазинчика во Франции. Но в любом случае, дела идут на славу. Они собираются переехать в дом побольше. По крайней мере, поговаривают об этом. Барбара не очень этому рада, ей бы хотелось жить поближе к школе. Она ждет не дождется, когда дети пойдут учиться. Я ее хорошо понимаю. Мальчишки такие сорванцы, чистое наказание! Бен – заводила, а братья тянутся за ним. А уж он большой мастер на всякие проделки.

   Каждое слово отца звучало похвалой и дышало гордостью. Кэти с тоской посмотрела на сына, который настойчиво полз к клумбе с розами, разбитой в центре лужайки. Она встала и быстро пошла к нему.

   – Пожалуйста, не говори с ней о мальчиках Дэна, – глядя прямо перед собой, тихо, но твердо, попросила Бриджи.

   – Ты это к чему?

   – Я прошу тебя не говорить с ней о мальчиках, она болезненно к этому относится.

   – Господи Боже! Мне что, уже и рта раскрыть нельзя?

   – Эту тему лучше не обсуждать.

   Гарри внимательно посмотрел на жену. Сейчас в ней говорила мисс Бригмор, именно она, а не Анна и не Бриджи. И он знал, что жена права. Но, видит Бог, он не мог сидеть и молчать. А о чем ему говорить, как не о любимых внуках, не об этом же жалком создании, ползающем по траве. Почему все так получилось? Гарри готов был поклясться, что с его стороны никаких предпосылок к этому не было. Три поколения до него выросли в нужде, детьми бегами голодными и необутыми. Но среди них не было ни одного идиота. И вот Кэти родила такого. Это не укладывалось в голове. Понятно, если бы такое случилось с женой Джона, Нэнси или Барбарой с ее вспыльчивым характером и с молленовской кровью в придачу. От нее вполне можно было ожидать идиота с пустыми глазами и тупым лицом. Но чтобы такое у Кэти! Он всегда считал, что девочка способна иметь здоровых детей. Она ведь вся в него. И не ее вина, что так вышло. Беда пришла с другой стороны, из рода Ферье. Но ей суждено нести этот крест. Ребенок испортил всю ее жизнь. Уж лучше бы она вышла замуж за Вилли Брукса…

   Дочь вернулась и заняла прежнее место, усадив на колени сына. Гарри снова заговорил, но выбранная им тема, опять оказалась не совсем удачной и не помогла сгладить его предыдущую бестактность.

   – Ты не догадаешься, кого я встретил на днях в Ньюкасле.

   – Кого же? – без всякого интереса спросила Кэти.

   – Твоего знакомого Вилли, Вилли Брукса. Ну и напористый малый. Умеет пробить себе дорогу. Этот пройдоха стал теперь членом какого-то шикарного клуба. Все благодаря тестю. Хлопок – дело выгодное, уж я-то знаю. И если еще добавить кое-какие хитрости, получится золотое дно. Как сказал этот нахал, хлопок приносит медные денежки, а хитрости да уловки, проливаются золотым дождичком. По словам Вилли, у них вдоль реки четырнадцать магазинов тканей, по одному в каждом городе. Он в совете директоров и всем заведует. Мне так хотелось спросить, не слишком ли дорого ему пришлось заплатить? Видела бы ты его жену. – Гарри рассмеялся, откинув голову. – Слюни рекой, а в постели никакого толку. Вот такая женушка…

   – Гарри!

   – И перестань меня одергивать. Кэти замужняя женщина, а не маленькая девочка.

   – Но мне неприятно слушать подобные вещи.

   – Ну-ну, – проговорил Гарри, наклоняясь к Бриджи. – Ты сегодня не в духе. Пойду лучше прогуляюсь.

   Женщины молча проводили его глазами.

   – Он твой отец и измениться не в силах, – мягко заговорила Бриджи. – У него и в мыслях не было тебя обидеть, он любит тебя.

   – Я знаю, но мне все равно обидно.

   – Бри-бри, – залепетал ребенок и потянулся к Бриджи. Она взяла его у Кэти, поставила к себе на колени и заглянула в лицо. Глаза мальчика, казалось, смеялись, но Бриджи знала, что это не так. Если смотреть в них, не обращая внимания на другие черты лица, то становилась заметна особая печаль, которую нельзя было назвать бездумной, наоборот, это была печаль осознанная. Как будто в глубине его сознания жило понимание трагизма своей судьбы и тщетности попыток как-либо ее изменить. Глядя на его рот можно было предположить, что он постоянно улыбается. Такое впечатление создавалось из-за приподнятых уголков губ, чуть великоватых для лица. Но сам рот оставался вялым и ничего не выражающим.

   Бриджи внимательно изучала черты его лица, что-то мысленно прибавляя и убавляя. Ей пришло в голову, что с возрастом мальчик станет привлекательным, даже красивым: уже теперь в лице ребенка сквозили некоторые намеки на это. Женщина прижала Лоренса к себе и взглянула на Кэти через его плечо.

   – Не переживай, моя дорогая, у меня такое чувство, что придет время, и он еще станет для тебя утешением, – сказала она и тут же усомнилась в правоте своих слов, когда увидела, как Кэти опустила голову, и крупные слезы медленно поползли по ее щекам и закапали с подбородка, прежде, чем рука нащупала носовой платок.

   «Какое уж тут утешение!» – с горечью думала Кэти. Она была готова отказаться от всего: покоя, счастья, даже любви Пэта, только бы сын был полноценным. Она бы даже пережила известие, что Лоренс стал отъявленным мошенником и негодяем, только бы он был в состоянии это осознать.

   В который раз Кэти задавала себе один и тот же вопрос: «Почему? Почему это случилось со мной и Пэтом? Неужели проклятия имели такую силу?». Ее проклял Вилли Брукс в тот вечер, когда она вернула ему кольцо. И Барбара тоже посылала проклятия Пэту накануне их свадьбы. Она была в ярости из-за того, что он назвал ее детей племенем Моллена. А Констанция Радлет… Кэти часто думала о ней в последнее время. Наверное, и она проклинала Пэта, который не оправдал ее надежд. Но не только проклятия могли нести беду. Не меньшей силой обладали и злобные слова, часто повторяемые, исходящие из самой глубины души. Особенно если этой душе пришлось страдать, когда ее с презрением отвергли. А эти трое слишком хорошо знали, что это значит.

Часть II
Череда быстротекущих лет

Глава 1

   Они переехали в новый дом в один из ненастных дней 1890 года. Дом находился на окраине Госфорта и стоял в стороне от дороги, ведущей в Морпет. Своим названием, Брук-Хаус, он был обязан небольшому ручью, протекавшему в дальней части большого сада.

   Снаружи здание напоминало огромную коробку из красного кирпича. Однако удобная планировка просторных комнат компенсировала неприглядную простоватость фасада. С одной стороны большого холла находились три гостиные, с другой – кухня и две столовые. Лестница вела на широкую площадку, куда выходили двери четырех спален и двух гардеробных.

   Еще один лестничный марш поднимался на третий этаж. Здесь находились четыре комнаты с маленькими окошками и наклонным потолком. В самом конце площадки приставная лестница вела в комнату, расположенную под крышей, выше всех остальных помещений в доме. Свет туда проникал сквозь слуховое окно.

   Здесь жила Рут Фоггети. Если бы кто-нибудь спросил, что она думает о своем жилище, женщина непременно бы ответила: «С этой комнатой и рай не сравнится».

   Рут была третьей няней, которую пришлось нанять Барбаре за последние три месяца. Обе ее предшественницы уходили в слезах.

   – У вас очень хорошее место, и я бы, конечно, осталась, если бы не мистер Бен, – жаловались они.

   Но прошло две недели, а Рут Фоггети не устраивала истерик и не рыдала, если в ее постели обнаруживалась дохлая крыса, а у ног извивались червяки, или ей подставляли подножку, когда она несла в гостиную чай на подносе.

   Бену Беншему не исполнилось еще и пяти лет, но выглядел он на все восемь, а его не по годам развитый ум соответствовал уровню десятилетнего ребенка. Никто этого не отрицал, все также сходились на том, что двое других братьев – сущие ангелы или могли бы стать ими, если бы их не вовлекал в свои проказы старший брат. Именно старший, потому что Бена считали таким все, кто не знал, что мальчики одногодки. Да и те, кто был в курсе дела, с трудом верили своим глазам.

   Барбара занималась составлением композиции из ранних нарциссов, когда до ее слуха донеслись вопли из детской. Так как в этом доме подобные вещи считались делом обычным, и могли означать все, что угодно – от радости до ярости, она не стала торопиться в детскую. Тем более, что мысли ее были заняты подготовкой к приезду мистера Беншема и Бриджи.

   Каждый месяц отец Дэна в сопровождении своей жены приезжал проверить, как идет работа на товарном складе. Они ночевали в гостинице, но в день приезда неизменно заезжали на чашку чая к… Дэну. Всякий раз Барбару охватывало тревожное волнение. К мистеру Беншему она относилась спокойно. Из душевного равновесия ее выводило присутствие Бриджи. В своем сознании Барбара не снимала с нее вины и продолжала осуждать. Эта женщина вырастила ее в любви и ласке, и Барбара взамен должна была бы платить любовью и благодарностью. Но вместо этого она видела в Бриджи человека, при участии которого у нее отняли единственную в жизни любовь. А еще в глубине души у Барбары жило чувство, что Бриджи никогда не забудет, что ее согласие на брак с Дэном было лишь бегством от гувернантки.

   Однако при встрече они обнимались, целовались, и внешне казалось, что встречаются нежно любящие друг друга мать и дочь.

   Вопль повторился громче первого. На этот раз Барбара отложила цветы и вышла в холл. И тут она поняла, что крики несутся не из детской, а с площадки второго этажа. Подобрав подол длинного платья из зеленой ткани в рубчик, Барбара стала торопливо подниматься по лестнице. Представшая картина возмутила ее до глубины души. Она отказывалась верить своим глазам. Новая няня Рут Фоггети сидела на корточках, держа поперек колен Бена со спущенными брючками и задранной на голову рубашкой. Его оголенный зад уже успел покраснеть, а рука Рут все шлепала по нему, если не сказать хлестала, назидательно приговаривая:

   – Это вам за червей, а вот это за подножку, а это, – она ударила его с особым чувством, – за то, что вы собирались убить…

   – Прекрати, как ты посмела. Как посмела! – Барбара сдернула сына с колен пухленькой маленькой няни. – Ты мерзкое и злое создание!

   – Нет, мадам, мерзкое создание это он, – с достоинством возразила Рут Фоггети. – Он натянул веревку поперек лестницы. Если бы я не заметила, то обязательно скатилась бы вниз и свернула себе шею. Я чувствовала, что у него на уме какая-то гадость. С меня хватит. Или он или я.

   – Не смей со мной так разговаривать, ты, девчонка! И послушай, что я тебе скажу.

   Женщины были так увлечены своим спором, что не заметили, как открылась дверь и вошла Ада Хаулитт, приходящая прислуга, которую Барбара окрестила чокнутой за то, что та отказывалась жить в доме, а предпочитала в любую погоду ежедневно ходить по три мили из города и обратно.

   – Что здесь происходит? Что за шум? – раздался на весь холл голос Гарри.

   Только тогда Барбара пришла в себя и обрела способность видеть кого-либо, кроме стоявшей перед ней девушки и рыдающего сына. Много лет уже она не испытывала такой ярости. В последний раз это случилось, когда Пэт Ферье причислил ее детей к племени Моллена.

   Гарри тяжело дышал. В семьдесят один год, он уже начинал чувствовать свой возраст, поднимаясь во лестнице.

   – Что у вас тут такое, а? – повторил Гарри.

   За ним следовала Бриджи. Она сразу оценила ситуацию. Ей стало все ясно еще до того, как Барбара, со вздымающейся от возмущения грудью и глазами, метающими молнии, объяснила, что произошло.

   – Она, она его отшлепала. Спустила штаны и отшлепала.

   – Неужели? – Бриджи взглянула на девушку, потом перевела взгляд на темноволосого мальчугана, уткнувшегося в юбку матери. «Кто-то рано или поздно должен был это сделать, – решила Бриджи, – но лучше бы это была ты». Вслух же она сказала: – А что случилось? За что она его? – Бриджи повнимательнее присмотрелась к новой няне. На вид ей было лет шестнадцать. Ее сбитая фигура говорила о молодости и здоровье. Круглыми была грудь девушки, ягодицы, лицо и даже глаза, которые сверкали сейчас ярче, чем у Барбары. Бриджи подумала, что к сорока годам она превратится в маленькую, пышную толстушку, хотя сейчас являлась лишь воплощением юности и свежести. – Давайте спустимся вниз, – предложила Бриджи, глядя на Барбару.

   Та не ответила и, обжигая Рут взглядом, закричала:

   – А ты собирай свои вещи и сегодня же убирайся отсюда!

   – Нет!…Нет!

   Теперь все взоры устремились на Бена. Он отошел от матери и, глядя на нее сквозь слезы, твердо повторил:

   – Нет!

   – Что значит «нет», Бенджамин? – как к взрослому обратилась к нему Барбара.

   – Не надо прогонять Руги. – Бен посмотрел по очереди на изумленные лица и снова остановил взгляд на матери. – Мне нравится Рути, – объяснил он.

   Барбара открыла было рот, чтобы сказать: «Но ведь Рути только что отшлепала тебя», – но промолчала. Она смотрела на сына, которого не могла любить, но с готовностью брала на руки, ласкала и успокаивала. Она ласкала и других сыновей, особенно Джонатана, внешне похожего на своего брата Гарри, но иного по характеру, а уж Бену он был полной противоположностью. Барбара никогда не говорила себе, что не любит Бенджамина, что даже смотреть на него ей было мучительно трудно. Ей нужно было выполнить свой материнский долг. Именно об этом она сейчас и думала. В воображении Барбара в который раз видела перед собой не четырехлетнего мальчугана, а взрослого темноволосого мужчину с белой прядью от макушки до левого виска. В глазах ребенка отражался не детский опыт, а его рот чувственно улыбался.

   – Успокойся, Бенджамин, подтяни брюки и отправляйся в детскую. Делай то, что тебе говорят.

   – Нет, мама, нет. – Он отступил от нее еще дальше, повернулся и бросился к Рут. Теперь он уже прижимался к няне.

   Кровь бросилась к щекам Барбары. Ее снова охватила волна гнева, но теперь она негодовала по другой причине. Ее оттолкнули, и она была глубоко оскорблена. Ее ребенок открыто предпочел ей няню, ту самую, что отхлестала его.

   – Не уходи, Рути, не уходи, – жалобно произнес Бенджамин.

   Рут Фоггети взглянула на мальчика, и на лице ее заиграла улыбка, которая была подобна ласковому ветерку, успокаивающему бурное море, умиротворяющий голос словно гасил пенные волны.

   – Ну, что, мистер Бен, что я вам говорила? Вы сами виноваты, а ведь я вас предупреждала. – Кратковременному штилю пришел конец, и буря разыгралась с удвоенной силой, когда Рут в заключение сказала Бену: – Я предупреждала: еще один х… и я вас отшлепаю.

   Услышав такое, Барбара, не помня себя, закричала:

   – Хватит, сию же минуту иди наверх. – Она собралась силой оторвать сына от этой кошмарной девчонки, но Гарри перехватил ее руку и развернул к лестнице.

   – Успокойся. Не надо устраивать бурю в стакане воды. Давайте поговорим об этом позже. – Он посмотрел через плечо на няню: на ее лице читался вызов. – А ты, девушка, отведи пока детей наверх и подожди там.

   Барбара последовала вниз за Гарри и Бриджи. Теперь ее негодование нашло иное русло. Да как он только посмел! Как позволил себе распоряжаться в ее доме! Это уж слишком. Ее надолго не хватит. Она уже устала, состояние подавленное, а еще ей все надоело, да ей невыносимо все наскучило. Жизнь сейчас ничуть не лучше, чем когда она сидела взаперти в коттедже среди холмов. Для чего вообще жизнь? Барбара собрала со стола нарциссы и, запихав их в вазу, позвонила в колокольчик, стараясь взять себя в руки. Тут она услышала, как Гарри говорил Бриджи:

   – Давай, разоблачайся, милая, похоже ты не дождешься, чтобы тебе предложили раздеться.

   – Ах, Бриджи, извини пожалуйста. – Барбара подошла к ней. Женщины обнялись и поцеловались. – Садитесь, – пригласила хозяйка. – Я так расстроилась.

   – Но если ты ее выгонишь, найдется ли кто-то лучше? – рассудительно заметила Бриджи, усаживаясь и расправляя шерстяную юбку. – Две няни до нее оказались совершенными тряпками. На прошлой неделе ты писала, что довольна, и дети к ней привязались, это ведь твои слова.

   – Да, это мои слова, – вздохнула Барбара, – но вы же все сами видели и слышали. – Она перевела взгляд на Гарри.

   – Распорядись подать нам чай, тогда я скажу, что обо всем этом думаю, – произнес он, по-хозяйски плотно усевшись в кресло с подголовником.

   На звонок Барбары появилась Ада Хаулитт, и, получив указание, вышла.

   – Из этих двух, что я видел, могу точно сказать, какая стоящая, – веско проговорил Гарри. – В этой блеска не больше, чем у грязи в Манчестере. В городе полно безработных, мне кажется, ты могла бы найти кого-нибудь получше.

   «Ядовитый человек мой тесть, – подумала Барбара. – Не упустит случая, чтобы не вставить шпильку».

   – Когда они служат недалеко от города, то им больше нравится жить дома, – поджав губы стала объяснять она. – А если прислуга из провинции, тогда она предпочитает жить в доме, хотя получает меньше.

   – И сколько ты ей платишь?

   – Пять шиллингов в неделю.

   – Ну, за такую работу, цена, думаю, подходящая. Но мои люди тебе бы в глаза плюнули, я говорю о рабочих на фабрике.

   – Гарри, ты не можешь сравнивать труд фабричных рабочих и домашней прислуги, – резко заметила Бриджи.

   – Нет, и ты, кстати, тоже не можешь. – Он смотрел на нее склонив голову к плечу и язвительно прищурившись. – Но думаю, что тебе пора бы и сравнить. Некоторые работают также много, за исключением домашней прислуги. Мои рабочие трудятся как негры, а вы с Кенли портите домашнюю прислугу. Деньги! Сколько мне следует платить, решаю только я.

   – Успокойся, Гарри.

   И он, действительно, быстро остыл. Барбара смотрела на него и удивлялась способности своей приемной матери влиять на всех людей, с кем ей приходилось общаться.

   После чая, обсудив ситуацию с Рут Фоггети, они стали прощаться. Барбара к этому времени заметно успокоилась. Она пообещала прислушаться к совету Гарри и не торопиться отсылать Рут.

   Перед тем, как сесть в экипаж, Бриджи обернулась к Барбаре и испытующе посмотрела ей в лицо.

   – Ты ждешь сегодня кого-нибудь, дорогая?

   – Нет, никого, а почему ты вдруг спросила?

   – Так просто, причины особой не было. Может быть, потому, что в доме какая-то особая атмосфера гостеприимства. У тебя так мило, дорогая.

   Барбара не отвела взгляда.

   – Перед вашим приездом я всегда стараюсь все сделать, чтобы вам понравилось, – тоном любящей и заботливой дочери ответила она. – Тем более никогда не забываю, что ты умеешь все отлично подмечать, как будто у тебя глаза на затылке.

   Они обменялись вежливыми улыбками. Бриджи села в экипаж и помахала Барбаре на прощание рукой.

   Как только они выехали с подъездной аллеи на дорогу, Бриджи с особым вниманием стала смотреть в окно.

   – Что это тебя там так заинтересовало!

   – Я хочу увидеть нанятый экипаж, который следовал за нами сюда.

   – Да ты рехнулась, женщина.

   – Твое право, можешь мне верить, можешь не верить.

   – Ты видела его в городе и решила, что он увязался за тобой?

   – Не сомневаюсь.

   – Хочу надеяться, что ты ошибаешься, а если нет, то мне придется рассказать об этом Дэну.

   – Нет, – возразила Бриджи, круто развернувшись от окна, – ты не должен делать этого.

   – Ну уж нет, я никому не позволю сделать из Дэна посмешище. Ни за что!

   – Пожалуйста, Гарри. – Она придвинулась к нему поближе и взяла за руку. – Пожалуйста, сделай, как я прошу, не вмешивайся, по крайней мере пока. Я…я знаю Барбару. Ею пренебрегали, с презрением отвергли. Ей и в голову не придет встретиться с ним. Гордости у нее хоть отбавляй.

   – Все может быть. Но не забывай о сплетнях. У Джима Уэйта длинный язык. И он метет им на рынке, как помелом. Он обязательно разговорится. Уж он не упустит случая поболтать с Уаттом.

   – Его дело править экипажем, а не заниматься сплетнями.

   – Тс! – шикнул Гарри, указывая на сидевшего снаружи кучера.

   – Если он не слышал тебя, то не услышит и моих слов, – резонно заметила Бриджи. – Но все же я считаю, что он не прочь посплетничать.

   – Иногда, мне кажется, полезно послушать сплетни, можно узнать, что творится в округе. Поговаривают, что Майкл Радлет, человек угрюмый и замкнутый, он привязан только к дочери. А когда мужчина недоволен жизнью, хорошего не жди. Тебе следовало бы это знать.

   Бриджи медленно отвернулась к окну. Она вздрогнула и едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. В боковой аллее она заметила экипаж и рядом с ним высокого мужчину, стоявшего к ним спиной. Но ей не надо было видеть его лица, чтобы узнать.

   Она напряженно думала, мысль лихорадочно работала. Когда же заговорила, повернувшись к Гарри, голос ее звучал особенно мягко, не напоминая не только мисс Бригмор, но даже Бриджи.

   – Не предпринимай ничего, то есть не говори ничего Дэну о наших подозрения, пока мы до конца не убедимся. Пожалуйста, Гарри, сделай так ради меня.

   – Как ты сможешь в чем-либо убедиться, если бываешь здесь так редко?

   – Я все узнаю в следующий раз, когда ее увижу. А будет это скоро, на следующей неделе.

   Он пристально посмотрел на жену прежде чем спросить:

   – А ты скажешь мне правду?

   – Скажу по крайней мере то, что узнаю.

   – Хорошо, – кивнул Гарри. – А теперь мы поедем на склад к Дэну и расскажем ему, что произошло сегодня днем. Эта малышка самая лучшая из всех нянь, что у них перебывало, а ты как думаешь?

   – Полностью с тобой согласна, – улыбнулась Бриджи.

   – Ну и ляпнула же она сегодня.

   – Гарри! – Он услышал голос мисс Бригмор.

   Мужчина откинулся на кожаную спинку и затрясся от смеха.

   – Ну и ну, когда она это выдала, да еще так непринужденно, я думал с лестницы свалюсь. Но что ты думаешь насчет Бена. Мальчишка прямо прилип к ней, и это после того, как она его отлупила, и прилично, надо сказать. Зад у него был сильно красный. Что-то есть в этом странное, даже пугающее: ребенок отворачивается от матери и жмется к няне. Как, по-твоему?

   – Ты же знаешь, что в наше время многие дети больше времени проводят с нянями, чем с родителями.

   – Нет, это не тот случай. Дэн, как и я, не сторонник того, чтобы держать детей в детской. Думаю, за этой сценой скрывается что-то еще, нечто более серьезное, чем кажется на первый взгляд.

   Да, конечно, за этим стояло гораздо большее, и Бриджи прекрасно знала, что именно. Объяснение было предельно простым: ребенок сознавал, что мать не любит его.

   Бриджи наблюдала, как вела себя с детьми Барбара. Она никогда не гладила Бена по темноволосой голове, как других своих сыновей. Да, она его причесывала, одевала, кормила, но делала это без любви. Сначала Бриджи и подумала, что не может ни о чем судить так как они редко видятся. Но когда их визиты к Барбаре стали более частыми, убедилась в том, что ребенок, родившийся первым из трех, как заноза, не давал Барбаре покоя. Мальчик был копией портрета, висевшего в коттедже над камином. Бен своим видом постоянно напоминал Барбаре, что она дочь Томаса Моллена.

   Бриджи не сомневалась, что Бен вырастет похожим на своего деда. И это в душе вызывало двоякое чувство: радость и сожаление. Радовало ее то, что Томас повторится во внуке, но одновременно она жалела мальчика, лишенного материнской любви, в том возрасте, когда она особенно нужна.

* * *

   В одиннадцать часов вечера того же дня Рут Фоггети сидела на кухне на стуле с высокой спинкой у края пустого деревянного стола, ожидая решения своей участи. После дневного скандала хозяйка обратилась к ней с единственной фразой:

   – Подожди прихода хозяина, он поговорит с тобой.

   Рут достаточно долго прожила в этом доме, чтобы разобраться, кто в нем настоящий хозяин. Там, где она раньше служила, всем заправляла мадам, поэтому Рут думала, что и здесь будет так же. Но теперь она не стала бы этого утверждать. Сперва ей показалось, что хозяин добрый и покладистый, готов на все ради спокойствия в доме. Однако это оказалось не совсем так. Взять, к примеру, случай на прошлой неделе с миссис Кинг, кухаркой. Ну какая из миссис Кинг кухарка! Горе одно. Она даже кролика не умеет как следует освежевать. Подала его к столу с кусками шкуры. А что она сделала с капустой? Можно подумать, что злосчастная капуста варилась в воде, которую взяли из доков. Хозяин то же самое сказал, но по-своему. Рут очень удивилась, услышав его холодный, спокойный тон, попадающий в самую точку.

   – Если к концу месяца вы не научитесь готовить, я бы посоветовал вам подыскать другое место.

   Рут казалось, что жаловаться на стряпню должна была хозяйка. И она действительно что-то говорила об этом. Но в тот вечер именно хозяин пришел на кухню из столовой с тарелкой в руках и сунул ее кухарке под нос.

   – Миссис Кинг, потрудитесь объяснить мне, что это такое? – он сказал это так язвительно, что мамаша Кинг сразу невзлюбила его.

   Но Рут хозяин нравился и даже очень.

   Девушка кивнула в подтверждение своих мыслей. Она должна была признаться, что ей нравится хозяин. Но теперь он ее выгонит и симпатии конец. Ей хотелось, чтобы он поторопился и с делом было покончено. Хозяин пробыл наверху уже больше получаса, а домой вернулся в начале одиннадцатого. Он был на каком-то собрании или еще в каком-то месте, где собираются деловые люди.

   Хотя Рут и ожидала, что дверь откроется, но, когда это произошло, вздрогнула и вскочила со стула.

   – Сиди, сиди, – успокоил ее Дэн. Он взял у дальней стены стул и придвинул его к столу с противоположной стороны. – Так что случилось? – спросил он, усаживаясь.

   – Не знаю, что вам рассказали, сэр. – Она смотрела на него честным открытым взглядом. – Вся штука в том, что я надрала задницу вашему сыну и ничуть об этом не жалею. Я, правда, не вру.

   – Что же он натворил?

   – Он протянул веревку на лестнице и обкрутил ею перила, чтобы дернуть, когда я пойду. И я бы глазом не успела моргнуть, как скатилась бы вниз и валялась там со сломанной шеей.

   Дэн смотрел в ее поблескивавшие глаза – смелость и прямота девушки восхитили его. В то же время низкий голос и яркие выражения няни, весьма оживлявшие речь, вызывали у него желание рассмеяться, всякий раз, когда он это слышал.

   Ему было трудно понимать, что говорят некоторые из его работников, особенно в первое время после приезда в Ньюкасл. Сложнее всего приходилось с уроженцами низовий реки. А один говорил так, что оставалось лишь объясняться с ним через переводчика. Временами Дэна раздражало, что речь рабочих становилась для него почти такой же непонятной, как иностранный язык: они говорили очень быстро и использовали массу диалектических выражений. Только позднее, когда Дэн стал прислушиваться к речи этой девушки, говор рабочих перестал быть для него китайской грамотой.

   – Бен поступил очень плохо. Ты совершенно права, все могло кончиться ужасно. Понимаю, как ты рассердилась…

   – Я не сердилась.

   – Правда?

   – Да.

   – Ты хочешь сказать, что шлепала его и при этом не сердилась на мальчика, то есть сделала это хладнокровно?

   – Пожалуй, что так, сэр. Я обещала, что задам ему трепку, потому что он пихал мне в постель всё, что попало. Вот только с кроликом у него ничего не вышло, но лишь из-за того, что тот не хотел сидеть смирно.

   – Ты говоришь, он притащил тебе в кровать кролика? – Глаза Дэна широко раскрылись от удивления, но ему удалось сохранить серьезное выражение лица.

   – Точно, сэр, но я ума не приложу, как он умудрился втащить его ко мне по приставной лестнице.

   Это было верхом всего. Дэн склонил голову, в его глазах зажглись веселые огоньки. Смех рвался наружу, он сдерживал его из последних сил. Мужчина ярко представил себе картину: Бен вместе с верными пажами волочит кролика по крутой лестнице.

   Дэн поднял голову, услышав сдавленный смех, девушка зажимала себе рот рукой, глаза ее весело искрились.

   – Ох, сэр, он такой проказник, от него не знаешь, что ожидать. Вечера не проходит, чтобы я не нашла в постели что-нибудь. Я буквально под потолок подпрыгиваю. Вчера, например, он подсунул мне связку листьев остролиста, а они похожи на клубок змей.

   Дэн снова опустил голову, а Рут плотнее прижала ладонь ко рту. Так они боролись со смехом.

   Наконец, хозяин вытер выступившие от смеха слезы.

   – Бен сам влезает по этой лестнице? – спросил он, стараясь говорить серьезно.

   – О да, сэр. Он залетает туда, как пушинка. Мне кажется, он давно уже это проделывает, поэтому лазит вверх и вниз проворнее меня.

   Дэн поднялся и заговорил, изо всех сил стараясь сдерживать улыбку.

   – Ну, вот что, Рут, хозяйка готова дать тебе еще один шанс, только не переусердствуй с воспитанием мальчишек.

   Рут глубоко вздохнула, отчего ее грудь округлилась еще больше.

   – Хорошо, сэр, я буду стараться, – вежливо закивала она. – И думаю, что он не станет снова так проказничать. Я его переборола. Он теперь знает, что шалости ему с рук не сойдут. Вам говорила хозяйка, что он стал меня защищать? Хотя он еще такой маленький, скажу вам, честно, сэр, мне не верится, что ему еще нет и пяти. А вот надо же, стал за меня заступаться, сказал, что не хочет, чтобы я уходила. Я даже немного испугалась. Нет, сэр, думаю, теперь мы с ним поладим.

   – Надеюсь, что так и будет, – ответил Дэн. – Да, вот еще что, хозяйка хочет, чтобы ты… – Как ему сказать ей, чтобы она не говорила таких слов, какие выдала сегодня днем, у Барбары даже язык не повернулся их повторить. Отец рассказал ему обо всем, а Барбара только заметила, что Рут выражается очень гнусно. – Я вот что имею в виду: хозяйка хочет, чтобы ты следила за своей речью, когда дети рядом. Ты же знаешь: они все запоминают, а потом любят повторять услышанное перед гостями. Ты меня понимаешь?

   С минуту она пристально смотрела на него.

   – Да, сэр, понимаю, я постараюсь.

   – Вот и молодец. А теперь иди спать, у тебя выдался длинный день и ты устала.

   – Спасибо, большое вам спасибо, сэр.

   Уже у самой двери Дэн обернулся и спросил:

   – Рут, а почему отец приходит за твоим жалованием утром в воскресенье? Почему бы тебе не отдавать ему деньги в свой выходной?

   Она улыбнулась грустно и глубокомысленно.

   – Он не выдержит две недели. Ему сразу денежки подавай. Но не в этом главное. Он хочет быть уверен, что я хожу на мессу.

   – На мессу?

   – Да, когда я к вам нанималась, то сказала хозяйке, что она может сократить мой выходной, но каждое воскресенье я буду ходить на мессу.

   – Конечно, я помню, – мягко улыбнулся Дэн. – А что тебя заставляют ходить на мессу?

   – Дело не в том, нравится мне это или нет, – спокойно улыбнулась она в ответ. – Просто так надо, как говорят: «Приходится, когда черт гонит», а иначе, как выражается мой отец, придется провести всю остальную жизнь после смерти в аду.

   – Спокойной ночи, Рут, – поторопился произнести Дэн.

   – Спокойной ночи, сэр, и большое вам спасибо.

   Дэн поднимался по лестнице, прикусив губу, чтобы не улыбнуться. «Приходится, когда черт гонит, иначе придется всю жизнь после смерти провести в аду». Он нашел высказывание занятным и сначала хотел повторить его Барбаре, но передумал, решив, что жена не оценит.

   Когда Дэн вошел в спальню, Барбара уже спала. Тихонько подойдя к кровати, он взглянул на нее. За девять лет его любовь не стала чем-то привычным. Жена по-прежнему волновала его и заставляла сердце биться сильнее, словно он был женихом, с трепетом ждущим брачной ночи. Он повернулся и пошел в другую комнату переодеваться ко сну.

   Сверху донеслось мерное поскрипывание половиц. «Должно быть, Рут пошла в детскую, чтобы взглянуть перед сном на детей, – подумал он. – Она славная девушка. Мальчикам с ней будет хорошо, она сладит с Беном. И станет первой, кому это удалось». И еще Дэн почувствовал, что эта юная девушка сможет дать Бену материнскую любовь, в которой он так нуждался, а вместе с любовью придет и разумная строгость.

Глава 2

   Письмо пришло три дня спустя. К счастью, почту принесли после того, как Дэн уехал к себе на склад. Ему нравилось жить вдали от города. Единственным неудобством он считал позднюю доставку почты. Живя на Болтон-сквер, он мог изучать ее за завтраком, сейчас же почта приходила не раньше девяти.

   Уложив письма на поднос, Ада Хаулитт принесла их Барбаре, которая уже закончила завтракать и допивала чай, размышляя, чем бы ей заняться утром. Днем у нее был намечен визит в Дневную школу мисс Фергюсон. Она была рекомендована Барбаре, как лучшая школа для детей пятилетнего возраста. Они с Дэном оказались единодушны в том, что мальчиков лучше определить в детский сад, чем предоставлять заниматься с ними гувернантке. Но мотивы этого соглашения у них были разные. Дэн уважал и ценил Бриджи, отдавая должное ее опыту и умению. Он признавал также, что ее наставления были для него в свое время очень полезны, но тем не менее в душе считал: им с Джоном повезло, так как они достаточно рано освободились от ее опеки.

   Бриджи превосходно справлялась с воспитанием девочек, но для мальчиков, по мнению Дэна, подход должен был быть иным: более жестоким и целенаправленным.

   В свою очередь Барбара преследовала личные мотивы. Отправив детей в школу, она рассчитывала больше времени уделить себе. Значительная часть дня оказывалась у нее свободной, можно было спокойно поразмышлять о жизни, она подумывала даже о том, чтобы вернуться к своим прежним увлечениям: музыке, живописи, вышиванию. Да мало ли еще чем можно было заняться, имея на то время.

   Но будет ли у нее желание? Этот вопрос задавала себе Барбара, когда перед ней появился поднос с письмами.

   – Спасибо, Ада, можешь убирать со стола. – Она встала, собрала письма и направилась в гостиную.

   Там у окна стоял небольшой письменный стол, за которым она писала письма и разбиралась с домашней бухгалтерией. Барбара села и взглянула на письмо, лежавшее сверху. Без сомнения, оно от Бриджи. Барбара не знала никого другого с таким же каллиграфическим почерком. Она отложила его в сторону. Следующее послание адресовано Дэну, на штемпеле стояло: Манчестер. Скорее всего, его прислал Джон. И еще три предназначались Дэниелу Беншему, эсквайру. Последнее письмо адресовалось ей. Барбара задумчиво повертела его в руках и взглянула на штемпель: Ньюкасл. Открыв конверт, она достала небольшой листок почтовой бумаги. Стоило ей его развернуть, как рука судорожно потянулась к горлу: «Барбара, Барбара», – шептала первая строка.

   Она закрыла глаза, стараясь прогнать внезапно появившуюся туманную пелену. Потом медленно подняла веки и впилась в неровные строчки. Прочитав письмо до конца, женщина почувствовала, будто родилась заново.

Барбара, Барбара.

   Прошу, будь ко мне снисходительна, умоляю тебя. Я разыскивал тебя со дня нашей встречи. Помнишь, когда я убежал? Но поверь мне, ты должна мне поверить, я сделал это не потому, что не хотел тебя видеть. Напротив, я не переставал думать о тебе с того трагического дня на ферме. Барбара, теперь я знаю, что во всем моя вина. Я смалодушничал, а мне следовало настоять на своем и всем им сказать, что мне действительно было нужно. Теперь уже слишком поздно. Я это понимаю, но хочу, чтобы ты знала: в тот день я умчался от тебя, потому что боялся смотреть тебе в лицо. Как только я свернул за угол, мне стало ясно, что я опять бегу от действительности. Я вернулся, но тебя уже не застал. С тех пор я пытался найти тебя. Наконец, мне повезло, я увидел фамилию Беншем на вывеске, и в тот же день мне удалось проследить за Бриджи, когда она ехала к вам на окраину.

   Барбара, прошедшие несколько лет я жил во тьме безумия, а встреча с тобой напрочь лишила меня рассудка. Я смогу жить дальше, только если ты простишь меня. Знаю, что у тебя трое детей, а я – отец единственной семилетней дочери, которую люблю всем сердцем. Если бы не она, я давно бы бросил ферму и уехал. Но я нужен ей и потому остаюсь.

   Позволь мне хоть раз увидеться с тобой. Один-единственный раз, это все, о чем я прошу. Ты получишь письмо в среду. За вашим домом начинается дорога, что ведет к небольшому лесу. Буду ждать тебя там в пятницу с полудня до четырех часов. Барбара, прошу, приходи.

   Майкл.


   Барбара сидела неподвижно, глядя перед собой, заново прокручивая в памяти свое рождение. Девять лет она как будто провела в темной утробе, ничего не чувствуя, без любви, она даже забыла, что значит любить. Но теперь сердце ее постепенно освобождалось от сковывавшего все эти годы льда. Она чувствовала его биение, столь сильное, что трудно было дышать.

   Барбара обеими руками стиснула горло. Ее мысли витали в прошлом. Вот они с Майклом переходят ручей по мокрым камням. Она поскальзывается, но он успевает подхватить ее. Прижавшись к Майклу, Барбара видит склоненное над ней его смеющееся лицо. Это был еще один раз, когда он чуть не поцеловал ее.

   Перед ее мысленным взором нескончаемой чередой проходили воспоминания о всевозможных хитростях, на которые она шла, чтобы побудить Бриджи пойти с ней за холмы на ферму. С тех пор, как она стала в состоянии что-либо вспомнить, ее постоянно тянуло на ферму, чтобы увидеться с Майклом.

   Казалось, страсть к этому мальчику родилась вместе с ней. Сначала это была настойчивая требовательность ребенка, лет в четырнадцать она переросла в мучительное томление подростка, а в семнадцать в ней уже бушевала страсть взрослой женщины. Эта страсть не желала признавать никаких преград и требовала одного: удовлетворения.

   В тот памятный день все узнали правду, а он отверг ее, тогда ее растоптанная и кровоточащая страсть нашла убежище в спасительном молчании, которое привело к параличу и помутнению рассудка. Известие о женитьбе Майкла оказалось настолько сильным потрясением, что она вновь обрела способность двигаться и мыслить… И вот теперь. Теперь…

   Барбара отняла руки от горла и с усилием взяла письмо. Стремительно, словно кто-то пытался отнять, она прижала его к груди и смяла, потом бросила скомканный листок на стол.

   Барбара поднялась и направилась к двери, резко повернула обратно, и быстрыми шагами заходила по комнате. Наконец она остановилась.

   – Нет, нет, поздно, слишком поздно, – едва слышно проговорила Барбара. – Слишком много лет прошло, слишком много. – Она опасливо обернулась, будто кто-то мог ее услышать.

   Женщина вновь подошла к столу, оперлась на спинку стула и задумчиво уставилась на смятый листок. «Он пишет, что любит дочь, – размышляла она, – что нужен ей и не может ее оставить». А если бы он решился оставить дочь, отказалась бы она тогда от сыновей, от Дэна?

   Барбара снова принялась мерить комнату шагами. Дэн, Дэн. Она не должна причинять ему боль. Она поклялась никогда не делать этого. Кто, как не он вывел ее из плена в землю египетскую. Барбара поймала себя на мысли, что повторяет неправильно приведенную Мэри цитату из Библии. Бриджи всегда смеялась над тем, как Мэри переиначивала библейские цитаты. Бриджи, снова Бриджи. Если бы не она, они с Майклом были бы сейчас вместе. Нет, нет на самом деле все не так. Это вина тети Констанции. Да, именно тети Констанции. Как же девочка тогда ненавидела ее. Да и сейчас ненависть к ней не прошла. Хотя несправедливо было бы взваливать всю вину на тетю. Ни она, ни Бриджи ничего бы не смогли сделать, если бы Майкл решился им противостоять. Но Майкл любил свою мать и не хотел ее огорчать. Продолжает ли он и теперь любить ее? – спрашивала себя Барбара. Что бы она сказала, если бы узнала, что сын старается соединить нити, которые порвал в юности. Как же молоды они были тогда. Любовь принадлежит молодым. Такая любовь, какая была у них, является воплощением молодости. И все же, хотя ей не исполнилось еще двадцати шести, и красота ее стала совершеннее, но красота эта, если верить зеркалу, оставалась холодной и пустой, в ней не было живого огня.

   Барбара остановилась, прижимая к груди крепко сцепленные руки. Она должна прекратить об этом думать, потому что такие мысли приведут ее в лес к Майклу, а она не должна подчиняться его капризу. Хотя просьба и не казалась прихотью, скорее это был крик души и измученного разума. Бедный, бедный Майкл. Она могла позволить себе пожалеть его, как жалела себя все эти годы. Но идти к нему она не может и не пойдет. А письмо это надо уничтожить.

   Барбара подошла к столу, разгладила листок, перечитала. Затем взяла его двумя пальцами, словно он мог ее запачкать и пошла к камину. После минутного колебания она отправила письмо в огонь. И в ту же минуту женщину охватило сожаление, она зажмурилась и сильно закусила губу. Она могла бы его оставить, если не собирается встречаться, и сохранить на память. Она могла бы его спрятать. Хотя куда она может что-либо спрятать, если не имеет даже собственной комнаты. Дэн придерживался старых понятий и считал, что у них должна быть не только общая постель, но и мебель в спальне. Муж постоянно вешал свои костюмы в ее шкаф, а она упорно извлекала их оттуда и водворяла в его собственный гардероб. Если он не мог сразу отыскать носовой платок, воротничок или запонки, то принимался рыться в ящиках ее комода с азартом собаки откапывающей кость. У Джонатана тоже была похожая привычка. Когда ему разрешалось войти в спальню родителей, он сразу же направлялся к ящику с ее носовыми платками. Мальчик говорил, что ему нравится их запах. Ему доставляло удовольствие играть с платками, раскладывая их стопками. Куда же могла она что-либо спрятать? Барбара поднесла руку ко лбу. Разум ее был в смятении. Какие дела у нее намечены на утро? Никаких. Ничего до самого обеда, когда ей предстояла поездка в школу. Барбара понимала, что должна обязательно себя занять, чтобы отвлечься. Итак, надо сначала отдать распоряжения кухарке, а потом пойти в детскую взглянуть на детей и… эту девицу. Барбара без особой радости отнеслась к решению Дэна оставить няню, но согласилась с мнением мужа, что эта няня оказалась лучше остальных. Кроме того с большой неохотой ей приходилось признать, что девица взяла Бена в руки. И уже за одно это она должна была быть ей благодарна. Но все равно няня Барбаре не нравилась; нахальная, чересчур остра на язык, легко забывает, где ее место. И все же Барбара решила пойти в детскую и сообщить няне, пусть даже через силу, что от нее требовалось в этот день. После чего собралась подышать свежим воздухом, надеясь после прогулки обрести душевное равновесие.

   Через час Барбара уже выходила из дома. Пройдя подъездную аллею и свернув направо, на проселочную дорогу, она оказалась у кромки леса.

   Женщина не знала, на чьей земле он находился, потому что изгороди, отделявшей его от дороги, не было. Она прошла немного вглубь и увидела узкую тропинку. Барбара двинулась по ней через лес. Иногда ей встречались места, поросшие кустарником и остролистом, она обходила эти заросли и, наконец, вышла к опушке, к которой вплотную примыкало вспаханное поле, пути через него не было. Барбара выбрала еще одну извилистую тропу, ей казалось, что она выведет ее к дороге, однако в результате женщина оказалась в дальнем конце леса, в миле от дома.

   Барбара возвращалась домой, отчетливо сознавая, зачем ей понадобилась эта прогулка.

Глава 3

   Все утро лил дождь. Это и послужило темой для беседы Ады Хаулитт с кухаркой. Вымокшая до нитки Ада предполагала, что дождь, начавшийся рано, к одиннадцати должен прекратиться. Но прогноз не оправдал себя, напротив, к полудню дождь перешел в ливень.

   Барбара находилась в состоянии крайнего волнения. День близился к полудню. Она стояла у окна в одной из комнат для гостей в дальней части дома и смотрела на дорогу, пытаясь внушить себе, что не должна выходить, и даже молилась, чтобы ей что-то помешало это сделать. Но в глубине души знала, что, не взирая на последствия, должна это сделать.

   К часу у нее появилась резь в глазах и устали ноги, но женщина не хотела садиться, иначе за кустами, высаженными вдоль подъездной аллеи, она не видела бы дорогу.

   Барбара не двигалась с места, пока не услышала на лестнице голос Ады:

   – Ты не встречала хозяйку? – спрашивала та у Рут Фоггети. – Она никуда не выходила, и обед ее ждет.

   Только тогда Барбара отошла от окна и покинула комнату.

   – А, вот и вы, миссис, – обрадовалась Ада, делая реверанс. – Я хотела сказать, что ваш обе… еда на столе. – Она никак не могла определить, как ей называть одним словом блюда, которые подавала хозяйке в середине дня.

   – Спасибо, я сейчас спущусь.

   Барбара направилась к себе в комнату, за ней последовала Рут.

   – Извините, мадам, но лучше мне вам это сказать. Я уложила Джонатана в постель, потому что у него круп.

   – Круп?

   – Ну, он кашляет, а из этого может получиться круп… И я сказала себе, что лучше ему полежать в постели, чтобы потом не стало хуже.

   – Ты… ты правильно сделала, Рут. Я сейчас зайду к нему. – Она вошла в свою комнату. Постояв некоторое время перед зеркалом, закрыла глаза и отвернулась. И затем из спальни поднялась в детскую.

   Как всегда первым ей навстречу выбежал Бенджамин.

   – Мама, а у Тиннена круп, – звонко объявил он.

   – Сколько раз я говорила тебе, Бенджамин, – строго произнесла Барбара, глядя на сына сверху вниз. – Ты же можешь выговорить имя Джонатан, если захочешь… скажи: «Джонатан».

   Бен вскинул голову, улыбка сошла с его лица.

   – Тиннен, – упрямо повторил он, не отводя глаз.

   Барбара знала, что его не переупрямить, и не стала настаивать, тем более в присутствии Рут.

   – У Джонатана не круп, а простуда. – Она обошла Бена и прошла в детскую спальню, взяв за руку появившегося на пороге Гарри.

   Джонатан лежал в своей маленькой кроватке. Увидев мать, он стал усердно кашлять.

   – Не нужно делать это нарочно.

   – Но у меня кашель, правда. Рути говорит, что это круп.

   – У тебя не круп, а обычная простуда. Будь послушным мальчиком и полежи в постели. Скоро я зайду к тебе снова. – Она подоткнула одеяло и потрогала лоб сына: он был горячий, но не сильно. – Веди себя хорошо, – бросила напоследок Барбара и вышла вместе с Гарри.

   В соседней комнате Бенджамин стоял на том месте, где она его оставила. Он смотрел на нее и молчал. Барбара взглянула на Рут, раскладывающую выстиранное и выглаженное детское белье. Она не стала подзывать девушку к себе, а сама подошла к ней.

   – Ты должна следить, чтобы они выговаривали слова правильно, мы с тобой на днях обсуждали это, помнишь? – произнесла Барбара, понизив голос.

   – Да, мадам, хорошо, мадам. – Маленькая Рут смотрела на хозяйку снизу вверх, но в ее манере не было и намека на угодливую покорность.

   Барбаре это не понравилось. «До чего же дерзкая девчонка», – подумала она. Барбара спустилась в столовую, но едва притронулась к стоявшей на подносе еде. Вернувшись в комнату для гостей, она снова устремилась к окну. Ее возбуждение подогревалось беспокойством: он мог проехать, когда она отлучалась. Часы показывали уже половину первого. Что же ей делать? Но к чему задавать себе этот вопрос? Она прекрасно знала, что должна делать. Зачем же ей тогда понадобилось ходить в лес? Но до чего ужасная погода. Она ведь вымокнет до нитки. И решится ли он приехать в такую погоду? Да, да, несомненно. Того, кто написал такое письмо, не остановит ни снег, ни ветер, ни град.

   Круто развернувшись, Барбара торопливо вышла из комнаты, почти бегом пересекла коридор и оказалась в своей комнате, где сразу же направилась к шкафу. Она решила надеть пальто поплотнее, а сверху – висевший в шкафу в холле непромокаемый плащ.

   Барбара едва успела сдернуть с плечиков пальто, как дверь спальни распахнулась. Ей пришлось ухватиться за дверцу гардероба, чтобы не упасть.

   – Что с тобой, тебе плохо? – Дэн обнял жену и довел до стула. – Что случилось? – Он сел перед ней на корточки и бережно взял за руки. – На тебе лица нет, ты побледнела, как полотно. Скажи, что произошло?

   Она пыталась что-то произнести, но только судорожно открывала рот, как рыба, которую вытащили из воды.

   Вдруг он сильнее стиснул ее руки.

   – А ты не?.. – шепнул Дэн.

   – Нет, нет, – чересчур поспешно ответила Барбара.

   – Нет, – в голосе Дэна звучали нотки разочарования.

   Конечно, он знал, что она так ответит. Если бы ее силы воли было достаточно, чтобы предотвратить беременность, она бы больше не стала рожать ему детей.

   – Но в чем же тогда дело? Ты заболела? – На этот раз в его тоне сквозило легкое раздражение.

   – У меня закружилась голова.

   – А пальто тебе зачем? – спросил муж, переводя взгляд на лежавшее на полу пальто.

   – Я хотела перебрать шкаф, повесить туда летнюю одежду.

   – Перебрать? Это просто смешно и странно. Тебе надо отдохнуть, это точно. А еще мне кажется, не мешало бы развеяться. Почему бы тебе не съездить на несколько дней к Бриджи?

   – К Бриджи? – Барбара отстранила мужа от себя и встала. – Что ты такое говоришь? Ты же знаешь, я ненавижу этот дом.

   – Но я считал, что ты не выносишь только коттедж, а не Хай-Бэнкс-Холл.

   – Какая разница, мне противно даже близко туда подходить.

   Опустив голову, Дэн осознал, что продолжает сидеть на корточках. Он встал и подумал: «Символично все, что я делаю». Наверху раздался пронзительный визг, а за ним последовал громкий топот. Дэн поднял глаза к потолку. Рут снова призывала к порядку Бена.

   – Тебе здесь отдохнуть не дадут. – Чуть заметная улыбка тронула его губы. – Пойди лучше в другую комнату.

   В доме было три комнаты для гостей, но только одну из них называли «другой». В ней иногда ночевал Дэн, когда возвращался поздно после делового ужина, на котором немного переусердствовал со спиртным. Так повелось еще с тех пор, когда они жили в городе. Однажды он вернулся домой далеко не трезвым, залез к жене в постель, но она тут же вскочила и заявила с презрением: «Какой ты отвратительный».

   Барбара не стала возражать, что он проводил ее в комнату, помог лечь и укрыл одеялом.

   – Ну, вот, хорошо, – удовлетворенно сказал Дэн.

   – Почему ты сегодня приехал так рано?

   – Мне нужны были кое-какие бумаги и… – Он присел на край кровати. – Мне нужен был повод повидать жену… Что такое? Что с тобой?

   – Ничего, абсолютно ничего.

   – У тебя сердце не болит?

   Болит ли у нее сердце! Она убрала руку от груди и покачала головой.

   – Нет, не болит. Вот только в желудке неспокойно: слишком быстро ела за обедом. Ты надолго… надолго задержишься?

   – Пока буду тебе нужен.

   Она с силой вдавила голову в подушки и закрыла глаза.

   – Со мной, правда, все нормально, это просто мое ежемесячное недомогание.

   – А, ну, понятно. – Дэн погладил ее по руке и встал, счастливо улыбаясь. Жена говорила с ним открыто о естественных вещах и не стеснялась, это было то же самое, если бы она стояла перед ним обнаженной. – Ты полежи и отдохни, – сказал он. – А я велю принести чай. Загляну к тебе перед уходом. Если уснешь, будить не буду, хорошо?

   Она молча кивнула и смотрела, как он осторожно шел к двери, словно она уже спала. Это участие и внимание со стороны мужа будило в ней желание вскочить и крикнуть: «Останься, не уходи!». Сейчас его забота была слишком мучительной. Он и без того так много сделал для нее за все эти годы. Чуткость Дэна вдвойне усиливала чувство вины, тяжесть которой она ощущала все сильнее и сильнее.

   Казалось, сам Бог, провидение или другая сила, властвующая над человеческими судьбами, заявила о себе, Барбару остановили, не дали совершить глупость. На секунду мысли ее как бы замерли, но внутренний голос возразил: «Это вовсе не глупость, а нечто прекрасное». До того как от Майкла пришло письмо, жизнь ее была тусклой и безрадостной, такую жизнь можно было только терпеть. Женщина спрашивала себя, как долго она это выдержит. И в то же время стоило ей лишь протянуть руку – и вот она, любовь, для которой Барбара была рождена и которой ее лишили.

   Некоторое время Барбара лежала, бездумно глядя в пространство. Потом спросила себя, пошла бы она на встречу, если бы Дэн не приехал так неожиданно? Она потеряла два часа еще до него. Почему бы ей сразу было не отправиться в лес, если она туда вообще собиралась? Она молилась, чтобы ей что-либо помешало, и вот ее молитвы были услышаны. Теперь ей следовало быть довольной.

   Который час? Она бросила взгляд на часы над камином: без десяти три. Еще час, и Майкл уйдет. Он будет ждать с полудня до четырех, так Майкл написал. Разве только сумасшедший проведет четыре часа в лесу в такую погоду? Она бросила взгляд в окно и увидела сплошную пелену дождя. Только безумец отважится на это или человек, которому дали шанс обрести любовь.

   В дверь тихонько постучали. Вошла Ада с чашкой чая. Поблагодарив, Барбара с наслаждением выпила чай. Потом легла и закрыла глаза.

   Дверь открылась вновь, на этот раз без стука. Она услышала тихие шаги и притворилась спящей. Муж склонился над ней: женщина чувствовала на лице его дыхание. Поцелуй он ее, Барбара бы точно этого не вынесла. Но Дэн не стал беспокоить ее. Дверь за ним закрылась, и Барбара осталась одна. Она лежала, не шевелясь, в ожидании звука закрывающейся входной двери. Дверь хлопнула через пятнадцать минут, показавшиеся ей вечностью.

   Это послужило сигналом. Барбара быстро встала и подошла к окну, выходившему во двор. Оттуда ей было хорошо видно, как отъехал экипаж Дэна.

   «Без двадцати четыре», – отметила она про себя. Не прошло и пяти минут, как она была в холле и доставала из шкафа плащ.

   – Вы хотите выйти, мадам? – Ада смотрела на нее с открытым ртом.

   – Да, да, Ада, мне нужно подышать воздухом.

   – Но такая погода, мадам, вы промокнете насквозь.

   – Немножко помокнуть мне не повредит. Я… я скоро вернусь.

   – Но, мадам, хозяин сказал…

   – Знаю, знаю, Ада. – Голос ее звучал непривычно мягко, тон был почти дружеский. – Все хорошо, не беспокойся. Я выйду совсем ненадолго. Просто… чувствую, что мне нужен воздух, я должна прогуляться.

   – Хорошо, мадам. – Ада Хаулитт открыла ей дверь, и она, пригнув голову, шагнула в дождь.

   Барбара подошла к кромке леса. Хлеставший дождь мешал смотреть вдаль. Но тем не менее, она поняла: у дороги ее никто не ждет. Барбара подумала, что было бы безумием простоять под таким ливнем четыре часа. Она замедлила шаг, но продолжала идти.

   Собравшись уже повернуть назад, оглянулась, и вдруг на тропинке, по которой она проходила накануне, смутно замаячила фигура. Человек шел понурившись и только выйдя на дорогу, поднял голову, скользнул по ней взглядом и свернул в сторону. Но в ту же секунду остановился, плечи его распрямились, он круто развернулся, но с места не двинулся.

   Сквозь плотную завесу дождя Барбара видела его очень расплывчато. Они медленно двинулись навстречу друг другу, а сойдясь, стали вглядываться в лица, которые пустота прошедших лет сделала едва знакомыми.

   Майкл молча протянул ей руку, она также не говоря ни слова, вложила в нее свою. Они походили на детей, соединившихся после смерти в другой жизни. Так держась за руки, пара пошла по тропинке обратно в глубь леса.

   Они остановились под большим дубом. Дождь гулко барабанил по веткам. Свет был слабым и тусклым.

   – Барбара, спасибо тебе, спасибо. – Первые слова Майкла прозвучали хрипло. Он отпустил ее руку, и они стояли теперь разделенные пространством.

   – Извини, я… я не могла прийти раньше. Мне пришлось задержаться.

   – Понимаю.

   – Ты, должно быть, промок насквозь.

   – Это неважно.

   – Как ты добрался сюда?

   – Нанял в городе экипаж. Он будет ждать меня в четыре у поворота.

   – Да, конечно, – понимающе ответила Барбара.

   Общие фразы были сказаны. Молчание нарушало лишь шуршание дождя и стук капель о ветки. В вершинах деревьев свистел ветер. Мокрый лес давил на них своим мрачным унынием. Они не сводили друг с друга глаз.

   Она оказалась еще красивее, чем он себе представлял.

   Он выглядел старше, намного старше. Его лицо прочертили резкие морщины. Ничто не напоминало того юношу. Перед Барбарой стоял светловолосый мужчина, крепко сложенный и сильный. Но все равно это был Майкл, ее Майкл. «О, Майкл, Майкл, что же мне делать?» – мучительно думала Барбара.

   – Как ты живешь?

   – Достаточно обеспеченно.

   – Я имел в виду не это. Я хотел спросить, ты счастлива?

   – У меня трое сыновей… и Дэн очень хорошо ко мне относится, очень хорошо. А ты счастлив?

   – Нет.

   Его прямой и откровенный ответ подтолкнул их друг к другу. Руки инстинктивно сплелись. Тела почти соприкасались.

   – Мне… мне хотелось только увидеть тебя, – прерывисто заговорил он, вглядываясь в ее лицо. – Я хотел сказать тебе, что жалею обо всем, но больше всего, что убежал тогда. Я объяснял в письме, что поторопился скрыться, так как боялся, боялся встречи. Этому суждено было случиться, Барбара. Знаю, это должно было произойти.

   – О, Майкл! – Это все, что она была в состоянии сказать, сердце ее разрывалось.

   Перед ней стоял мужчина, признающийся ей в любви каждой частицей своего существа, тело его сотрясала дрожь. Сейчас это было для Барбары единственно главным, все остальное не имело значения. Но когда он произнес: «Поздно, слишком поздно», – Барбара вздрогнула. Утверждение это было или вопрос? Она не смогла бы ответить с уверенностью и согласилась:

   – Да, Майкл, уже слишком поздно.

   – Ты могла бы оставить Дэна и детей?

   У нее перехватило горло и она судорожно глотнула воздух.

   – А ты бы оставил ребенка и жену? – вопросом на вопрос ответила она.

   – Они погубят ее своей ожесточенностью и вечными упреками.

   – Тогда мы ничего не в силах сделать, Майкл.

   – Нет, можем, можем.

   Барбара с трудом различала его слова в шуме дождя.

   – Мы можем встречаться время от времени, хотя бы иногда. Я должен видеть тебя, Барбара. Пусть хоть раз в полгода, но мне это необходимо. Я не смогу жить дальше, если не буду видеться с тобой. Если бы не наша случайная встреча, я бы еще мог как-то с этим мириться. Но после того дня, уже нет. – Он печально покачал головой. – Ты не представляешь, какая это невыносимая мука. Как будто болезнь проникла в кровь, нет, я не это имел в виду…

   – Я знаю, что ты хотел сказать, Майкл. – Теплота и нежность звучали в ее голосе. – Я с этой болезнью родилась, с ней и умру, – просто добавила она.

   Они упали друг другу в объятия, и впервые в жизни их губы слились в поцелуе. Сначала слабом, робком, но в следующий момент нерешительность и сдержанность исчезли и в страстном порыве их тела переплелись, как у сошедшихся в поединке борцов.

   Наконец, волна страсти отхлынула, и влюбленные в изнеможении прислонились к могучему стволу. Они стояли, не разъединяя рук, и смотрели друг на друга.

   – Ну вот, это произошло, обратного пути нет. – Он дышал прерывисто и часто. – Я… я могу выбираться сюда время от времени, может быть, и тебе удастся вырваться хотя бы раз в две недели.

   Она хотела сказать: «Это будет нелегко», но не смогла произнести ни слова. Барбара чувствовала себя совершенно обессиленной. Она ждала этой минуты долгие годы. И вот, наконец, они вдвоем, промокшие насквозь, прячутся в глубине леса. А как было бы, если…

   – Я буду приезжать раз в две недели, по пятницам, – сказал Майкл. – Этот лес очень укромный. Я уже побродил по нему. А ты сможешь отлучаться из дома?

   Она молча чуть заметно кивнула, и Майкл нежно привлек ее к себе.

   – Наверное, уже больше четырех, – предположила Барбара.

   Он расстегнул пальто и достал часы.

   – Десять минут пятого.

   – Тебе пора, – напомнила она.

   Они не отрывали друг от друга глаз, и не могли наглядеться.

   – Барбара, я так счастлив, ты даже представить себе этого не можешь.

   – Ошибаешься, Майкл, могу, – кивая в такт, проговорила она.

   – Мне так много хочется тебе рассказать.

   – А я с радостью тебя послушаю.

   – Барбара, я всегда буду тебе обо всем рассказывать. Всю правду. Начиная с этого дня – одну только правду.

   – И я тоже, Майкл, буду говорить тебе только правду. – Она взяла его за руку и вывела из-под дерева. И там, где тропа выходила на дорогу, внимательно огляделась. – Мы должны вести себя осмотрительно. – В ее голосе угадывались интонация Бриджи.

   – Да, нам надо быть осторожными, – понимающе улыбнулся мужчина. – Барбара, любовь моя, моя дорогая. – Он снова обнял ее. – Я приеду в следующую пятницу.

   – В следующую?

   – Да, до свидания, моя любимая.

   Она не ответила, а только ласково улыбнулась, нежно коснувшись его щеки, и торопливо, не оглядываясь, пошла по дороге.

* * *

   – Мадам, вы промокли насквозь, пальто и все остальное, – сокрушалась Ада помогая ей снять плащ.

   – Все хорошо, Ада, все хорошо, я довольна прогулкой.

   Ада оглядела хозяйку и подумала, что прогулка на самом деле пошла ей на пользу. Она выглядела теперь гораздо лучше, чем до своего ухода. Хозяйке надо побольше гулять, а если бы каждый день той пришлось по утрам отшагать столько же, сколько ей самой, хозяйка бы стала совсем как огурчик…

   И с этого дня Барбара, действительно, пристрастилась к прогулкам, и они принесли ей пользу во многих отношениях.

Глава 4

   В последующие несколько недель Бриджи с Гарри не появлялись в доме Барбары: болела Мэри. Затем в один из вторников пришло письмо, в котором Бриджи сообщала о смерти Мэри и спрашивала, приедет ли Барбара на похороны.

   – Конечно, тебе надо туда съездить, – сказал ей в тот же вечер Дэн. – Мэри была как член семьи. У коттеджа тебе появляться не обязательно, а на похороны сходить стоит. Завтра с утра и можешь ехать.

   – Нет, – ответила Барбара, – до субботы я поехать не смогу.

   – Почему? – удивился Дэн.

   – Из-за примерки, – после минутного колебания ответила она. – У меня в городе назначена примерка у портнихи. Мисс Браун будет недовольна, если я не приду вовремя. К ней сложно попасть. Кроме того, если ехать на похороны, мне надо купить черное пальто, у меня нет ничего черного.

   – Тебе стоит отправить письмо Бриджи и сообщить, что ты приедешь в субботу. И на твоем месте я бы там остался. Тебе нужно разнообразие. За детей можно не беспокоиться, пока с ними Рути.

   – Возможно, ты и прав, – согласилась Барбара, оставляя без внимания его последнюю фразу. – Я подумаю, – сказала она, не глядя на мужа.

   Все казалось таким простым и легким, и так естественно шло к… А к чему же все-таки шло дело? Она запретила себе заглядывать в будущее.

   В пятницу, перед тем как отправиться на примерку в Ньюкасл, Барбара сходила прогуляться, а в субботу утром Дэн посадил ее на поезд и шел за вагоном, пока состав не набрал ход.

   Чувство вины больше не беспокоило ее. Она согласилась с Майклом, что их свидания никому не вредят, пока они хранят их в тайне, а поэтому можно продолжать встречаться.

   Место следующего свидания Барбара указала сама.

   – О Барбара, Барбара, – прошептал он, прижимая ее к себе, когда узнал, где им предстоит встретиться.

   Она назначила встречу в день похорон Мэри, а если ей что-то помешает, он должен будет ждать в условленном месте на следующий день и так далее, пока им не удастся увидеться. Она не спрашивала, как отнесутся на ферме к столь частым отлучкам Майкла, предоставляя ему самому заботиться о подходящей причине.

   Размышляя таким образом, Барбара продолжала свое путешествие, как вдруг ее хватило чувство вины, но по иному поводу. Она вспомнила, зачем едет в Хай-Бэнкс-Холл, спустя столько лет. Думала о том, как была к ней добра Мэри, сколько прощала и как мало видела благодарности. С восьми лет Мэри работала прислугой. В особняке она появилась задолго до Бриджи. Бедная Мэри! Барбара ловила себя на мысли, что думает только о том, что Мэри старая, ей было уже шестьдесят шесть а, может, больше, хотя следовало бы испытывать грусть и сожаление.

   Как странно, продолжала размышлять Барбара, Мэри кажется ей старой, а Бриджи – нет, хотя ей уже тоже под семьдесят. Бриджи и не думала стареть, словно бросая вызов своему возрасту: ее фигура сохранила стройность, грудь не утратила формы, а кожа на лице осталась гладкой. Скорее всего Бриджи не состарится никогда. Дэн даже шутил по этому поводу, что им придется ее пристрелить.

   «Дэн, Дэн», – выстукивали колеса поезда. Нет, ей не следует думать о Дэне. Он принадлежал к другой ее жизни, где существовал только долг и благодарная преданность. Барбара заметила, что в последнее время муж стал выглядеть более счастливым. Теперь Дэну доставалось от нее больше заботы и теплоты. Да, он получал несравненно больше внимания, особенно это касалось его потребностей. В эти минуты она убеждала себя, что так платит ему за свои встречи с Майклом. Но Барбара с трудом представляла, как сможет терпеть его рядом с собой, вернувшись домой. Потому что, после этой встречи с Майклом она станет уже совершенно другой.

* * *

   Бриджи от души обрадовалась приезду Барбары, что нельзя было сказать о Гарри. Он настолько холодно с ней обошелся, что, как только женщины остались одни, она спросила у Бриджи:

   – Что случилось? Я имею в виду, что с мистером Беншемом? – Барбара всегда так его называла.

   – Ничего, а почему ты спрашиваешь?

   – Мне показалось, он не совсем здоров.

   – Ты считаешь, он выглядит не так хорошо, как в прошлый раз, когда вы виделись? – В голосе Бриджи не чувствовалось волнения.

   – Может быть, мне это только показалось.

   Спустя некоторое время Бриджи уже выговаривала мужу за его холодность к Барбаре.

   – Она заметила все, – укоряла она его, – твое прохладное отношение было слишком очевидным.

   – Ничего не могу с собой поделать. У меня еще остаются сомнения насчет этой молодой особы. Я знаю, – он кивнул в сторону Бриджи, – для тебя она свет в окошке. Соберись девчонка перерезать тебе глотку, ты бы и тогда не подумала ее остановить. Не забудь, ты обещала мне сказать правду, если что-нибудь разузнаешь.

   – Не о чем беспокоиться, Гарри. Уверяю тебя, она подтвердила то, о чем писал в письме Дэн. Со времени нашего последнего визита Барбара ездила в город всего дважды. Вчера – на примерку и чтобы купить соответствующую одежду для похорон. А перед этим Дэн возил ее в театр. Твои подозрения необоснованны.

   – Сожалею, если был несправедлив. Но я не позволю задеть Дэна. Он так хорошо с ней обошелся. И сейчас хорошо относится. Скажу еще раз, нравится тебе это или нет. Но мало нашлось бы охотников жениться на ней в том ее состоянии, да еще после того что сделала с этой девушкой.

   – Гарри!

   – Хочешь обижайся, хочешь нет, но у меня память долгая, и ты не заставишь меня все забыть. И учти, Дэн в какой-то мере избавил твое сердце от страданий, ведь не увези он ее от тебя, неизвестно, что бы она могла натворить. Можешь не соглашаться, но душа у нее – глубокий омут. – Гарри поднялся и направился к двери.

   – Куда ты?

   – Собираюсь прогуляться, – оборачиваясь, пояснил он. – Ты постоянно зудишь: гулять полезно. Вот я и собираюсь сделать что-то полезное для себя.

   – Гарри. – Бриджи подошла к нему. – Прошу тебя, пожалуйста, не раздражайся. Я обещала, и ты можешь мне верить. Если я замечу что-то неладное, то… обязательно расскажу тебе, но уверяю: беспокоиться не о чем.

   – Меня ты можешь убедить, а сама уверена? Если этот парень был там один раз, он появится и во второй. И времени терять не будет. Да и ни один мужчина не стал бы терять, если бы его так же сильно, как этого малого, потянуло искать любимую женщину. – Выражение лица Гарри изменилось, и уже совсем другим тоном он продолжал: – Мне тревожно, Бриджи, очень тревожно на душе. Если бы сын не сдувал с нее пылинок, тогда это было бы не столь важно. Но он на жену буквально дышит, он от нее, как пьяный. Поэтому я не хочу, чтобы Дэн страдал, я дорожу им. И еще. Дэн единственный, от кого я дождался чего-то стоящего. Джон знает дело, никто не справляется лучше него, но больше парень ничем не отличился. Может быть, в том не его вина, не знаю. А наша Кэти, помоги ей Бог, кого она мне преподнесла. – Гарри сокрушенно покачал головой. – А вот Дэн подарил мне трех внуков.

   – Но и Барбара в этом тоже участвовала, как ты понимаешь.

   – Понимать-то я понимаю, и не собираюсь принижать ее заслуги, но странное дело… Когда я увидел ее сегодня, у меня появилось какое-то неприятное чувство. А ведь ты меня знаешь, я никогда не верил в такую ерунду, как предчувствия. Я доверяю только реальным фактам, а не фантазиям, на том и стою, я, Гарри Беншем. Но когда сегодня я заглянул девчонке в глаза, мне показалось, она будто их шторками задернула. Твоя Барбара что-то скрывает. Не могу этого объяснить, только смутно чувствую.

   – Гарри, Гарри, – ласково пожурила его Бриджи. – Это всего лишь предубеждение и больше ничего. И если ты что-то чувствуешь в ней, то и Барбара замечает твое отношение. Ты же знаешь, что не можешь скрывать свои эмоции. И если не оставишь свою холодность, ни к чему хорошему это не приведет. Тем более, что Дэн уговорил ее пожить у нас несколько дней.

   – Ты же знаешь, я не против. – Гарри дернул подбородком. – Пусть остается сколько хочет. Я рад, что она решила погостить. Напишу Дэну, чтобы он устроил себе выходной и приехал к нам с малышами, – с улыбкой продолжал Гарри. – Меня бы очень порадовало, если бы они носились тут вокруг меня. Мать никогда не разрешала им приезжать сюда, а я на нее за это в обиде. Сейчас же пойду и напишу Дэну.

   – Обязательно, – одобрила Бриджи, – конечно, напиши. – Оставшись одна, она задумчиво повторила про себя слова мужа: «Ни один мужчина не стал бы терять время, если бы его так же сильно, как этого малого, потянуло искать любимую женщину».

* * *

   Они похоронили Мэри в понедельник. Родственников уже не осталось в живых. Бриджи с Барбарой были единственными женщинами на похоронах, а остальные – мужчины преклонных лет из числа прислуги, знавшие Мэри долгие годы.

   Для прислуги стол накрыли на кухне, а Бриджи, Барбара и Гарри поминали Мэри отдельно, в гостиной.

   Не успел еще выйти дворецкий, как Гарри спросил:

   – А что будем делать с коттеджем?

   – Как это, что делать? – не поняла Бриджи.

   – От него никакой пользы, не вижу смысла его оставлять. Он в миле от дороги, по другую сторону холма. К чему он нам?

   – Он хлеба не просит, как сказала бы Мэри, – тихо заметила Бриджи. – Бедняжка Мэри. Мне будет так ее не хватать. Кажется, она была со мной всю мою жизнь.

   – Пришел ее час, как придет он для каждого из нас. Кстати, о коттедже и о том, что он не просит хлеба. За ним нужен уход. Если за домом не следить, он развалится. Кроме того, там полно всякого барахла.

   – Ничего подобного, старья там нет, – возмутилась Бриджи. – Хорошая добротная мебель. Надо только заменить напольное покрытие и занавески.

   – Мне всегда казалось, что коттедж слишком загроможден.

   – Это потому что ты сравнивал его с этим домом.

   – Нет, не поэтому. Там слишком много всякой всячины, разных безделушек. Да и сама Мэри напоминала узел тряпья.

   – Ну что ты, Гарри! – недовольно одернула она его.

   Но муж не обратил на это внимания. Отмахнувшись, он продолжал:

   – Я и не думал ее обижать, хотя как можно обидеть человека, который умер. По-моему, ерунда все эти разговоры о том, что о покойниках надо отзываться только хорошо. Это не значит, что о ней могли говорить плохо. Но вообще, когда люди умирают, то из них делают ангелов, самые закоренелые мерзавцы становятся чистенькими и беленькими, и о них говорят шепотом. Все твердят: «О покойниках – только хорошее». Мое же мнение: не надо плохо говорить о живых, тогда и будет порядок.

   – Да, верно, очень верно, я полностью согласна с тобой, – закивала Бриджи. – Не надо говорить о живых плохо. Это очень правильно.

   Сидевший вполоборота к жене Гарри, скосил на нее глаза и понял, что сам себе поставил подножку. Он допил чай и, чтобы польстить Бриджи, а также доказать, что у него слова не расходятся с делом, Гарри обратился к Барбаре.

   – Я рад, милая, что ты погостишь у нас. Жду не дождусь, когда увижу мальчишек.

   – Спасибо. – Барбара медленно склонила голову. – Я уверена, им здесь понравится, столько нового, и дом такой большой. Но они начнут повсюду носиться и будут вас беспокоить, особенно Бен.

   – Нет, милая, для меня никакого беспокойства. Они напомнят мне времена, когда и мои дети были такими же. Это отлично, пусть носятся на здоровье. Да, а как там малышка Фоггети, управляется с ними?

   – Она справляется очень хорошо.

   – Никаких побитых задниц?

   – Нет, и я… мне кажется, и тогда в этом не было необходимости.

   – Это говорит кое-что о ее характере. Мне не терпится поглядеть, как она будет здесь воевать с этой ордой. В девчонке определенно что-то есть, точно, что-то есть. – Он встал со стула, кивая в такт словам. – Если бы она работала у меня на фабрике, я бы обязательно ее выделил. Нет, нет, это совсем не то, что ты могла подумать. – Он покосился с улыбкой в сторону жены. – Я бы доверил ей руководить. У этой девчонки задатки прирожденного управляющего.

   Барбара ничего не сказала на это. Она проводила глазами тестя: он вышел из комнаты, оставив дверь открытой. У него была досадная привычка никогда не закрывать за собой дверь. Раздражение вызывали многие черты его характера. Барбара удивлялась, как педантичная и строгая Бриджи столько лет терпела этого грубого, самоуверенного и вульгарного человека.

   Но тут же она напомнила себе, что именно благодаря ему она могла пользоваться благами жизни и если бы не этот человек, они с Бриджи жили бы не намного лучше, чем женщина, которую они похоронили сегодня. Когда-то мистер Беншем ей нравился, почему же сейчас ее отношение к нему изменилось?

   Барбара знала, откуда взялась антипатия. Он всегда видел ее насквозь. А его доброта в те годы объяснялась лишь желанием сделать приятное Бриджи.

   – Завтра я собираюсь в коттедж, чтобы навести там порядок. И знаешь, он прав. – Бриджи кивнула Барбаре. – Там действительно много чего следует выбросить. Но все же ряд вещей вполне могут еще послужить. Ты… не хочешь составить мне компанию?

   – Нет, если ты не возражаешь.

   – Ну, что ты, что ты. Хочешь еще чаю?

   – Да, пожалуйста.

   – В детской снова появятся дети, как в прежние времена.

   – Да, думаю, будет очень похоже.

   – Гарри с таким нетерпением ждет их приезда. Для него это так много значит.

   – Я вижу и сожалению, что лишала его этой радости все эти годы.

   – Он тебя понимает, но теперь ты, может быть, станешь иногда привозить мальчишек к нам?

   – Да, конечно.

   Бриджи нежно сжала ее руку.

   Барбара с трудом подавила волну стыда, грозившую захлестнуть ее. Цель оправдывала средства, и она знала, что готова пойти на любое притворство, ради того, чтобы иметь возможность остаться с Майклом наедине.

   Это казалось странным, но ее жизнь как будто совершила полный круг. Потому что очень скоро они встретятся недалеко от того места, где много лет назад все началось. И они соединятся, как должно было произойти тогда, в их молодости. Только это теперь имело значение, а больше – ничего.

Глава 5

   День выдался прекрасный. Бриджи отправилась в коттедж, чтобы разобраться с мебелью и остальными вещами. Перед уходом из Хай-Бэнкс-Холла она поинтересовалась планами Барбары. Та ответила, что ей хотелось бы прогуляться по окрестностям, а еще она собиралась понаблюдать, как идут приготовления в детской к приезду ее сыновей. Однако призналась Бриджи, что окончательного занятия не выбрала, хотя, по ее мнению, лучше всего было бы сделать и то и другое.

   Бриджи задала аналогичный вопрос Гарри. Он ответил, что думает пройтись на ферму и посмотреть, как там идут дела. Потом он предполагал зайти к ней в коттедж и проводить домой, чтобы никто на нее не напал, или по крайней мере помочь жене притащить домой что-нибудь из ее любимой рухляди.

   Бриджи счастливо рассмеялась и бодро направилась к коттеджу, радуясь хорошему настроению Гарри.

   Вскоре после этого Барбара вышла из детской и отправилась на прогулку. Парк был ей хорошо знаком – за девять лет здесь мало что изменилось.

   Она прошла через всю усадьбу, пересекла дорогу и вступила на открытую местность, простиравшуюся до самого подножия холмов. Барбара обогнула их и вышла на дорогу, по которой когда-то давно темной ночью ехал разыскивавший ее Дэн. Дорога привела ее к сломанным воротам. Здесь она остановилась и огляделась. На нее нахлынули воспоминания. Женщина задумчиво смотрела на цепь холмов, напоминавших выставленные в ряд головы. За одним из них находился вход в шахту, где добывали свинцовую руду. Там она и лежала, готовая умереть, и неминуемо бы умерла, если бы не Дэн. Дэн, снова Дэн. Она запретила себе думать о муже.

   Осторожно переступив через вросшие в землю и почти неразличимые в траве остатки деревянных ворот, Барбара свернула на тропинку, по обеим сторонам которой рос кустарник.

   Она подошла к остову дома, рядом находился полуразвалившийся амбар. Знакомой фигуры нигде не было видно. Она посмотрела в сторону амбара: в нос ей ударил запах тления. С пренебрежением фыркнув, она отвернулась. Царившее вокруг запустение нагоняло тоску и внушало чувство смутной тревоги. Плиты двора почти полностью скрыла трава, чуть поодаль заросли ежевики вместе с папоротниками образовали непроходимую стену. Барбара вспомнила, как приходила сюда с Бриджи и Мэри за ежевикой. Весь коттедж потом переполнял аромат варившейся ягоды, и они еще долго пили чай с ежевичным конфитюром.

   Хруст сломанной ветки заставил ее вздрогнуть, но когда раздался сильный треск, Барбара испуганно уставилась на кусты. Оттуда, со скрытой в зарослях тропинки, вышла овца, рядом семенил ягненок.

   Для овцы встреча с женщиной тоже оказалась неожиданностью, и она тут же бросилась по тропе к воротам.

   Барбара ждала уже полчаса. В ее распоряжении было еще много времени. Можно было не спешить: обед предполагался не раньше трех. Но у нее устали ноги. Она подошла к развалинам дома и уселась на полуразрушенный фундамент, почти полностью скрытый в высокой траве.

   Когда Барбара вновь посмотрела на часы, они показывали двадцать минут второго. Со вздохом она поднялась и в этот момент увидела Майкла. Он подошел совершенно бесшумно. Замерев на секунду, они бросились навстречу друг другу.

   – Дорогая моя Барбара, милая моя, милая, – твердил Майкл, покрывая ее лицо поцелуями.

   – Я почти потеряла надежду, – прерывисто дыша, говорила она. – Но я сказала себе, что приду завтра, потом на следующий день и… О, Майкл, пятница была совсем недавно, а мне показалось, мы не виделись годы. Что они сказали, то есть, что ты сказал им, куда идешь?

   – А, дескать, поехал по делам к Хьюитту, кузнецу. Никаких лишних вопросов, я работаю. – Он слегка отстранил Барбару от себя, чтобы она могла разглядеть его рабочую одежду.

   – Тогда тебе скоро нужно вернуться. Пойдем, присядем. – Она потянула его на зеленую лужайку.

   – Нет не туда, – мягко возразил Майкл. – Пойдем в амбар.

   – Амбар? – Барбара удивленно подняла брови.

   – Пойдем.

   Он обнял ее и сквозь пролом в стене провел в дальний конец амбара, над которым еще сохранилась крыша. Барбара замерла, глядя на толстый ковер сухой травы, покрывавшей пол в углу.

   – Я приходил сюда вчера и собрал ее, – объяснил Майкл.

   Она посмотрела на него долгим взглядом.

   – Ох, Майкл, Майкл, – прошептала женщина, тесно прижимаясь к любимому.

   Мужчина молча вытащил шпильки из шляпки Барбары, снял пальто с нее и с себя, а затем увлек на ложе, приготовленное им для того, чтобы грезы юных лет стали, наконец, явью.

   Они не проронили ни слова. Тишину нарушали лишь нежные вздохи и неясное бормотание.

   В половине третьего влюбленные поднялись с пола. Майкл не торопясь, осторожно застегнул на ней одежду, помог надеть пальто, пригладил ей волосы и подал шляпку.

   Пара подошла к выходу, Барбара прислонилась к полусгнившему столбу и подняла глаза к небу. Никогда еще на ее лице не было такого безмятежного выражения.

   – Знаешь, что мне хочется? – тихо спросила она.

   – Что, любимая?

   – Я хочу умереть сейчас, в эту самую минуту.

   – Не говори, так. – Он снова крепко обнял ее. – Если ты умрешь, умру и я. Ты же знаешь, мне теперь не жить без тебя. Ты не можешь быть так счастлива, как я, но все же скажи, ты счастлива? – спросил он.

   – Ай, Майкл, мне трудно найти слова, да они бы только испортили очарование самого прекрасного события в моей жизни, – не отводя от любимого глаз, произнесла Барбара.

   Она не видела в случившемся ничего предосудительного. Ей не приходило в голову, что именно за такой поступок она презирала тетю Констанцию, и она же бросила Майклу в лицо горькую правду. Ее также не интересовало, сознавал ли Майкл странность ситуации. Прошлое было забыто. Для нее теперь имело смысл только то, что им, наконец, удалось утолить свою страсть. Барбара также понимала, что ради него готова на все, даже отказаться от сыновей. Но с сожалением сознавала, что ей не придется платить такую цену, ибо Майкл никогда не попросит ее об этом. У него была дочь.

   – Когда ты возвращаешься домой? – спросил Майкл.

   – Я поживу здесь некоторое время. Мистеру Беншему хочется, чтобы сюда приехали дети. Дэн привезет их в конце недели.

   – Мне очень жаль, что я причиняю боль Дэну, но ничего не могу с собой поделать, – признался он, как только Барбара замолчала.

   – Знаю, – опустив голову, ответила она. – Я тоже жалею, что задеваю его чувства, но и я не могу справиться с собой. Мне следовало бы сказать… – она подняла на него глаза, – следовало сказать, что я жалею Сару, но мы обещали говорить друг другу правду. Я не могу кривить душой, мне не жаль ее потому, что она получила тебя.

   – Нет, не получила. Я никогда не принадлежал ей. Это было всего лишь возмещением за… извини, дорогая. – Он поспешно сжал ее руку.

   – Я понимаю, то, что я сделала, ужасно. Мы должны открыто поговорить об этом. Я снова повторяю, что мой поступок ужасен, но я заплатила за него такую же высокую цену, как и она. На какое-то время я лишилась рассудка. Ты знал об этом, Майкл?

   – Да я слышал, что ты больна.

   – Твоя женитьба заставила меня вернуться к жизни.

   Он отрицательно покачал головой.

   – Нет, это правда, а Джим Уэйт вернул мне слух.

   – Да, до меня доходили разговоры, что ты вновь стала слышать. Знаешь, мне все больше не нравится Джим Уэйт. Думаю, это началось с тех пор, когда он стал хвастаться, что избил тебя. Я его просто возненавидел.

   – Нет, это был день истины… а Сара ненавидит меня?

   Он не ответил, но краска залила его лицо.

   – Неудивительно, – сказала Барбара, отводя глаза. – На ее месте я бы испытывала то же самое. Но Майкл. – Она снова прижалась к нему. – Будь я на ее месте, я бы согласилась вообще остаться без ног ради того, чтобы быть твоей женой.

   Через несколько минут они разжали объятия и пошли по узкой тропинке.

   – Когда ты сможешь прийти завтра? – тихо спросила она, приблизившись к сломанным воротам.

   – Я бы с радостью пришел, с огромной радостью, и не только завтра, но и каждый день, но я обещал Ханне свозить ее в Хексем.

   – …Тогда послезавтра.

   – Да, я приду снова в четверг в это же время. Да, в четверг, моя дорогая…

   Они прошли вместе еще немного.

   – Лучше расстаться здесь.

   – Нет, проводи меня до поворота, нас никто не увидит. Здесь вообще никто не ходит.

   – Нет, ходят, иначе тропа не была бы так утоптана. Но, скорее всего, ею пользуются браконьеры, промышляющие в усадьбе по ночам.

   – Да, конечно.

   Они добрались до того места, где тропинка расширялась и выходила на открытое место. Здесь они снова прильнули друг к другу в страстном поцелуе.

   Рука в руке влюбленные сошли с тропы и затем разошлись, обменявшись на прощание красноречивыми взглядами. Майкл повернул в сторону холмов, а Барбара направилась к дороге, которую ей предстояло перейти, чтобы снова оказаться в усадьбе.

   Она не помнила себя от счастья и, переходя дорогу, не взглянула ни вправо, ни влево. А если бы посмотрела, то увидела бы в тени живой изгороди Гарри Беншема, взиравшего на нее с открытым от потрясения ртом.

   Он знал, он давно догадывался об этом. Господи, помилуй, ему же все было известно. Не дурак же он, никто ни разу в жизни не принимал его за дурака до этого самого момента. А Бриджи ему еще не верила. А, может быть, жена знала обо всем с самого начала? Бедняга Дэн. И это после всего, что он для нее сделал? Она выкатится вон, стоит только ему добраться до дому. Он сам даст ей пинка и еще какого.

   С каждым шагом гнев все сильнее охватывал Гарри, постепенно перерастая в ярость, сердце билось быстрее и быстрее. Из Дэна сделали посмешище. Теперь ему, наконец, все стало ясно, глаза раскрылись. Вот почему она так легко согласилась привезти сюда детей, а до этого годами сопротивлялась. Какая мерзавка, подлая молодая шлюшка, хотя какая она молодая. Она замужняя женщина, у которой трое детей и муж, который по глупости был так добр к ней. Ах, она грязная, мерзкая тварь!

   Она никогда ему не нравилась. Он видел ее насквозь, когда она была еще девчонкой. Он сказал как-то Бриджи: «Ты слишком сильно о ней беспокоишься, она пойдет своей дорогой и утянет за собой в преисподнюю всех, кто попадется ей на пути». Нет, одного она не отправила в ад. А он-то как раз и оказался на ее пути. Она и Майкл Радлет! И это после всего, то случилось: его жена – калека, мать не хочет знаться с Бриджи, несмотря на то, что Бриджи вырастила ее, вложила в нее всю жизнь, а еще этот чертов Моллен. Верно говорят в округе: есть у Молленов внутри какая-то гниль. И эта сучка – вся в их поганую породу.

   – Где ты там? – пронзительно крикнул жене Гарри, с треском распахивая дверь кухни. – Где ты?

   – Что такое, что случилось? – Бриджи вылетела из комнаты на верхнем этаже.

   – Спустись, я все тебе расскажу.

   – Что случилось, Гарри? – с растущей тревогой спросила она, спускаясь вниз. Женщина видела, что ему было трудно говорить. Лицо его стало пунцовым, краснота просвечивала даже сквозь редеющие волосы. Муж крутил головой, словно воротничок сдавливал ему шею, мешая дышать.

   Когда Гарри, наконец, удалось заговорить, на губах его выступила пена, голова качалась, как на пружинах. Он с трудом выдавливал из себя слова, судорожно глотая воздух.

   – Эта… твоя… сучка… она оказалась… шлюхой. – Голова его снова замоталась из стороны в сторону. – На холмах… она… с этим фермером… Радлетом.

   Бриджи недоверчиво затрясла головой.

   – Нет, это правда, – продолжал муж, тыча в нее пальцем. – Я сейчас видел… их. – Он еще раз судорожно глотнул воздух и с силой рванул ворот рубашки. – Они любовники… любовники, слышишь? – Дальше он стал заикаться. – Цел-лова-лись… разошлись в разные стороны. На п-прогулку она пошла. Она у меня погуляет, вышвырну ее из дома, будет знать. Эй, Дэн, Дэн… – Выговорив имя сына, он согнулся и стал валиться на пол, прижав к груди кулаки.

   – Гарри, Гарри! – с криком ринулась к нему Бриджи, едва успев подхватить.

   Он медленно осел на пол. Бриджи опустилась на колени, пытаясь распрямить его, не переставая приговаривать:

   – Гарри, дорогой, что с тобой. Скажи хоть что-нибудь. Что с тобой? – Но она хорошо знала ответ. У Мэри перед смертью случился такой же приступ. – О, Гарри, Гарри, мой дорогой человек. – Ей удалось перевернуть мужа на спину. Он лежал неподвижно, глядя на нее широко раскрытыми глазами, а она все звала: – Гарри, Гарри. – Бриджи оглянулась, словно надеялась найти кого-то рядом и попросить совета. Но они были одни, в миле от дома, и в любую минуту он мог умереть.

   «Он не должен умереть, не должен», – твердила она себе. Она его вылечит. О, Гарри, ее Гарри, ее дорогой Гарри. Она не должна позволить ему так уйти. Не должна.

   Бриджи постаралась взять себя в руки.

   – Лежи спокойно, не двигайся. – Пытаясь говорить ровным голосом, она наклонилась к нему. – Я скоро вернусь и приведу помощь. – Бриджи кивнула, поднимаясь, и попятилась к двери, не сводя с мужа глаз. Открыв дверь, Бриджи снова взглянула на Гарри, и, подобрав высоко юбки, побежала что было сил по тропинке к дороге.

   Выбежав на нее, она не стала тратить время и смотреть по сторонам, потому что редко можно было кого-либо встретить в этих местах. Она бежала и думала: «Должно быть на Барбаре Беншем лежит проклятье, хотя нет, не Беншем, а Моллен. Потому что она пошла в эту породу. И как все Моллены, приносит беду тем, кто оказывается рядом. Там, где она, всегда беда и несчастье, но если на ее совести окажется еще и смерть, я не прощу ей этого до конца жизни».

Глава 6

   Дэн приехал без детей. В поместье также прибыли Джон с Дженни и Пэт с Кэти. Три дня поочередно они дежурили у постели Гарри.

   Дэн брал отца за руку, на которой подвижными оставались только три пальца. Только они, да глаза говорили о том, что жизнь еще теплилась в теле Гарри. Дэн отказывался узнавать в неподвижном теле отца – всегда такого энергичного и живого, решительно и упорно шедшего по жизни, не скрывавшего своих взглядов и постоянного в привязанностях. И вот теперь весь его могучий дух проявлялся в слабо подергивающихся пальцах и наполненных болью глазах.

   Вечером третьего дня они попытались уговорить Бриджи пойти отдохнуть в свою комнату. Она даже не переоделась, и на ней было то же платье, в котором она была в коттедже. Выходила она только в туалет. Все остальное время Бриджи просидела в кресле у изголовья Гарри: от усталости она стала иногда дремать даже днем.

   Все члены семьи собрались в гостиной и обратились к Барбаре:

   – Иди и постарайся уговорить ее. Ты для нее самый близкий человек. Может быть, тебя она послушает. Если Бриджи не отдохнет, то… – Что случится в этом случае, обсуждать не стали.

   Барбара поднялась в спальню. Она прошла мимо сиделки и подошла к креслу Бриджи.

   – Пойдем, отдохнешь хотя бы час, – сказала она, ласково касаясь ее руки. – Пожалуйста, Бриджи.

   Та сняла ее руку со своей и оттолкнула, даже не взглянув на свою когда-то горячо любимую Барбару. Она, не отрываясь смотрела на человека, который женившись на ней, укрепил ее положение в жизни, позволил занять в ней более достойное место; он сделал ее хозяйкой дома, где она служила. За прожитые вместе годы женщине открылись радости бытия, о которых до этого она и не мечтала. Бриджи видела, что Гарри возбужден, и понимала причину. Она сжала его подрагивающие пальцы, наклонившись к неподвижному, как маска, лицу, на котором продолжали жить одни лишь глаза.

   – Все хорошо, дорогой, не волнуйся, – сказала она и добавила, не оборачиваясь: – Оставь нас, пожалуйста, Барбара.

   Барбару не задели слова Бриджи и ее тон, она не уловила в них особого скрытого смысла. Отчужденность Бриджи она объяснила тем, что та измучилась до предела. Спустившись вниз, Барбара сообщила, что переубедить Бриджи ей не удалось.

   В спальню отправился Дэн, глядя на отца, он сел на стул рядом с Бриджи.

   – Мне кажется, ему хочется что-то сказать, – предположил Дэн.

   Бриджи не ответила, лишь подумала про себя: «Да, он очень хочет кое-что сказать и именно тебе, Дэн. И я бы не стала ему мешать, если бы он оправился настолько, что смог бы это сделать, пусть даже это разрушило бы твое счастье».

   Бриджи поражалась, как четко и размеренно работали ее мысли, насколько ясным оставалось сознание. Несмотря на бесконечную усталость тела, мозг напряженно работал, питаемый светом истины. И это позволяло ей увидеть сущность окружавших ее людей. Бриджи теперь поняла, что напрасно гордилась своей проницательностью. Жажда материнства ослепила ее. Она наделила свою приемную дочь всеми качествами, которые ей хотелось бы видеть в собственном ребенке. Но Барбара не была плотью от ее плоти. В ней текла кровь Молленов. И пусть Томас Моллен не был таким уж плохим человеком, но в нем, несомненно, имелись черты порочности и слабости, которые принесли роду Молленов дурную славу. Так думала Бриджи. Она знала: потом, когда все закончится, ее разум скажет ей, что Барбара всего лишь воссоединилась со своей первой любовью, с человеком, за которого она должна была бы выйти замуж. Но это будет потом, а сейчас она оставалась глуха к любым доводам.

   – Бриджи, я… уверен, он хочет что-то сказать. Посмотри на его пальцы. Он шевелит ими, как будто пишет. Как ты считаешь, он может писать?

   – Не знаю, – ответила женщина, не сводя глаз с Гарри.

   – Я принесу карандаш и бумагу.

   Когда он вышел, Бриджи с жалостью подумала: «Дэн, Дэн, ты сам роешь себе могилу».

   Дэн сразу же вернулся с блокнотом и карандашом. Он поднес их к глазам отца и медленно спросил:

   – Отец, ты хочешь что-то написать? Ты писать можешь?

   Дэн опустил блокнот на одеяло и вложил карандаш между большим и указательным пальцами отца.

   – Он действительно, этого хотел. – Увидев, как Гарри сжал карандаш, глаза Дэна радостно заблестели.

   Бриджи молчала. Впервые она была не готова на самопожертвование ради своей драгоценной Барбары.

   – Бриджи, посмотри, он пишет. Вот «М», да, это «М», – с волнением говорил Дэн. – Теперь «А»… «Й»… «К». – Дэн повторял каждую букву, вычерчиваемую дрожащими пальцами отца. – А это что за буква? Кажется, «Л», как по-твоему?

   Пальцы Гарри тяжело упали на бумагу, он впился глазами в сына, потом веки его дрогнули, глаза закрылись. Но ненадолго, карандаш опять стал царапать бумагу.

   – Он опять начинает: «М…А…Й…К…Л», теперь еще что-то. Это ведь «X», а дальше «И»…

   – Да, это «X», – подтвердила Бриджи.

   Возбуждение Гарри усилилось, глаза его часто мигали. Его раздражала их непонятливость. Снова карандаш двинулся по бумаге.

   – Он опять все повторяет, я не могу разобрать.

   Карандаш выпал из рук Гарри, он закрыл глаза.

   – Отдохни, дорогой, – склоняясь к нему, сказала Бриджи. – Потом допишешь. Завтра тебе станет лучше, и тогда… – Она умолкла, заметив напряженный взгляд мужа. Его глаза приказывали ей завершить то, что он начал. – Хорошо, не волнуйся, Гарри, – со слезами проговорила Бриджи. – Я все сделаю, обещаю, дорогой мой, Гарри, даю тебе слово.

   – Ты о чем? – спросил Дэн. – Его что-то тревожит?

   Она не ответила, продолжая неотрывно смотреть в глаза мужа.

   Дэн взглянул на неровные буквы. Они складывались в слова: «МАЙКЛ ХИЛЛ»[4].

   – Ты знаешь кого-нибудь по имени Майкл Хилл?

   Женщина медленно покачала головой, хотя прекрасно знала, о каком Майкле и каком холме шла речь.

   – Может быть, это кто-то из рабочих? – прошептал Дэн. – Пойду, спрошу у Джона.

   Едва Дэн вышел, она склонилась к постели и тихо произнесла:

   – Дорогой мой Гарри, какие же переживания тебе достались. Ты был так добр ко всем, а особенно ко мне. Я благодарю тебя, Гарри, благодарю от всего сердца. И хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя, как никого и никогда не любила. Верь мне, прошу тебя. Ты мой любимый, мой дорогой. Не беспокойся о том деле. Я обо всем позабочусь. Обещаю, даю тебе слово.

   Его глаза подернулись влагой, он сжал ее пальцы.

   – Даю тебе слово, Гарри, я это сделаю, – еще раз пообещала Бриджи.

   Так они смотрели друг на друга, держась за руки, пока глаза его не закрылись. Через некоторое время он сделал попытку их открыть, но огромная усталость стала опускаться на Гарри. Его неукротимый могучий дух старался ее побороть, он не был готов еще к вечному сну. Ведь у него оставалось дело: надо было проследить, чтобы жена исполнила обещание.

   Слезы Бриджи дождем лились на его лицо. Он прекратил борьбу и впал в кому. А через четыре дня душа его покинула тело.

Глава 7

   Гарри похоронили в одной могиле с Матильдой. Такое желание высказала Бриджи еще до того как стала обсуждаться процедура похорон.

   Позднее члены семьи собрались в библиотеке, где им зачитали завещание. Как выражался Гарри, темнить он не любил, а потому в его завещании все было расписано четко и ясно, без всяких недомолвок. Фабрика в Манчестере и торговая база в Ньюкасле в равных долях переходила в собственность трех его детей. Долей Кэти по договоренности управляли братья, им же или их наследникам возвращалась эта доля в случае ее смерти. Жене Гарри оставлял в пожизненное владение Хай-Бэнкс-Холл и три тысячи фунтов в год на его содержание. Эта сумма отчислялась от доходов фабрики. После ее смерти усадьба становилась собственностью трех его внуков: Бенджамина, Джонатана и Гарри Беншемов. Они могли разделить свое наследство после продажи усадьбы или через управление по доверенности. Если кто-либо из братьев умирал до вступления в брак, его доля переходила пережившим братьям или брату.

   В этом завещании, составленном всего лишь год назад, сын Кэти упомянут не был.

   У Кэти не вызвал досады ни этот факт, ни оговорка о возвращении ее доли собственности в семью. И хотя слышать ей это было больно, она отнеслась к воле отца, как к неизбежности. Более того, она его понимала. У большинства людей его склада ненормальность вызывала страх. Отец терпимо относился к разным калекам, когда они не имели отношения к нему. Вид этих несчастных рождал в его душе сочувствие и сострадание. Другое дело, когда подобная беда постигала его семью. Он был очень напуган. В его сознании ожили многочисленные истории и разговоры о силах зла, тяжелом бремени проклятий, следствием которых, как чувствовала Кэти, отец считал и беду с ее сыном.

   Но у Пэта сложилось на этот счет свое мнение, которое он не преминул высказать по дороге домой.

   – Да, такой шаг великодушным не назовешь. Счастье, что нашему сыну не грозит нужда, хотя не думаю, что в этом случае решение оказалось бы иным.

   – Пусть тебя это не тревожит, – мягко заметила Кэти, касаясь его руки. – Я из-за этого совершенно не расстраиваюсь.

   – Правда? – в голосе мужа звучало сочувствие и понимание.

   – Конечно, абсолютно не расстраиваюсь. Меня может беспокоить только одно.

   – И что же?

   – Что ты когда-нибудь разлюбишь меня, – сказала она без тени улыбки, не отрываясь глядя ему в глаза.

   – О, Кэти, Кэти! – покачал головой Пэт, – в таком случае не о чем тебе беспокоиться, уверяю тебя.

   Женщина склонила голову ему на плечо, так они сидели, молча глядя на сиденье напротив, и думая об одном и том же. Разве можно говорить о спокойствии, когда их четырехлетний сын плохо ходил, а говорил, как младенец. И хотя в его облике не было ничего безобразного или пугающего, тем не менее в нем ощущалось что-то нечеловеческое. Врачи все больше были склонны считать его болезнь – синдромом Дауна. Где уж им говорить о душевном спокойствии.

   Кэти задавала себе вопрос, почему человеку не удается обрести полного счастья? Она вышла замуж за прекрасного человека, у нее красивый, великолепный дом, и вот ее сыну по Божьей воле суждено было родиться умственно и физически неполноценным. Почему? За что?

   На улицах Манчестера на каждом шагу встречались голодные босые дети, заросшие грязью и со множеством вшей, но они были нормальными, в большинстве своем нормальные.

   Когда экипаж свернул на подъездную аллею, Кэти спросила себя еще об одном. Мог ли кто-либо из тех детей внушать такую же любовь, как тот, что терпеливо дожидался в доме их возвращения? Нет, и пусть Лоренсу недоставало многих качеств, но способностью любить он обделен не был. Цель всего его существования сводилась к тому, чтобы воспринимать и отдавать любовь.

   Если бы только отец принял любовь ее ребенка. Теперь у нее не стало отца, как до этого – матери. Семья распалась. Конечно, оставались братья: Дэн и Джон, но виделась она с ними нечасто, а с их женами еще реже. Дженни жила совершенно в другом мире, а Барбара? Кэти она представлялась странной, и она не желала новых встреч. Хотя в детстве они одно время были дружны, но теперь у них не осталось ничего общего, потому что у Барбары было три здоровых, полноценных сына.

   Как несправедлива и жестока жизнь, как невероятно несправедлива…

   Спустя несколько минут, она уже обнимала сына, а он покрывал поцелуями ее лицо, крепко обхватив за шею.

   – Бри, Бри, – пролепетал он, вопросительно глядя на нее.

   Кэти, улыбнувшись, взглянула на Пэта.

   – Он ждал Бриджи. Я сказала ему, что мы едем к ней. Это просто поразительно, правда?

   Пэт согласно кивнул.

   Она опустила ребенка на пол и подумала: «Бриджи будет с нами до самой смерти. Сейчас ей важно найти интерес в жизни. Лоренс всегда ей нравился. Я привезу ее сюда. Хорошо бы она здесь поселилась. Она… она нужна мне».

   Ей вспомнились слова матери о том, что когда одна дверь закрывается, открывается другая, чтобы выпустить смрад и впустить чистый воздух.

   Кэти не могла определенно сказать, почему ей пришли на память эти слова, но одно она знала твердо: до смерти отца она не могла рассчитывать, что Бриджи станет для нее опорой и утешением. Кэти с удивлением ощутила, насколько сильно она нуждалась в поддержке Бриджи. И любовь Пэта ничуть не уменьшала этой потребности.

Глава 8

   Джон и Дженни вернулись в Манчестер. Фабрику нельзя было оставлять надолго без присмотра.

   – Отец бы обязательно сказал, что дело в первую очередь. Жизнь должна продолжаться, – говорил Джон своим слишком ровным и кажущимся от этого бесцветным голосом. Дженни поддержала мужа. Она вообще всегда и во всем с ним соглашалась.

   Дэн любил брата, но теперь он почувствовал, что ему не так легко и просто с Джоном, как раньше. Джону исполнился всего тридцать один год, а он уже стал степенным и флегматичным. Дэну показалось, что брат важничает. Такая манера, как считал Дэн, больше подходила отцу большого семейства, а не бездетному Джону.

   Дэн поделился своими мыслями с Барбарой.

   – А мне он важным не кажется, – ответила жена. – Я всегда считала его приветливым и добрым. Дженни немного скучновата, она мало изменилась с тех пор, как мы виделись в последний раз, но она обожает Джона, а это самое главное.

   – Да, – согласился Дэн, – это самое главное, – в голосе его чувствовалась тоска и усталость. Он знал, что ему будет не хватать отца. И все же вид Барбары, сидевшей перед зеркалом у туалетного столика, был способен отвлечь его от тяжелых мыслей. Никто в мире не мог сравниться с ней. Цвет ее кожи напоминал густые сливки; глаза были похожи на бездонные темные озера, таившие в своих глубинах водовороты, в которые он с радостью погрузился бы навек. Ему никогда не хватало слов, чтобы описать необыкновенную красоту ее черных, как вороново крыло волос, обладающих каким-то особым блеском. Фигура жены становилась с годами все совершеннее и неизменно будила в нем желание.

   – В четверг я посажу Рут с мальчиками на поезд, который уходит в двенадцать десять. Они ведь нужны тебе здесь, и я думаю, не помешают.

   – Конечно нет, – ответила Барбара, поворачиваясь к нему.

   – Я хочу сказать, что Рут за ними присмотрит, если ты считаешь, что они не будут беспокоить Бриджи.

   – Нет, я уверена, что они только помогут. Бедняжка замкнулась в себе. Я не ожидала, что она так сильно примет это к сердцу.

   – Мы забываем, что она пожилая женщина, ей уже шестьдесят девять.

   – Советую тебе не говорить этого вслух, она себя старой не считает. – Барбара улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

   – Хорошо, я буду об этом помалкивать. – Несмотря на вошедшую в сердце печаль, Дэн не мог не ощущать себя счастливым, потому что Барбара в последние недели стала ласковее и нежнее. А ее сочувствие к нему во время болезни отца тронули его до глубины души. Дэн считал, что ему в жизни очень повезло, гораздо больше, чем Джону и Кэти… бедная Кэти.

* * *

   Бриджи не высказала особой радости, когда услышала о приезде детей, но и против ничего не сказала. После смерти Гарри она вообще говорила мало, как верно подметила Барбара: она приняла его кончину близко к сердцу.

   В жизни Бриджи часто приходилось переживать периоды одиночества. В молодости в такие моменты ей хотелось поскорее состариться. Ей тогда казалось, что старость притупляет чувства, и одиночество не станет с такой силой терзать ее сердце. Но с годами она убедилась, что возраст не снижает чувствительности, наоборот, к старости люди становятся особенно уязвимыми и болезненно чувствительными, их душа начинает походить на открытую рану, любое прикосновение к которой вызывает боль.

   Она плакала о Гарри ночи напролет, потому что их связывало невероятно много. Казалось удивительным, что этот необразованный человек помогал ей тренировать ум все прожитые вместе годы. Он тянулся к знаниям, а она с радостью передавала их ему. Часто для этого ей приходилось дополнительно читать. Он заряжал энергией ее мозг и тело тоже. Хотя судьба свела их в зрелом возрасте, но огня в них сохранилось больше, чем у молодых.

   Как же тосковала она по Гарри Беншему! Если говорить откровенно, то много сильнее, чем по Томасу Моллену.

   Но период молчания для нее закончился. Теперь ей предстояло заговорить так, как она еще в жизни не говорила. Но следовало подождать, пока уедет Дэн.

* * *

   Дэн уезжал в Ньюкасл в среду утром. Из окна своей комнаты Бриджи видела, как Барбара вышла его проводить. Дэн ласково обнял ее, Барбара помахала ему вслед рукой. В сердце Бриджи волной поднялась горечь и обида.

   Она села за маленький столик у окна и стала ждать. Очень скоро она услышала стук в дверь.

   – Входи, – сказала она.

   – Дэн уехал, – подходя к ней, сообщила Барбара.

   – Я видела в окно, – ответила Бриджи, продолжая разбирать счета.

   – Тебе помочь?

   – С этим – нет.

   – А может быть в чем-то еще?

   – Я расскажу тебе, если ты пройдешь со мной в детскую, – ответила Бриджи. Она обернулась и испытующе посмотрела в красивое бледное лицо.

   – Тебе не понравилось, как ее отделали?

   – Наш разговор не имеет отношения к детской. Просто мне не хочется, чтобы нас услышали, если ты вдруг начнешь повышать голос.

   – Я не понимаю, что ты имеешь в виду, зачем мне повышать голос? – Барбара смотрела на Бри джи широко раскрытыми глазами, что-то неуловимо изменилось в ее лице.

   – Скоро узнаешь, сделай одолжение, пойдем со мной.

   Барбара снова слышала голос мисс Бригмор, властный и повелительный, которого нельзя было ослушаться. И Барбара подчинилась, как будто время повернуло вспять, и она снова стала ребенком, непокорным, но склонным к послушанию.

   Они подошли к детской, Бриджи пересекла площадку и вошла в комнату, которая в свое время была ее гостиной, а теперь здесь предстояло поселиться Рут Фоггети. Они вошли внутрь, и Бриджи закрыла дверь.

   – Ты собираешься сегодня на прогулку? – спросила она.

   Лицо Барбары на глазах каменело. Она с трудом смогла разжать губы.

   – Да, я хочу немного пройтись, – выдавила из себя она.

   Их взгляды скрестились.

   – Я так и думала, и ты намерена встретиться с Майклом?

   Подбородок Барбары выдвинулся вперед, шея вытянулась, она, казалось, растет на глазах, в то же время цвет лица говорил, что она близка к обмороку.

   – Ты… знаешь… – сдавленным шепотом проговорила она.

   – И не я одна. Гарри тоже знал, поэтому с ним и случился удар.

   Бриджи едва удержалась, чтобы не подойти и не поддержать Барбару, а опора ей сейчас была очень нужна. Она ухватилась за высокую спинку стула и навалилась на него всем телом.

   – Нет, не говори так, в этом нет моей вины, – с трудом выговорила она.

   – И тем не менее приступ у него начался после того, как он вас увидел.

   – Нет, говорю тебе нет! Это могло случиться в любой момент. Цвет его лица говорил о больном сердце. Повторяю: я не виновата!

   – Можешь так думать, если это успокоит твою совесть.

   – Я должна так думать. У меня и без того довольно тяжести на душе. Больше мне не вынести.

   – Ты сделала ошибку.

   – Нет, давай не будем ворошить все заново. Я не виновата, ни в чем. Я не просила, чтобы меня произвели на свет, да еще от такого отца. Не вини в этом меня.

   – Хотя мы достаточно далеко, все же я прошу тебя понизить тон. – Бриджи прошла к стулу, села и несколько минут молча смотрела на Барбару, которая продолжала стоять, вцепившись в стул. – Ваши свидания должны прекратиться, – решительно заявила она.

   – Нет, Бриджи, нет, не сейчас.

   – У тебя муж и трое детей. А у него помимо ребенка, жена, перед которой у него есть определенные обязательства.

   – Мы знаем об этом и будем выполнять наши обязательства, но расстаться мы не в силах.

   – Это не может продолжаться. Так поступать порочно.

   Барбара с силой выдохнула и резко выпрямилась, продолжая держаться за стул.

   – И ты еще собираешься меня учить, что добро, а что зло? – невесело рассмеялась Барбара.

   – Если я и совершала неверный поступок, то вредила этим только себе.

   – Ты испортила жизнь моей матери. Томас Моллен никогда бы не оказался в коттедже. Это ты устроила, чтобы он жил там на деньги моей матери и тети Констанции. Человек его характера нашел бы себе работу и друзей. Так что ты не сможешь убедить меня, что то позорное событие, ставшее причиной моего рождения, не имеет к тебе никакого отношения. В том, что произошло, пусть косвенно, но виновата и ты. Я ношу в себе черты молленовской породы и передала их сыновьям, особенно это заметно в одном из них. Имя Моллена само по себе звучит, как проклятье, люди, наверное, этого никогда не забудут. Пэт Ферье назвал моих детей племенем Моллена. Я возненавидела его с того самого дня. И он поплатился за свои слова. – Она помолчала, потом продолжала, в голосе ее прибавилось горечи и злости. – Я ненавижу себя за то, что происхожу из рода Молленов. Можешь ты это понять? Я себя ненавижу. Но я знаю, что способна пойти на любую крайность, чтобы сохранить то единственное чем я дорожу: нашу с Майклом любовь… Вот поэтому, Бриджи, советую тебе забыть все свои планы, которые ты строишь, чтобы нас разлучить, а я уверена, что ты именно об этом и думаешь.

   Бриджи побледнела так же, как и Барбара.

   – А если я обо всем расскажу Дэну? – ледяным тоном спросила она.

   – Ты добьешься только того, что я уйду от него.

   – И оставишь детей?

   – Да, и детей тоже, – ответила она тихо, но твердо, после минутного колебания.

   Барбара покинула свою опору – стул и стояла теперь в центре комнаты, как воин в открытом поле, приготовившийся принять бой. Они с ожесточением смотрели друг на друга.

   – Ты считаешь, что Майкл ради тебя оставит мать, калеку-жену и… дочь? – нарушила молчание Бриджи.

   Барбара не спешила с утверждением: «Да, конечно, обязательно». Только после паузы она ответила:

   – Он сделает это, если я попрошу. Ради меня он пойдет на все.

   – А я в этом не уверена, – возразила Бриджи. – Я знаю Майкла Радлета лучше, чем ты. Его мужественный вид еще ни о чем не говорит. Он и в юности не отличался силой воли. И сомневаюсь, что за несколько лет в нем что-то сильно изменилось. Если бы его любовь к тебе была по-настоящему сильной, он бы не подчинился матери. Тогда на его пути стояла одна преграда – его мать, а теперь их целых три: жена, дочь и… мать. Поэтому я, на твоем месте, не стала бы рассчитывать, что он чем-либо пожертвует ради тебя. Вот на тайные свидания он будет ходить с удовольствием. Меня всегда поражала в нем одна черта: он хочет съесть пирог, но чтобы тот одновременно остался цел.

   – Ты говоришь это потому, что злишься, а сама понимаешь, что это неправда. Ты же совсем не знаешь Майкла.

   – Барбара, ты неглупая женщина и должна сознавать, что я права. Но мы не станем обсуждать дальше его характер, поговорим о Дэне. Никогда не думала, что мне придется говорить тебе это. Но тем не менее, он для тебя слишком хорош. Ты злоупотребляла его чувствами и женила на себе. Да, да, именно это ты и сделала. – Бриджи жестом остановила попытку Барбары возразить. – Ты побудила его жениться на себе, в какой-то степени, как ты мне говорила, не прибегая к нечестным средствам. Ты так стремилась уйти от меня. И можно только догадываться, какой скудной была твоя плата ему. Ты можешь возразить, что родила ему сыновей, но ребенок может родиться и без любви, от равнодушия или насилия. Нам с тобой это хорошо известно, верно? Они смотрели друг на друга с побелевшими от гнева лицами.

   В детской воцарилась тишина, но воздух, казалось, дрожал от кипевших страстей.

   – Ты надеешься держать Дэна в неведении?

   – Именно так, потому что в своем неведении он счастлив. Если я уйду, это станет для него трагедией. Мы говорили об этом с Майклом. Мы никому не хотим причинить боль, но мы также нужны друг другу. Мы ведем себя осторожно, и дальше все останется в тайне… Вот теперь решай. Если ты о нас расскажешь, многим станет хуже, а если оставишь все, как есть, плохо не будет никому. Все зависит не от меня, а от тебя.

   Бриджи тяжело закашлялась, к горлу подкатил ком. Ей казалось, она вот-вот задохнется. Бриджи стало ясно, что победа досталась Барбаре.

   Кашель утих, Бриджи взглянула на Барбару, на лице которой не отразилось ни стыда, ни раскаяния. И в этот момент, впервые в жизни Бриджи почувствовала к ней ненависть. Ей не приходилось раньше испытывать это чувство, потому что она привыкла сдерживать эмоции. Некоторые люди ей не нравились, были такие, к которым она относилась с пренебрежением, а людей, подобных двоюродной сестре Гарри, Флорри, она презирала. Но сейчас она чувствовала ненависть, и к кому? К своей дорогой Барбаре. При этой мысли Бриджи ощутила, как постепенно ее охватывает слабость, словно она заболела.

   Женщина встала, хорошо сознавая, что следующие ее слова разорвут последнюю нить, связывающую ее с единственным человеком, которого она считала родным. Барбара не стала бы ей роднее, даже если бы была ее собственной дочерью. И снова, как это случалось в ее жизни не раз, Бриджи ждала тоска и мрак одиночества. Конечно, ее будут навещать дети Гарри: Кэти, Дэн и Джон, но она не видела в них близких людей. Родной для нее была только Барбара.

   Она направилась к двери, но на полпути остановилась.

   – Я нарушаю слово, которое дала моему дорогому мужу, и буду за это отвечать перед своей совестью. Но я вынуждена пойти на такой шаг ради Дэна и детей. Хочу добавить, что не желаю поддерживать с тобой никаких отношений. У Дэна могут возникнуть вопросы, поэтому я буду тебе очень обязана, если ты в дальнейшем воздержишься от визитов ко мне без сопровождения мужа.

   Последний прощальный обмен взглядами, полными невыразимой душевной муки и Бриджи скрылась за дверью.

   Барбара оцепенело смотрела на дверь, потом голова ее упала на грудь, она закрыла лицо руками и в отчаянии зарыдала, привалившись к стене.

   – Ах, Бриджи, Бриджи, но почему ты не захотела меня понять? Это же так просто. Я ничего не могу поделать, это сильнее меня.

   Постепенно она успокоилась, расправив плечи и вытерев слезы платком, она пригладила волосы. Взявшись за ручку двери, Барбара подумала: «Слава Богу, я взяла верх».

   Теперь она могла встречаться с Майклом и дальше, но ей становилось не по себе, когда она думала, что ей когда-либо придется объясняться с Дэном, если правда все же откроется. Боль и страх переплелись с угрызениями совести.

Глава 9

   Период с 1890 по 1893 год не был отмечен особыми событиями ни в семье Беншем, ни в мире.

   Англия крепла и процветала. Особенно успешно развивалась торговля. Конечно, некоторые заявляли, что Лорд Солсбери выжил из ума, уступив немцам остров Гельголанд. Разве он не знал, что у них на уме? Германия спала и видела, чтобы подвернулся случай бросить вызов морскому превосходству Англии.

   Но все это чистейшая ерунда. Англия была, есть и навсегда останется великой морской державой, пока это угодно Богу.

   Что же женщины? Время от времени они так или иначе заявляли о себе. Ходили слухи, что в Лондоне и еще в одном-двух крупных городах появились женские клубы, подобно мужским. Конечно, в это мало кто верил, но что было доподлинно известно, так это проснувшаяся в женщинах страсть к чтению. Причем подобный интерес отмечался не только у дам среднего класса. Женщины, принадлежавшие к рабочему классу, все чаще спрашивали в книжных лавках книги Джорджа Элиота[5]. Спросом пользовались книги Диккенса, чего нельзя было сказать о произведениях миссис Гаскелл, мало читали Троллопа, не питал рабочий класс особой любви и к Теккерею, книги которого изобиловали ядовитыми насмешками. Попадись им сочинение Джона Стюарта Милля[6] «Порабощенные женщины», они бы с пренебрежением отвернулись от этой книги: слишком хорошо им была знакома тема. Об угнетении женщины они знали не понаслышке.

   Но ничто не нарушало размеренный ритм жизни обитателей Брук-Хауса: ни события, происходившие в мире, ни борьба рабочего класса за освобождение. Миссис Дэн Беншем большей частью занимала себя чтением работ сестер Бронте, а Диккенса и Гаскелл не любила. Из поэтов предпочитала Байрона Вордсворту, иногда почитывала ранние работы Донна, где основной темой была любовь, а не духовные мотивы.

   Литературные вкусы Дэна простирались значительно дальше. Когда у него появлялось свободное время, он читал все подряд. Случалось в «другой» комнате свет горел до часу ночи. В основном это было, когда он возвращался домой поздно или когда Барбара жаловалась на недомогание. В последнее время такое случалось все чаще.

   Но не всегда, когда свет горел заполночь, Дэн был поглощен чтением. Бывало, он сидел в подушках, закинув руки за голову и размышлял о прожитых годах.

   Три года назад наметился короткий период, когда он вообразил, что у Барбары начинает просыпаться к нему искреннее чувство. Он решил, что, наконец, победил, поскольку в ее отношении к нему появилось столько внимания и нежности, которых раньше не было. Но этому времени пришел конец. Дэн не мог указать точно, когда это началось, но ручеек нежности и тепла постепенно пересох. Охлаждение отношений продолжалось вплоть до прошлого года. С тех пор они общались чисто формально, поддерживая вежливые разговоры о погоде, делах, детях и Бене, о Бене в особенности.

   Бен был чистым наказанием. Он страшно раздражал Барбару. Она на переставала твердить Дэну, что с Беном необходимо что-то делать. На ее жалобы он неизменно отвечал: «Пансион исключен, я тебе уже говорил: детей нельзя разделять, куда один, туда и все».

   Дэну хотелось сказать Барбаре, что причина всех сложностей с Беном заключена в ней самой. Она никогда не испытывала к сыну теплых чувств, поскольку мальчик являлся постоянным напоминанием о ее трагическом прошлом.

   С возрастом светлая полоса в его темной шевелюре становилась все шире. За это в школе он получил прозвище Пегая Лошадь. Бен сразу же научился драться. Не проходило и недели, чтобы он не возвращался домой в ссадинах и шрамах – следах очередной потасовки. Ему не приходилось ничего рассказывать. Все подробности сражения с готовностью докладывали обожавшие его братья. Среди них он был самым рослым, красивым и умным, а вот счастьем обделен.

   Дэн очень беспокоился за Бена и старался уделять ему как можно больше времени, насколько позволяли ему дела. Но он хорошо понимал, что этого было совсем недостаточно, чтобы заполнить пустоту в душе мальчика. Дэн часто спрашивал себя, что было бы с его сыновьями, если бы не доброта и внимание Рути.

   Дэн считал, что она просто дар Божий, однако оставался одинок в своем мнении. Барбара уже давно бы от нее избавилась, если бы не понимала: Рут почти целиком сняла с нее заботы о воспитании детей. Кроме того, уход Рути стал бы потерей и для самого Дэна. И в его бы жизни образовалась пустота, потому что, как бы поздно он ни возвращался, замерзший, иногда навеселе, почти всегда усталый, девушка неизменно ждала его на кухне. От ее маленькой пухленькой фигурки веяло материнским теплом и покоем. Когда он входил, она обращала к нему свое милое лицо с умными живыми глазами, которые старательно вглядывались в него, пытаясь предугадать его желания.

   Если бы до ушей Барбары дошла хотя бы одна из тех житейских мудростей, что изрекала Рут, приправляя их крепким словцом, у нее бы волосы встали дыбом. Она бы тут же пришла в ярость и прогнала Рути. Однажды Дэн сказал девушке, что она для него иногда как мать. Рут откинула назад голову и заразительно рассмеялась.

   – Сэр, – задыхаясь от смеха, говорила она, – это было бы чудо почище непорочного зачатия. Вам ведь было лет двенадцать, когда я родилась. Прибавьте к этому еще лет шестнадцать, когда я смогла бы вас родить. Так долго не вынашивают детей и слоны.

   Все чаще Дэна тянуло серьезно поговорить с Рути, поделиться с ней своими переживаниями. Глаз у нее был острый, и она прекрасно знала обо всем, что творится наверху у хозяев. Но он неизменно сдерживался, убеждая себя в том, что не следовало обсуждать поведение Барбары, тем более с прислугой. Хотя желание излить кому-то душу мучило его все сильней.

   Он подумывал о том, чтобы съездить к Бриджи. Еще два или три года назад Дэн, не задумываясь, так бы и поступил, но после смерти его отца она сильно изменилась. Дэн никогда не подозревал, что на нее так подействует смерть Гарри. Она как-то сразу резко постарела. Насколько ему было известно, Бриджи крайне редко покидала дом или усадьбу и ездила только к Кэти, с которой в последнее время заметно сблизилась. Возможно, их объединял ребенок Кэти, Бриджи он нравился. Но вот к ним в Ньюкасл она так и не приехала.

   Несколько раз они ездили с детьми навестить старую женщину. Она принимала их радушно и тепло… А, может быть, все не совсем так? Ему показалось, что Бриджи радовалась ему и детям, только не Барбаре. Но такого быть не могло. Долгое время она оставалась единственным человеком, которым Бриджи дорожила и считала центром Вселенной. И все же что-то складывалось не так. Дэн смутно чувствовал, что за внешним спокойствием скрывалась какая-то тайна. Иногда ему представлялось, что он живет рядом с наглухо закрытым домом, и все его попытки проникнуть внутрь оказываются неудачными…

   Целую неделю Дэн страдал от зубной боли, не желая признаться даже себе, что боится идти к врачу. Но в пятницу боль стала невыносимой, и ему пришлось уйти из конторы и отправиться искать спасения. С удалением зуба возникли сложности. Когда неприятная процедура наконец завершилась, Дэну показалось, что лечение оказалось еще хуже самой зубной боли.

   Мужчина сел в экипаж и поехал на свой склад. Там он сообщил управляющему, что едет домой. Дэну нравился его помощник Алек Стенхаус, человек способный и надежный.

   – Это лучше всего, сэр, – говорил он. – И мой вам совет, влейте в себя побольше виски, чтобы быстрее отключиться. Я всего раз был у дантиста и уверяю вас, скорее дам ногу себе отрезать, чем согласиться опять попасть к ним в лапы. Побудьте дома пару деньков, ничего здесь не случится. И еще скажу, сэр, вам нужно отвлечься, в последнее время вы ходите, как в воду опущенный.

   По дороге домой Дэн сказал себе, что последует разумному совету Стенхауса и отправится в постель, предварительно заправившись виски.

   Когда Дэн, наконец, добрался до дома, то вместо сочувствия и утешения встретил испуг на лицах всех, кого увидел в холле. Там собрались Ада Хаулитт, Бетти Роув и, конечно, Гарри с Джонатаном. Мальчики бросились к нему, крича наперебой: «Папа, папа, Бен убежал!».

   – Что здесь у вас случилось? – Дэн с трудом разомкнул опухшие губы.

   – Ой, сэр, – тихо заговорила Ада, с заговорщицким видом наклоняясь к нему. – Хозяйка не хотела брать Бена с собой на прогулку. Он все не отставал, она вышла из себя, ударила его и велела отправляться в детскую. Потом она ушла, а через некоторое время прибегает Рут и спрашивает: «Где мистер Бен?». А его нет. Мы обыскали весь сад, сэр, выходили на дорогу…Ой, сэр, как же они вас разукрасили…

   – Бена нет нигде, он убежал, папа!

   – А где Рут? – спросил у Ады Дэн.

   – Она все бегает, ищет Бена. Бетти говорит, что он не мог уйти по аллее. Она была во дворе, мыла окна и ей была видна вся аллея. Правда, Бетти?

   – Верно, сэр, – ответила служанка, приседая. – Он не мог там пройти. Я не уходила со двора и увидела бы его.

   – А я так думаю, сэр, – рассудительно заметила Ада. – Он прошел через сад и перелез через забор, за которым поле.

   – Иди наверх с Джонатаном, – сказал Дэн Гарри, – и посидите там, пока я не вернусь.

   – А нам нельзя с тобой, папа? – спросил Гарри.

   – Нет, нет. Оставайтесь наверху, мы будем знать, что вы там. Теперь идите. – Он подтолкнул их к лестнице и взялся за щеку.

   – Ой, сэр, совсем они вас замучили, – снова пожалела его Ада. – Наверное, вытащили зуб?

   – Да, Ада, – без всякого выражения промолвил Дэн. – Я его выдернул. – Он повернулся и через холл прошел в кухню, где кухарка месила тесто.

   – Он же мальчик, сэр, – сказала она, отрываясь от своего занятия. – А мальчишки всегда любят убегать из дома. Не знаю, из-за чего весь шум. Наверное, он в лесу. На прошлой неделе они все туда втихаря бегали, хотя хозяйка запретила им там играть: вдруг там живут бродяги. Но мальчишки везде одинаковые. Ой, сэр, вам зуб вырвали?

   Он молча кивнул.

   – У вас все лицо распухло, сэр. Я бы не стала на вашем месте беспокоиться за парня. Мальчишки, всегда мальчишки. Мои пропадали бывало целыми днями. Они всегда возвращаются, когда проголодаются, как следует. Пустой желудок вернее всего загоняет их домой.

   Дэн вышел из кухни и, пройдя под аркой, составленной из выстриженных вечнозеленых кустов, прошел в сад.

   Сад тянулся довольно узкой и длинной полосой. Половину его занимали лужайки с клумбами, где росли кусты роз. За этим участком, отделенным от остального сада увитыми розами решетками, находился огород, еще дальше невозделанная часть сада служила мальчикам местом игр. Здесь стояла старая беседка, а в углу протекал ручей. Сад был обнесен почти полутораметровым забором.

   Дэн подошел к решеткам и увидел Рут. Девушка уже перелезла через забор и помогала перелезть Бену. Он плакал, опустив голову на грудь.

   Дэн собирался было помахать им рукой, но увидел, как Рут обняла Бена за плечи и повела в беседку. Войдя, она закрыла дверь. Дэн торопливо прошел мимо чинно выстроившихся в ряд бобов и ступил на траву. Несколько шагов отделяли его от беседки, когда доносившиеся из-за закрытой двери слова Рут, заставили его замереть на месте.

   – Никто не целовался, ты ничего не видел, – внушала она Бену. – Слышишь, тебе это показалось.

   – Нет, я видел, все видел, – громко и сердито возражал мальчик. – Я же говорил тебе, что видел их. Она меня никогда не целует. Только Джонатана, иногда Гарри, а меня никогда, никогда. Она никогда не целует меня. – Голос зазвучал тихо. – Именно так и было.

   Рут привлекла к себе ребенка и прижала его голову к своей груди.

   – Послушай меня, Бен, слушай меня внимательно. – Она на минуту замолчала и, закусив губу, оглядела небольшой павильон, заваленный игрушками. Рут резко отодвинула от себя мальчика, схватила за плечи и присела, чтобы лучше видеть его лицо.

   – Слушай меня, Бен, Бенджамин, – заговорила она снова ясно и четко. – Навостри уши и слушай… ты должен забыть о том, что ты, как тебе кажется, видел.

   – Но…

   – Я все тебе скажу, слушай. Но сначала спрошу: ты хочешь потерять маму? Хочешь, чтобы она уехала и никогда не вернулась? Ответь, хочешь?

   Малыш смотрел на нее, не отрываясь, и в его темных глазах застыла боль, которой он не мог до конца осознать.

   – Если ты хоть раз откроешь рот, – продолжала Рут, – и скажешь даже одно словечко о том, что тебе показалось, то больше никогда не увидишь свою маму. Она уедет, оставит дом и уедет. Я говорю тебе это потому, что и речи быть не может о том, что ты поедешь с ней. Подумай, что тогда будет? Я уйду, а как же вы? Вам наймут кого-нибудь вроде Ады или Бетти и, я вам тогда не завидую. Так что держи свой рот на замке. Ни слова ни Джонатану, ни Гарри, никому другому на целом свете, иначе останешься один, тебе будет похуже, чем моряку после кораблекрушения. Знаешь историю о Синбаде-мореходе? Ну, так вот. То, что с ним было, ерунда по сравнению с тем, что ждет тебя и всех остальных, потому что я постараюсь убраться отсюда побыстрее… так что все зависит от тебя.

   – Но… но Рути. Я… я видел маму, говорю тебе, я видел маму с незнакомым джентльменом, она назвала его Майкл.

   – Тогда, как знаешь. – Рут повернулась и направилась к двери. – Хочешь неприятностей, Бенджамин Беншем? Скажу тебе сразу, ты их, парень, получишь. Если проболтаешься, мир рухнет на твою голову. – Она вдруг резко обернулась, снова бросилась к нему, прижимая к себе и приговаривая: – Ну, не надо плакать, перестань, ты же никогда не плачешь. Бен, ты уже большой мальчик, больше братьев и провести их можешь в два счета. Ты такой умный, Бен, быстро соображаешь. Постарайся понять. Случилось кое-что. Ты видел это, я тебе верю, но если ты проговоришься, будет беда, точно тебе говорю, большая беда. – Она помолчала, не отпуская его от себя, потом заглянула ему в лицо и попросила: – Обещай мне, перекрестись и поклянись, что не скажешь ни слова. Ну, вот, молодец. Это останется между нами. Только ты и я будем знать этот секрет. А если мы проболтаемся, будет плохо твоему отцу и… маме. У нее будут большие неприятности. – Рут умолкла, думая про себя: «Устроить бы ей этих неприятностей и побольше, твари такой. Если бы не он, стала бы я уговаривать парня, пусть бы все выложил. Но что с ним будет, когда узнает, что его водили за нос. И что он так над ней трясется? Такие женщины, как она, знают, чем привлечь».

   Машинально она пошла к двери, и у порога остановилась. – Я выйду на несколько минут раньше, а ты придешь в дом за мной. Сделай вид, как будто выходил прогуляться. Я, как всегда, напущусь на тебя, начну спрашивать, где ты был. А ты ответишь, что хорошо спрятался. Но перед тем, как идти домой, ополосни лицо дождевой водой из бочки, чтобы выглядеть повеселее, ну, договорились?

   Мальчик медленно кивнул, шмыгнул носом, потом смахнул последние слезы и проводил ее взглядом.

   Рут притворила за собой дверь и остановилась с открытым от неожиданности ртом. Она увидела среди бобовых стеблей быстро уходившего мужчину. Это не мог быть старик Роджерс, сегодня был не его день. Нет, эту фигуру она бы ни с чьей не спутала. Но как он оказался в половине четвертого в саду, около беседки?

   «Хорошенькое получается дельце, – думала Рут. – А хозяйка-то шлюха». Ее прогулки давно казались Рут подозрительными. Она спрашивала себя, что гонит хозяйку, почти каждую пятницу из дома, причем в любую погоду? Лишь особенно сильное ненастье заставляло ее изменить привычке. Сколько же продолжались эти пятничные прогулки? Рут прикинула и ахнула. Наверное, несколько лет. Конечно, она ходила гулять и в другие дни. И никто ни о чем не догадывался. Да и как можно было догадаться. Кто бы сказал, глядя на нее, что она потаскушка.

   В Ньюкасле таких женщин было предостаточно. Но их не заметил бы только слепой или святой. Это были женщины из рабочих кварталов, а не богатые дамы. Рут подумала, что ей будет очень трудно сдержаться и не наговорить хозяйке лишнего, когда в следующий раз она начнет к ней цепляться.

   – Хозяин дома, – сообщила кухарка, едва Рут вошла на кухню.

   – Да? А почему так рано?

   – Ему вырвали зуб, лицо опухло, как подушка. Он пошел искать парня.

   – Ох уж этот мальчишка! Мы только время зря тратим. Бегаем за ним, как полоумные. Проголодается, сам явится домой.

   – Тоже самое я сказала хозяину. Есть захочет, сам прибежит.

   – А хозяйка вернулась?

   – Нет еще. И лучше бы мальцу Бену объявиться до нее, а то ему достанется. И стоит задать ему трепку. Он такой паршивец.

   Рут вышла в холл. У входной двери стояла Ада Хаулитт.

   – Хозяин дома. У него зубы болят. Он ходил искать этого чертенка, потом вернулся мрачнее тучи, злой, как дьявол. Вот опять идет. Ну и вид у него, наверное, зубы мучают. – Ада повернулась и заторопилась в столовую. – Не думаю, что ему захочется есть, но раз уж он дома, хозяйка пожелает, чтобы подали обед.

   Рут стояла у подножия лестницы и мысленно повторяла, что скажет хозяину: «Не надо беспокоиться, сэр, – скажет она, – он найдется. Мистер Бен любит, если из-за него разгорается сыр-бор». Но она не сказала ничего. Когда он вошел, Рут взглянула на его лицо. Одна щека, действительно, раздулась, рот немного перекосился, но его взгляд! Никакая зубная боль не могла бы стать причиной такого взгляда. Вид у него был дикий и безумный. «Милостивый Боже! – с ужасом подумала Рут. – Наверное, он все знает. Если он был у беседки, то слышал каждое слово. У меня голос, как иерихонская труба».

   Хозяин поровнялся с ней, остановился и испытующе заглянул в глаза. Ни Дэн, ни Рут не проронили ни слова, но девушка больше не сомневалась, что секрет теперь уже знали трое, а это означало, что скоро все выплывет наружу.

   Он поднялся по лестнице и открыл дверь, когда Рути тихонько окликнула его.

   – Сэр, сэр. – Она быстро поднялась за ним в спальню.

   – Сэр, о, сэр, – едва слышно проговорила она.

   Дэн моргнул, словно стараясь увидеть ее четче, затем оттолкнул и с силой захлопнул дверь.

   Он замер на несколько секунд и вновь распахнул дверь. Его взгляд остановился на Рут.

   – Виски, – бросил он. – Принеси мне графин и… стакан.

   – Хорошо, сэр. – Она сбежала вниз и через считанные минуты вернулась. Войдя без стука, поставила графин со стаканом на пристенный столик.

   Хозяин стоял к ней спиной, глядя в окно.

   – На вашем месте, я бы прилегла, сэр, – тихо сказала девушка.

   Он ответил не сразу.

   – Передай… своей хозяйке, что я. – Он умолк, моргнул, судорожно сглотнул воздух и закончил: – Что я лег в постель. – С этими словами мужчина погладил щеку.

   – Да, сэр, передам. Конечно, – усердно закивала она и вышла из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

* * *

   Барбара вернулась примерно через полчаса. Встретившая ее Ада сообщила, что хозяину вырвали зуб, он вернулся раньше и лежит в постели, лицо у него все распухло и болит. Она ничего не стала рассказывать о побеге Бена. Рут предупредила ее, чтобы она держала язык за зубами. Ада, кухарка и Бети знали, что Рут в доме на особом положении. Ее поддерживал хозяин, а хозяйка терпела, потому что только эта девушка могла справиться с ордой в детской. Хозяйка могла распоряжаться во всем доме, но на верхнем этаже командовала Рут Фоггети.

   Барбара прошла прямо к себе в комнату и сняла верхнюю одежду. Перед тем, как пойти к Дэну, она задумалась. Плохо, что ее не было, когда муж вернулся, но он уже много лет не приезжал так рано, особенно в будни. Ей очень хорошо запомнился день, когда он приехал так же неожиданно. Именно тогда, в лесу состоялось ее первое свидание с Майклом.

   Барбара вышла из комнаты, прошла по коридору и постучала. Не дождавшись ответа, она приоткрыла дверь. Дэн лежал на боку. Присмотревшись, она решила, что он спит, это подтверждал и полупустой графин, который она сама наполняла.

   Женщина стояла, глядя на мужа. Лицо его сильно раздулось, опухоль изменила даже форму рта. У него был красиво очерченный рот, пухлые губы, но их прикосновение всегда вызывало у нее легкое отвращение, а вот губы Майкла… Она сказала себе, что не должна сейчас думать о Майкле, но не могла, продолжая чувствовать тепло его объятий.

   Барбара удивлялась, что ей до сих пор удавалось избежать беременности. Но она напоминала себе, что такую возможность исключать нельзя, поэтому не следует совсем отвергать Дэна. Сколько он уже не был в ее постели? По меньшей мере восемь недель, а, возможно, и десять. Нужно снова пустить его к себе. Хотя ей было трудно представить, как сможет она это вынести, но такова была еще одна плата за встречи с Майклом. До этого ей пришлось заплатить за них раздором с Бриджи.

   Барбара и не думала, что недовольство Бриджи будет так сильно задевать ее. Бриджи презирала ее. И под ее взглядом Барбара чувствовала себя измазанной в грязи. Но она не делала ничего грязного и постыдного. Если бы тогда Бриджи не вмешалась, их близость с Майклом была бы теперь вполне законной.

   Барбара медленно отошла от кровати Дэна и вышла в коридор. Она чувствовала себя очень усталой и с удовольствием тоже отправилась бы в постель. Она подумала, что уснула бы глубоким блаженным сном. А еще сильнее ей хотелось уснуть в лесу, в объятиях Майкла. В глубине леса, в зарослях они нашли укромное местечко, где их не могли заметить. В лес редко кто заглядывал, и в своем убежище они были защищены от посторонних глаз. А если кто-то приближался к ним, то хруст веток заранее предупреждал их об этом.

   Они не виделись три недели, и это свидание прошло очень бурно. Две предыдущие пятницы Майкл не мог приехать, и Барбара страшно истосковалась по нему. Он объяснил, что не мог оставить Ханну. Девочка тяжело болела, он даже опасался за ее жизнь. Но теперь опасность миновала, и домашние не были против его «поездки на рыбалку», потому что он две недели не отходил от Ханны.

   На свидании она предложила подыскать какое-нибудь уединенное место, где они могли бы снять домик. Барбара не стала рассказывать, что эта мысль созрела у нее давно. Она даже завела знакомство с некой миссис Тернер, которую встретила у портнихи. Барбара обратила внимание на эту женщину, когда узнала, что у нее есть коттедж на окраине Хексема, который она сдавала в наем. Барбара решила, что вполне имеет право съездить на день куда-нибудь развеяться, поэтому покинуть Ньюкасл для нее было бы достаточно просто. Майклу пришлось бы сложнее, но она не сомневалась, что он найдет выход из положения.

   О, как она мечтала провести с Майклом долгий день, а, возможно, и ночь. Какой невыразимо прекрасной, полной трепетного волнения была бы их жизнь, если бы они поженились. Стоило их губам соприкоснуться, как ее тело мгновенно откликалось на ласку. Она превосходила его силой страсти, которой отдавала всю себя без остатка.

   Теперь же ей следовало оставить мысли о сладостных минутах и вернуться к своим обязанностям. И она отправилась в детскую, где нашла мрачного Бена. Он не заговорил с матерью, даже не взглянул в ее сторону и все из-за того, что она не взяла его с собой. Барбара чувствовала себя очень счастливой, поэтому сердце ее смягчилось. Она подошла к Бену и положила руку ему на плечо.

   – Извини, дорогой, – мягко произнесла она, – обещаю, что завтра мы вместе пойдем гулять.

   Сын дернул плечом, сбрасывая ее руку, и отвернулся.

   – Ты ведешь себя по-детски, даже хуже, как маленькая девочка, – резко заметила Барбара, ее благодушное настроение начинало улетучиваться, но реакция Бена заставила ее вздрогнуть.

   Мальчик круто повернулся к ней, вскинул голову и вскочил. Лицо его стало пунцовым, губы тряслись.

   – Я не хочу завтра никуда идти! – закричал он, – я с тобой никуда не хочу ходить, никуда! И никогда больше не пойду. Ни за что!

   – Это уже слишком, ты просто грубиян, я пожалуюсь отцу.

   В комнату вбежала Рут и бросилась к Бену.

   – Пусть он сейчас же отправляется в кровать, – раздраженно сказала ей Барбара. – И я запрещаю давать ему после ужина пудинг.

   Рут, не мигая, смотрела на хозяйку. Барбаре стало не по себе от ее пронзительного взгляда.

   – В чем дело? Ты хочешь мне что-то сказать?

   – Ничего, мадам.

   – Тогда нечего на меня так смотреть.

   Рут не отвела взгляда, выражение ее лица не изменилось. Барбара непроизвольно заморгала. Она не могла с точностью сказать, что было написано на лице Рут. Барбара предположила, что девушка осуждала ее за то, что она ударила Бенджамина. В этот момент у женщины возникло желание ударить и Рут. Когда кто-то ее сильно раздражал, Барбаре всегда хотелось ударить. Она должна была подавлять в себе это стремление и постоянно напоминать, что ее несдержанность обернулась трагедией и стала причиной того положения, в котором она теперь оказалась. Но тем не менее, она с огромной радостью избавилась бы от этой наглой и дерзкой девчонки. К сожалению, ее услуги были незаменимы, и она любила детей, Барбара отдавала ей в этом должное.

   Она повернулась и ушла в комнату для игр. Джонатан и Гарри сидели за столом и рисовали. У Джонатана получалось очень неплохо.

   – Здравствуй, мама, – поздоровались мальчики, отрываясь от работы.

   – Здравствуйте, мои дорогие. – Она по очереди приласкала их. – Что вы рисуете?

   – Я рисую корабль, – объявил Гарри.

   – Посмотри мой рисунок. – Джонатан протянул ей альбом.

   – Замечательно! – не удержалась Барбара от восторженного возгласа. – Мне кажется знакомым это лицо, кто это?

   – Мистер Пурвис.

   – Ах, да, ну, конечно, – она склонилась к сыну, коснувшись подбородком его волос, – бедный мистер Пурвис, с его набрякшими веками. Не стоит показывать ему рисунок, – тихонько рассмеялась она.

   – Когда он нервничает, у него веко дергается, – вставил Гарри.

   – А еще он сопит. – И Джонатан усердно засопел.

   – Ах, как ужасно. – Барбара сделала вид, что ей стало противно. Затем она поцеловала детей. – Будьте хорошими мальчиками, – эту фразу она всегда говорила перед уходом.

   – Мама, а ты придешь пожелать нам спокойной ночи? – спросил Джонатан, когда она была уже у двери.

   – Да, конечно, я зайду позднее.

   Стоило Барбаре выйти за дверь, как в комнату вошла Рут.

   – Молодцы, парни, – сказала она, и мальчики улыбнулись ей. Потом Гарри принял важный вид и заявил: – Мы слышали, что говорила мама и решили поделиться с Беном пудингом. Они рассмеялись, когда она по очереди взъерошила им волосы. – Еще бы ваша парочка этого не сделала, а сейчас отправляйтесь и подбодрите его.

* * *

   Около девяти вечера Барбара вновь зашла взглянуть на мужа. Он спал, и она отправилась к себе в комнату и быстро уснула.

   Почти в то же самое время проснулся Дэн. Голова у него трещала, во рту было полно крови. Лицо распухло еще сильнее, а губы словно одеревенели, он с трудом смог разлепить их.

   Мужчина с усилием сел на постели. Газ в светильнике был убавлен. Кто-то позаботился его зажечь. Дэн старался собраться с мыслями. Случилось что-то невероятное, ужасное. Жизнь была разрушена, разбита, но почему? Он не мог ничего вспомнить. Боль в голове и челюсти становилась невыносимой. Надо было что-то выпить, чтобы постараться ее заглушить. Дэн взглянул на столик. Там все еще стоял графин, но ему хотелось не виски, а что-нибудь теплое и приятное.

   Господи! Что же с ним произошло? Дэн спустил ноги с кровати, и едва коснулся ими пола, как пришло просветление, и он вспомнил все. Но не то, что врач только с четвертой попытки вытащил зуб и вдобавок сломал его. Его пронзила мысль, что сын видел, как его мать целовалась в лесу с незнакомым мужчиной. Дэн вспомнил, как она заходила к нему в комнату, и он едва сдержался, чтобы не схватить ее за горло и душить, пока жизнь не покинет ее тело, как ушла она из него, когда он стоял у дверей беседки, слушая, что служанка уговаривала мальчика держать это в тайне, тем самым сохраняя детям мать, а мужу – жену.

   Но он лишился жены, если когда-нибудь ее имел. Он спрашивал себя: была ли у него жена? Он стал для Барбары средством обретения свободы. Ему пришлось это признать. Он знал, на что шел, и с радостью согласился на это, потому что считал, что ни один мужчина не любил женщину так, как он ее с самых малых лет. Но так и не смог пробудить в ней ответную любовь. Любовь рождает любовь… но это сказано не о нем. «Энни из Торо» – он никогда не станет больше вспоминать об этих стихах.

   Как долго это продолжается? Очень, очень давно. Скорее всего с тех пор, как они переехали в этот дом, а прошло уже почти четыре года. Все это время Барбара искусно дурачила его. Она лежала в его объятиях, позволяла ему любить себя, а может быть, в тот же самый день ее обнимал и ласкал тот белокурый здоровяк-фермер… Господи, Боже! Окажись этот парень перед ним, он бы воткнул в него нож, не посмотрел бы, что тот такой рослый и сильный. Дэн пожалел, что у него не было ружья, он бы на следующий день отправился на ферму и пристрелил бы негодяя, как бешеную собаку… Если бы он оказался человеком определенного склада, но, увы, он не такой, любовь сделала его слабым и нерешительным.

   Но что же делать? Сидеть и спокойно смотреть на все это?

   А что произойдет, если тайна раскроется? Он потеряет ее. Барбара уйдет к этому Радлету, как устремляется к дому прирученный голубь. Ему невыносимо было даже думать об этом.

   Все, что угодно, только не это. Дэн уронил на руки гудевшую от боли голову. А почему она не ушла? Держала ли ее привязанность к нему или к детям?

   Но что бы там ни было, она не оказалась настолько бессердечной, чтобы все бросить и уйти.

   Хотя, возможно, существовала и другая причина. Может быть, Майкл чувствовал себя обязанным остаться, возможно, совесть не позволяла ему оставить жену, которую покалечила Барбара, мать, что не чаяла в нем души, и ребенка. Дэн знал, что у Майкла росла дочь.

   Мужчина с трудом поднялся и тяжело побрел к двери. На лестнице его встретила полутьма. Он бросил взгляд на дверь комнаты, находиться в которой было его законным правом. Волна ярости захлестнула его, подавив физическую и душевную боль. В нем заговорил буйный отцовский нрав, протестовавший против обмана. Сознание, что он – рогоносец, подогревало гнев.

   Дэн никогда не был о себе слишком высокого мнения. Он знал, что не обладает какими-то выдающимися способностями. Его родители были простыми людьми, незнатного происхождения. И если бы отец не разбогател, Дэн выбрал бы жену среди своего класса. Но у отца появились деньги, он купил особняк, отправил своих сыновей в школу, где они научились манерам, что были у тех, кто жил в особняках. Но Дэн знал, что все, чему он научился, представляло только оболочку, под которой скрывалась его настоящая сущность, потому что никакое образование не способно проникнуть в то, что является стержнем человеческой натуры. А еще Дэн хорошо понимал, что в нем недостаточно отцовского характера, поэтому хотя его и душил гнев, он не вломится в комнату, как сделал бы отец, не вытащит ее из постели и не пустит в ход кулаки. Он жалел, что не способен это сделать, а если бы решился, то, возможно, у него появился бы повод уважать себя.

   Дэн почти совсем протрезвел, но, несмотря на это, по лестнице спускался нетвердыми шагами. Он прошел через холл и вошел в кухню. Там все еще горел свет, а у стола, положив голову на руки, сидела Рут.

   Увидев хозяина, девушка выпрямилась, моргнула, прогоняя остатки сна, и внимательно посмотрела на него.

   – Боже милостивый, сэр! Какое же у вас лицо. Садитесь скорее.

   Рут подвинула ему стул. Дэн уцепился за него и медленно опустился, облокотившись о стол.

   – Вам хочется выпить что-нибудь горячее? Может быть, молока? Дать вам молока?

   – Нет, – покачал головой он. – Черный кофе, крепкий черный кофе. Он едва шевелил онемевшими губами.

   Быстро и уверенно двигаясь по кухне, Рут через несколько минут подала ему прямо в руки чашку с дымящимся кофе. Она взяла его другую руку и поднесла к чашке, будто перед ней был древний старик или ребенок.

   – Выпейте это, – мягко, но настойчиво произнесла она.

   Кофе оказался слишком горячим для незатянувшейся раны во рту. Кроме того, он не мог открыть рот настолько, чтобы сделать глоток. Рут взяла у него из рук чашку, налила кофе в блюдце, подула на него и поднесла к его губам. Дэн сделал маленький глоток, потом еще, так и выпил всю чашку.

   После чего девушка принесла миску с горячей водой, окунула туда фланелевую тряпочку, отжала и приложила ткань к его больной щеке.

   Приятное тепло медленно проникло в кожу. Дэн с облегчением вздохнул и откинулся на спинку стула.

   – Немного легче? – Снова и снова Рут делал компрессы, меняя воду.

   Через некоторое время он остановил ее жестом.

   – Спасибо, достаточно… пока спасибо. Губы теперь двигались значительно легче.

   – Тому, кто с вами такое сделал, сэр, надо отправляться снова учиться. Я никогда в жизни не видела такого лица. У вас там будто вилами копались. Я слышала, хорошо помогает горячая вода с солью. – Она подошла к нему, наклонилась и спросила: – Я приготовлю вам горячий пунш, сможете выпить?

   Он отрицательно покачал головой. Девушка села напротив, положив на стол стиснутые руки.

   – Вам надо лечь в постель, сэр, – сказала она, во взгляде ее отразилась печаль.

   – Я уже належался, Рут, – подняв голову, ответил Дэн, краем рта.

   – Вам все равно лучше лечь и полежать денек в постели.

   С минуту они смотрели друг другу в глаза. Не выдержав, Дэн отвел взгляд и уткнулся лицом в ладони. Неукротимым потоком наружу вырвались рыдания. Дэн прекрасно сознавал, что этим унижает себя, но не в силах был сдержать подступающую к горлу лавину слез.

   Он плакал, когда умерла мать. Тайком плакал от радости, когда родились сыновья, плакал, когда потерял отца. Но то, что происходило с ним в эти минуты, нельзя было назвать плачем. Нестерпимая душевная мука выплеснулась из него яростной волной, беспощадно сокрушая остатки его уважения к себе и мужского достоинства.

   Он почувствовал, как Рут обняла его, он не оттолкнул ее руки, а повернулся к ней и уткнулся лицом ей в грудь, стараясь остановить прорвавшуюся лавину.

   – Ну, вот, мой дорогой, дайте волю слезам, вам станет легче, – успокаивала его девушка, словно уговаривала одного из мальчиков. – Ни о чем не думайте, все будет хорошо. Вот так, хорошо.

   Наконец, его рыдания утихли. Платье и рубашка Рут уже стали влажными. Он отстранился, поднял голову и взглянул ей в глаза.

   – Мне так стыдно, Рути, так стыдно.

   – Почему? – дрогнувшим голосом спросила она. – Вам нечего стадиться, – она не прибавила «сэр». – Нет, – тряхнула головой Рут, – вам совершенно нечего стыдиться. Беда ваша в том, что вы очень, даже слишком хороший человек. Но не беспокойтесь, вы со всем этим справитесь, вот увидите. Можно дать вам совет?

   Он ответил ей молчаливым согласием.

   – Оставьте все, как есть, – мягко заговорила она… – Ничего хорошего не выйдет, если вы поднимете шум… И о мальчиках надо подумать. А со временем, кто знает, может быть, она и образумится.

   Он отпустил ее талию, но не отвел взгляд.

   – Рути, ты так умеешь поддерживать и утешать, счастливый будет тот, кто на тебе женится.

   – Ну уж нет. – Она повернулась и отошла к печке, а когда заговорила, голос ее звучал весело, как будто не было недавно этой тягостной сцены. – Хотелось бы на это надеяться, но боюсь, что ему со мной придется не сладко. Я же упрямая, как осел. – И добавила после паузы ровным голосом: – Я налью вам грелку, и вы пойдете в постель.

   Он продолжал сидеть, опустив голову, глядя на свои крепко сжатые руки.

   – Ты считаешь меня жалким и ничтожным? – спросил он, подняв голову.

   Рут стояла к нему спиной, потом повернулась. Она не подошла, а смотрела на него через разделявшее их пространство и, наконец, сказала:

   – Я думаю, что вы самый замечательный человек из всех, которых я встречала и едва ли еще встречу другого такого. И я согласна служить вам, пока буду нужна. Я готова сделать все, что вам будет нужно…

Глава 10

   В феврале 1894 года Майкл снял коттедж у миссис Тернер. Сделка была оформлена на имя миссис Беншем, он только ее оплатил.

   В то утро Барбара чувствовала особое волнение и не могла его скрыть. За завтраком она сообщила Дэну, что намерена на следующий день отправиться с миссис Тернер за покупками.

   – Вот как? – неопределенно ответил он, поднимая на нее глаза.

   Его немигающий взгляд смущал ее. В последнее время поведение мужа во многом смущало Барбару. Дэн стал больше пить, но к близости не стремился. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он в последний раз заходил к ней в комнату. После того случая с зубом он стал на себя не похож. Дэн пролежал в постели целую неделю, и ей пришлось даже вызвать врача из-за открывшегося кровотечения из десен. С того времени он и изменился: как-то сразу постарел и выглядел иногда очень странным.

   Барбара не раз подумывала о том, что Дэн, возможно, узнал правду. Но она сразу же отметала эту мысль. Ей казалось, что она знает Дэна очень хорошо, а поэтому была уверена, что он не смог бы молчать, а стал упрашивать ее оставить Майкла или взорвался бы, как отец, разразившись угрозами и проклятиями. Но в одном она не сомневалась: Дэн никогда бы не остался безучастным.

   И все же что-то было не так. Но Барбара не стала утруждать себя дополнительными рассуждениями. Она считала, что делает вполне достаточно, выполняя свой долг: дом находится в идеальном порядке, она следила, чтобы за детьми был должный уход, интересовалась их школьными делами, точнее, беседовала с директором, когда поведение Бена вызывало нарекание.

   Мальчишка постоянно заставлял ее раздражаться и беспокоиться. Муж доставлял ей меньше забот. Они встречались всего несколько раз в день за столом, и то не всегда. Дети же были дома с четырех часов дня. А в каникулы она вообще не знала от них покоя.

   Именно в это утро Барбара обратила внимание на живот Рут Фоггети. Дети собирались в школу и Барбара вышла в холл сказать им «до свидания». Девушка поднимала капюшон и полы ее накидки разошлись. Барбара поразилась, заметив, что фартук на животе Рут подозрительно приподнят, и она сразу же связала этот факт с тем, что ей как-то сказал Гарри. Он говорил, что Рут тошнило. Этот эпизод хорошо запечатлелся в ее памяти, потому что Гарри сказал, что Рут вывернуло, и Барбара сделала ему замечание. Она еще подумала тогда, что нечего ждать от детей правильной, грамотной речи, пока рядом с ними «та девица».

   С возмущением и злостью Барбара думала: «Девчонка беременна». Ничего удивительного. Что еще можно было от нее ожидать! Ну, вернись ты только, я с тобой поговорю.

   Как только Рут вошла в дом, проводив детей в школу, Ада передала ей, что хозяйка хочет ее видеть. Они обменялись понимающими взглядами.

   – Отнеси, пожалуйста, в кухню, – попросила она Аду, протягивая ей свою накидку. Расправив фартук, Рут направилась в столовую. Она постучала, и, получив разрешение, вошла.

   Барбара стояла у застекленного шкафчика и переставляла статуэтки. Она аккуратно прикрыла дверцу, прежде чем обернуться к «той девице», как про себя она неизменно называла Рут. Затем она села на стул с высокой спинкой, положив руки на колени.

   – Ну, ты ничего не хочешь мне рассказать? – строго спросила она.

   – О чем, мадам?

   – Не притворяйся, ты в определенном положении.

   – Если вы так это называете, то да, мадам.

   Барбара подивилась самообладанию Рут и возмутилась ее дерзости: «если вы так это называете!».

   – Не смей мне дерзить, моя милая, – в голосе Барбары слышалась скрытая угроза. – Не забывай, с кем ты разговариваешь.

   – Я помню, мадам.

   Барбара встала, она чувствовала, что лицо ее горит, и знала, что сильно покраснела. Ей нестерпимо хотелось ударить наглую девчонку.

   – Ты знаешь, что тебе придется уйти?

   Рут не ответила, продолжая смотреть Барбаре прямо в глаза.

   – Ты понимаешь, о чем я говорю?

   – Очень хорошо понимаю, мадам.

   – Этот человек, он… собирается на тебе жениться?

   – Не думаю, мадам.

   «Еще бы», – мысленно ухмыльнулась Барбара.

   – Я разрешаю тебе остаться до конца недели, потом мне придется тебя уволить. У тебя будет достаточно времени, чтобы устроить свои дела.

   Девушка словно сверлила Барбару взглядом.

   – Как скажете, мадам, как скажете, – бесстрастным тоном ответила Рут и вышла из комнаты.

   Барбара собралась вернуть ее и сказать, что не разрешала ей уйти, но вместо этого села на стул и задумчиво повторила слова Рут: «Не думаю, мадам».

   Барбаре не пришло в голову, что они находятся в сходной ситуации. Она же была замужем и вела себя очень осмотрительно во всех делах, за исключением одного, но и здесь старалась соблюдать максимальную осторожность. Эта девица постоянно ее раздражала, и она радовалась возможности, наконец, избавиться от нее. Но сразу же возникла другая серьезная проблема. За новой няней придется некоторое время приглядывать, кроме того, с уходом этой маленькой нахалки прибавлялось хлопот с Беном, потому что он не захочет признавать никого другого, кроме этой девицы. Барбара ни на минуту в этом не сомневалась. Следует им серьезно заняться, и если не получится справиться с ним дома, придется отправить мальчишку в пансион, где дисциплина построже. Ему этого очень не хватало.

   Барбара была довольна, что разрешила Рут остаться до конца недели. Иначе, как бы она завтра отлучилась из дома? А ей очень надо было уехать.

   Барбара встала. Она думала о том, что сказала Рут: она не может выйти замуж за того мужчину. Это означало, что он, возможно, женат. Барбара предположила, что это мог быть кто-либо из друзей неприятного отца Рут. Что он ей скажет, когда узнает? В этот момент Барбара поняла, что для него это уже не было тайной, хотя он и перестал приходить за ее жалованием. Это прекратилось с год назад, когда он повредил себе ногу в доках. Рут теперь раз в две недели ходила домой на полдня.

   Барбара была полна решимости настоять на уходе Рут, в конце недели девица отправится к отцу. И Дэн не сможет возражать. Он всегда ее защищал, с самого начала. Вместо того, чтобы отчитать ее за дерзость, он только смеялся и называл ее умной и сообразительной. Что теперь он скажет на такую ее «сообразительность»?

* * *

   Дэн вернулся в шесть часов и, следуя заведенному порядку, сначала прошел к себе, чтобы умыться и переодеться, а затем отправился в детскую, там он поговорил с детьми. Иногда он проводил с ними по полчаса, а порой лишь несколько минут. После этого он спустился вниз и сразу направился в столовую. Ужин подавали в семь часов.

   Когда он вошел, Барбара уже была там. Дэн кивнул ей и этим ограничился. С недавнего времени он перестал первым заговаривать с женой.

   Она заняла свое место за столом. Дэн прошел к буфету, налил себе виски и выпил залпом.

   Дверь открылась. Вошла Ада с подносом, за ней – Бетти. Дэн сел к столу.

   – Ужасный был день, такой холод, – нарушила молчание Барбара.

   – Да, очень холодно, – сухо согласился он.

   – Много дел?

   – Как обычно.

   – Я заказала шотландскую похлебку.

   – Шотландскую похлебку? Да, очень кстати.

   Ада поставила перед ними тарелки, и они начали трапезу. На второе Ада подала хозяину баранью лопатку, а хозяйке – три овощных блюда.

   – Спасибо, Ада, ты свободна, остальное мы возьмем сами, – сказала Барбара, когда Ада убрала тарелки.

   – Пудинг поставить на стол?

   – Нет, оставь на буфете, спасибо.

   Оставшись одни, они не стали притворяться и не возобновляли разговор. Закончив есть, Дэн поднялся, пробормотав что-то похожее на извинение.

   – Ты не будешь пудинг?

   – Нет, спасибо.

   Она возмутилась, что Дэн собирается уйти и оставить ее за столом, когда ужин еще не закончен.

   – Я хочу поговорить с тобой, – резко произнесла Барбара.

   Мужчина остановился, медленно повернулся и в первый раз за вечер посмотрел ей в лицо.

   – Это касается этой девушки.

   – Какой девушки? – Выражение его лица изменилось. Он прищурился, словно силясь понять, о ком идет речь.

   – Я говорю о Рут.

   – А, Рути. – Дэн кивнул и отошел к камину. Он стоял там, повернувшись к ней спиной.

   – Она в положении.

   Он медленно повернул голову и скосил на нее глаза. Его губы тронула улыбка.

   – Да, это интересно, верно?

   – Ты, что, не понял, что я сказала?

   – Прекрасно понял и сказал, что это интересно. Единственное, что меня удивляет, так это то, что ты заметила это только сегодня.

   Лицо у нее вытянулось, рот приоткрылся, нижняя челюсть выдвинулась вперед.

   – Так ты знал, что она беременна? – поразилась она.

   – Конечно, четыре месяца не больше.

   – Но она же воспитывает твоих сыновей, как же ты можешь так спокойно говорить об этом?

   – Замолчи! – круто повернувшись, рявкнул он.

   Барбара вздрогнула.

   Они пристально смотрели друг на друга. Раскрылась дверь, и вошла Ада.

   – Вы звали, мадам?

   Барбаре понадобилась вся сила воли, чтобы заставить свой голос звучать относительно спокойно.

   – Нет, Ада, уберешь после, я позвоню.

   Внимательно посмотрев на хозяев, Ада вышла.

   – Ты не смеешь так со мной разговаривать, – прошипела Барбара, чувствуя, как краска заливает лицо.

   – Я буду разговаривать с тобой так, как сочту нужным, – ответил он, делая шаг в ее сторону, их взгляды светились злобой.

   Барбара все поняла. Но сдаваться она не собиралась и решила притворяться, чтобы защитить себя.

   – Ты не в своем уме, – заявила она. – Ты пьян. И тем не менее, – она расправила на груди белую кружевную оборку, – я ее уволила. Она уйдет в конце недели.

   – Нет, в конце недели она никуда не уйдет.

   Что-то было в его голосе, а еще больше в выражении лица такого, отчего уверенность и решительность моментально покинули женщину. Плечи ее опустились, она вся поникла и сжалась. Еще минуту назад Барбара считала, что все поняла: он знал о ее встречах с Майклом. Но теперь она видела, что за его словами скрывалось еще что-то. Он на что-то намекал. Муж стал защищать эту девицу, потому что… О, нет – ее разум отказывался в это верить. Нет, он не мог пойти на такое. В этом доме, и с кем? С этой вульгарной девчонкой?! Она опять не находила сходства их положения.

   – Я не допущу, чтобы она оставалась рядом с моими сыновьями, – голос ее сорвался на визг.

   – Ошибаешься, она будет и дальше заботиться о моих сыновьях. Более того, ее ребенок родится в этом доме.

   – Я… я не позволю.

   – Что-что? Что ты сказала? – Он злобно рассмеялся ей в лицо дьявольским смехом. – Это мой дом, – продолжал он, оборвав свой смех. – Распоряжаюсь здесь я. Запомни это. Повторяю еще раз. Этот дом мой и указания здесь раздаю я. Ты говорила, что хочешь мне что-то сказать? Ты имела в виду, что Рут ждет ребенка?

   Дэн молча стоял и смотрел, как разные чувства отражались на лице его жены. Он заставил себя оставаться бесстрастным.

   Барбара не могла поверить, что перед ней тот же мужчина, что годами искал ее расположения и с благодарностью принимал и довольствовался теми крохами внимания, что она ему предлагала. Женщина чувствовала, что больше не выдержит его злого взгляда, и если не уйдет, то лишится чувств. Она медленно повернулась и вышла из комнаты. Поднявшись к себе в спальню, Барбара, не раздеваясь, легла на постель и стиснула зубы.

   Это должно было когда-нибудь случиться. Теперь всему конец, и слава Богу. Завтра же она увидит Майкла. Прикрыв глаза, она задумалась. «Я буду скучать по детям, – говорила она себе, – особенно по Джонатану. Да, мне будет его не хватать. Но я буду с Майклом, и остальное не имеет значения. У меня еще родятся дети. Дети Майкла. Дети Майкла».

Глава 11

   Барбара лежала в постели в коттедже, который увидела впервые всего за час до этого. Ее немного смущала незнакомая обстановка, но еще больше – слова Майкла.

   Мужчина держал ее в объятиях, ее голова лежала на его обнаженном плече. С закрытыми глазами и плотно сжатыми губами, она напряженно слушала его.

   – Я не могу это сделать, Барбара, не могу. Господи, ты же знаешь, это единственное, что мне нужно в жизни. Но я не могу это сделать. Ханна так до конца и не оправилась после болезни. Она почти не отпускает меня от себя и… остальные. Раньше многим на ферме занималась мать, а теперь почти ничего не делает. С тех пор, как я объявил себя хозяином, она практически ничего не касается. В прежние времена она присматривала за маслобойней, а теперь очень редко, только когда ей захочется. И хорошего в этом мало… Вчера все сливки прокисли, пришлось их вылить свиньям… Барбара, любимая.

   Он пытался заглянуть ей в лицо, но она убрала голову с его плеча, легла на подушку и отвернулась, голос его теперь доносился как будто издалека.

   – Если ты… если ты больше не можешь там оставаться и уверена, что так будет лучше, тогда уходи от него. Ты можешь жить здесь, мы тогда все получше устроим, а я постараюсь приезжать так часто, как смогу. Ты же знаешь, что я хочу только быть рядом с тобой, – сказал он, зарываясь лицом в ее волосы, – близко-близко, вот так. – Он тесно прижался к ней всем телом. – Но есть столько разных причин, столько обязательств… Барбара, Барбара, посмотри на меня, скажи мне что-нибудь.

   Барбара перевернулась на спину и смотрела на него, но сказать ничего не могла. Ей казалось, она превратилась в бессловесное животное, загнанное в сеть. Если бы она могла высказать все, о чем думала, она выкрикнула ему: «Я готова оставить Дэна и детей, уйти из дома, не имея почти ничего за душой. Я даже согласна пожертвовать репутацией замужней женщины, а что ты предлагаешь мне взамен? Эту жалкую лачугу без газа и воды? Ты считаешь, что я могу проводить здесь день за днем в ожидании, что ты заглянешь ко мне на часок, чтобы потом снова вернуться домой. Но я бы решилась и на это, так велика моя любовь к тебе, если бы ты этого захотел, но ты не хочешь, потому что для тебя это означает брать на себя еще одно обязательство. Ах, Майкл, Майкл. Не заставляй меня думать, что Бриджи была права. Ты же не слабый и безвольный, нет, нет, Бриджи так часто ошибалась. Боже, сделай так, чтобы она не оказалась права и на этот раз».

   – Ты что-нибудь сказала ему?

   – Что? – переспросила она. Его голос звучал глухо. Барбаре показалось, что она снова теряет слух.

   – Я спросил, ты говорила что-нибудь Дэну? – Майкл сидел на краю кровати, медленно набивая трубку. – То есть, я имею в виду, ты что-либо признала?

   – Нет, нет, – она говорила неестественно громко. Он быстро повернулся, отложив трубку и склонился над ней.

   – Я спрашиваю, потому что хочу определить, как тебе лучше поступить.

   – Я знаю, что для меня лучше всего, Майкл, – голос ее дрогнул.

   – Я тоже знаю, дорогая. – Он взглянул на нее и кивнул. – Знаю и постараюсь все решить, как можно быстрее. Пусть Ханна немного подрастет и встанет на ноги.

   – А тем временем я должна оставаться здесь, зная, что та девица носит ребенка Дэна? Ты этого ждешь от меня? Я не могу это сделать. Такого мне не вынести.

   Он выпрямился, взял ее за руку и мягко произнес:

   – Я должен сказать это, Барбара, должен. Ты не можешь винить Дэна. Если он знал о нас, как ты считаешь, то ты не можешь винить его. Меня удивляет только, что он промолчал. Это говорит о том, что он не хочет тебя терять, не может вынести разлуку с тобой… и я его понимаю. Мне кажется, он готов оставить все, как есть. Теперь решать тебе, Барбара.

   – Что ты сказал?

   – Я сказал, что теперь решать тебе, а что такое?

   Она приложила руку к своим губам, потом зажала руками уши и посмотрела на него широко раскрытыми от страха глазами.

   – Я… мне приходится читать по губам, Майкл. Я должна читать по губам. Я не расслышала последних слов. Уже два или три раза сегодня ты… твои слова куда-то исчезают… я снова глохну. Я опять стану глухой! Майкл, Майкл, я снова стану глухой!

   Он обнял ее, качая, словно ребенка, и принялся успокаивать.

   – Нет, что ты. Все дело в том, что ты разволновалась, это нервы. Сильное потрясение вернуло тебе слух и ты теперь знаешь, причина всего в волнении, поэтому и сможешь с этим справиться. Не расстраивай себя так, дорогая, любимая. Успокойся, пожалуйста, успокойся.

   Наконец, она немного успокоилась и вытерла слезы.

   – Майкл… – заговорила она, пристально глядя на него и прерывисто дыша, – Майкл, я не переносу глухоты… Тогда могла, но больше – нет. Лучше мне покончить с собой, чем…

   – Что ты, не надо, никогда не говори так, потому что если умрешь ты, умру и я.

   – Правда, Майкл?

   – Конечно, Барбара.

   – Ты, действительно, тоже умрешь?

   – Да, потому что без тебя я не смогу жить, ты должна бы это знать.

   Она поверила ему, потому что ей хотелось верить. О, как она хотела верить ему, иначе если бы она перестала ему верить, то…

Часть III
Бен

Война

Глава 1

   Англия воевала. Не знающие пощады немцы убивали и калечили бельгийцев, но никто не сомневался, что всем этим бесчинствам вскоре будет положен конец. Британские экспедиционные войска уже пересекли Ла-Манш, чтобы призвать немцев к порядку.

   В Англии все дружно заговорили, что давно это предвидели. С чего вдруг в стране развелось столько оркестров из числа немецких музыкантов? И стремились они не в сельскую местность, а в промышленные районы, поближе к верфям, шахтам, заводам. По общему мнению, под личиной музыкантов скрывались настоящие шпионы. В обилии колбасных лавок также усматривались козни коварного врага. Почему это лавками не заведовали англичане? А все потому, считали обыватели, что хитрые немцы замыслили разбить Англию изнутри. Вознамерившись сначала откормить англичан, а после погубить. Для привлечения покупателей, немецкие лавочники прикидывались добродушными, любезными и весьма словоохотливыми. Не приходилось сомневаться, что к своим действиям немцы готовились уже давно. Но все также сходились на том, что порядок скоро будет восстановлен. Тем более не понятно в этой связи было решение правительства изъять из обращения золотой соверен и выпустить бумажные деньги. Большинству казалось диким видеть, например, бумажку вместо монеты в десять шиллингов. Но и эту меру тоже считали временной.

   19 августа военный министр Великобритании фельдмаршал Китченер послал во Францию пятую дивизию, а в сентябре – шестую. Многие не понимали подобного шага, ведь экспедиционные войска уже находились там. Ведь если судить по сообщениям газет, вооружение английской армии было куда лучшим. В каждой дивизии насчитывалось восемнадцать тысяч человек и пять тысяч шестьсот лошадей. Какая сила! Конечно, и у них могли возникнуть затруднения. В армии не было радиосвязи, как на флоте, но ведь она располагала такой сильной конницей.

   Британские экспедиционные войска встретились с наступающими немецкими частями у Монса[7] и были вынуждены отступить.

   За тринадцать дней отступавшим британцам пришлось пройти две сотни миль, люди валились с ног от усталости, засыпали на ходу. В верхах шли нескончаемые дебаты. В итоге фельдмаршал Китченер с войсками пересек Ла-Манш и заявил командующему французской армии Жофре, что берет руководство на себя.

   К ноябрю во Франции началось строительство траншей, в которых предстояло пережидать зиму. Война приобретала затяжной характер. К этому моменту многие английские семьи уже успели осознать суровую реальность военного времени. То в одну семью, то в другую стучались почтальоны и вручали женщинам официальные телеграммы со штампом На службе Его Величества. Недоумевая, они разворачивали листки, еще не сознавая, что в их дом вошла страшная беда.

   Братья Беншемы съехались домой в конце августа. Они заранее договорились собраться всем вместе, чтобы по возможности смягчить домашним потрясение от их решения и не усиливать боль при многократном прощании. Все три брата вступили в Вооруженные силы Его Величества, не дожидаясь призыва, и были готовы сражаться за короля и Отечество.

   Им исполнилось по двадцать девять лет, и все они были холосты. Правда, Гарри чуть не женился два года назад. Он был обручен с мисс Пауэлл, но девушка так и не смогла преодолеть стойкую неприязнь к его матери. Услышав ее признание, Гарри счел это подходящим предлогом для выхода из щекотливого положения.

   О братьях говорили, мол, узы брака не для них. Но это вовсе не означало, что они относились к числу ярых женоненавистников, особенно Бен. Любовные похождения Бенджамина давали повод посудачить не только женской половине штата фирмы «Беншем и сыновья». Бенджамина жаловали своим вниманием многие дамы Ньюкасла. Юноша отличался большой разборчивостью, но не являлось тайной и то, что просить дважды ему не приходилось.

   Бенджамин заметно превосходил братьев по росту. Из всей троицы он обладал самыми широкими плечами, узкими бедрами, ему же досталась и копна черных волос, в которых почти с рождения выделялась светлая прядь. Бен, смеясь, говорил братьям, что оказавшись на военной службе, он, наконец, сможет расстаться с этой отметиной, делавшей его объектом постоянных насмешек.

   Кожа Бена, казалось, позаимствовала немного цвета у волос: она была настолько смуглой, что придавала ему неизменно загорелый вид. Глядя на всех троих, никто бы и не подумал, что Бен их брат-близнец.

   А вот Гарри с Джонатаном, действительно, были точной копией друг друга. Они пошли в отца небольшим ростом и стройной фигурой, от него же унаследовали светлые волосы, с рыжеватым оттенком. Благодаря здоровому и свежему цвету лица, братья выглядели по меньшей мере года на три моложе Бена. Они отличались от него и по характеру. Добродушные, жизнерадостные, не знающие резкой смены настроения. Не то что Бен. Если он не находился в обществе дам, на его лице преобладало мрачное выражение. Правда, временами юношу охватывало безудержное веселье, совсем не свойственное братьям. А порой он погружался в глубочайшее уныние.

   Но несмотря на все различия братья оставались дружны, как и в детстве. Гарри с Джонатаном сохранили свою преданность Бену.

   Вся их троица, по выражению Бена, решила удостоить державу своей службой. Лишь в одном у братьев возникли разногласия: в какой род войск вступить. Гарри с Джонатаном стояли за флот. Бена больше привлекала армия. Он старался склонить их на свою сторону, братья в свою очередь объединили усилия. В этом «сражении» так никто и не победил. Бен в результате вступил в армию, а братья записались на флот.

   Бенджамин мог бы приехать домой на два дня раньше братьев, но подождал, пока они получат краткосрочный отпуск.

   – Давайте, сразу, как войдем, запоем: «Боже, храни короля», – предложил Джонатан, остановившись у крыльца. – Все сразу сбегутся. Конечно, если отец дома, и женщины примчатся.

   – О, женщины! – Гарри театрально приложил руку к сердцу, покачиваясь из стороны в сторону. – Нет, давайте подождем, пока Ада нас увидит.

   – Готов побиться об заклад – Бетти расплачется, – произнес Бен. – Ставлю двадцать против одного.

   – Брось, парень. – Гарри дернул подбородком. – Лучше не спорить. Ты сказал двадцать против одного, а она возьмет и не заплачет, так что мне точно повезет.

   – Лучше сначала зайдем к маме, – предложил Джонатан.

   Братья прекратили дурачиться, взглянули на него и молча вошли в дом.

   Они пересекали холл, когда из кухни вышла Ада. Остановившись, она замерла, прижав фартук ко рту. А когда трое молодых господ дружно отсалютовали ей, Ада ухватилась за завязки своего накрахмаленного чепца и запричитала:

   – Боже правый, боже правый!

   Братья, как в детстве беззлобно передразнили ее:

   – Боже правый и… с ним Ада Хаулитт.

   – Ах, мистер Бен. – Обычно, когда братья были вместе, она обращалась к Бену. – И вы двое. – Ада по очереди указала на Гарри и Джонатана. – Да как же это. У миссис будет удар, она этого не переживет. Ой, что же вы не предупредили. Свалились, как снег на голову. Да еще и все вместе. Господи, Боже мой!

   Дверь кухни распахнулась, и в холл влетела Бетти Роув, но не прежняя Бетти, а немного располневшая женщина средних лет. Она тоже сперва остановилась, как вкопанная, прикрыв рот фартуком, а потом, вся сияя, бросилась к ним.

   – Вот не ждали, так не ждали. Какие же вы красавцы, глаз радуется. Да, вот так новость.

   Братья быстро переглянулись.

   – Что же ты не плачешь, Бетти? – спросил Бен. – Почему не рыдаешь?

   – С чего это мне вдруг плакать? – удивилась Бетти. – Не знаю, зачем это. Вы такие молодцы. Нам придется красавиц посадить на цепь, а то они станут бросаться на вас, как…

   Толкнув Бетти в бок, Ада оборвала ее живописания уготованных молодым людям преследований со стороны противоположного пола и, как положено, объявила:

   – Хозяйка в своей комнате, сэр, – сообщила Ада, снова обращаясь к Бену.

   Юноши рассмеялись и, развернувшись, словно по команде, дружно затопали наверх.

   Как обычно, не постучав, они медленно приоткрыли дверь, чтобы убедиться, будет ли им удобно войти в этот момент. Увидев мать, стоявшую у встроенного в шкаф зеркала, братья вошли один за другим в давно определенном порядке: первый Джонатан, последний – Бен.

   Барбара как раз поправляла волосы. Увидев сыновей, она так и застыла с поднятыми руками, потом круто обернулась и крикнула:

   – Нет, только не это!

   – Все как надо, все как должно быть, дорогая. – Джонатан подошел к ней, обнял и заговорил медленно, чтобы мать смогла разобрать его слова. – Это все равно должно было произойти. Чем раньше, тем лучше. Все равно пришлось бы пройти через это.

   Барбара взглянула на любимых сыновей, потом перевела взгляд на Бена, неприязнь к которому граничила с ненавистью. Его мундир отличался от формы братьев. Он всегда был другим, не таким, как они, упрямым, эгоистичным, равнодушным, со скверным характером. В эту минуту ее радовало только одно: теперь он не будет рядом с ними, и мальчики избавятся, наконец, от дурного влияния. Но на войну уходит и Джонатан, ее единственная отрада в этом доме, в котором на протяжении уже многих лет Барбару окружала мертвая тишина. Этот дом давно стал ее тюрьмой, где она была заключена, получая необходимую пищу и одежду. Единственным лучом света, скрашивавшим унылую жизнь все эти мрачные годы, был Джонатан, ее милый, добрый, преданный, отзывчивый и чуткий сынок.

   Барбара не знала, что было ему известно. Он никогда не интересовался, а она ничего не рассказывала и не объясняла об особых отношениях с его отцом. Сын всегда любил ее.

   Он единственный разговаривал с ней в столовой с тех пор, как мальчикам разрешили сидеть за общим столом. Это было уже после того, как Рут Фоггети ушла из дома, а оставалась она до тех пор, пока живот ее не стал совсем огромным. Барбара считала, что только разговоры и внимание Джонатана не дали ей лишиться рассудка в те жуткие дни, когда Рут самым бессовестным образом вынашивала ребенка Дэна, и потом, когда Дэна бросало из одной крайности в другую. Сначала он пристрастился к вину. На протяжении многих месяцев не проходило вечера, чтобы муж мертвецки не напивался. Обычно Барбара ложилась спать не раньше, чем слышала, как за Дэном с грохотом захлопывалась дверь его спальни. Она не могла запереться у себя: у дверей не было никаких запоров.

   Потом Дэн бросил пить, но перестал ночевать дома. Затем увлекся книгами. Теперь они заполняли большую часть детской, отчего комната стала похожей на библиотеку.

   С этого времени Дэн стал относиться к ней ровнее, оставаясь вежливо равнодушным. Он никогда не интересовался ее делами, даже не спрашивал о здоровье. Муж с холодным спокойствием воспринял ее глухоту. Когда она полностью потеряла слух, Дэн перешел на язык жестов. Он делал это так естественно, будто никогда не переставал им пользоваться в общении в ней.

   Несколько лет назад Барбара выработала для себя определенную манеру поведения. Частенько не обедала дома, а ездила в город, порой не приезжала ночевать. Барбара проделывала это, когда Гарри с Джонатаном были в колледже, а Бен занимался своими гнусными делами.

   Но уже много лет она не ночевала вне дома.

   И вот, сидя у туалетного столика, Барбара взирала на сыновей.

   – Но… почему флот… – спросила она, качая головой, – и без офицерского звания?

   – Всему свое время, – ответил Гарри, помогая себе жестами. – Джонни сказал, что метит в адмиралы, а я, между нами говоря, не откажусь и от контр-адмирала.

   Джонатан пихнул брата, и они весело рассмеялись.

   – Но разве… вы не понимаете, что сделали? Это… ужасно, такое потрясение.

   – Но, мама, – склоняясь к ней, заговорил Джонатан, – ты же знала, мы не останемся в стороне. Помнишь, мы обсуждали это и говорили, что уйдем воевать, если начнется война.

   – Да… но не так. Можно было сделать все как-то иначе. Вы долго пробудете дома?

   Улыбки покинули их лица. Джонатан начал объяснять ей на пальцах:

   – Нам надо вернуться сегодня вечером, а завтра мы отправляемся в Шотландию. Но ты же знаешь, Шотландия это совсем рядом. – Он попытался улыбнуться. – В конце недели мы снова к тебе нагрянем. А Бен пока побудет рядом. Их расквартировали в городе, как говорят, кому-то надо обеспечивать оборону. Везучий дьявол наш Бен, – ухмыляясь, он обернулся к брату.

   Но Бен не ответил на улыбку. Он смотрел на мать. А она, с трудом оторвав от Джонатана полный тревоги взгляд перевела глаза на Бена. Он взирал на нее с угрюмым вызовом. Ее пустой, лишенный даже намека на любовь взгляд отозвался в его душе такой же острой болью, как и в детстве, когда он впервые понял, что мать не любит его.

   Сколько раз он молил, чтобы Барбара погладила его по голове или от души расцеловала. Но она лишь подставляла для поцелуя равнодушную щеку. Долгие годы мальчик не мог понять, за что мать так ненавидит его. Пока отец однажды не рассказал ему правду.

   Это произошло в тот день, когда Бена выгнала из колледжа. Отец не стал упрекать его, говорить о загубленной карьере. Он понял мятущуюся душу сына, и после этого открыл ему свою.

   – Я не хотел так вести себя с ней, – говорил отец. – Она сама сделала меня таким.

   Бен выслушал рассказ отца об истории рождения Барбары, о человеке, который произвел ее на свет, и на которого он похож, как две капли воды. Поэтому мать и ненавидела его всей душой.

   С тех пор Бену стало понятнее ее поведение, но он так и не смог забыть равнодушия матери, особенно на фоне безграничной любви к его братьям. Бену все еще хотелось поймать хоть какой-нибудь знак внимания с ее стороны, пусть лишь прикосновение или ласковый взгляд. Временами равнодушие Барбары становилось для него невыносимым. Бен еле сдерживался, чтобы не закричать: «Я не виноват в том, что родился, я же плоть от плоти твоей!». Но он так никогда и не решился на этот шаг, страшась снова оказаться отвергнутым.

   Юноша часто спрашивал себя, как бы они с отцом смогли жить, если бы не Рути. Долгие годы она поддерживала отца, а Бену дарила материнскую заботу и ласку. Но Рути не была его матерью. Настоящая мать – это высокая красавица, взирала на него сейчас безжалостными глазами. Как же она была красива! Ей перевалило за пятьдесят, но кожа на лице оставалась гладкой, без единой морщинки. А седина, если она тронула ее волосы, матери удавалось искусно это скрывать. Но выражение ее прекрасного лица оставалось глубоко несчастным, и Бену мучительно больно это видеть. Несмотря на все ее равнодушие, он понимал, что радости в жизни мать не получила: любовник не смог дать ей того счастья, о котором она мечтала и на которое надеялась.

   Как-то раз они приехали навестить Бриджи. Бен пробрался в коттедж, взломал запор на окне и проник внутрь. Хотя прислуга периодически проветривала помещение, воздух в нем был затхлый, и все выглядело старомодным и заброшенным.

   В гостиной над камином по-прежнему висел портрет, с которого улыбался седовласый старик с солидным животом. Глядя на портрет и отмечая несомненное сходство, Бен думал: «Господи, неужели и я стану таким?».

   Словно в забытьи, он ходил по комнатам, размышляя о том, что именно в этом доме все и началось. Любовь и ненависть, из которых только ненависть и осталась. День выдался погожий, и Бен прошел за холмы и спустился к ферме, где попросил молока. Женщина на костыле подала ему большую кружку и предложила хлеба с маслом, от которого он отказался. Бен поблагодарил и коснулся шляпы, не снимая ее, чтобы его не выдала светлая прядь. На порог вышла пожилая женщина и испытующие посмотрела на него. Когда-то высокая, теперь она заметно сгорбилась, лицо избороздили морщины, а волосы сплошь покрыла седина. Бен понял, что перед ним Констанция и Сара, но любовника матери он не видел.

   Они встретились, когда Бен уже уходил со двора фермы. Остановились, глядя друг на друга. И хотя Майкл изменился, юноша сразу узнал в нем того человека, что целовал когда-то в лесу его мать. Бен знал, следовало бы ударить Майкла, чтобы отплатить за боль, причиненную его отцу. Но он не шелохнулся, продолжая размышлять о том, что мужчина, стоявший перед ним, мог бы быть его отцом. Тогда мать любила бы своего сына.

   – Откуда вы? – спросил мужчина.

   – Из Хексема, – солгал Бен, поворачиваясь, чтобы уйти.

   – Здесь есть дорога короче, – крикнул ему вслед Майкл, но юноша не оглянулся.

   Жизнь была безумием. И весь мир – это одно сплошное безумие. Но верхом безумия являлась война, и он шел на нее. Ему этого совсем не хотелось. С куда большей охотой Бен остался бы работать в конторе отца. Юноше нравилось его дело. Он с радостью ездил по делам в Манчестер. Ему было приятно бывать у дяди Джона и тети Дженни. В Манчестере жила его знакомая, к которой он не без удовольствия наведывался, а еще одна ждала его в Ньюкасле. И ему совсем ни к черту было вступать в эту армию, пусть бы политики разгребали то, что сами нагородили. Война как раз и становилась способом расчистки завалов, что умудрились создать политики.

   – Когда ты поедешь? – спросила его мать.

   – Не знаю, – холодно ответил он. – Мое дело теперь – подчиняться.

   Услышав его ответ, Джонатан и Гарри дружно рассмеялись.

   – Что-то новенькое, – хихикнул Гарри. – Но готов поспорить, это ненадолго. А ты как считаешь, Джонатан?

   – И я того же мнения, – поддержал тот брата, и оба расхохотались.

   Барбара поспешно встала.

   – Я полагаю, вам следует выпить чаю, – сказал она.

   – Да, конечно, с удовольствием выпьем, – с готовностью откликнулись Гарри с Джонатаном и последовали за матерью в столовую, Бенджамин вышел последним.

Глава 2

   Бенджамин покидал дом первым. Он просунул голову в дверь гостиной и крикнул:

   – Я ушел, пока! – Но не успел еще спуститься с крыльца, как его догнал Гарри.

   – Слушай, в чем дело? – спросил он, хватая брата за руку.

   – Ты это о чем?

   – Что-то не так?

   – Нет, наоборот, все, как всегда. Вы же все сами видели и слышали не хуже меня. Она спросила у меня только, когда я уезжаю, этим и ограничилась.

   Гарри тряхнул головой и вздохнул.

   – Но сегодня особый день. Ты бы мог еще задержаться.

   – Ей лучше и спокойнее, когда меня нет в доме.

   – Слушай. – Гарри дернул его за руку. – Ну когда ты перестанешь обращать на это внимание? Это все из-за ее глухоты.

   – Эй, братишка, давай не будем все заново ворошить. Я с этим прожил жизнь, и теперь мне все равно, правда.

   – Мама этого не хотела.

   – Как это? Тогда скажи мне, что она на самом деле хотела?

   Братья стояли и молча смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках.

   – Я буду по тебе скучать, мы все будем по Тебе скучать, – признался Гарри.

   – Так уж и все?

   – Черт возьми! Не вставай в позу, ты ведешь себя не лучше, да, да. Ты закусил удила и никто тебе поперек слова не скажи. Убеждать тебя бесполезно. Но сегодня необычный день. Мы же еще до приезда сюда решили, что этот день будет особенным. И вот еще, что, Бен. – Голос Гарри упал до шепота. – Мы последний раз вместе и Бог знает, когда снова увидимся. Неизвестно, что будет с нами там, я только надеюсь, что нас с Джонатаном не разделят. Я спросил, можно ли нам с братом остаться вместе, и, знаешь, что ответил мне этот жлоб? «Да, конечно, и нянька у вас будет одна на двоих, чтобы пеленки менять». Я чуть было не двинул ему как следует.

   – Все будет в порядке, – промолвил Бен, – стискивая руку брата. – Не исключено, что вам и из гавани не придется выходить. Возможно, все уже скоро закончится, судя по газетным сообщениям. Если до отправки я не увижусь с Джонатаном, ткни его в бок за меня. Пока, Гарри.

   – До свидания, Бен.

   – До свидания.

   Они пожали друг другу руки, постояли некоторое время молча, потом Бен повернулся и торопливо зашагал по аллее. Но не успел он дойти до ворот, как услышал голос Джонатана:

   – Эй, стой. – К нему подбежал запыхавшийся брат. – Куда это ты собрался?

   – Долг зовет.

   – Теперь это так называется? Ну… она может и подождать.

   – Вот и не угадал, я иду к Рути.

   – А-а.

   – Она и тебя будет рада увидеть.

   – Время так быстро бежит, – ответил Джонатан. – Но я скажу Гарри, может быть, мы успеем к ней заскочить.

   Они стояли, глядя друг на друга, чувствуя непонятное смущение.

   – Береги себя, – промолвил Бен. – И не забудь, что я говорил, настаивай, чтобы тебя определили махать кистью, лучше всего, если бы ты занялся портретом капитана.

   – Ладно, так и скажу, – рассмеялся Джонатан. – Подойду к старшему и скажу: «Нет, сэр, корабль красить не по мне, давайте лучше нарисую вам портрет капитана, на меньшее я не согласен, так мне велел передать вам мой Большой Брат».

   Они ударили рука об руку, не сводя друг с друга глаз.

   – Присматривай за Гарри, – попросил Бен.

   – А ты передавай привет женщинам, – сказал Джонатан.

   Братья расстались. Бен вышел на дорогу, а Джонатан заспешил назад к дому.

* * *

   Рут Фоггети жила в угловом доме на Линтон-стрит, что находилась на окраине вполне респектабельного района Джесмонд Дин. На Линтон-стрит преобладали небольшие домики с отдельными изолированными двориками. В домах имелся водопровод, а газ был проведен во все комнаты. Некоторые называли Рути «миссис», иные – «мисс», но и те и другие знали, что она – содержанка. Но так как к ней заходил лишь один мужчина и говорили, что он был человек представительный и состоятельный, то Рут многое прощалось.

   Мало кто видел навещавшего ее мужчину, ибо он редко приезжал засветло, даже летом.

   Рут завидовали. По соседству с ней, на той же улице жили: страховой агент, помощник аптекаря, администратор в магазине, четыре клерка – но никто из них не мог позволить себе по три-четыре раза за лето вывозить семью на отдых.

   У Рут был один ребенок – девочка, которая выросла и превратилась в милую, приветливую девушку. Мэри Энн Фоггети нравилась всем.

   В дом к Рут заходили немногие, но те, кому удалось там побывать, рассказывали, что он был обставлен лучше, чем у кого-либо другого на этой улице.

   В крайний дом на Линтон-стрит наведывался молодой человек, но лишних разговоров и сплетен его визиты не вызывали, потому что он навещал Рут еще подростком. Иногда он приводил с собой двоих парней, но чаще всего приходил один. И когда вырос, он не забыл дорогу в этот дом. Кое-кто считал его дальним родственником Рут, некоторые предполагали, что он сын ее покровителя, но в это мало кто верил. Казалось маловероятным, чтобы любовник позволил своему сыну навещать ее.

   Зная острый язык женщины, никто не отваживался открыто спросить ее, кем приходится ей этот молодой мужчина.

   Открыв Бену, Рут неодобрительно оглядела его, кивнула и пошла в дом, оставив дверь для юноши открытой.

   – Значит, ты все-таки решился? – спросила она, заходя в кухню.

   – Да, я сделал, что хотел.

   – А твои братья, конечно, пошли на флот?

   – С первого раза – в точку… У тебя не найдется чего-нибудь выпить?

   – Разве такое случалось, чтобы у меня ничего не находилось? По твоему виду могу сказать: Британской армии от тебя будет мало проку. Ты дурак, сам знаешь, верно?

   – Да, да Рути, конечно, знаю. Ты несчетное количество раз твердила мне об этом.

   – И еще не раз напомню. – Она подошла к массивному буфету красного дерева, занимавшему противоположную камину стену, достала из него бутылку виски и пару стаканов. Налив ему добрую половину стакана, женщина спросила: – Что она сказала?

   – А ты как думаешь?

   – Ничего?

   – Почти ничего, сразу перешла на другую тему, предложила чай. – Бен сделал большой глоток и облизнул губы. – Знаешь, она временами пугает меня своим спокойствием. – Бен круто повернулся и мрачно добавил: – Она так дьявольски спокойна.

   Подвинув стул, Рут села напротив.

   – Внешность обманчива, на самом деле она беспокойнее тебя. В этой женщине бушует вулкан. В любом случае не жди от меня сочувствия ни из-за этого, ни… из-за того бардака, в который ты влез, – заключила она, тыча пальцем в его форму. – Ты вполне мог подождать, а не лезть на рожон.

   – Ждать повестки?

   – Куда же вас отправляют?

   – Не сказали, они еще не совсем доверяют мне, – ухмыльнулся он. – Точно не известно, но поговаривают, что нас направят куда-то на юг. Я бы не отказался снова побывать во Франции. Верится с трудом, но я там родился. А значит, по праву явлюсь гражданином Франции.

   – Парле ву франсе, – с невероятным акцентом произнесла Рути, – не знаю, на что ты еще способен…

   Французский в ее устах звучал неподражаемо. Бен так хохотал, что даже расплескал виски.

   – Тебе бы только посмеяться, – улыбаясь, сказала Рути. Она подошла к юноше и, заглянув ему в лицо, порывисто обняла.

   Бен уронил голову ей на грудь, как когда-то давно, в беседке.

   – Я буду скучать, – еле слышно произнесла Рут.

   – Я тоже, Рути, – признался Бен. – Он освободился из ее объятий. Женщина давно взяла себе за правило никогда не отпускать его первой.

   – Пора налить, – заметил он, показывая свой пустой стакан.

   – Больше не получишь, – ответила Рут, – по крайней мере пока. Сейчас мы выпьем чаю и немного перекусим. У меня в духовке жарится кое-что вкусное, чувствуешь запах?

   – А где Мэри Энн? – поинтересовался Бен.

   – На танцах.

   – С Джо?

   – Не уверена. Может быть, это Том, Дик или Гарри, любой, на ком военная форма. Я ее предупредила, чтобы была осторожнее, если не хочет нажить себе неприятностей. А она ответила, что скоро их здесь не будет. Я ей и говорю, что мухи на мясо всегда прилетят, ни к чему лезть к мяснику на плаху.

   Ох, Рути! Бен со всей силы потер подбородок, чтобы не рассмеяться. Всегда найдутся мухи – охотники до мяса. Что бы он делал и как жил все эти годы, если бы не было Рути. Она единственная, кто не давала ему впасть в уныние, да и не только ему.

   – Ты ждешь отца? – спросил он.

   – Я жду его, когда вижу, что он идет.

   Бен снова отметил живость ее языка. Он слышал речь Рути гораздо чаще, чем родителей, которые, сколько он помнил, почти не разговаривали между собой.

   – Отец знает, что ты учудил?

   – Я не оставил бы его без поддержки, но у него есть на кого положиться. Алек Стоунхауз – хороший парень.

   – А как школа Джонатана и контора Гарри? Места за ними сохранятся?

   – Не думаю, чтобы это было так важно для Джонатана, попадает он в эту школу опять или нет. Мне кажется, брат и так собирался ее бросить и идти своим путем. Ты же знаешь, Рути, он способный, особенно ему удаются портреты.

   – Да, я знаю.

   – И Гарри без работы не останется. Бухгалтеры нужны всегда. Рути…

   – Да, я слушаю тебя.

   – Мне вчера пришло в голову, если я не вернусь, то кто станет оплакивать меня, кроме тебя?

   Рут на секунду застыла с тарелкой в руках, а потом набросилась на Бена.

   – Послушай-ка меня, дубина ты, неотесанная. Кто будет о нем горевать! И поворачивается у тебя язык такое спрашивать: отец твой будет первым, Мэри Энн, твои братья, да и еще много других, ты даже не знаешь, сколько людей о тебе думают. – Рут подошла к комоду, достала скатерть и ловким движением постелила ее на стол. – Ты настоящий чурбан, – продолжала она, – кроме нее никого не видишь. Тебе, парень, полезно запомнить, что не ты первый, кого мать не очень жаловала вниманием. А ты брыкаешься, потому что она с тебя пыль не сдувала.

   – Прекрати, Рути! – воскликнул Бен. – Ради Бога не надо мне сейчас это говорить. Речь совсем не о том, что она надо мной не трясется. Она же меня просто ненавидит. Всю жизнь я спрашивал себя, что бы отдал за одно ее доброе слово. И неизменно отвечал, что готов отказаться от всего: от отца, тебя, братьев даже от жизни, лишь бы мать хоть раз погладила меня по голове, как их. Если бы она хотя бы однажды поинтересовалась: «Что ты делаешь, Бен?». У них она постоянно это спрашивала. Но нет, я не дождался этого. Ты не можешь себе представить, что значит видеть, как ласкают братьев и наталкиваться на равнодушие и плохо скрытую неприязнь. У нее не находилось для меня даже теплого взгляда. Горечь и обида стали, как язва, разъедать мою душу задолго до того, как я увидел ее с любовником. Правда, братья никогда не принимали ее сторону, и это мое единственное утешение.

   – Нужно было давно уйти из дома, как я тебе советовала.

   – Да, знаю, ты говорила мне об этом, но я сын своего отца, у меня тоже склонность к мазохизму.

   – К чему? – женщина удивленно посмотрела на него.

   – Нам обоим доставляет удовольствие боль, – с грустной улыбкой объяснил Бен. – Иначе почему мы остались? И как мог он мириться с этим? Я думаю о потерянных годах его жизни, и спрашиваю себя: «К чему все это?» Но ответ не нужно искать далеко, он во мне самом. «Ты продолжаешь надеяться, – говорил я себе, – что произойдет чудо: мать изменится и улыбнется тебе. И когда панцирь отчуждения лопнет, ты хочешь быть рядом, чтобы с распростертыми объятиями принять ее». Господи! – Юноша закрыл глаза и отвернулся. – Мужчины – форменные идиоты, если считают женщин слабым полом. Ха! Слабый пол! Да у них кожа такая же толстая, как у носорога, а их упрямству и цепкости позавидуют даже гориллы. Они животные, примитивные животные, вот что такое женщины. – Бен повернулся и взглянул на Рути, такую маленькую, милую, по-матерински добрую, и ему стало неловко за свою вспышку. – Извини, Рути, – покаянно проговорил он.

   – К чему извиняться за правду, ты все верно сказал. Мы, женщины – животные, да, гориллы, носороги и все такое. А как еще могли бы мы выжить? Как, скажи, женщине перенести домогательства мужчин. А как бы мы могли вытерпеть роды, когда ребенок рвется наружу, разрывая тело матери? Только животные способны вынести такое, толстокожие животные, подобные носорогам. А ты решил, что скажешь о женщинах что-то новенькое? Вздор! – Она взмахнула рукой над столом, словно сметая с него хлам.

   – Рути, знаешь, ты кто? – сквозь смех спросил Бен. – Ты маленькая добрая колдунья. Слушай, давай еще выпьем, а?

   – Только после того, как ты поешь и выпьешь чаю.

   – А ты?

   – И я.

   – Ты меня успокоила, у тебя всегда это получалось.

   – Иди ты вон, – отмахнулась Рут и захлопотала у плиты.

   Бен снова сел, вытянул ноги к огню и задумался. Рути в шутку сказала ему идти вон, а ведь он действительно уходил. До этого момента Бен не сознавал до конца, то рвет все нити, связывающие его с прежней жизнью. Впереди была война.

Глава 3

   Плакаты с изображением Китченера уже успели намозолить всем глаза. На призыв: «Ты нужен Британии. Вступайте в армию. Боже, храни короля» послушно откликнулось большинство мужчин. Многим из тех, кто остался в стороне, выдали белые билеты. У кого-то имелись заболевания, а иные работали на специализированных производствах. На освобожденных от службы смотрели косо.

   Повсюду обсуждали стратегию действий Восточного и Западного фронтов. Когда в сентябре 1914 года германский снаряд повредил Реймский кафедральный собор, все сочли это святотатством. Настроение заметно улучшилось, после того как сэр Дейвид Битти потопил несколько немецких крейсеров в Гельголандской бухте[8]. Потери немцев превысили тысячу человек. Но не прошло и месяца, как немецкая подводная лодка в течение часа атаковала три британских крейсера и все три корабля пошли ко дну.

   К счастью, ни Джонатана, ни Гарри там не оказалось. Барбара впервые за много лет отправилась в церковь возблагодарить Бога.

   В октябре измотанная и обескровленная британская армия отступила от Антверпена. Дэн получил письмо от Бена, сын писал, что жив, хотя и был ранен, но руки-ноги целы. Барбара в церковь не пошла.

   Тем, кто кричал, что война к Рождеству закончится, пришлось проглотить язык вместе с рождественским угощением.

   В начале февраля Бен приехал домой в отпуск, и только тогда отец узнал, что сыну присвоили офицерское звание.

   Бен переступил порог родного дома в хмурый февральский день. Ничто в нем не напоминало того молодого человека в еще необмятом мундире рядового, что заезжал в этот дом прошлым августом. Бен сильно похудел, лицо его осунулось, скулы заострились. Он казался значительно выше своего роста, возможно, причина была в его манере держаться.

   Он вошел, незамеченный прислугой. Барбара спускалась по лестнице. Увидев сына, она остановилась, крепко стиснув перила, а потом, переводя дыхание, направилась к нему навстречу.

   – Вот неожиданность! – воскликнула она. – Почему не сообщил, что приедешь? Ах, ты теперь офицер! Ну, как ты? – Барбара говорила немного нараспев. Как хорошо, он помнил ее голос. – Твой… отец в гостиной. Он немного простудился. – Барбара сделала жест в сторону комнаты, словно приглашала пройти постороннего человека.

   Бен молчал и лишь смотрел на нее. Он снял шинель. В этот момент из кухни выбежала Бетти Роув.

   – Мастер Бен! Мастер Бен! – закричала она. – Какая радость! Эй, Ада, Ада! – позвала женщина, зная, что хозяйка отвернулась и не может услышать.

   Ада не замедлила появиться и тоже бросилась к Бену. Они пожали друг другу руки, как старые добрые друзья.

   – О, мастер Бен, вы уже офицер, – почтительно произнесла Ада, оглядывая юношу с головы до ног. – Вид у вас такой бравый.

   – Ада!

   – Да, мадам. – Ада отступила в сторону, чтобы Бен мог последовать за матерью. Он так и сделал, не забыв подмигнуть сначала Аде, а потом Бетти. – Кто бы мог подумать, вы снова здесь, – никак не могла прийти в себя Ада.

   Дэн сидел в кресле у камина. Когда открылась дверь, он не обернулся. Дэн дремал, и шум в холле разбудил его, но он не придал болтовне женщин значения.

   Барбара попала в его поле зрения, она приглашала кого-то войти. Дэн повернул голову.

   – Бен! Бен! – Он вскочил и, бросившись к сыну, обнял его. – Вот так сюрприз! – воскликнул отец, отпуская, наконец, Бена. – Откуда ты? Скорее проходи к огню. Такая мерзкая погода. Как ты? – Дэн смущенно умолк, почувствовал, что этот вопрос задавать не стоило.

   Когда они виделись в последний раз, Бен выглядел слегка полноватым, теперь же на нем и грамма лишнего не было. Форма сидела отлично и очень ему шла. Но все же он был слишком худой – кожа да кости.

   – По такому поводу не грех и выпить, – улыбнулся Дэн, повернувшись к Барбаре. – Мы сейчас выпьем, – отчетливо проговорил он.

   Она кивнула и улыбнулась не только ему, но и Бену.

   – Да, да, конечно, обязательно выпьем. – Барбара заторопилась из комнаты.

   Бен опустился в кресло. Внезапно он почувствовал усталость. Но это была не та мертвящая усталость, от которой цепенело тело и мерк разум. Не та усталость, что наваливалась на него на протяжении последних нескольких месяцев. Тогда его окружал холод, грязь, близко ходила смерть. Сейчас же его охватила теплая сладкая истома. Он дома, ему рады. Мать улыбнулась ему и назвала по имени. Бену хотелось уснуть, на душе у него было тепло и спокойно.

   – Как ты себя чувствуешь? У тебя все нормально? Как обстановка?

   – Сейчас неплохо, – ответил Бен, глубоко вздохнув.

   – Сейчас? А вообще как, неважно?

   – Мягко сказано.

   – Ты не писал, что стал офицером.

   – Это произошло так неожиданно, – усмехнулся Бен со своей прежней озорной улыбкой.

   – Ты все-таки, расскажи, как это случилось.

   – Ну, я сделал кое-какую грязную работу, скорее от страха, чем из-за храбрости. Там храбрецов нет. Один парень мне сказал, что быть смелыми нас заставляет страх. Сначала я его не понял. Но однажды он перестал бояться, став уж слишком отважным, а вечером его уже с нами не было.

   Бен умолк. Дэн не стал расспрашивать дальше, лишь сидел, молча глядя на сына. Бен изменился: исчезла мрачность и угрюмость, возможно, его прежние тревоги и обиды отодвинули на задний план более серьезные и важные проблемы, с которыми ему приходилось сталкиваться там, далеко, в промозглых траншеях.

   Вошла Барбара, неся на подносе графин со стаканами. Дэн разлил виски. Они молча подняли стаканы, как на настоящем празднике только без тоста.

   Барбара возобновила разговор.

   – Как долго ты пробудешь в отпуске? – спросила она, наклоняясь к Бену.

   – Три дня. – Показал он на пальцах и добавил. – Я здесь уже четыре дня.

   – Четыре дня, здесь, ты имеешь в виду в Англии?

   – Да, – кивнул Бен и пояснил, коснувшись формы: – Разные формальности.

   – Чтобы получить форму и все такое у тебя ушло четыре дня? – рассмеялся Дэн.

   – Нет, значительно дольше, – ответил сын. – Я должен был приехать еще в прошлом месяце, но произошла задержка. – А как остальные?

   – На прошлой неделе получили от них письмо. Ребята служат вместе, вполне довольны. После следующего похода обещали отпуск. Их письма занятно читать. Похоже, твои братья довольны жизнью.

   – Рад за них. Они все еще в Шотландии?

   – Нет, уже нет, – покачал головой Дэн. – Перед Рождеством они стояли в Портсмуте. – Он повернулся и взял кочергу. – Я думаю, они сейчас в море, – тихо добавил Дэн, помешивая угли в камине.

   Бен взглянул на мать.

   – А ты чем сейчас занимаешься? – спросил он. Хотя женщина не могла его слышать, он говорил с вежливой любезностью, будто обращался к знакомой.

   – Я? Шью, вяжу, кое в чем помогаю миссис Тернер, ты ее помнишь? У нас – свой Комитет. Мы организуем отдых и приют для молодых людей, что сейчас вдали от родных мест, ну ты понимаешь, – улыбнулась она, – те, что служат в армии.

   – Удачная мысль, для ребят это очень важно, – заметил Бен, но не прибавил, как сделал бы раньше: «Им бы надо пригласить и меня, я ведь тоже лишен тепла родного дома». Разговор на некоторое время прервался. – А как дядя Джон? – нарушил молчание Бенджамин.

   – Прекрасно, фабрика работает круглосуточно. Здесь почти то же самое. Стоунхауз вертится, как белка в колесе.

   – Я знал, что он хороший работник.

   – Как ты смотришь на то, чтобы ввести его в Совет?

   – Очень верно, он давно этого заслуживает.

   – Хорошо, я скажу Джону, он возражать не станет.

   – А как поживает тетя Дженни?

   – Все такая же. Ничто не в силах ее изменить: ни потоп, ни штормы, ни бури. Даже война и стихийные бедствия не властны над этой женщиной.

   Они улыбнулись.

   – Не знаю, как ты к этому отнесешься, – снова заговорил Дэн, – но Бриджи решила устроить в Хай-Бэнкс-Холле санаторий для выздоравливающих офицеров. Она не перестает удивлять меня. Старушке уже девяносто четыре, но она в здравом уме и твердой памяти. Бриджи все решила сама, после чего уже сообщила нам. Я сказал ей, что это больше касается тебя и мальчиков и нужно тебе написать. Но ты же знаешь, она имеет полное право распоряжаться домом. Что скажешь на это?

   – Думаю, идея прекрасная. Я – за. Полагаю, и остальные меня поддержат. Но ведь это так далеко, и дорога туда плохая.

   – Бриджи считает это даже плюсом. Покой и тишина – лучшее лекарство. Она успела переговорить со специалистом, доктором Фуллером. Он, как я понял, ведет переговоры с военным ведомством. Но ты же знаешь Бриджи, ей нет равных по части умения все устроить и организовать.

   – А где же она сама будет жить? Вернется в коттедж?

   – Нет, нет, она заявила, что поселится на том этаже, где детская.

   – А как же лестница, она что собирается по ней ходить?

   – Нет, что ты. Бриджи говорит, что вместо лестницы для прислуги можно вполне установить лифт.

   – Ей этого не добиться, особенно теперь, в военное время, – усомнился Бен.

   – Если ей удастся убедить военных, то все получится.

   – Да, вполне возможно, Бриджи – удивительная женщина.

   Барбара во время их разговора не проронила ни слова. Но сейчас она обращалась к Бену все так же приветливо.

   – Что ты хочешь на ужин? У нас есть свинина, можно заказать жаркое. Как думаешь? Есть холодная курица, но мне кажется, тебе захочется жареной свинины.

   Он смотрел на мать во все глаза. Она не забыла, что ему нравилось жареное мясо с хрустящей корочкой. Бен снова ощутил, как его обволакивает тепло и блаженный покой.

   – Да, я с удовольствием съем жареную свинину и с гарниром.

   – Конечно, с гарниром, – повторила она и вышла.

   Отец с сыном продолжали сидеть, молча глядя друг на друга, словно чего-то не договаривая. Если бы они высказали то, что было у них на сердце, разговор получился бы примерно таким:

   «Она изменилась», – произнес бы Бен.

   «Нет, ничего не изменилось, – разочаровал бы его Дэн. – Не обольщайся, все по-прежнему».

* * *

   Ужин прошел как нельзя лучше, и вечер в целом удался на славу.

   Несмотря на то, что Бен буквально засыпал в кресле.

   – Мне кажется, самое разумное для тебя, это пойти в кровать и хорошенько выспаться, – продолжила Барбара.

   – Ты права, хороший сон – это то, что мне сейчас больше всего нужно.

   Мать подала ему руку, но не сделала попытки поцеловать.

   Бен отправился наверх, в свою комнату. Все в ней осталось по-прежнему, как будто он и не уезжал. Быстро раздевшись, Бен забрался в постель и с наслаждением растянулся во весь рост. «Ни о чем не думать, только спать», – привычно приказал он себе, и отработанная привычка сработала. Юноша уснул так крепко и спокойно, как не спал ни разу с тех пор, как надел форму.

   На следующее утро Бетти принесла ему завтрак в постель. Неохотно открыв глаза, Бен уставился на столик на кровати со стоящим на нем нагруженным подносом.

   – Что это? – только и смог он выговорить.

   – А вы как думаете, мистер Бен? Это ваш завтрак. Хозяйка приказала подать вам его в кровать.

   – Она так сказала? – Бен окончательно проснулся.

   – Да, – подтвердила Бетти. – Сняв с тарелки салфетку, женщина принялась перечислять: – Два яйца, четыре куска окорока, сосиски и поджаренный хлеб. И обязательно все съешьте. – Бетти отступила от кровати. – Я рада вас видеть, мистер Бен. Мы все вам очень рады, – сердечно произнесла она.

   – Спасибо, Бетти, я тоже рад.

   – У нас новая кухарка.

   – Я не знал, а что случилось с Мей?

   – Ноги подвели.

   – Они уже давно не очень хорошо ее слушались, верно?

   – Да, но на этот раз совсем отказали, когда она несла кастрюлю с бульоном. Видели бы вы после этого пол! Хорошо еще, что бульон был не горячий. Новую кухарку зовут Энни, она хорошо готовит. – Бетти тряхнула головой и закончила: – Как следует отдыхайте, а мы постараемся во всем вам угодить.

   В первый раз в нем заговорил прежний Бен.

   – Слушай, Бетти, ты это серьезно? А что, кухарка, молодая? – зашептал он, наклоняясь к ней.

   – Ой, мистер Бен, – фыркнула, зажав рот Бетти. – Вы все такой же. Даже война не смогла вас изменить.

   Бен сидел, глядя на поднос, и повторял про себя: «Война вас не изменила, вы не изменились». Он решил последовать совету Бетти и использовать отпуск с наибольшей пользой. Сначала он навестит Рути. Потом проверит, живет ли по известному ему адресу мисс Фелисити Картрайт. Если она все еще обитает там и по-прежнему мисс, он пригласит ее в кино, потом они перекусят, а после – после будет после… Лучше ему предупредить домашних, чтобы его не ждали.

   У него впереди три дня, три дня перед тем, как снова вернуться в ад. Бен вспомнил, как Рути говорила, что Бог милостив к своим, а дьявол не обижает тех, кто подвластен ему. Но Бен сомневался, что ему пришлось в последние месяцы быть под началом того дьявола, о котором говорила Рути, уж очень мало милостей видел он от него. Прогоняя невеселые мысли, Бен заставил себя переключиться на еду. И с удовольствием принялся за завтрак.

Глава 4

   Наступил третий день его отпуска. Бен собирался уехать в двенадцать, чтобы успеть на поезд в 1.55 из Ньюкасла. Отец должен был заехать за ним на автомобиле и отвезти на станцию.

   Как и в предыдущие два дня, Бен позавтракал в постели, поболтал с Бетти, после чего принял ванну и, не спеша одевшись, спустился вниз.

   Барбара была в гостиной. В камине ярко горел огонь. Бен нашел сегодня мать особенно красивой.

   – Хорошо спал?

   – Отлично. Не поверишь, но я научился спать даже стоя. Если бы мне сказали об этом год назад, я бы лишь рассмеялся. – Он присел на диван в некотором отдалении от матери.

   – Хорошо провел время? – мягко спросила она.

   – Еще бы, будто побывал в раю.

   – Там, действительно, ужасно? – в голосе Барбары сквозила печаль.

   – Хорошего мало.

   – Как тебе кажется, скоро это закончится? – спросила она, помолчав.

   – Никто не может этого сказать, – криво усмехнулся Бен. – Мальчишки, играющие в солдатиков, больше разбираются в том, что делают, чем те, кто наверху.

   – Жаль, что ты не вместе с Джонатаном и Гарри. – Ее голос звучал почти ласково.

   – Я уже сам об этом не раз пожалел. По крайней мере не пришлось бы грязь месить.

   – Ты не будешь против, если я провожу тебя до вокзала? – спросила Барбара, не отводя взгляда от огня.

   «И она еще спрашивает», – подумал Бен, рассматривая профиль матери.

   – Я очень этого хочу, – ответил он ей словами и жестами, когда мать повернулась к нему.

   – Твой… твой отец приедет около одиннадцати.

   – Да, он сказал мне.

   На сердце у него снова потеплело. И Бен отметил про себя, что воспоминания о сегодняшнем дне каждый раз будут возвращать ему это чувство. Он поймал себя на мысли, что радуется разразившейся войне. Благодаря ей мать изменила к нему отношение. Он с удивлением осознал, что ни любовница, ни будущая жена не смогли бы заполнить пустоту в душе мужчины, страстно мечтавшего всю жизнь материнской любви. И как же после этого назвать мужчин? Только взрослыми мальчишками, детьми, младенцами, тянущимися к материнской груди. Бен не знал ее груди, он вырос на молоке кормилицы. Он вообще был так далек от нее до этих последних дней. Бен был счастлив, как никогда в жизни. Он испытывал сильное желание броситься к матери и обнять, но боялся этим испугать ее. «Теперь все изменится», – надеялся он.

   – Как было бы прекрасно, если бы все снова оказались вместе, – произнесла Барбара, глядя ему в глаза.

   – Да, – ответил Бен, – и это непременно произойдет, но позже.

   – Может быть, ты возьмешь с собой побольше теплых вещей? – предложила она.

   – Нет, спасибо, я взял все, что нужно.

   – Уже не так холодно… – произнесла она, глядя на солнце за окном. – Скоро наступит весна. Вам там будет легче в хорошую погоду, правда?

   – Конечно, значительно легче.

   Повисла неловкая пауза. И в этот момент до Бена донесся шум голосов снизу. Он повернул голову к двери и прислушался.

   – О Боже, нет! Нет! Господи, – причитала Ада, почти сразу к ней присоединилась Бетти.

   – Я на минутку, – сказал Бен. Он поспешно встал и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Юноша спустился вниз.

   У раскрытой входной двери стоял разносчик телеграмм, он протягивал Бетти листок, но она, закрыв фартуком лицо, трясла головой и все твердила: «Нет, нет, нет!».

   – Что случилось?

   – Вы только посмотрите! – Ада ткнула пальцем в разносчика.

   – Подождите кричать, это может быть все, что угодно, возможно, это телеграмма для меня, – хрипло произнес Бен. Но стоило ему взять телеграмму, как он сразу понял, что она предназначалась не ему, а мистеру Дэниелу Беншему, сверху стоял официальный штамп: На службе Его Величества.

   Бен похолодел. Он с трудом проглотил подступивший к горлу комок. «Нет, нет! только не это», – билась в голове единственная мысль, но сердцем он чувствовал правду.

   Бен развернул первую телеграмму и смог прочитать только «Гарри Дэниел Беншем…» Вторую он распечатывал уже не видя строк. Потом пелена перед глазами начала рассеиваться, и он смог разобрать отдельные слова: «С глубоким прискорбием… Джонатан Беншем…». Боже, Боже! Нет! Нет! Нет! Гарри! Джонни! Господи, за что? Почему ты допустил это? Вопрос прожигал его мозг. В этот момент наверху открылась дверь. Бен и женщины обернулись. Барбара, появившаяся на площадке, зачарованно смотрела на телеграммы в руках Бена. Никто не заметил, как она оказалась внизу и выхватила их у Бена.

   Юноша затаил дыхание, Ада с Бетти перестали плакать, испуганно глядя на хозяйку. Казалось, жизнь покинула Барбару: лицо ее посерело, тело напряглось и оцепенело. Она, не мигая, смотрела на Бена, ни один ее мускул не двигался. Прошло несколько секунд и из груди ее вырвался дикий, нечеловеческий вопль, мигом разрушив сковавшее всех оцепенение.

   В последний раз Бен обнимал мать, когда ему было восемь лет. Сейчас он стиснул ее в своих объятиях, пытаясь успокоить.

   – Мама! Не надо, ради Бога, не надо! – кричал Бен.

   К ним подскочила Ада и попыталась разжать руки хозяйки, намертво вцепившиеся в волосы. Уложенные в аккуратную прическу черные локоны распустились, шпильки дождем посыпались на полированный пол, но их стука не было слышно за стоявшим вокруг криком. Бен зажал уши, но крик не прекратился – это надрывался от боли его мозг.

   Бену с огромным трудом с помощью Ады и Бетти удалось увести мать в гостиную и уложить на диван. Обезумевшая от горя женщина металась и рвалась. Вдруг она неожиданно затихла. Бен отодвинулся и, не вставая с колен, задыхаясь, произнес, обращаясь к Аде:

   – Пошли за доктором. А ты, Бетти, беги на почту, пусть позвонят отцу.

   «Почему в доме до сих пор нет телефона, – с раздражением думал он. – Боже! Их больше нет, обоих. Теперь осталась жить только треть его существа. Они были единое целое. Вместе родились, вместе выросли. Даже она не могла их разделить. Ее любовь и ненависть оказались бессильны оторвать братьев друг от друга. Боже, неужели она тоже умрет?» – Бен в испуге приложил руку к груди матери, потом прижался к ней ухом. Он различил едва слышные удары. Бен приподнял ей веки: мать была без сознания.

   Он мысленно повторял и повторял имена братьев: «Гарри, Гарри, Джонатан, Джонатан, Гарри, Гарри…».

   Бен с трудом поднялся с колен. Он стоял, уронив на грудь голову, слезы ручьями текли по его щекам. Если кто-то должен был погибнуть, то почему жребий не пал на него? За последние месяцы смерть несколько раз близко подбиралась к нему. Дважды он приходил в себя и удивлялся тому, что все еще жив. Еще раз ему показалось, что его похоронили заживо. Когда его вытащили из-под тел четырех убитых им немцев, с лица его пришлось соскребать грязь, а еще грязью был забит его рот. В него влили горячий чай, и только после этого прошел шок, и он снова мог шевелить руками и ногами. «Но если бы он погиб, она бы не стала так убиваться», – с горечью подумал Бен.

   Он подошел к камину, положил на каменную плиту руки и уронил на них голову. Унылой чередой потянулись горькие мысли. Мир создал безумец. Этим безумцем был Бог. Как иначе объяснить назначение не имеющих цели мук. События прошедших месяцев, тот хаос, в который был ввергнут мир, не мог быть, как теперь казалось Бену, результатом человеческих деяний. Причиной этого кошмара не могла стать жадность или зависть той или иной страны или амбиции какой-либо нации. И политики не смогли бы сотворить весь этот ужас, потому что человеческий разум восстал бы и позаботился о своем выживании. Нет, здесь вмешалась высшая сила: безумный Бог тешил себя, играя со Вселенной. Его сила без разбора разила нации и отдельные семьи. Он обрекал людей на особые нестерпимые муки… Бен в отчаянии тряс головой. «Хватит, – говорил он себе. – Не надо винить Бога и рассуждать о посланной им боли. Страшнее всего не это. Надо искать причину, сводившую меня с ума внутри себя… Теперь я остался один. Вот, что главное, в этом заключался весь ужас случившегося. Рядом со мной никогда не будет Джонатана и Гарри. Две части моей души умерли». Сознавать это было невыносимо.

   Бен услышал тяжелый вздох. Он вернулся к дивану и опустился рядом с матерью на колени. Тело его сотрясала дрожь. Он схватил ее руки и ждал, когда она откроет глаза.

   Прошло несколько минут, наконец, веки Барбары поднялись. Он смотрел на нее, и в глазах его, полных слез, соединились любовь и сочувствие. Она вгляделась в него и, словно опять увидев кошмар, частью которого был он, откинулась на подушки. Вырвав из его ладоней свои руки, Барбара прижала их к груди. И в этот момент на лице ее отразилась жгучая ненависть и осуждение.

   Бен прочел осуждение и в ее глазах. Она винила его за то, что он остался жив, а ее горячо любимый Джонатан и дорогой Гарри погибли. Их больше не было в живых, а он, ее наказание в жизни, постоянное напоминание о давней трагедии, он остался цел и невредим.

   «Нет, о, нет», – казалось, простонала его душа.

   Странное чувство охватило Бена. Однажды ему уже пришлось его испытать. Это случилось, когда во время отступления он отстал от остальных. Прошла ночь, забрезжил рассвет, и Бен увидел, что лежит на каком-то подобии равнины… Ему было страшно ползти, но еще невыносимее – подняться. Ему казалось, что впереди край земли, и едва он сделает движение, как рухнет в бездонную пропасть.

   И теперь он вновь оказался на краю и хотел только одного: сорваться вниз и этим прекратить муку. Но тяжесть отчаяния была так безмерно велика, что накрепко держала его у роковой черты.

   Вошедший врач оттолкнул Бена, и рассудок вернулся к нему… пока, на какое-то время.

Край земли

Глава 1

   – Меня туда посылают, и не мне обсуждать это решение, я уже говорила.

   – Но ты можешь возражать.

   – А если я этого не хочу?

   Ханна Радлет посмотрела на мать, потом перевела взгляд на бабушку. Они стояли вместе, как стена, по другую сторону стола. Ханне было тридцать два года, помнила она себя лет с четырех, и с тех пор, когда возникал спор, мать и бабушка неизменно выступали единым фронтом. Отец стоял по одну сторону стола, а по другую – мать с бабушкой, бок о бок, с одинаковым выражением лица, как будто и мысли у них были одни и те же.

   Ханна выросла среди непрекращающихся сражений, раздирающих семью. Маленькая, она наблюдала за всем со стороны, а когда подросла, то оказалась втянутой в нескончаемые стычки.

   В двадцать два года девушка покинула поле битвы на ферме. Она теперь отчетливо сознавала, что вышла замуж за Артура Петтита, только чтобы освободиться от влияния бабушки и матери. Но не прошло и недели после свадьбы, как она поняла, что попала из огня да в полымя. Теперь ей пришлось вести свою борьбу и не только днем, но и ночью, поскольку муж в постели оказался грубым и безжалостным.

   Артур Петтит был аукционистом и агентом по продаже недвижимости. Их квартира находилась над его конторой, и Ханна считала, что это обстоятельство частично явилось причиной несчастья.

   Она часто задумывалась о том, как сложилась бы ее жизнь, если бы Артур не погиб спустя три месяца после их свадьбы. Как все говорили, смерть его была героической. Артур входил в контору и увидел ребенка, беззаботно переходившего дорогу. А в это время навстречу бешеным галопом неслись запряженные в телегу лошади; телега раскачивалась, и с нее в разные стороны скатывались бочки.

   Эти лошади с пивоварни, любимицы городка и спокойнейшие создания, понесли потому, что двое молодых бездельников ткнули их, шутки ради, шляпными шпильками.

   Муж Ханны и тот ребенок погибли. Весь город их оплакивал и жалел Ханну. Она плакала открыто, а когда оставалась одна, также не могла удержаться от слез, поскольку ей было неловко, что она не чувствовала ничего, кроме облегчения. Она снова получила свободу (не только от мужа, но и от матери с бабушкой) и твердо решила не связывать себя снова брачными узами.

   Ханна отказалась вернуться домой и стала работать няней, но дело у нее не пошло. Ей казалось, что это козни матери с бабушкой, которые принуждали ее снова жить вместе на ферме. У Ханны участились приступы ревматизма, которым она переболела в детстве. К счастью, болезнь не дала осложнений на сердце, но время от времени ее мучили сильные приступы.

   Когда после одного из таких приступов отец увозил Ханну из больницы, она сказала:

   – Имей в виду, я не останусь дома.

   – А я и не хочу этого, – ответил он, и Ханна знала, что его слова искренние. Хотя он и нуждался в ее поддержке, однако позволил бы дочери уйти и не попытался бы удержать.

   Она пролежала в постели пять недель. Но только через пять месяцев полностью окрепла и встала на ноги. И в это время ее снова втянули в очередную стычку. И Ханна снова ушла. Слезы, упреки, увещевания, – ничто не помогло, как только она смогла сама о себе заботиться, ее нельзя было удержать.

   – Ты упрямая и избалованная. И испортил тебя отец, – без устали повторяла мать. – Он не только исковеркал мне жизнь и сделал несчастной бабушку, но и тебе изуродует судьбу. Вот увидишь, подожди немного.

   Когда Ханна была маленькой она неизменно жалела отца. В то время она еще не знала о той женщине и их связи. А когда ей исполнилось пятнадцать, мать выложила Ханне всю правду.

   – Рыбалка! – кричала она. – И ты ему веришь. Раскрой пошире глаза. Пора тебе узнать, каков на самом деле твой распрекрасный отец. Он много лет живет двойной жизнью, на два дома, да, на два дома.

   У него есть любовница, которая отняла вот это. – Мать похлопала по пустому месту на платье, где должна была быть нога. – Она само исчадье ада, замужняя женщина, у нее хороший муж и трое сыновей. Но ей все мало. Ее ничто не может удовлетворить. Она хочет весь мир, никак не меньше, это же Молленовское отродье! Если Бог услышит мои молитвы, ее смерть будет долгой и мучительной и сознание ее останется ясным до конца… Где, ты думаешь, он был всю ночь на прошлой неделе? У него соскочил обод с колеса. Обод, как же! А выходной, раз в неделю, на котором он так настаивал. Отец часто брал тебя с собой в город, скажи, часто?

   Ханна слушала мать, чувствуя, как сердце сжимается от непонятной боли. Ей вспомнились все отговорки отца, когда он не хотел брать ее с собой в Хексем, Ньюкасл или в другое место, куда он собирался. И тогда же ей пришло в голову, что она видела ту женщину. Они встретились в базарный день в Хексеме. Ханне было тогда десять или одиннадцать лет. Она пошла побродить по лавочкам. А отец оставался на площади. Вернувшись, она застала его разговаривавшим в переулке с незнакомой женщиной. Ханна подошла и положила руку отцу на плечо, и женщина пристально на нее посмотрела.

   – Это Ханна, – сказала тогда отец.

   Она помнила, что женщина была красивой. (Слова «элегантная» Ханна тогда не знала, однако теперь, слушая мать, подумала, что женщина была именно элегантной.) Но на лице ее застыло напряженное выражение, Ханна еще решила, что отец о чем-то поспорил с этой шикарно одетой красавицей.

   – Ты иди пока на рынок, а я тебя сейчас догоню, – сказал ей отец. Он вскоре поравнялся с ней, вид у Него был встревоженный. – Ханна, ты можешь кое-что для меня сделать, – попросил ее отец по дороге домой.

   – Да, папа, я все для тебя сделаю, – ответила она.

   Он остановил двуколку и взял дочь за руку.

   – Не говори маме и бабушке о той женщине, что ты сегодня встретила.

   – Хорошо, – пообещала Ханна и вскоре забыла о той встрече, пока в пятнадцать лет ей не напомнили.

   Теперь она все знала о той женщине, что происходила из рода Молленов, и какая связь существовала между ней и бабушкой Радлет. Более того, Ханне было известно и о Бриджи, в далеком прошлом гувернантке, потом содержанке Томаса Моллена, а теперь хозяйке Хай-Бэнкс-Холла, где размещался госпиталь для раненых, в котором она собиралась работать.

   – А ты знаешь, что в этом доме полно ненормальных?

   – Мама, ради Бога, не говори глупости, – резко возразила Ханна.

   – Не разговаривай со мной в таком тоне.

   – А ты не говори о том, чего не знаешь.

   – Да, там сумасшедшие. Твой дядя Джим говорит, что с дороги слышны их крики.

   – Ох, уж этот дядя Джим, ему бы рассказы писать или в газете открыть колонку сплетен. Он вечно собирает всякие слухи.

   – Ну, довольно, Ханна. – Теперь в наступление двинулась Констанция. – Не говори так о дяде Джиме. Он всю жизнь работал и заботился о твоей матери до того, как она пришла в этот дом.

   – Мне кажется, лучше было бы для всех, если бы он этого не делал, и тогда бы мы не чувствовали себя обязанными ему до конца своих дней.

   Женщины потрясенно молчали, а Ханна тем временем спокойно продолжала:

   – Эти люди ничуть не больше сумасшедшие, чем вы. Некоторые получили контузию при взрыве снаряда, часть попала в газовую атаку, а кое-кто не может ходить. – Она подалась вперед и вскинула подбородок. – А вы знаете, что случается с людьми, которые не могут ходить? У них здесь, – Ханна постучала себя по голове, – все как будто взрывается. Но они обыкновенные парни, которым просто здорово досталось.

   – Ты, я смотрю, много о них знаешь. – Констанция прищурилась.

   – Нет, не так много, пока не много. – Ханна смело взглянула на бабушку. – Но судя по тому, что я видела…

   – Видела? – Сара, тяжело опираясь на костыль, заковыляла к столу. – Так ты там уже была?

   – Да, была… А еще я видела старую колдунью, миссис Беншем, ту, что вы называли Бриджи. – Ханна повернулась к бабушке и осуждающе закивала головой. – У меня не укладывается в голове, как вы могли так враждовать с этой старушкой. Может быть, выглядит она и не очень, и лицо у нее как печеное яблоко, и вся она высохшая и сморщенная, но ум у нее светлый, и все это знают. А еще ее уважают, очень уважают.

   – Довольно! – резко воскликнула Констанция и, пристально посмотрев на внучку, отвернулась. Упоминание о Бриджи болью отозвалось в ее сердце. Она снова ощутила тоску, схожую с тоской по родному дому. Часто по ночам воспоминания возвращали Констанцию в далекое прошлое. С высоты прожитых лет то время казалось необыкновенно светлым и радостным. Майкл был молод и Барбара тоже, на ферме устраивали праздники, и все танцевали. Сара танцевала с молодым хозяином фермы, даже Бриджи танцевала. Она была очень легка на подъем. Бриджи, Бриджи…

   Давняя ревность, измены, даже ее неудачный брак с Дональдом Радлетом – все это виделось теперь Констанции в ином свете. Это была размеренная и спокойная жизнь по сравнению с ее нынешней, где не оставалось места ничему, кроме ожесточения, взаимных обвинений и упреков.

   Констанция не хотела признаваться себе, что не страдала бы так, если бы Барбара стала женой Майкла. Но в душе знала: это правда, ведь тогда она не потеряла бы связь с сыном. И теперь рядом с ней не стояла бы невестка, которая, хотя и приобщилась немного к культуре, благодаря Констанции, но продолжала мыслить на уровне людей своего происхождения – самого низкого слоя работников фермы.

   Усилия Констанции могли бы принести более ощутимые плоды, если бы Сара была счастлива. Но увечье наложило отпечаток и на ее разум. И Сара постепенно превратилась в маленькую крикливую мегеру. Однако все эти годы Констанция стояла на ее стороне, убеждая себя, что Сару по-человечески можно понять и кто-то должен был ее поддержать. Одновременно она твердила себе, что этим отстаивает свою моральную правоту.

   Снова и снова она дивилась тому, что Майкл, никогда не отличавшийся сильной волей (одно время он беспрекословно подчинялся ей), оказался способен долгие годы поддерживать любовную связь. Мало того – он поставил их перед выбором. Констанция хорошо помнила, как много лет назад он предъявил им ультиматум. Как обычно, все происходило в кухне.

   – Выбирайте, – сказал им тогда Майкл, – и это мое последнее слово, потому что вы мне смертельно надоели. Дайте мне идти и дальше своей дорогой и жить так, как сейчас, и тогда все останется по-прежнему. Но если вы будете настаивать, чтобы я оставался дома, я сообщу вам, когда придется собирать вещи, потому что продам ферму… вот так! – Майкл щелкнул пальцами, и этот звук прозвучал как выстрел. И действительно, его слова, как пули, пронзили ей сердце. – Да, я вижусь с ней. Вижусь, и решение теперь за вами. Можете не беспокоиться. Я не оставлю вас среди голого поля. Недалеко отсюда стоит коттедж Палмера. Он давно пустует. Это даже не коттедж, а настоящий дом с шестью комнатами. Я поинтересовался о цене. С домом продается участок в два акра. Вам будет вполне достаточно, чтобы себя прокормить. Но как я сказал, решение за вами. – И с этим Майкл ушел, а они смотрели ему вслед, обомлев от потрясения, не в силах вымолвить ни слова. С того дня Констанция неустанно молилась, желая, чтобы Божья кара настигла это исчадие ада, поскольку эта женщина была отпрыском проклятого рода и сама являлась дьяволом во плоти.

   Но зимы сменялись веснами, шли годы, а молитвы Констанции оставались без ответа. Прошел слух, что Барбара снова оглохла, но точно никто ничего сказать не мог. Однако было доподлинно известно, что ее двое сыновей погибли, утонули с кораблем. В этот день, когда Констанция об этом узнала, она сказала себе: Барбара теперь поймет, что такое настоящее горе. Но у нее оставался еще один сын.

   И вот теперь Джим доложил, что сын Барбары находился в Хай-Бэнкс-Холле с помутненным рассудком. Кто-то из персонала рассказал Джиму, что этот парень был самым тяжелым больным. Ему выделили отдельную комнату, но не потому, что особняк после смерти Бриджи переходил к нему, а из-за его агрессивности. Он набрасывался на всех и каждого по любому, даже незначительному поводу.

   И Ханна собиралась там работать.

   Констанция не могла точно определить свои чувства, но в одном она не сомневалась: вовсе не забота о безопасности внучки не давала ей покоя. Ханна была женщиной хладнокровной и упрямой и при необходимости вполне могла постоять за себя. С обидой и досадой Констанция сознавала, что ее внучка собиралась отправиться в дом, где когда-то жила она сама, и более того, Ханна признала Бриджи хозяйкой этого дома.

   Констанция считала, что во всей истории меньше всего пострадала Бриджи. И в этом она видела несправедливость: все их несчастья так или иначе оказывались связаны с Бриджи. Если бы она не стала любовницей их дяди Томаса, никаких бы трагедий не произошло. За исключением того случая, когда кузен Дик едва не убил судебного исполнителя.

   Ход ее мыслей прервался, когда дверь открылась и в кухню вошел Майкл.

   Майкл выглядел на все свои пятьдесят три года. Его светлые, когда-то пшеничного цвета волосы, теперь окончательно побелели. Он слегка располнел, лицо покрывали морщины, наметился двойной подбородок, но все же он по-прежнему оставался привлекательным и интересным мужчиной.

   Стоило ему переступить порог, как он сразу понял, в чем дело. Да и Сара не стала бы его долго держать в неведении.

   – Ты знаешь, куда она собралась? – крикнула Сара.

   Майкл подошел к раковине у окна, не спеша подкачал воду и только потом ответил.

   – Да, знаю.

   – Еще бы тебе не знать, – ядовито прошипела Сара. – Не удивлюсь, если это ты ее надоумил, решил, что уже она готова войти в семейный круг.

   – Советую быть поосторожнее, – сказал Майкл Саре, продолжая неторопливо мыть руки. Вытерев их, он остался стоять, глядя в маленькое окно над раковиной.

   – Ты с этим согласился, – констатировала Сара, сдерживая гнев.

   Майкла несколько смутило решение Ханны, когда она рассказала ему об этом. Даже не считал, что не стоит громоздить оскорбление на оскорбление. Но дочь была самостоятельным человеком, свободным делать выбор. И это ему очень нравилось. Но все же Майкла мало радовало, что Ханна будет работать в Хай-Бэнкс-Холле. Помимо того, что его мать и жена считали этот дом враждебным, вдобавок там жил Бен, оставшийся в живых сын Барбары. И хотя Майкл чувствовал, да и знал тоже, что она не питала к сыну теплых чувств, и все-таки могла подумать, что его дочь и… Сары… собиралась работать и жить в этом доме, и могла бы встретиться с Беном. Кто знает. Майкл покачал головой в такт мыслям. Ему казалось, что их всех оплела незримая паутина, в центре которой огромный паук неумолимо затягивал их вглубь, увлекая к неотвратимому концу…

   Майкл тряхнул головой, стараясь отогнать мрачные мысли, которые в последнее время все чаще досаждали ему. Он не мог себе раньше представить, что Барбара явится причиной его беспокойства. Но это было так. Она стала болезненно одержимой. Майкл оставался главным в ее жизни. Но одно дело любить и принимать любовь. Дни, проведенные с Барбарой, скрашивали его жизнь, а ее делали мягкой и терпимой. Но потом в ней наметился перелом. Это произошло еще до гибели сыновей. Майклу казалось, что в глубине души Барбара осуждает его, не переставая безумно любить. Это было тем более вероятно, что он нарушал и не раз, данные ей обещания.

   Он должен был оставить этих двух женщин, когда Ханна выросла и смогла себя обеспечивать, но не сделал этого, поскольку осознал и пытался объяснить Барбаре, что эти женщины нуждаются в заботе. Его мать старела на глазах (даже десять лет назад она выглядела очень старой), и Сару ему надо было обеспечивать. Но главное, Майкл был перед Сарой в долгу, он должен был нести этот крест за то, что Барбара ее покалечила.

   Все так перемешалось, запуталось, временами это становилось просто невыносимо.

   – Когда ты уезжаешь? – спросил Майкл, поворачиваясь к дочери.

   – Когда решу.

   – У тебя с собой вещи?

   – Нет, их вчера перевезли из госпиталя в особняк.

   У Констанции и Сары одновременно вырвался вздох удивления, смешанного с возмущением.

   – Я приготовлю двуколку, – сказал Майкл и вышел, ни на кого не взглянув.

   Ханна посмотрела на мать с бабушкой: те молча взирали на нее. Потом мать, неловко повернувшись, заковыляла прочь из комнаты.

   – Девочка, девочка! Ты не знаешь, что творишь, – качая головой, печально проговорила Констанция и последовала за невесткой.

   Оставшись одна, Ханна опустила голову и сильно зажмурилась. Этим двум женщинам всегда удавалось заставить ее чувствовать себя виноватой. Каждый раз, когда она уходила от них, сердце ее сжималось от жалости. Но она не должна позволить им ее сломить. Если она не выстоит – ей конец. Она должна уйти, и если даже окажется, что Хай-Бэнкс-Холл полон сумасшедших, в нем ей все равно будет лучше, чем под крышей родного дома.

Глава 2

   Те, кто бывал в Хай-Бэнкс-Холле до войны сейчас бы его не узнал. Слева от лестницы находилась приемная, справа – вокруг маленьких столиков – стояли мягкие кресла.

   На двери гостиной была прибита табличка: «Частная собственность – не входить». И действительно, в этой забитой до отказа комнате была собрана дорогая мебель с первого этажа и большинство картин. Столовая почти полностью сохранила свой прежний вид и назначение, только в ходу не было столового серебра и китайского фарфора – их заменяла посуда попроще.

   Единственной комнатой в доме, которой не коснулись какие-либо изменения, была библиотека. Ее называли местом отдыха.

   Маленькая столовая рядом с кухней стала спальней и гостиной сестры-хозяйки, а в других комнатах в этом же коридоре разместили персонал.

   Все спальни на первом этаже были переоборудованы в палаты, за исключением самой маленькой в дальнем конце коридора у новой лестницы, ведущей на этаж, где раньше находилась детская.

   В палату превратилась и галерея, но двери, ведущие из нее на площадку и в широкий коридор с лифтом, были всегда заперты. Пациенты прозвали галерею «Бункером для психов». Большинство из них начинали знакомство с особняком именно с «Бункера». Потом, когда их переставали пугать зарешеченные окна, и они были в состоянии оценить роспись потолков (это случалось через несколько дней, недель, а то и месяцев) их переводили в палату «Е». Далее следовали палаты «Д», «С», «В». Для одних переход проходил быстрее, для других медленнее. Но, наконец, наступал день, когда они оказывались в палате «А». После чего бывшие пациенты жали всем руки, благодарили начальницу, целовали приглянувшихся сестер и садились в экипаж, отвозивший их на станцию. Миссис Беншем не нравились автомобили, но она разрешала въезжать в свои владения санитарным машинам и фургонам, привозившим продукты.

   Бен не проходил через «Бункер». Как только он появился в особняке, ему отвели отдельную комнату. Некоторые офицеры сочли это несправедливым. Все они прошли через «Бункер», и справедливо полагали, что новичку следовало там побывать в первую очередь, ибо ночи напролет от него не было покоя.

   Сестра-хозяйка положила конец жалобам.

   – Джентльмены, – сказала она. – Я думаю, капитан Беншем имеет право на отдельную маленькую комнатку в своем собственном доме.

   Недовольные извинились, сказав, что все понимают и больше от них не услышат ни слова.

   Но им с трудом удавалось сдерживать обещание, потому что Бен, казалось, специально дожидался наступления полуночи, чтобы закатить очередной «концерт». Сперва он просто говорил, потом начинал вопить, а под конец выкрикивал такое, что у всех горели уши. Ему делали укол, и только тогда он успокаивался. Пациенты снова глухо роптали, кроме того, они считали, что негоже няням возиться с Беном. Ему больше подошел бы «Бункер», где работали санитары. Уж они нашли бы способ с ним справиться. Все сходились на том, что к Бену надо приставить санитара, чтобы он дежурил у него и день, и ночь. Но санитаров не хватало для «Бункера», и вопрос отпал сам собой.

   Капитан Беншем остался в своей крайней комнате. За ним присматривали специально назначенные сестры. А когда они оставляли его одного, дверь комнаты неизменно запиралась.

   Ханна проработала в Хай-Бэнкс-Холле три недели до того как ей пришлось познакомиться с капитаном Беншемом.

   Случилось так, что ухаживавшая за ним сестра Бинг слегла с воспалением миндалин. Внушительные габариты этой сестры производили впечатление. Ее подменяла сестра Конвей, которая не была такой крупной, но тоже могла постоять за себя. Кроме того, Бог не обидел ее голосом, так что в случае необходимости, она могла призвать к себе на помощь весь дом.

   Свободной оказалась лишь сестра Петтит. Она не имела специальной подготовки, и ей поручали работу, не требовавшую особых знаний: она присматривала за больными в колясках, наблюдала за пациентами в палате «Д» и старалась добиться связной речи от обитателей палаты «С». И вот начальница распорядилась проводить сестру Ханну Петтит в комнату капитана Беншема, где девушка должна была познакомиться с сестрой Конвей, которая введет ее в курс дела.

   Первое, что бросилось Ханне в глаза, когда она увидела капитана, была белая прядь в черных волосах – отличительная черта Молленов. Но она перестала об этом думать, когда получше разглядела самого капитана.

   Он сидел в кресле у окна. Ханну поразила его каменная неподвижность, совершенно неестественная для живого человека. Ей приходилось обмывать мертвые тела, но даже в них сохранялось больше мягкости. Хотя их сердца перестали биться, но тела еще не окостенели. Этот же человек напоминал статую.

   Если бы не худоба, он был бы крупным мужчиной. Черные волосы подчеркивали мертвенную бледность лица. И глаза его были черными, но тусклыми, без живого блеска, как перегоревший уголь. Он сидел, положив руки на колени ладонями вниз. Этот мужчина кого-то ей напоминал, но Ханна не могла припомнить, кого именно. Сфинкса, а, может быть, Авраама Линкольна? Он, скорее, был похож на каменное изваяние, а не на человека.

   – Вот так он сидит часами, – объясняла сестра Конвей, не заботясь о том, чтобы понизить голос. – Но не доверяйте этому спокойствию. Он может очнуться в любую минуту. И тут, будто плотина рушится, начинает говорить без умолку. Рассказывает все, как будто сознает, с кем говорит. Его трудно понять, но на днях он назвал меня по имени, я чуть не упала. Бедняга. – Она подошла и погладила его по голове, как ребенка. – Ты можешь заниматься обычными делами: убирай, меняй цветы, но все время следи за ним, – наставляла Ханну сестра Конвей. – Не пропусти момента, когда он очнется. Не знаю, откуда идет этот сигнал, что его толкает, но кажется, будто внутри у него что-то щелкает и будит его. И еще. Он может молчать и смотреть на тебя, тогда не уходи, это его раздражает, а спокойно продолжай делать свои дела: вяжи, читай и все такое. Запомнила?

   – Да. – Ханне хотелось получше рассмотреть этого мужчину, сына любовницы отца. Но она заставила себя сначала заняться делами.

   Комната ей понравилась, она не имела больничного вида. Здесь стоял большой комод, платяной шкаф из красного дерева и туалетный столик. Вот только кровать была железная, как в палатах.

   Наконец, Ханна позволила себе присесть. Она устроилась в кресле по другую сторону окна и взглянула на своего подопечного.

   – Бедняга, – девушка не заметила, как вслух произнесла свою мысль.

   Теперь она могла его как следует рассмотреть. Ханна отметила, что мужчина в свое время был хорош собой, судя по его росту, сложению и богатой шевелюре. У него были правильные черты лица и крупные полные губы. Ханна с трудом сдержалась, чтобы не вздрогнуть и едва усидела на месте, заметив, как он шевельнулся. Движение было едва заметным, он чуть повернул голову в ее сторону. Ей показалось, что мраморная статуя оживает на глазах. Ханне стало не по себе.

   Когда его взгляд сосредоточился на ее лице, она тоже заглянула ему в глаза и робко улыбнулась. Девушка не знала, как ей себя вести, надо ли заговорить, или лучше помолчать. Сестра Конвей никаких рекомендаций на этот счет не давала. И Ханна решила заговорить.

   – Хорошее утро, – слегка запинаясь, произнесла она, кивнув на окно. Немного помолчала и продолжила: – В парке так красиво. – Снова последовала пауза. – Жаль, что сад перекопали и сделали огород. – Ханна судорожно глотнула. – Как будет хорошо, когда вы достаточно окрепнете и сможете выходить прогуляться. – Голос ее тут же стих, едва она уловила на его лице чуть заметное движение, легкой рябью тронувшей кожу. Но, возможно, это ей показалось.

   Услышав легкий стук в дверь, Ханна испытала огромное облегчение. Молодая горничная вкатила тележку с чаем и выпечкой.

   – Спасибо, – поблагодарила Ханна. – Дальше мы сами справимся. Она закрыла дверь и подкатила тележку к окну. Мужчина продолжал смотреть перед собой. – О, печенье, – бодро произнесла Ханна. – А они вас здесь балуют. На еду грех жаловаться. Масло, хлеб, булочки, джем. А, клубничный, интересно, есть ли в нем деревянные хвостики? – Она с улыбкой покачала головой.

   Ханна налила чай и подкатила тележку к нему поближе. Сняв его руку с колен, поставила ему на ладонь чашку с блюдцем. Ее предупредили, что ел он сам. Это очень удивило девушку. Она не могла понять, почему он на долгие часы впадал в оцепенение, если мог двигаться. Она следила, как капитан пил чай. Он не отхлебывал напиток, а вливал в себя, не обращая внимания, что чай горячий. Видеть это было очень странно.

   – Вам хочется пить, – сказала Ханна, вновь наполняя чашку. Она подала ему в руку тарелочку с половинкой намазанного маслом кекса.

   Ел он тоже весьма необычно – откусывая маленькие кусочки, долго и медленно их жевал, прежде чем проглотить. Девушка предложила ему вторую половинку кекса, но мужчина не притронулся к нему.

   – Ну, попробуйте еще, – уговаривала она, заглядывая капитану в лицо. – Съешьте еще кусочек. Он такой вкусный. Вы должны есть. Вы такой большой и худой, вам надо поправляться. – В этот момент Ханна мысленно поругала себя, что разговаривает с ним, как с ребенком. Впрочем, он и был не лучше ребенка. – Ну, ладно, как хотите, – она собралась взять у него тарелку, но его пальцы не разжимались, а в следующую минуту мужчина уже подносил кусок ко рту. – Вот и хорошо, – обрадовалась Ханна, – значит, вам все-таки захотелось его съесть, правда? Я не стану заставлять вас есть хлеб с маслом, – проговорила девушка, после того как он расправился с кексом. – А к джему у меня нет особого доверия. Мой отец клялся, – сообщила она, доверительно наклонившись к нему, – что знает фабрику, где делают деревянные хвостики, чтобы потом бросать их в клубничный и малиновый джем. – Она тихонько рассмеялась.

   Ханне стало немного неловко, что она заговорила с ним о своем отце. Мужчина не отводил от нее внимательных глаз. Она повернулась к тележке и взяла кусок булки с изюмом.

   – Попробуйте, мне кажется, вкусно.

   Он медленно, но решительно отстранил ее руку и, дотянувшись до тарелки, взял кусок хлеба с маслом. Ханна глядела на него в немом изумлении. Капитан понимал, что ему хочется! Его разум временами прояснялся. Значило ли это, что он понимал речь собеседника? Девушка решила, что ей лучше быть осторожной и не обращаться с ним, как с ребенком. Бедняга. Глядя на него, она вспомнила услышанную в детстве сказку о великане, которого запер в своем замке другой великан и морил голодом.

   Но вдруг он сам протянул руку и взял хлеб с маслом. Ханна решила рассказать об этом сестре Конвей. Через час она все ей выложила.

   – Неужели? Ты в этом уверена? – поразилась та.

   – Да, он отодвинул в сторону булку с изюмом и взял кусок хлеба с маслом.

   – Ой, я обязательно расскажу об этом старшей сестре, и доктору тоже будет интересно…

   Но это известие оказалось не новостью. Старшая сестра объяснила сестре Конвей, что и в госпитале у капитана Беншема наблюдались просветления но, к сожалению, непродолжительные. Более того, в его истории болезни сообщалось, что после таких проблесков сознания ему становилось хуже: усилия его утомляли.

* * *

   Всю следующую неделю Ханна с полудня подменяла сестру Конвей. А в пятницу она встретилась с отцом своего пациента и миссис Беншем.

   Ханна не видела «старую леди» с того дня, как приходила в особняк на беседу с начальницей. Да и тогда она видела ее только мельком, у лифта. Но ей не надо было объяснять, что маленькая, сухонькая старушка со сморщенным лицом и прямой спиной и есть та самая Бриджи. Ханна узнала бы ее даже если бы к старой даме не обращались с особым почтением.

   Около трех часов сама сестра-хозяйка проводила в комнату пожилую леди и невысокого мужчину.

   – А мы к вам, капитан Беншем, – бодрым голосом объявила сестра-хозяйка. – К вам сегодня два посетителя: ваш отец и… – Она всегда затруднялась, как называть Бриджи в разговоре с этим человеком. – И миссис Беншем, – вышла из положения женщина.

   Фигура в кресле осталась неподвижной. Казалось, он так же безнадежно глух, как и его мать.

   – А это сестра Петтит, – представила Ханну сестра-хозяйка. – Сестра Конвей закончила дежурство, а у сестры Бинг воспалились миндалины. И это в конце зимы. Но болезнь приходит, когда ее совсем не ждешь, такова жизнь.

   Сестра сделала Ханне украдкой знак уйти за ширму. Рассуждения сестры показались девушке немного странными, но ей пришло в голову, что та чувствовала себя слегка неловко, провожая хозяйку в одну из комнат принадлежавшего ей дома, будто обычную посетительницу.

   – Если сестра вам понадобится, она будет рядом. – С этими словами сестра-хозяйка попрощалась и удалилась.

   Ханна присела за ширмой в дальнем углу комнаты и раскрыла книгу. Но ей не читалось. Через несколько минут она отказалась от попыток углубиться в чтение. Любопытство взяло верх, и она стала прислушиваться к происходящему в комнате. То, что она услышала, заставило ее неодобрительно покачать головой. Отец говорил с сыном, как и все остальные – словно с ребенком.

   А Дэн именно таким и видел сына. Как всегда, ему было трудно с ним обращаться. Если бы Дэна вынудили сказать правду, он бы признался, что приходит в эту комнату через силу. Ему было невыносимо смотреть на Большого Парня. Слезы рвались наружу.

   Бедный Бен! Бедный парень! Если бы он погиб, это была бы милость Божья. Но временами Дэн думал иначе. Он, напротив, был рад, что Бен не погиб. Ведь сын остался единственным его порождением, плотью от плоти его. Джон был тоже одной с ним плоти и крови, но это было другое.

   Иногда Дэн отказывался верить, что перед ним его сын. Осталась только внешняя оболочка, дважды отмеченного в сводках за храбрость человека, мозг которого сгорел в пламени войны. Врачи называли эту болезнь военным неврозом, проявившимся на фоне воздействия отравляющих газов. Это случилось в сентябре 1915 года. По злой иронии газ, выпущенный из их же окопов по противнику, ветер отнес обратно. Через несколько минут недалеко от Бена разорвался снаряд. Внешних повреждений Бен не получил, лишь превратился в живой труп. Но выглядел парень значительно лучше, если о нем можно было так сказать, чем в госпитале, где отец увидел его несколько месяцев назад. Дэн не мог без содрогания вспоминать о том ужасном месте. Наблюдать взрослых мужчин, которые вели себя, как младенцы, было выше его сил.

   Доктор сказал, что случай с Беном не такой уж редкий. Он назвал это погружением в себя. Бен как будто окружил себя ледяной стеной, отгородившись от реальной жизни. Но доктор выразил надежду, что со временем он «оттает».

   И он, действительно, иногда «оттаивал», но в этом состоянии становился совершенно невыносимым; без конца говорил, кричал, рыдал, ругался и что еще хуже – набрасывался на всякого, кто к нему приближался. Его успокаивали только сильной дозой лекарств.

   Эти вспышки привели к более строгой изоляции, и постепенно периоды оцепенения удлинялись, а взрывы активности ограничились словесной формой.

   Дэну пришлось потратить немало усилий, чтобы добиться перевода сына в особняк. Военное начальство почему-то решило, что в Хай-Бэнкс-Холле должны проходить реабилитацию пациенты после ранений и контузий средней тяжести.

   Дэн начал, как всегда.

   – Ты слышишь меня, Бенджамин? Ты меня понимаешь? Ты лучше выглядишь, парень, идешь на поправку. Доктор доволен. – Он заглянул в немигающие глаза и кивнул. – Здесь Бриджи. Хочешь на нее посмотреть? Она спустилась со своего этажа и добралась сюда, чтобы навестить тебя. – Дэн произнес все это отчетливо, с расстановкой.

   – Дэн, не говори так. – Голос Бриджи был тихим и надтреснутым, но в нем еще звучали интонации прежней мисс Бригмор. – Говори с ним нормально. Я совершенно уверена, он все понимает, несмотря на свое состояние. – Она вспомнила, что Кэти когда-то так же говорила с Лоренсом. Бедная, бедная Кэти. Ей так будет ее не хватать…

   За ширмой раздался шум, как будто упала книга.

   – Да, вероятно, ты права, – согласился Дэн. Он кашлянул и печально продолжал: – Твоя тетя Кэти вчера умерла. Бедная милая Кэти, ты ее помнишь?

   Их глаза были обращены на колено Бена. Он стучал по нему пальцем.

   – Ну вот, что я говорила, – тихо заметила Бриджи. – Я уверена, он хочет что-то сказать. Он пытается, посмотри на его лицо.

   Бриджи повернула к себе лицо Бена своей высохшей морщинистой рукой. И в тот же момент он прищелкнул языком, но губы его остались неподвижны. Из-за ширмы выскочила Ханна, когда цоканье повторилось, на этот раз громче, губы его разлепились, и с них скороговоркой стали срываться слова.

   – Мерфи! Мерфи!.. адское пламя… Мерф… кровь на тебе… командование, чертово командование… ад… недоумки… недоумки… иди Мерфи!..

   Ханна держала его руки, они дрожали, словно по ним пропускали электрический ток. Она повернулась к Дэну, который помогал Бриджи подняться.

   – Извините, но вам придется уйти.

   Дэн кивнул, и выражение лица его было таким же печальным, как и у его сына.

   Когда за ними закрылась дверь, возбуждение Бена немного улеглось, руки дрожали меньше, слова он выговаривал четче, и все время, не отрываясь, смотрел на Ханну, словно просил о чем-то. Крупные слезы покатились из его глаз, веки тоже дрожали.

   – Все хорошо, все хорошо, – приговаривала Ханна, обнимая его, как ребенка. Она прижала его щеку к своему плечу, стараясь остановить лавину слов, но Бен продолжал говорить. В этом невнятном потоке она различала названия местностей, мест сражений, потом он стал повторять слова, которые походили на стихи. И снова и снова говорил одно и то же: «Плавал во чреве, как головастик в кувшине, на нити, что держит в руке Господь».

   Больной повторил эти слова не меньше десяти раз. Она подняла его голову со своего плеча и усадила Бена поглубже в кресло. Ее движения совпадали с ритмом его слов. Он снова начал вспоминать Мерфи, но уже не так взволнованно. Ханна села рядом, и взяла его безвольную руку в свои.

   – А кто такой Мерфи? – мягко спросила она.

   – Мерфи Мерфи… распадается…

   – Кто это Мерфи?

   – Мерфи, Мерфи… везде внутренности, Мерфи.

   – Кто такой Мерфи? Расскажите мне о нем. Он ваш друг? Другой офицер?

   – Мерфи мудрый, Мерфи, мудрый…

   Дверь открылась и вошла старшая сестра.

   – Ему плохо? Что-нибудь серьезное?

   – Нет сестра, небольшой приступ.

   – Люди такие нечуткие. Им бы следовало быть более внимательными. Не надо было рассказывать ему о тете. Его отец считает, что он из-за этого разволновался. Через полчаса вас сменят, – сказала сестра Дил, бросая взгляд на часы. – А завтра у вас выходной, да?

   – Верно, сестра.

   – Вам повезло, что ваш дом близко.

   – Да, сестра.

   Сестра Дил подошла ближе и смахнула нитку с халата Бена.

   – Жаль, что миссис Беншем против автомобилей, вас бы завтра могли подвезти.

   – Не беспокойтесь, сестра, Джейком в своем фургоне перевезет меня через холмы.

   – Это далеко?

   – Около семи миль.

   – У ваших родителей ферма?

   – Да, сестра. Ферма называется Вулфбер, волчий вой.

   – Вам нравятся эти места?

   – Да. – Девушка помолчала. – Да, мне здесь очень нравится. – И Ханна говорила правду. Если бы в ее доме царил мир и покой, она согласилась бы всю жизнь прожить среди этих холмов.

   – А вот я этого сказать не могу. – Перед Ханной стояла не строгая сестра, а просто молодая женщина. – Я еще никогда в жизни не бывала в такой глуши. А чем… вы занимались, как проводили время, до войны?

   – Ну, находились занятия, – пожала плечами Ханна. – По крайней мере теперь мне кажется, что свободной минуты не оставалось. А в конце недели я ездила с отцом в Хексем, я всегда с таким нетерпением ждала этой поездки…

   К реальности их вернули громкие вопли Бена. Слова его было трудно разобрать.

   – Мне кажется, его лучше уложить в постель, – посоветовала сестра. – Я сделаю ему укол. Его слишком разволновали. Я по-прежнему считаю, что им было лучше промолчать о тете.

   Тем временем этажом выше (как раз над ними) Дэн мерил шагами комнату.

   – Прекрати и сядь, – сказала ему Бриджи. – Успокойся, ты ничем не поможешь.

   Дэн послушно сел, потом поставил локти на колени и уткнулся в них лицом.

   Бриджи несколько раз облизнула сморщенные губы, потом крепко сжала их как будто старалась сдержать какое-то чувство.

   В свои девяносто пять Бриджи хорошо сознавала, что ее сердце не сможет выдержать сильных эмоций. Переживания разрушали здоровье, и в последние годы она все чаще с благодарностью думала о выработанном за долгие годы работы гувернанткой умению сдерживать свои чувства. Она на пальцах могла пересчитать случаи, когда позволила выплеснуться своим эмоциям. И теперь для Бриджи было главным удержаться на прежних позициях, не отступая от своих принципов.

   – Его состояние стало лучше, – говорила она спокойным и ровным голосом. – Тебе стоит быть благодарным и за это.

   – Временами я думаю, что лучше бы ему было умереть.

   Бриджи в душе согласилась с Дэном, но вслух сказала другое.

   – Он в хороших руках. А вот о ком надо поговорить, так это о Лоренсе, о его судьбе. Если он попадет в один из приютов, то вряд ли о парне позаботятся. Ни за какие деньги не найти людей, которые относились бы к нему с любовью.

   Дэн выпрямился, стиснув рукой подбородок.

   – Ты ничем не можешь ему помочь. И придется тебе с этим смириться.

   – Я с тобой не согласна.

   Он повернул к ней голову.

   – Дэн, я как раз думаю об этом. – Мисс Бригмор ткнула пальцем в его сторону. – Перед тем как я скажу, что у меня на уме, прошу тебя, сразу не возражай. Конечно, приходится признать, что я старая и мое тело не имеет былой силы. Но разум мой ясен, как и тридцать лет назад. Больше того, я стала мудрее и рассуждаю более здраво. – Бриджи сложила на коленях костлявые руки и продолжала: – Мне всегда очень нравился Лоренс… Раньше других я научилась с ним общаться. Я говорила много раз и тебе в том числе, что его ум мог бы сделать честь даже профессору. Он бы далеко пошел, если бы его сознание не перегородила стена. А теперь мы имеем тридцатилетнего мужчину с разумом пятигодовалого ребенка. Так вот, что я предлагаю, Дэн… Его надо привезти сюда. Подожди, подожди. – Она предупреждающим жестом остановила его возражения. – Согласна, я могу скоро умереть: на следующей неделе, а, может, и сегодня вечером, но не исключено, что еще поживу и дотяну до сотни, если очень постараюсь.

   – Если привезешь сюда Лоренса, тебе это вряд ли удастся.

   – Сядь, Дэн, сядь, ты рассуждаешь так, будто бедный парень постоянно буйствует, а он ласковый и тихий, как…

   – Да я все это знаю, но ведь он мужчина чуть ли не двухметрового роста.

   – Которого сдует и порыв ветра.

   – Дело не в это. Не закрывай глаза на очевидные факты, Бриджи. Он мужчина как бы то ни было.

   – Он – мальчик, Дэн, ребенок.

   – Но ты же не думаешь, что с ним сможет справиться обыкновенная экономка, как миссис Рени. Кто будет за ним присматривать?

   – Если миссис Рени не справится, найдем кого-либо другого.

   – Бриджи, будь благоразумной. – Дэн придвинул свой стул поближе к ней. – С Лоренсом и без того хватало бы сложностей, если бы дом оставался свободным, а теперь у тебя только один этаж. Места мало. Ты вспомни, сколько хлопот было с его стружками и поделками. Он завалит тебя ими с головой.

   – Я возьму его занятие под контроль. Он будет заниматься резьбой только в комнате рядом со своей спальней. И вот еще что, я не Кэти. Я найду применение его фигуркам. Сколько лет я твердила Кэти, что нужно продавать вырезанных Лоренсом животных, а деньги пустить на пожертвования, но она меня не слушала. У них в доме две комнаты доверху забиты этими фигурками. Даже жалко, что они не имели недостатка в деньгах, иначе мать не смотрела бы на его занятие, как на детскую забаву. Она бы видела смысл его существования. Я никогда не понимала такого отношения. Это было единственное слабое место в ее системе воспитания и обучения Лоренса.

   – Конечно решать тебе, Бриджи. – Дэн поднялся и снова принялся расхаживать по комнате. – Дело твое, но не говори потом, что я тебя не предупреждал, когда начнешь спотыкаться на каждом шагу о груды деревянных собак, кошек, лошадок, баранов и прочих уток, кур, куропаток и фазанов… – Дэн неожиданно остановился. – А что будет с имением и домом? Ведь он наследник, сэр Лоренс Ферье – какая трагедия. А сэр Фрэнсис едва ли долго проживет. Я вот думаю, представляла ли себе Кэти такую ситуацию? Хотя должна была. Что написано в ее завещании, любопытно было бы узнать.

   – Да, интересно.

   – Тебе известно, что в нем? – Дэн прищурился.

   – Да, она обсуждала его со мной.

   – И будущую судьбу Лоренса?

   – Да.

   – Как же она себе это представляла? Уверен, что твое теперешнее предложение в ее планы не вошло.

   – Нет, об этом Кэти не подумала. Она решила, что имение должно быть продано, и кто-то из вас, ты или Джон, возьмете Лоренса к себе.

   – Боже! – Дэн опустил голову и отвернулся. – Так вот, что тебя подтолкнуло решиться на такой шаг.

   – Нет, не только это. Я предложила бы такой вариант в любом случае, поскольку уверена: как бы ни воспринял это Джон, Дженни сразу упадет в обморок. А Барбара… ну, если она не может выносить собственного сына, едва ли захочет заботиться о таком, как Лоренс. Все это я говорила Кэти, но она считала, будто ты, Дэн, сумеешь переубедить Барбару… Она тебя очень любила, ты был ее любимым братом.

   – О, Бриджи, не заставляй меня стыдиться себя самого, – печально произнес Дэн, качая головой.

   – Извини, но я не думала ни о чем подобном. Но раз уж разговор коснулся Барбары, хочу спросить тебя: ты пытался втолковать ей, что навестить Бена – ее долг, как бы она к нему ни относилась.

   – Нет, Бриджи, потому что уверен – это бесполезно.

   – Она все такая же?

   – Даже еще хуже. Она все больше уходит в себя. За месяц мы не обменялись и десятком слов.

   – Мне искренне жаль, что все так сложилось, Дэн.

   – Пусть тебя это не волнует, Бриджи. Я уже настолько привык к такой жизни, что не знал бы, как себя вести, если она вдруг изменилась бы.

   – Дэн.

   – Да, Бриджи.

   – Ты позволишь задать тебе нескромный вопрос?

   – Ты прекрасно знаешь, что можешь спрашивать о чем угодно.

   Последовала пауза.

   – Она продолжает с ним встречаться?

   – Насколько я знаю, да, – ответил он, тоже помолчав. – Барбара время от времени уезжает, иногда не ночует, но в последние годы это случается все реже.

   – Годы, долгие годы. – Бриджи нетерпеливо тряхнула головой. – Все это тянется четверть века, даже больше. Такое положение противоречит ее натуре. Я предполагала, что Барбара порвет с ним, когда он откажется оставить семью, а Майкл именно так и поступил. Мне казалось, она не сможет продолжать оставаться на вторых ролях. Я думала, Барбара образумится, убедившись, что он совсем не бог… И все же виню себя во многом из того, что произошло. В первую очередь, мне не следовало вмешиваться, пусть бы она вышла за него замуж. Извини, Дэн, но мне на самом деле не следовало становиться у нее на пути.

   – Что сделано, того не вернешь, Бриджи. Все в прошлом, и в очень далеком. И не нужно винить себя. Ты оказалась только частью всей этой путаницы, как, собственно, и я.

   – Дэн, ты вел себя честно и открыто и поступил благородно.

   – А что понимать под благородством? Ведь все дело в том, с какой стороны на него смотреть. В моем благородном поступке было больше корысти. Мне нужна она, я хотел ее больше всего на свете. Даже когда все это началось, я продолжал хотеть ее. Мне кажется, поворотным моментом стал тот день, когда Барбара заметила, что Рут беременна и захотела ее вышвырнуть. Я понял, она считала меня легковерным дураком, и еще меня возмутила ее самоуверенность и несправедливость к Рути. С тех пор душа моя зачерствела.

   – Что с ней будет дальше, Дэн?

   – Не могу сказать, Бриджи.

   Бриджи взглянула на свои руки: пальцы мелко подрагивали. Она сцепила их и крепко стиснула.

   – Дэн, она очень несчастна. Ее окружает стена глухоты, а рядом нет никого: ни мальчиков, ни тебя, ни меня.

   – У нее есть все, что ей необходимо, Бриджи, по крайней мере, я на это надеюсь. Возможно, тебе покажется странным, что об этом говорю я, но это действительно так. Надеюсь, что встречи с ним дают Барбаре то, что ей нужно в жизни.

   Бриджи взглянула на него и поняла: он говорит правду. Такова любовь. И если когда-либо мужчина по-настоящему любил женщину, то это был Дэн. Любовь его жила и теперь. Бедный, бедный Дэн…

Глава 3

   Было подсчитано, что 1 июля 1916 года[9] погибло девятнадцать тысяч английских солдат и пятьдесят семь тысяч ранено. За всю войну не было еще дня, когда потери оказывались такими огромными. Солдаты поднимались в атаку волна за волной, а пулеметы немцев косили их как траву. Окрестности реки Соммы стали кладбищем армии генерала Китченера. Трагедия имела свой отзвук в Британии. И все же люди продолжали петь и смеяться. Они посмеивались над «Стариной Билли», – творением художника-карикатуриста Бэрнсфадера. На плакате был изображен средних лет солдат с пышными усами, лицо его выражало стойкость и вызов смерти. Надпись под карикатурой гласила: «Если знаешь цель получше, к ней и иди».

   Если бы «цель получше» означала дом, многие были бы готовы дорого за нее заплатить.

   Ситуация на море была не лучше, чем на суше. Флоты Германии и Великобритании затеяли игру в прятки у полуострова Ютландия. Почему же Британия не показывала свое превосходство на море? Но нация унывать не собиралась. Звучали бодрые песни «Долог путь до Типперэри», «Сестра Сюзи шьет солдатам рубашки», «Пусть ярко горит огонь в очагах»…

   И как-то незаметно подошло Рождество.

   Нигде настроение не было таким бодрым, как в Хай-Бэнкс-Холле. За осенние месяцы пятнадцать офицеров, попрощавшись с товарищами и расцеловавшись с персоналом, отправились в военное управление, чтобы узнать о своей дальнейшей судьбе. Год назад любой из них, не задумываясь, готов был «перепрыгнуть канаву» (так они именовали Ла-Манш), но теперь никто не горел желанием пересечь пролив.

   В последние месяцы «Бункер» работал с повышенной нагрузкой. Количество коек в нем удвоилось. Но общая атмосфера в особняке в рождественскую неделю 1916 года была приподнятой, царившее здесь оживление напоминало суету в сельском доме в преддверии праздника.

   За день до торжества все пациенты, за исключением обитателей «Бункера» и Владельца Замка (как беззлобно окрестили Бена), были заняты предпраздничными хлопотами. Кто-то резал остролист, из которого потом плели рождественские венки, часть пациентов клеила гирлянды, другие затем их развешивали.

   Больше половины украшений уже заняли свои места. Не только на полке над камином, но и по всем углам вестибюля можно было видеть вырезанные из дерева фигурки животных и птиц всевозможных пород и размеров. Одни были вырезаны без особого изящества, другие – с особой тщательностью, однако все работы отличало поразительное умение автора передавать движение.

   На стене висело объявление по поводу рождественского представления «Спящая красавица». В списке действующих лиц и исполнителей под первым номером значилось: Красавица-принцесса – майор Эндрю Корнуоллис. Ниже был прикреплен листок с расписанием автобуса: время прибытия вместе с гостями и время отбытия на станцию.

   Под этим объявлением было любовно выведено мелом: «Животные Лоренса – Фонд пожертвований для Красного Креста. На 17 декабря – 88 фунтов стерлингов. Надеемся, что Дед мороз дополнит сумму до 100 фунтов. Благодарим за участие».

* * *

   Когда-то Бриджи посоветовала Кэти не расстраиваться из-за Лоренса, потому что он станет ей утешением. И предсказание сбылось. Особенно сильно Кэти почувствовала это после смерти Пэта. Но Бриджи и представить не могла, что он сможет утешить кого-либо еще, тем более группу мужчин, прибывших в Хай-Бэнкс-Холл после того, как им пришлось пройти сквозь ад. И тем не менее в особняке все без исключения привязались к Лоренсу: и пациенты и персонал. Возможно, в некоторых случаях симпатии к нему объяснялись тем, что пациенты Холла сознавали: их заточение здесь – временное. А этот высокий худощавый нестареющий мужчина с неизменной улыбкой на лице был осужден на пожизненное заключение.

   К Лоренсу практически никто не испытывал жалости, потому что невозможно жалеть человека, постоянно излучавшего счастье. Некоторые наиболее мудрые из пациентов даже завидовали Лоренсу. Ему никто не давал специального разрешения разгуливать по всему дому. Это получалось как-то естественно, само собой. В родном доме его свободу никто никогда не ограничивал, и Бриджи не стала менять привычный для него порядок. За единственным исключением, к которому ему сначала было нелегко привыкнуть, поскольку дома Лоренсу позволяли разбрасывать стружки, где угодно, слуги только успевали их подбирать.

   Первое время в доме Бриджи Лоренс жалобно плакал, как ребенок, лишившийся матери. Плакал он и тогда, когда ему разрешили вырезать только в комнате рядом с его спальней. Но со временем успокоился и смирился, и в этом ему помог появившийся у него новый интерес. Он теперь находился среди мужчин, и ему нравилось, что их так много вокруг.

   Со стороны могло показаться, что Лоренс с равным вниманием относится ко всем, кто с ним разговаривал, но на самом деле все обстояло не совсем так. У Лоренса были свои симпатии. И больше всего он привязался к человеку, живущему в комнате в конце коридора у лестницы, ведущей наверх к детской.

   Их встреча произошла случайно. Лоренсу нравилась сестра Петтит, или Петти, как здесь называли Ханну многие, у нее всегда находилось время, чтобы его выслушать. И более того, она разбиралась в лошадях. «Это – тяжеловоз», – говорила она, глядя на его работу или: «Какой красавец получился гунтер[10], а это шотландский пони – до чего милый». Лоренс ценил ее знания и одобрение. Он не умел ни читать, ни писать, но по картинке мог вырезать любое животное.

   Как-то раз, спускаясь по лестнице, Лоренс заметил, как Ханна прошла по коридору и исчезла в дальней комнате. Он последовал за ней и, как всегда, не задумываясь, открыл дверь и вошел. Тут он и увидел мужчину, сидящего в кресле у окна.

   – Ах, Лори! – взволнованно воскликнула Ханна, – тебе сюда нельзя. – Она попыталась увести его, но он не послушался, а вместо этого прошел к окну, сел напротив мужчины и протянул ему козленка, которого держал в руках.

   Бен долго смотрел на Лоренса, потом медленно поднял голову и взял фигурку.

   Ханна молча наблюдала за ними. Они были почти одного возраста, роста, но Бен, хотя и имел больной вид, продолжал оставаться мужчиной, а Лоренс… Как можно было назвать Лоренса? Ребенок, мальчик, некто, казавшийся временами скорее духом, чем созданием из плоти и крови. И они приходились друг другу двоюродными братьями. Ее поразила эта мысль.

   Может быть, это был голос крови, но между ними установилась внутренняя связь. Именно к Лоренсу обратил свой первый осознанный вопрос Бен.

   Лоренс стал частым гостем у Бена. Прошло два месяца после их первой встречи. И вот однажды Бен пошевелился в своем кресле и неожиданно спросил:

   – Сколько тебе лет?

   – Сколько мне лет? – Лоренс имел привычку переспрашивать. Он взглянул на Ханну и стал размышлять вслух: – Я большой, мне больше десяти, правда, Петти? Правда, больше, да?

   – Да, Лоренс, – подтвердила она, не сводя глаз с Бена. – Тебе больше десяти, даже больше двадцати.

   – Мне больше двадцати, – обрадованно сообщил Лоренс.

   – Больше двадцати, – повторил за ним Бенджамин.

   – Ой, это чудо, настоящее чудо! – не удержалась от восторженного возгласа Ханна.

   И все согласились с тем, что произошло чудо: отец Бена, миссис Беншем, сестра Бинг, сестра Сеттер, занявшая место сестры Конвей (которая призналась, что еще одна зима в особняке, и она окажется на одной из коек в «Бункере»). Порадовались также сестра Дил и доктор, потому что этот вопрос стал прорывом, началом выздоровления.

   – Он взялся за ледоруб и теперь начнет долбить свой ледяной панцирь, – улыбнувшись, сказал доктор.

   Ханна радовалась отъезду сестры Конвей, так как дежурила теперь у Бена целый день. И каждый шаг пациента к выздоровлению считала личной победой. С самого начала Ханна была уверена, что он поправится, и постоянно говорила об этом своему отцу при каждой встрече.

   Ханна перестала ходить домой в выходной, иногда она не появлялась там по несколько недель. А когда переступала, наконец, порог, то выслушивала все те же упреки, ядовитые намеки и неизменное копание матери в прошлом.

   Иногда Ханна договаривалась встретиться с отцом в Хексеме или Эллендейле, чтобы пообедать вместе и побеседовать. Ханна говорила открыто и часто гневно, когда разговор касался запретной темы. Девушка спрашивала отца, почему она никогда не навещала сына. Что же это была за женщина, если так поступала.

   Майкл встречал ее наскоки, понурив голову и плотно сжав губы, и повторял всегда одно и то же:

   – Я тебе говорил, ты… не понимаешь, да я и не жду, что поймешь. Все это непросто, ответ не лежит на поверхности, а запрятан глубоко.

   Однажды она ответила ему, что вообще все чувства скрыты внутри. И что ей труднее всего понять: как он мог испытывать многие годы глубокую любовь, лишившую их дом счастья, к женщине, не имеющей сострадания к собственному ребенку?! Которая даже не захотела взглянуть на своего сына, когда тот больше всего в ней нуждался.

   Этот разговор состоялся месяц назад. Ханна хорошо помнила, как отец поднялся из-за стола и молча вышел на улицу. Когда она догнала его, он поднял на нее бледное, искаженное гневом лицо.

   – Мы никогда не ссорились с тобой, Ханна, и я не хочу этого сейчас. Бесполезно мне пытаться объяснить тебе все, потому что ты не поймешь. Скажу лишь одно. Бен олицетворяет для нее человека, которого она не выносила с детства и чей портрет висел над камином в коттедже, где она жила. Этот человек всегда казался ей неприятным и грубым, а когда она узнала, что отвратительный старик – ее отец, мир для нее перевернулся. И я был рядом… И… Бен. С самого рождения он являлся для нее копией отца.

   – Но это же не его вина. Ее разум должен был подсказать ей, если она вообще имела разум. Почему она не могла ему это простить? Из того, что я знаю, могу сказать, она…

   – Не надо, молчи, Ханна. – Голос отца был непривычно жестким, и сам он стал вдруг каким-то чужим. А затем резко отвернулся и ушел.

   После этого случая Ханна всего один раз побывала дома. Мать и бабушка, как две колдуньи, учуяли ее размолвку с отцом. И Ханна с горечью отметила, что обе этому несказанно обрадовались и были с ней невероятно ласковы и приветливы. Но так как им не удалось ничего у нее выудить, то расстались они, как всегда – холодно.

   С тех пор Ханна чувствовала себя очень одиноко, а еще ее не покидало напряжение. И работа не помогала избавиться от мыслей о домашних. Наоборот, еще больше приближала их к ней, потому что, находясь в комнате Бена, Ханна снова ощущала себя в центре водоворота.

* * *

   – Идите сюда, посмотрите, как они тащат бревно. – Ханна взяла Бена за руку и помогла встать с кресла, а потом направилась с ним к окну, приноравливая шаг к его шаркающей походке. – Каким же образом они собираются затащить его в дом, – со смехом говорила она, показывая вниз. – И что будут с ним делать, если им все-таки удастся? Оно точно не для камина.

   Бен посмотрел вниз в ту часть двора, откуда вела подъездная аллея.

   – Никогда… им… его… не втащить, – произнес он, стараясь четче выговаривать слова.

   – Интересно, что же они задумали. Хотя все, что угодно, потому что я вижу капитана Рейна и капитана Коллинза, а от них можно всякого ожидать. Какой снег красивый. Но его ночью так много выпало. Не знаю, сможет ли пройти автобус на станцию, и мне едва ли удастся перебраться через холмы. Вчера еще оставалась надежда, а сегодня об этом нечего и думать.

   – Не сможете попасть… домой? – спросил он, поворачиваясь к Ханне.

   – Нет.

   – Ж-ж-жаль.

   – А мне – нет. – Она отвернула его от окна. – В самом деле, нет. – Здесь будет гораздо интереснее, чем дома. Могу вам сказать точно, что Рождество веселее всего встречают в больницах, я всегда этому удивлялась. – Ханна снова усадила Бена в кресло, затем выпрямилась и сказала, глядя на огонь в камине: – Правда удивительно, что у людей перед Рождеством появляется столько энергии делать добрые дела? В этом определенно что-то есть, – заметила она, тряхнув головой, – а теперь я ухожу. – Она повернулась, посмотрела на Бена и как-то непроизвольно коснулась его щеки. – Ведите себя хорошо, в обед увидимся.

   Его голова повернулась за ней, словно на шарнире. Он видел, как Ханна зашла за ширму и потом появилась оттуда в наброшенной на плечи голубой накидке.

   – Первое, что вам нужно сделать после войны, – произнесла она со смехом, – это провести вдоль лестниц и коридоров трубы с горячей водой. Не помешало бы их иметь и в комнатах, что возле кухни. – Ханна взглянула на него, потом скорчила веселую рожицу и вышла.

   Бен медленно повернул голову к огню. Его мысли текли так же медленно и были такими же бессвязными, как и речь. «Ведите себя хорошо… Первое, что вам нужно сделать после войны…» Она считает, что после войны он станет хозяином в этом доме. В ней жила слепая вера. Она была упрямой. Он впервые столкнулся с ее упрямством, когда еще находился в другом, призрачном мире. Ее настойчивость представлялась ему рукой, шарившей в поисках его в темноте. Он знал, что она там, но не касался ее. Ее голос, ласковый и спокойный, убеждал и звал за собой. Он пробился к нему из-за необъятного пространства залитой кровью нейтральной полосы. Ее голос не походил на резкие и пронзительные голоса двух других женщин: одной крупной, а второй – красивой. Эта не была ни крупной, ни красивой, но имела приятный голос, и называла его парнем, когда они были одни.

   И чем-то напоминала Рути. Она навещала его на прошлой неделе, а, может быть, еще раньше. Ее привозил отец. Рути растревожила его. Они оба его растревожили. Рути не могла говорить, и Бен не услышал от нее простых житейских мудростей. А у отца на лице читалось такое отчаяние, что Бену уже давно, когда он еще был заперт в тесной каморке своего разума, хотелось крикнуть отцу: «Не смотри на меня так, перестань показывать мне, что я слабоумный».

   В такие минуты Мерфи сказал бы: «Не горячись. Твой отец так не думает, просто беспокоится за тебя». Мерфи всех всегда оправдывал.

   Но Мерфи сошел с ума, когда они заперли его в этой клетке. Он клял докторов, сестер, санитаров, особенно санитаров. Но, перебравшись сюда, Мерфи с уверенностью произнес: «Отдыхай спокойно, парнишка, с тобой все будет в порядке, отдыхай спокойно».

   Он называл Бена парнишкой, как она зовет его парнем. Мерфи Ханна тоже понравилась с самого начала. «Она лучше всех остальных, – заметил он. – Особенно смотреть не на что, но вот глаза… Могу точно сказать, она тебе не надоест. Конвей. Ты устал от ее лица, а Бинг! Да, Бинг, мужеподобная Бинг, с мышцами, как у чемпиона по борьбе в полутяжелом весе. Ставь на Петтит, парнишка, не ошибешься», – так советовал ему Мерфи.

   Но он сопротивлялся даже ей, не желая быть никому обязанным… А потом появился тот парень, он был одной с ним крови. Парень его не помнил, а вот он – помнил. Бен сразу же его узнал. Это был его двоюродный брат. Бен подумал, что они очень схожи, оба жили в тесных клетках сознания, с одной лишь разницей: каземат, в котором был заточен тот парень, имел большие светлые окна.

   В камине перегорело полено, оно с треском разломилось, и кусок вывалился на каменную плиту. Бен сознавал, что следует взять щипцы и бросить полено в огонь, но он не мог сделать над собой усилие.

   Да, усилие, это то, что было для него неимоверно трудным, почти невозможным. Бен израсходовал все силы в отчаянном, головокружительном броске, чтобы спасти Мерфи, как тот дважды до этого спасал его. Какую-то ничтожную долю секунды Бен держал в руках смерть. Потом схватил Мерфи, и они прижались друг к другу, как страстные любовники, и в следующее мгновение скатились в спасительную воронку от снаряда. С минуту они лежали, пережидая, пока не осядет земля после взрыва, затем над ними воцарилась тишина, словно чья-то незримая рука прихлопнула разбушевавшегося маньяка. Прошло несколько секунд, показавшихся им вечностью…

   – Давай, – пробормотал Бен, выплевывая изо рта землю. И они с Мерфи стали карабкаться по другой стороне воронки, а когда выбрались, их накрыла отравленная волна.

   Они лежали ничком, их разделяло всего несколько метров. И тут новый взрыв вздыбил землю, на этот раз поглотив всю Вселенную. Снаряд разнес все вокруг и выпотрошил Мерфи.

   Когда Бен пришел в себя, то увидел, что стоит неподалеку от Мерфи, точнее… что недавно было Мерфи. Над ним простиралось небо, все остальное куда-то исчезло, даже земля. Осталась только узкая ее полоска, самый край, к которому словно приросли его ноги, а вокруг – бесконечная пустота. Он достиг края земли и хотя желал сделать последний шаг и присоединиться к Мерфи, но чувствовал, что не в силах двинуться с места.

   Его повалили и втащили в траншею. После чего окружающее пространство сжалось до размеров крохотной темной каморки, куда он вступил и с тех пор никому не позволял проникнуть внутрь.

   Он любил Мерфи, действительно, любил. Такое же чувство он испытывал к Джонатану и Гарри, но к Мерфи оно было даже сильнее, поскольку Мерфи хорошо знал, что значит ощущать себя обделенным.

   Бен встретил Мерфи, когда вступил в армию. Они вместе проходили начальную подготовку. Как вскоре выяснилось, Мерфи оказался человеком незаурядного ума и бунтарского нрава. Он ненавидел рабочий класс, где были его корни, а также презирал тех, кто находился наверху социальной лестницы.

   Они прослужили вместе четыре месяца, потом судьба их развела. Но когда уже офицером Бен вернулся в свою часть, потеряв братьев и навсегда отвергнутый матерью, для него некоторым утешением стала новая встреча с Мерфи, служившим сержантом в той же части.

   Бен и раньше разделял многие взгляды Мерфи, в том числе признавал несправедливость сложившихся правил, в частности неравенство между офицерами и солдатами. Бена возмущало, что, сражаясь бок о бок, они не могли вместе выпить кружку пива.

   Бен с Мерфи твердо решили: что после войны (они не сомневались, что выживут) начнут издавать военный журнал, в котором представят новые взгляды на армию, новые ценности.

   Мерфи хорошо владел словом. Он бы писал очень убедительно.


   «…где плавал во чреве, как головастик в кувшине на нити, что держит в руке Всевышний…»


   Это были строки стихотворения, написанного Мерфи во время краткой передышки после очередной кровавой бойни.


Время быстро тенет,
Но медленно боль уходит.
Так упрямо против течения
Лосось к своей цели стремится.
Когда час придет мне исчезнуть
Вспомню ли я тот пруд,
Где плавал во чреве, как головастик в кувшине
На нити, что держит в руке Всевышний?
Лосось, головастик и я.
От одного все начала,
Но кто же мы, кто?..

   Когда Мерфи было пять лет, родители оставили его на попечение тети и отправились в Грецию на раскопки. Они так ими увлеклись, что забыли вернуться. Конечно, родители посылали деньги на его содержание. Но большая часть этих сумм шла на тетушкино пристрастие к спиртному. Встреча Мерфи с родителями состоялась, когда ему исполнилось восемнадцать, и к этому времени он успел их возненавидеть.

   Бену казалось странным, что Мерфи настигла смерть, когда он выбирался из ямы. «Яма» и «Чрево» – эти понятия неизменно присутствовали в его стихах.

   …И еще она сказала, что после войны ему следует провести трубы по всему дому… А чем после войны займется она? Вернется ли на ферму? Бен знал, кто она. Его мозг работал медленно, но все же оказался способным найти связь между ней и фермой за холмами. Она была дочерью Майкла Радлета, человека, отнявшего у отца Бена любовь жены. Но если говорить строго, то Майкл ничего и не отнимал: нельзя лишить человека того, чего он не имеет.

* * *

   Отец приехал в половине второго, а в два вернулась сестра Петтит.

   – Такая погода на Рождество была в тысяча восемьсот семьдесят шестом году. Я хорошо запомнил тот день, как будто это было вчера. У нас были каникулы.

   Бен посмотрел в окно и с расстановкой проговорил:

   – Сестра не сможет… добраться домой… на праздники.

   – Не сможет? – Дэн перевел взгляд с сына на Ханну. – Но дорогу до станции почти всю расчистили.

   – Она…

   – Я…

   Бен с Ханной заговорили в один голос. Потом Бен умолк, напряженно глядя на нее.

   – Я живу за холмами. Мне не в ту сторону, – продолжала Ханна.

   – Правда? – Дэн испытующе смотрел на нее, – и в каком же месте?

   – Там, где начинается долина, на ферме Вулфбер, Волчий вой.

   – Волчий вой? – повторил Дэн, как это сделал сын. Прищуренные до этого глаза широко раскрылись, рот полуоткрылся. – Я знаю эту ферму. У нее… сменились хозяева?

   – Нет. – Лицо Ханны оставалось бесстрастным, а голос ровным. – Там прежние хозяева. – Она открыто и прямо смотрела Дэну в глаза. – Моя фамилия до замужества была Радлет.

   Дэн тихо ахнул и в замешательстве замигал, лицо его напряженно застыло.

   – Вам следовало нас предупредить, – проговорил он осипшим голосом.

   – Почему?

   – Думаю, что объяснение лишнее.

   – А у меня другое мнение. Я медицинская сестра и, находясь на государственной службе, выполняю то, что мне поручают. Меня направили работать сюда, и уход за вашим сыном в числе моих обязанностей. – Ханна кивнула в сторону Бена, не глядя на него.

   – Вы могли бы объяснить.

   – Что я должна была объяснять? Что отказываюсь выполнять свои обязанности, в то время как мир рушится, и все из-за того, что оказалась в центре глупой вражды двух семейств? Вы ждете, будто я стану жаловаться, что мои чувства уязвляет любовная связь вашей жены с моим отцом? Должна вас разочаровать, мистер Беншем, я никогда не испытывала из-за этого сильного потрясения. Конечно, меня расстраивало и вызывало досаду, что эгоизм двоих сотворил такой хаос. Понятно, я не испытала радости, узнав обо всем этом, потому что преклонялась перед отцом. Но с возрастом начинаешь объективно смотреть на вещи. И не надо думать, что вашего сына это сильно огорчает. – Ханна посмотрела на Бена и закончила: – К тому же, он уже давно знает, кто я. А теперь прошу меня извинить. – Подобной вспышки она себе давно не позволяла. Ханна поспешно вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

   Дэн зачарованно смотрел ей вслед, потом повернулся к сыну.

   – Это правда? – тихо спросил он.

   – Да…это так, – подтвердил Бен.

   – Но почему ты ничего мне не сказал? – мягко спросил отец, опускаясь на стул.

   – Зачем? И она сказала… жертва вражды… не она одна… так? Мы все… жертвы.

   Дэн поднялся, прошел к приставному столику и уперся немигающим взглядом в стену.

   – Мне это не нравится, – произнес он. – Так не должно быть.

   – Это… на… тебя не похоже… Я всегда считал, что ты сама терпимость.

   – Бен, терпимость здесь не при чем. И ты прекрасно это знаешь.

   – Я бы так не сказал. Ты же полжизни… миришься со всем этим. А когда… его дочь и твой сын случайно встретились в больнице, тебе кажется это неуместным. Я этого не понимаю… но если тебя беспокоит… что это может к чему-либо привести, и ситуация повторится, только наоборот, можешь не волноваться. Если я поправлюсь настолько, что меня будет интересовать женщина, то она… она не в моем вкусе.

   Дэн повернул голову и встретился глазами с Беном.

   – Да, как ты выразился, она тебе не подойдет, я тоже так думаю, – криво улыбнулся он и пошел к двери. – Я еще зайду к тебе.

   – Отец!

   Дэн обернулся.

   – Расскажи мне о миссис Ренни.

   – Очень умелая и толковая женщина.

   – Почему ей не нравится Лоренс?

   – Должен тебе сказать, причин много. Прежде всего, ее нанимали не для того, чтобы ухаживать за таким парнем, как Лоренс. Тем более, менять мокрые простыни, даже если это и случается достаточно редко.

   – Ясно.

   – Такое бывает, только когда он сильно разволнуется или если его что-то растревожит.

   – Хочу сказать, что именно она его и беспокоит, так что из-за мокрой постели пусть винит себя.

   – Да, полагаю, что это так, но у Ренни и без того много дел. Бриджи, возможно, слаба телом, но зато сильна духом и требует делать все так, как она говорит.

   – Решение… должно быть… Я подумал о коттедже.

   – Коттедже? Зачем тебе коттедж?

   – Что будет с Лоренсом, когда не станет Бриджи? А ведь это может случиться в любой момент. Если бы коттедж привести в порядок, и ты бы нашел молодого человека… непригодного к военной службе, они могли бы поселиться там вдвоем. На такую работу желающие найдутся.

   – Хорошая мысль, очень хорошая, – улыбнулся Дэн, довольно кивая.

   – Он бы приходил сюда навещать Бриджи, а в конюшне можно устроить для него мастерскую, в доме для этого слишком мало места.

   – В этом что-то есть, – еще шире улыбнулся Дэн. – Мне это никогда не приходило в голову. Пойду расскажу все Бриджи.

   Но стоило ему выйти за дверь, как настроение его переменилось и вместе с ним – намерения. Он собирался поговорить с Бриджи, но совсем не о Лоренсе.

   Дэн поднялся к ней с застывшим выражением на лице. После дежурного вопроса о здоровье рассказал, едва сдерживая раздражение, о том, что знал о сестре, которая, как они считали, очень помогла Бену.

   Бриджи выслушала его со свойственной ей сдержанностью.

   – Ты удивил меня, Дэн, – призналась она после паузы. – И все же у меня не раз возникало чувство, что мы встречались, но я не могу припомнить, где. Однако она не похожа ни на мать, ни на отца. Сара была хорошенькая, ну и он, в общем-то. И тем не менее, в ней есть знакомые черты. – Бриджи кивнула своим мыслям. – Она не похожа на родителей ни лицом ни характером. Она пошла в свою бабушку, Констанцию. Теперь я это ясно вижу. – Бриджи снова кивнула. – У Констанции была особая манера держаться: с достоинством и немного с вызовом, но… – Бриджи пожевала губами. – Констанция была красива, чего не скажешь об этой молодой особе. Признаюсь, у нее необычное лицо. Его нельзя назвать ни красивым, ни невзрачным, скорее своеобразным. – Бриджи откинулась в кресле и снова обратилась к Дэну. – Хотелось бы знать, что она чувствует, живя в доме, где жила ее бабушка, и в котором теперь распоряжается бывшая гувернантка бабушки. Согласись, ситуация необычная.

   – Не совсем приятная, но я не имею в виду вопрос о владельце дома.

   – А что же ты имеешь в виду?

   – Стоит ли об этом, Бриджи?

   – А почему бы и нет. Тем более, что Бен, по твоим словам, знал обо всем и на него это не повлияло отрицательно. Она также была в курсе дела все это время, да еще и относится… как ты сказал?

   – Объективно.

   – Объективно. До чего они научились сегодня метко выражаться: одно слово – и обрисовали все чувства на протяжении целой жизни… И знаешь, Дэн, я бы советовала тебе не волноваться по этому поводу, если, конечно, ты не опасаешься развития событий, я имею в виду отношения между ними.

   – Нет, нет! – рассмеялся Дэн. – Судя по словам Бена, беспокоиться не о чем. Он высказался достаточно ясно, дескать, «она не в его вкусе».

   – Рада слышать. Но все же эта фраза меня не убеждает. Трудно со стороны определить, что находит мужчина в женщине, а женщина в мужчине, если судить по внешности или принимать во внимание вкусы. Возьмем, к примеру, миссис Нортон-Байерс. У нее на редкость крупные зубы и внушительного размера нос. Для женщины она слишком высокая, а ее муж гораздо ниже ее ростом. Но посмотрите на эту пару и их девятерых детишек. Мне кажется, я не знаю других таких же счастливых супругов. Я всегда рада их видеть, жаль, что они живут так далеко, в Хексеме.

   – Исключения есть всегда.

   В этот момент в комнату вошла миссис Ренни с чайным подносом.

   – Здравствуйте миссис Ренни, – бодро поприветствовал ее Дэн. – Как вы?

   – Спасибо, сэр, ничего, а вообще много дел. – Миссис Ренни с несколько обиженным видом принялась разливать чай.

   – Ну, это ко всем относится, – заметил Дэн.

   – Вы остаетесь на Рождество, сэр?

   – К сожалению, не смогу. Мне нужно уже поторапливаться, чтобы не опоздать на поезд, – заметил Дэн, бросив взгляд на часы. – Судя по приготовлениям внизу, я, наверное, пропущу много интересного. Празднование уже началось.

   – Такой шум! – осуждающе фыркнула миссис Ренни.

   – Но будьте снисходительны, сейчас же Рождество.

   – Рождество! – снова недовольно хмыкнула миссис Ренни. – Они ведут себя, как дети. Выдумали представление.

   – Это все из-за того, что я захотела спуститься завтра вечером посмотреть представление, – не обращая на фырканье миссис Ренни, объяснила ее недовольство Бриджи.

   – И я права, вам могут повредить шум и волнение.

   – Ерунда, а впрочем, – продолжала Бриджи, по-прежнему не глядя на свою экономку, – есть ли лучший момент, чтобы умереть. И этим я могу даже прославиться: стану первым человеком, который, действительно, «умер от смеха».

   Дэн посмотрел на Бриджи с нескрываемым восхищением. «Нет, она не умрет завтра, – думал он, – не позволит себе умереть». Если бы сила воли могла продлить жизнь, она прожила бы еще долго-долго. Но, к большому сожалению, у Бриджи помимо железной воли имелось еще и сердце, с которым приходилось считаться. А судя по одышке, оно начинало сдавать.

   – Чем собираешься себя занять в праздники? – спросила Бриджи, когда миссис Ренни вышла.

   – Найдется много дел.

   – Я имею в виду, как будешь отдыхать?

   – За этим, Бриджи, я, как обычно, поеду к Рути.

   – Как твоя дочь?

   – Ну… – Дэн поднял глаза к потолку. – Последняя новость, которую я слышал, она разорвала пятую помолвку.

   – Кажется, она довольно легкомысленная.

   – Действительно, так может показаться, но это неверно. Она очень похожа характером на свою мать и представляется мне весьма рассудительной. Как выражается Рути, она выйдет за первого, которому удастся вывести ее из себя. А пока дочь лишь смеется над мужчинами.

   Дэн посмотрел на часы. Они помолчали.

   – А что будет делать Барбара? – спросила Бриджи.

   – О! – Дэн уставился в пол и лишь через несколько секунд ответил: – Что и всегда.

   – Дэн, она, наверное, страшно одинока.

   – Это ее вина.

   – Если бы Барбара приехала ко мне. Я так хочу ее увидеть, хотя бы раз. Ты не мог бы ее попросить об этом? – Голос Бриджи дрожал.

   – Я говорил ей, Бриджи. И ты ведь знаешь, какой получил ответ. Она посмотрела на меня, словно на ненормального.

   – А ты сказал, что ей не придется видеться с Беном?

   – Я выразился очень ясно, предельно ясно, она меня прекрасно поняла.

   Бриджи уронила голову на грудь и медленно повела ею из сторону в сторону.

   – Она даже не ответила на мое письмо, – проговорила она едва слышно, и голос ее задрожал еще сильнее.

   – Бриджи, не нужно так переживать. Ты сделала все возможное. Пойми, наконец, ее рассудок болен. Такое же было и с Беном. Но у него есть надежда на выздоровление, а у нее – нет.

   Бриджи подняла голову. В глазах ее стояли слезы.

   – Любовь – ужасная штука, Дэн. Не верь тому, кто находит ее прекрасной. В ней нет красоты, а одни только страдания.

   – Да, Бриджи, я согласен с тобой, полностью согласен. Это настоящие страдания.

Глава 4

   – Вы не хотите попробовать?

   – И свалиться с лестницы? Представление называется «Спящая красавица», а не «Полет шмеля».

   – Вы не упадете, с вами будут сестра Бинг и старшая сестра.

   – А где будете вы?

   – У меня выходные. Я свободна до Дня подарков[11].

   – Что будете делать?

   – Могу сказать точно, чего не буду делать: не стану сидеть в своей комнате.

   – Веселитесь, как следует. – Он взял со стола конверт и протянул Ханне. – С Рождеством, – произнес Бен. – И большое вам спасибо.

   – Благодарю, – озадаченно пробормотала Ханна, открывая конверт, слишком мягкий, чтобы в нем оказалась открытка. Там лежал сложенный листок и чек. Развернув листок, девушка прочитала: «Выплатить Ханне Петтит двадцать фунтов». Она молча положила листок обратно и вернула Бену. – Это очень любезно с вашей стороны, капитан Беншем, но боюсь, не смогу принять этот Подарок.

   – Почему?

   – Потому что это деньги, а я… – Ханна замялась.

   – А вы не принимаете денег у посторонних мужчин. – На его лице отразилась тень улыбки.

   – С одной стороны, вы правы, а с другой, – нет. Вы не посторонний мужчина, и все же я не могу принять такой подарок, извините. Если бы это была, к примеру, коробка конфет или…

   – Прошу прощения, на этой неделе я не смог отлучиться… вам за конфетами.

   – Не говорите глупости. – Девушка начинала сердиться. – Вы понимаете, что я хотела сказать. И тем не менее большое спасибо. Я оценила ваше внимание. Надеюсь, не обидела вас своим отказом?

   – Нет… сестра.

   – Ну, тогда я ухожу, счастливого Рождества.

   – Счастливого Рождества.

   – Будьте хорошим парнем, увидимся в День подарков.

   Бен ничего не сказал в ответ.

   – Не забудьте разбавить свою порцию водой, – улыбнулась ему Ханна перед тем как уйти.

   Он не встречал еще женщину, которая отказалась бы от денег. Бен полагал, что здесь исключений не бывает. Сестра Бинг и Дил не имели ничего против конвертов, он не сомневался, что и ночные сиделки также не станут отворачиваться.

   Эти мысли пришли к нему в то время, когда он разрывал чек на тысячу мелких клочков. И вдруг его стала бить дрожь.

   Счастливого Рождества. Счастливого Рождества. День подарков. День подарков. И все дни впереди, этому не будет конца. Боже! Он снова уходил, его опять ждал край земли, Мерфи… Мерфи. Господи… Не забудьте разбавить свою порцию. Сестра. Сестра. Сестра…

Глава 5

   1917 год Англия встречала с новым премьер-министром Ллойд Джорджем. «Справится ли он с делом лучше Асквита?» – этот вопрос интересовал многих.

   Возникли трудности в хозяйстве страны. На период войны угольная промышленность была национализирована, топлива стало не хватать. Да и не только его. Продолжали расти очереди за продуктами. Всем казалось, что война длится бесконечно долго, и главное ей не видно было конца, разве что нации окончательно истребят друг друга. Осложнения коснулись всех, кроме обитателей Хай-Бэнкс-Холла. Там жизнь шла своим чередом в соответствии с порядком, установленным в 1915 году. Одни пациенты уезжали, другие поступали, их становилось все больше и больше. Заговорили о необходимости нового «Бункера». И все же в особняке сохранялся дух стабильности и покоя, чему в немалой степени способствовали дисциплина и строго соблюдаемый распорядок.

   Многие из тех, кто покидал стены Хай-Бэнкс-Холла, выражали искренне желание остаться, так как в душе их затаился страх, что они снова будут отправлены во Францию. А при создавшейся обстановке эти страхи были вполне обоснованы.

   Наступал апрель, ничем особенно не примечательный. Как и в прошлые годы, солнечные дни чередовались с дождливыми, но на третьей неделе месяца три дня кряду выдались теплыми и ясными. Пациенты выбрались из своих палат в парк, подставляя лица ласково пригревавшему солнышку.

   Бен сделал десять шагов от крыльца и остановился, опустив голову.

   – Они снова на меня спорят, – с досадой пробормотал он, глядя под ноги.

   – Некоторые сегодня уже проиграли.

   – Это еще вопрос. Дальше я идти не могу.

   – Хотите вернуться?

   – Да, пожалуйста.

   Они повернули назад. Поднявшись на крыльцо, вошли в главный холл, миновали лестницу и коридор, ведущий в комнату Бена. Весь этот путь они проделали молча.

   Бен опустился в свое кресло и только тогда заговорил, прикрыв лицо рукой.

   – Она снова там, эта пропасть. Пройди я хоть сотни миль, она будет вновь и вновь раскрываться передо мной. Мне никогда ее не преодолеть.

   – Не говорите чепухи. Раньше она появлялась перед вами после каждого шага, который вы делали за порогом комнаты. А теперь подумайте, как многого вы добились за эти несколько месяцев. Можете выходить из комнаты, спускаться с крыльца. А сегодня утром прошли целых десять шагов.

   – Я все еще боюсь, Петти. – Мужчина жалобно на нее посмотрел.

   – Конечно, боитесь. – Девушка остановилась перед ним. – Но теперь вы боитесь гораздо меньше, правда?

   – Вы стараетесь погонять дохлую лошадь, – криво улыбнулся он.

   – Были у нас здесь лошадки и подохлее вас, так и те давно уже встали на ноги и уехали. Я говорила вам вчера, если хотите осуществить свой план насчет коттеджа и Лоренса, вам надо справиться со своими проблемами. Смело загляните в эту пропасть и скажите ей: «Я подошел к краю земли, но не упаду вниз, а лишь спокойно спущусь».

   – И куда я приду? – В этот момент мертвенно-бледное лицо Бена приняло по-детски жалобное выражение. – Именно это меня пугает. Куда я приду? Если мне удастся перебороть страх, не окажусь ли я снова среди того же мрака, из которого выбрался? Вот в чем ужас.

   – Вы не вернетесь туда. И вот, что я вам скажу, – произнесла она, наклонившись к нему. – Я тоже заключила на вас пари.

   – Вы? – возмутился он.

   – Да, я.

   – И что же мне нужно сделать, чтобы вы выиграли?

   – Пойти на свадьбу к Бинг двадцатого июня.

   – Это очень смело, Петти, – рассмеялся Бен. Напряжение его прошло. – Вы ставите на темную лошадку.

   – Мне везет с темными лошадками. Я сказала Бинг, что она вполне может заинтересовать капитана Коллинза. И это ей удалось. Вы тоже справитесь.

   Он медленно взял ее руку и поднес не к губам, а к щеке. Через минуту он отпустил ее, и Ханна скрылась за ширмой.

   Для обоих этот жест не имел особого смысла. Они хорошо это понимали. То была всего лишь благодарность пациента заботливой сестре и ничего больше.

   – Куда вы собираетесь в выходной?

   – Домой, – коротко ответила Ханна.

   – Хорошо оказаться дома.

   – Вы так считаете? – спросила девушка, появляясь из-за ширмы. На лице ее застыло бесстрастное выражение. – Ошибаетесь, поэтому не завидуйте. И не думайте, что меня ждет теплый прием. У вас свое бремя, у меня – свое. Когда-нибудь я вам расскажу. – В ее голосе чувствовалась горечь и ожесточение. Она затягивала завязки накидки, с таким видом, будто боролась с собой. В сущности Ханна на самом деле старалась сдержаться, чтобы не выпалить: «Твоя мать превратила наш дом в ад. И чем дальше, тем становится все хуже. Мне не хочется бывать дома. Я перестала встречаться с отцом. Что же она за женщина?!».

   Выражение лица Бена заставило ее опустить голову.

   – Извините меня, – пробормотала она.

   – И вы меня тоже.

   Ханна торопливо вышла, недоумевая, что вдруг на нее нашло. Почему она ни с того ни с сего напустилась на него. Ведь Бен не был виноват. И все-таки прекрасно понял, что она имела в виду, говоря о бремени. Будь проклята эта женщина! Будь она проклята! Чтобы один человек принес столько бед, разрушил столько жизней. Лучше бы она умерла. Умерла!

Глава 6

   Был четверг, середина мая. Барбара толкнула деревянную калитку, ведущую в садик перед коттеджем и непроизвольно поежилась. Она заметила нескошенную траву на лужайке. Это означало, что садовник не заглядывал сюда больше недели. Барбара удивилась, так как мистер Браун на протяжении долгих лет аккуратно выполнял свои обязанности.

   Она открыла дверь, и на нее пахнуло плесенью, как из болота. Затхлому запаху удивляться не приходилось. Каким же ему еще быть, когда открывается лишь раз в неделю, да и то лишь на несколько часов.

   Прежде чем снять пальто и шляпу, женщина прошла в спальню и зажгла газ, потом проделала это в маленькой гостиной. На кухне Барбара разожгла керосиновую плитку и, вскипятив воду, приготовила себе чай.

   С годами коттедж изменился. Теперь он был обставлен удобной и красивой мебель. В 1904 году Майкл купил его у миссис Тернер. Он провел сюда водопровод и газ. Когда появились все эти новшества Майкл снова предложил Барбаре переехать в коттедж, и она опять подумала: как мало он знал о ней и ее потребностях.

   Хотя она сама и родилась в коттедже, и жила потом в нем, но в том было восемнадцать комнат, а в самой маленькой свободно уместились бы спальня с гостиной этого домика. Майкл также забывал, а Барбара не напоминала, что большую часть своей юности она провела в особняке и ни дня не обходилась без прислуги.

   А он полагал, что она согласится сидеть в этом крошечном домике, довольствоваться минимумом удобств и дожидаться его приезда раз в неделю, а порой и того реже!

   Она не видела Майкла уже три недели. И не знала, что с ней может произойти, если он не появится и на этот раз. Барбара чувствовала, как внутри ее растет что-то большое и опасное. Это продолжалось уже много лет. Но с Рождества это нечто словно ожило и принялось безжалостно вгрызаться в ее тело и мозг. Ей стало страшно. Она боялась, что может произойти что-нибудь такое, что даст чудовищу вырваться на свободу.

   Это едва не случилось на Рождество.

   Рождество.

   Рождество Барбара встречала в одиночестве. Одна, только гудящая в голове пустота. Рядом не было никого: ни Джонатана, ни Гарри, ни даже Дэна. Ей было бы не так тяжело и одиноко, если бы она знала, что он в доме. Странно, но именно в этот день Барбара хотела, чтобы муж оказался дома, как всегда. Еще труднее ей было понять, почему в последнее время она все чаще думала о нем. Его лицо снова и снова оттесняло образ Майкла. Изменились и ее мысли: все чаще Барбара приходила к выводу, что не права. Когда же она пыталась возразить, что любовь к Майклу пересилила всё, ответом ей служило осуждающее молчание.

   Господи! Как же одинока она была! Барбара прикрыла глаза рукой. Если Майкл снова не придет… Нет, он должен прийти. Почтовый ящик пустовал. Два прошлых раза она находила письма, в которых он сообщал, что болен и вынужден оставаться в постели, но поправляется, и скоро они увидятся.

   Барбара взяла чашку с чаем и прошла в гостиную. Она придвинула кресло поближе к огню и села, не снимая пальто. В доме царил смертельный холод. Она задумалась о том, будет ли холодной смерть? В последнее время ее все чаще стали посещать мысли о смерти. Если бы не Майкл, она бы с радостью рассталась с жизнью. Но иногда ей казалось, что Майкла больше нет. Ей приходилось постоянно убеждать себя, что она не лишилась своего любимого, и они останутся вместе до последнего вздоха. Но будет ли он по-настоящему с ней и когда? Ей уже пятьдесят три года, и не за горами тот день, когда они не смогут приезжать в этот домик. И что тогда? А, может быть, Майкл оставит ее еще раньше? Барбара часто спрашивала себя, почему он не уходил. Но это был его дом, а она в нем – посторонняя. И все же оставалась здесь, потому что это было ее единственное утешение в жизни. Конечно, Барбара сохранила свое положение, у нее была прислуга, она могла ездить в экипаже. Но все являлось лишь жалким суррогатом настоящего счастья. Если бы Майкл оставался с ней день и ночь, ей не нужно было бы больше ничего, и этот убогий домишко показался бы дворцом.

   Глубоко задумавшись, она не заметила, как открылась дверь и увидела Майкла, когда он уже стоял перед ней. Барбара вскочила с резвостью юной девушки и бросилась к любимому. Они сжимали друг друга в объятиях так страстно, а поцелуи были так жарки, что со стороны могло показаться, что это их первое свидание.

   – О, Майкл! Майкл!

   – Тебе холодно, ты замерзла.

   – Нет, теперь хорошо. Дай мне посмотреть на тебя. – Голос ее был высокий и какой-то надтреснутый, напоминавший надрывный вопль.

   – Как ты? – медленно спросил мужчина.

   – Я… мне сейчас хорошо, сейчас хорошо. – Она сняла пальто и помогла раздеться Майклу. – Я заварила чай, он еще горячий, – сказала Барбара, заглядывая в комнату.

   Пока она разливала напиток, Майкл держал ее за плечи. Вернувшись в гостиную, они сели рядом на диван.

   – Ты себя плохо чувствуешь? – спросил он, слегка отодвигаясь, чтобы она могла лучше видеть его и читать по губам.

   – Я… мне всегда плохо, когда рядом нет тебя, ты же знаешь.

   Они снова приникли друг к другу. Майкл не поцеловал ее, а только прислонился щекой к щеке, на лице его отразилась грусть.

   – Ты устал, – промолвила она, заметив, что Майкл зевнул.

   Он кивнул и жестами объяснил:

   – Я не спал почти всю ночь. Корова никак не могла отелиться. Теленка потеряли, но с коровой все обошлось.

   – О, Майкл, Майкл, пойдем. – Барбара потянула его в спальню. Она раздела его, разделась сама и, не обращая внимания на его усталость, заставила его любить себя, не в силах больше сдерживать охватившее ее желание.

   Утолив страсть, они лежали некоторое время, глядя друг на друга. Майкл видел, что Барбара удовлетворена и счастлива. Момент показался ему подходящим, чтобы сообщить ей новость.

   – Барбара, – шепнули его губы.

   – Да, Майкл. – Ее пальцы нежно гладили его лицо, глаза смотрели задумчиво и мечтательно.

   Он снова отодвинулся и заговорил, но потом перешел на язык жестов.

   – Мне надо тебе кое-что сказать.

   – Да, Майкл. – Мечтательное выражение исчезло, его сменила внимательная настороженность.

   Он сделал паузу, откинул со лба пышную светлую прядь и продолжал:

   – Это имеет отношение к Бену.

   Ее лицо моментально преобразилось, словно сработал невидимый переключатель.

   – Майкл! Майкл! – громко и резко воскликнула Барбара. – Ты же знаешь я не хочу слышать о нем. Я… мне жаль, что с ним все это произошло… но если ты хочешь, чтобы я навестила Бена, это невозможно. Если бы не он, я бы съездила к Бриджи после ее письма, но он там. Я пыталась тебе это объяснить, но даже ты не в состоянии понять. Тех двоих я любила, и они меня, но он… он – никогда. С самого начала между нами встала стена. Большей частью, это моя вина, признаю. Но все потому, что каждый раз, когда на него смотрела, я видела в нем того человека. И Бен вырос таким, каким я представляла Томаса Моллена: огромным, нахальным, совратителем женщин!

   – Ну, хорошо, послушай, Барбара, успокойся. – Майкл держал ее крепко за руки и слегка встряхивал. – Я не собираюсь просить тебя ехать к сыну.

   – Нет?

   – Нет. Я лишь хотел сказать тебе, он… он…

   – Умер?

   – Да, нет же, ему намного лучше.

   На мгновение она отвела взгляд от его губ, но в ту же секунду снова впилась в них глазами.

   – Я хотел сказать, – продолжал Майкл, – я не говорил тебе раньше, что Ханна, моя Ханна работает сестрой милосердия в особняке, и он среди тех пациентов, о ком она заботится… А теперь послушай, Барбара. Тебе может показаться это странным, хотя что в этом странного. В общем, – мужчина покачал головой, – возможно, это мне показалось, а возможно, за этим что-то и есть. – Слова застряли у него в горле, когда он увидел выражение ее лица.

   – Ты хочешь сказать, – свистящим шепотом начала Барбара, – нет, нет! – выкрикнула она с перекошенным от гнева лицом.

   – Успокойся, не надо так расстраиваться. Просто на прошлой неделе дочь приходила домой, ну и сказала несколько слов, может быть, они ничего и не значат, но с другой стороны, в них, возможно, есть смысл. Во всяком случае в кухне вспыхнул скандал, как обычно. Они называли его… неважно, как. Но Ханна стала защищать Бена, и тогда я вообразил себе… Что с тобой?

   – Нет, Майкл, нет! – Барбара отодвинулась от него. – Я этого не вынесу. Твоя дочь и Бен!

   – А что здесь такого? – Он приподнялся на локте и вопросительно взглянул на нее. – Мне казалось, для тебя будет утешением узнать, что плоть от нашей плоти смогут найти счастье в этой грустной истории… Я подумал, они могли бы стать, как я и…

   – Прошу, не говори больше ничего. Это несправедливо.

   – Почему?

   – Так не должно быть. Я не могу даже думать… О! – Барбара рывком высвободилась из его рук и, поспешно поднявшись, набросила на себя халат.

   Майкл откинулся на подушки, молча наблюдая за ней. Он не ожидал, что Барбара так бурно воспримет его слова. Ему казалось, что ей всего лишь станет грустно оттого, что их детям достанется счастье, которого они были лишены. Ее ярость стала для него полной неожиданностью. Майкл мысленно согласился с Барбарой, что ему было не дано понять ее жгучей неприязни к сыну.

   Мужчина глубоко вздохнул. Он устал, страшно устал душой и телом. В голову все чаще приходила мысль: сколько же все это может продолжаться? Но он гнал эту мысль от себя уже много-много лет. Подумать только, такая жизнь тянулась больше четверти века! И почти столько же времени он платил высокую цену, каждый раз после проведенных с ней часов, возвращаясь в ад.

   В детстве и юности Майкл любил ферму. Теперь же он считал ее своей клеткой, хотя привязанность не иссякла. Невыносимой делали его жизнь тюремщики. Как же все закончится? Терпеть этих двоих на ферме с каждым днем становилось все труднее и труднее. Его угрозы продать ферму теряли для них силу. Они знали: у него не хватит решимости выполнить свою угрозу.

   Оглядываясь на прожитую жизнь, Майкл приходил к выводу, что она прошла напрасно и потрачена впустую. Что хорошего он сделал, кроме того, что вырастил Ханну? Но сможет ли дочь противостоять им, если его догадки верны и между ней и Беном Беншемом что-то есть? У Ханны сильный характер, но они очень хорошо умеют подчинять себе. Ах, будь у него сила воли, а не только упрямство. Как-то раз Майкл попытался взглянуть на себя со стороны, и то, что он увидел, ему не очень понравилось.

   Мужчина взглянул на съежившуюся в кресле у газовой печки Барбару, и его захлестнуло чувство вины. Он любил ее, любил всегда, но этой любви оказалось недостаточно, чтобы оставить долину и тех двоих. Сначала он отговаривался тем, что не может бросить ребенка. А когда Ханна выросла, предлогом стали обстоятельства и долг перед покалеченной Сарой.

   О, как он устал, устал до изнеможения. Когда же наступит всему этому конец? День ото дня они не становились моложе. А ее страсть горела по-прежнему ярко, порой, даже слишком ярко для него. Он устал от всего, устал от самой жизни. Майкл повернулся на бок и закрыл глаза.

   Барбара до крови прикусила губу, но не замечала этого. Одна мысль не давала ей покоя: она больше не выдержит. Пришел конец ее терпению. Дочь Сары Уэйт – Барбара никогда не считала ее Радлет, для нее Сара навсегда осталась племянницей рабочего с фермы – дочь Сары Уэйт и ее сын! И неважно, что Бен для нее не существовал. Это было новое оскорбление, новое унижение, свалившееся на нее.

   Она понимала, что после смерти Бриджи Бен становился хозяином Хай-Бэнкс-Холла. А так как он был партнером Дэна в бизнесе, то и без этого имел достаточно средств. И все это пойдет на пользу дочери Сары Уэйт!

   Растревоженный разум нашептывал Барбаре, что дочь Майкла была досадной случайностью. Барбара всегда ревновала его к ребенку. Ей казалось, что Ханна отбирала у нее часть любви Майкла. В следующий раз он, возможно, скажет ей, что его моральные принципы запрещают ему видеться с ней. Она слышала, что такое случается. Мужчины, много лет связанные с женщиной, под разными предлогами разрывали отношения. А что тогда делали эти женщины? Что будет с ней, если… если?

   Барбара чувствовала себя одинокой, как никогда. Это сводило ее с ума. Она знала, что не может вернуться домой в таком состоянии. Нет, ни в коем случае. А теперь еще ей предстояло жить и думать о Бене и этой женщине. Майкл сказал, что за этим, возможно, ничего и нет. Но зачем тогда было Майклу заводить разговор, если это всего лишь его предположения?

   Нет, все действительно, так. Да, да, конечно, ему это не показалось. Сомневаться не приходилось. А что сделает эта девица, когда выйдет замуж за Бена? Она приведет в особняк свою мать, Сару Уэйт и бабушку, тетушку Констанцию, которую Барбара всю жизнь ненавидела. Она поселит их в Холле, и они заживут в богатстве и довольстве. Барбара очень живо представила себе, как тетя Констанция лениво прогуливается по парку с зонтиком. Перед ее мысленным взором предстала Сара, но не с костылем, а в кресле-коляске, которую слуга катит к озеру. А тем временем дочь Сары Уэйт разливала на лужайке чай. Картины сменяли друг друга, как кадры в кино. Барбара увидела Дэна с его женщиной, Рут Фоггети, и их дочь. Все смеялись и радовались жизни. Одна счастливая семья, а она стояла за оградой, вцепившись в прутья, и смотрела на них. Барбара даже явственно ощутила холод железа. А вот и Майкл. Он вместе со всеми, его простили и приняли в семью. Он берет мать под руку и подводит ее к женщине в кресле. Не хватало только Бриджи. Но к этому времени она уже умрет.

   Барбара, не отрываясь, смотрела на огонь. Нет! Нет! Она этого не вынесет. Она терпела, пока хватало сил, и перенесла все, что возможно, но теперь разрушит эту идиллическую картину счастливой и радостной жизни. Она может это сделать. Но как, как? Если они с Майклом умрут в этом коттедже, то его дочь и ее сын после такого никогда не соединятся, никогда. Ни за что! Но надо сделать все сейчас, немедленно, откладывать нельзя. Она и так слишком долго ждала. Слишком долго, чтобы Майкл стал принадлежать ей одной.

   Барбара поднялась и подошла к постели. Он спал. Настолько сильно беспокоили его ее чувства, что он уснул! Вот она мужская суть. Даже ее горячо любимый Майкл такой, как все. О, Майкл, Майкл, мой любимый, ты поймешь. Скоро все поймешь, потому что теперь мы навеки будем вместе. И больше никогда не расстанемся.

   Она постояла с минуту, глядя на него, потом медленно, но решительно подошла к камину и выключила газ. Подождав, пока погаснет пламя, снова включила его, на этот раз на полную мощность. Барбара закрыла дверь и прикрыла щель внизу ковриком. Затем, не спеша, вернулась к кровати и легла на пол рядом. Протянув руку, Барбара нащупала пальцы Майкла и крепко стиснула, затем опустила голову на край кровати и стала ждать. Странно, но последние ее мысли были не о Майкле, не о муже или ненавистном сыне, а о Бриджи, единственной матери, которую она знала. И уходя в небытие, женщина успела подумать: «Это потрясение ее убьет, и она тоже присоединится к нам. Я рада этому, потому что я все же любила ее. И она больше не попытается разлучить нас».

Глава 7

   Около половины третьего в пятницу Ханна снова приготовилась уходить. И опять она не улыбалась своему пациенту, не говорила ему теплых слов. В этот момент ей меньше всего хотелось улыбаться.

   – Есть хорошая китайская пословица, – выходя из-за ширмы, сказала девушка. – «И дорога в тысячу миль начинается с первого шага».

   – Я ее знаю, а теперь скажу вам свою пословицу: «Нервы похожи на партизан: прижмешь их в одном месте, они появятся в другом». Это не восточная мудрость, она родилась во Франции.

   – И ее сочинил Мерфи.

   – Да, Мерфи.

   – Знаете что, капитан Беншем?

   – Что, говорите, с удовольствием вас послушаю.

   – Я устала от вашего Мерфи, его философии, его стихов. Я без конца слушаю о нем уже много месяцев. Вам лучше всего дать вашему Мерфи свалиться в пропасть.

   – Он и так уже там, сестра Петтит, он ступил за край земли.

   – Тем лучше. Его нет, и вы должны забыть о нем, потому что я не вижу, чтобы от его философии была польза ему или вам.

   – Его звали не Мерфи, сестра. Верьте или нет, но имя его Джеральд Пертви Федерстоун-Гор, но ему оно не нравилось. Он обожал до безумия картошку, вот его и прозвали Мерфи[12], и он был моим другом.

   – Но теперь он мертв, и на этом конец. Я против тех, кто всю жизнь оплакивает мертвых. Но мне также не по душе, когда грешников после смерти превращают в ангелов. А теперь я ухожу, у меня выходной, и я не собираюсь тратить его на то, чтобы уговаривать вас пройти по дорожке и выйти за ворота. И еще хочу вам сказать, если вы не переведете, как можно скорее, Лоренса, миссис Ренни сбежит. А вы, как я понимаю, решили пожить в коттедже, пока совсем не поправитесь?

   – Вы правы, сестра.

   – Мне также ясно, что Лоренс захочет жить в коттедже с вами или с миссис Беншем. Не думаю, чтобы миссис Беншем рискнула снова там поселиться, так что остаетесь вы. И не забудьте, у вас есть два кандидата в прислуги, они тоже не могут болтаться здесь без конца. А, собственно, что мне до этого? Не знаю, с чего это я вдруг так распереживалась.

   – Вы правы, сестра, к вам это не имеет отношения.

   Они смотрели друг на друга почти враждебно. Ханна побагровела и, круто повернувшись, гордо вышла из комнаты.

   Бен сидел, не шевелясь. Внешне могло показаться, что он снова впал в оцепенение. Но мозг его лихорадочно работал. Несносная женщина! У нее просто дар выводить людей из себя: девушка, мисс, миссис, как ее ни называй. И она всегда должна быть права. Но неужели он в самом деле так много говорил о Мерфи, а стихи? Бен не помнил, чтобы часто их цитировал. Но, наверное, так и было. У Мерфи был талант, и он собирался выпустить после войны сборник стихов.


Как ты нужна мне, не сказать словами.
Когда тебя я потерял,
В груди моей разверзлась пропасть,
Куда навек отправилась душа.
Ничто теперь вернуть ее не сможет.
Ведь жизни нет мне без тебя.

   «Как ты нужна мне, не сказать словами»… Нет, ничего не выйдет. В семье и без того хватает сложностей. Это будет верхом всего. Он – сын своей матери и дочь ее любовника… Нет, нет, этого не должно случиться. Вопрос в том, как долго он сможет этому противостоять.

   Но в одном девчонка права. Он должен заставить себя выйти из ворот и дойти до коттеджа. А когда вернется к нормальной жизни, у него будут те женщины, каких он захочет. Но в последнее время Бен не чувствовал, что ему кто-то нужен, кроме… Но все к нему вернется. Все придет в норму. Как она сказала, ему надо только заставить себя пройти эти проклятые ворота. А за воротами начиналась открытая местность без края и конца. В парке оставалось еще много деревьев, прикрывавших край земли. За воротами шла каменистая возвышенность, а дальше поднимались холмы. Опять подъемы и спуски: вверх-вниз… Ему было бы легче и проще, если бы дорога к коттеджу проходила по низине. Но на некоторых участках она была даже приподнята.

   Открылась дверь, и вошла сестра Бинг. Бен отметил про себя, что она несколько задержалась, а по ее лицу мужчина понял, что она пришла с плохими известиями.

   – Бедная Петти, вы не можете даже себе представить, капитан Беншем, что случилось.

   Он замер. К горлу подступила тошнота, голова закружилась. Когда он заговорил, то не узнал собственного голоса.

   – Что случилось с сестрой Петтит? – скорее пропищал, чем произнес он.

   – Нет, с ней ничего.

   Дурнота отступила, в голове у него прояснилось.

   – Что же тогда стряслось?

   – С фермы пришел человек. Мне кажется, ее дядя. Он принес ужасную весть. Ее отец покончил с собой.

   – …Нет!

   – Да, его нашли в коттедже с женщиной. Они отравились газом.

   Он снова оказался в пустоте. Казалось, жизнь покинула его тело. Сердце не билось, остановилось дыхание. Пустота, пустота вокруг. Словно издалека он услышал голос: «Капитан Беншем, очнитесь, капитан Беншем!».

   «Как ты нужна мне, не сказать словами. Когда тебя я потерял, в груди моей разверзлась пропасть… и жизни нет мне без тебя». Скорбь охватила все его существо. Но кого он оплакивал? О ком горевал? О ней? О какой потере? Его собственной или потере, что выпала Ханне? А почему он должен был горевать о ней, своей матери? Если бы перед тем, как покончить с собой и любовником, она пришла бы с ножом и убила бы их с Ханной, то и тогда не добилась бы большего, не уничтожила бы вернее ту невысказанную надежду, что появилась у них. И все же это о ней Бен горевал так отчаянно, о ней, в чьем чреве плавал, как головастик в кувшине на нити, что держит в руках Всевышний. Его братьев она любила. Но он родился первым, проложил дорогу другим. Он снова был у края и скользил вниз. Но рядом не оказалось спасительного круга. Она ушла за холмы – за холмы. Тонкая нить между ними не выдержит такого расстояния. Все кончено. Всему конец…

Глава 8

   Их хоронили в один день. По воле случая, это произошло даже в один и тот же час, но на разных кладбищах.

   За гробом Барбары шел только один человек. Бриджи и Бен прийти были не в состоянии. У Джона случился небольшой сердечный приступ, поэтому Дэн оказался единственным, кто провожал Барбару в последний путь, не считая священника и могильщиков. Одиночеству его не было границ.

   А за гробом Майкла тянулась длинная процессия. Фермеры со всей округи, деловые люди из города и многие, с кем он вел дела на рынке, пришли отдать ему последний долг и выразить соболезнование вдове, которой, Бог свидетель, всю жизнь приходилось не сладко. А последнее унижение было уже чересчур.

   Все знали, что Майкл долгие годы имел женщину на стороне. Старики поговаривали, что именно она покалечила в молодости его жену. Но молодежь не верила, чтобы столь приятный человек, как Майкл, мог сойтись с такой «злодейкой». Кроме того, Майкл происходил из приличной семьи. Его мать – воспитанная образованная дама. Нет, она никогда бы не допустила, чтобы ее сын дошел до такого.

   Разговоры и пересуды велись до выхода воскресных газет, где эта история была подробно описана и названо имя женщины: миссис Беншем.

   Теперь все узнали, что миссис Беншем и была этой самой «девчонкой Моллена», того старого негодяя, что раскидал по всей округе своих меченных белой прядью отпрысков.

   Много лет назад ходила молва, что никто из Молленов не умирал в своей постели. И смерть миссис Беншем это подтвердила, потому что, как сообщалось в газете, женщина лежала на полу. Кто из них включил газ, сомнений не вызывало, так как Майкла нашли в постели обнаженным, на Барбаре же был халат. Старики не удивлялись, хорошо зная, на что способны Моллены. Но они не могли понять, как допускал все это ее муж.

   До чего только доходят некоторые люди, а особенно эти джентри[13]. Хотя какие Беншемы джентри. Хай-Бэнкс-Холл принадлежал им долгие годы, но старик Беншем поднялся из низов и не нашел ничего лучшего, как жениться на гувернантке своих детей. А что же она? Тоже хороша, сколько лет была у старика Моллена в любовницах, но это много раньше, когда еще Хай-Бэнкс-Холл принадлежал старику Томасу. Теперь хозяйкой поместья была она. Но, судя по всему, старушка впала в детство. Она жила наверху в детской, а весь дом отдала под госпиталь. Некоторые считали, что она это сделала ради внука, который тронулся умом, когда на фронте рядом с ним разорвался снаряд. И в довершение всего в доме жил еще один внук Беншема, сын его дочери – идиот.

   Доводилось ли хоть кому-нибудь слышать столь запутанную историю? Если бы не война, скорее всего, после такого события дом непременно бы подожгли в первый же базарный день.

   Теперь же об этом случае посудачили недели две, после чего пересуды вытеснили более важные для всех разговоры о событиях на фронте.

Глава 9

   – Дядя Дэн.

   – Да, Лоренс?

   – Вы не могли бы отвезти меня к Петти?

   – Извини, Лоренс, не могу.

   – Не можете?

   – Не могу, Лоренс.

   – Нет, Лоренс, – повторил он ответ Дэна и покачал головой. – А почему? – спросил племянник, глядя дяде прямо в глаза.

   – Потому, что это далеко. Она живет за холмами. – В голосе Дэна чувствовалось нетерпение.

   – Она живет на ферме, где есть коровы. Петти мне рассказывала, что у них есть коровы. Мне нравятся коровы. Я сегодня сделал корову, дядя Дэн.

   – Правда? Хорошо.

   – Людям нравятся мои коровы.

   – Да, да, конечно.

   – Да, им они нравятся. Они платят деньги за моих коров.

   – Я читал на доске объявлений, что ты собрал двести семьдесят пять фунтов. Ты заработал очень много денег для Красного Креста.

   – Мне нравится делать коров. А когда Петти вернется?

   – Не… я не знаю, – судорожно вздохнул Дэн. – Послушай, знаешь, чем сейчас займись, возьми корову, которую ты сделал, спустись вниз и покажи ее своему двоюродному брату Бену.

   – Брата Бена нет.

   – Как нет? – Дэн повернул голову, взглянув на сидевшую в кожаном кресле Бриджи.

   За последние недели она еще больше съежилась и сморщилась. Голос у нее стал совсем тихим, а в глазах поселилась печаль.

   – Он хочет сказать, что Бен мало разговаривает.

   – А… – Дэн снова вздохнул. – Когда я шел сюда, то заглянул в его комнату… Его там не было. Я решил, что он в парке.

   – Да, он там… Я вижу его там часто.

   – Но он так и не дошел до коттеджа.

   – Пока нет, но дай парню время. Он еще не готов. Начало уже положено и этому надо радоваться. Спустись вниз и посмотри, – обратилась Бриджи к Лоренсу, – вернулся ли твой кузен Бен.

   Лоренс поднялся с пола, где сидел, но не пошел сразу к двери. Он наклонился своим худым и длинным телом к Бриджи и сказал:

   – Я могу пойти за холмы. Я могу дойти до Петти и привести ее обратно.

   – Лоренс, это слишком далеко.

   – Слишком далеко. Я могу ходить далеко.

   – Знаю, дорогой. А теперь спустись и посмотри, пришел ли Бен.

   На этот раз Лоренс послушно вышел из комнаты.

   – Ты говорила с ним? – спросил Дэн Бриджи.

   – Да он поднимался ко мне вчера.

   – И что ты думаешь?

   – На мой взгляд, хуже ему не стало, но и улучшений нет.

   – Она собирается вернуться?

   – Я… я не знаю, Дэн, но откровенно говоря, надеюсь, что вернется.

   – Ты надеялась, что у них что-нибудь получится?

   – Да, Дэн, надеялась. Ханна – исключительная женщина. Посмотреть особенно не на что, но в ней есть сила, бодрый дух, нечто такое, что нужно нашему Бену.

   – Я не совсем с тобой согласен, Бриджи. Мне казалось это неуместным и раньше, а теперь тем более. Ты знаешь, мне пришло в голову, что Барбара каким-то образом узнала о них, и совершила этот безумный поступок, чтобы поставить на их пути непреодолимую преграду.

   – Ты слишком строг к ней.

   – Вовсе нет. Я не держу на нее зла.

   – Правда? Ты на самом деле не злишься на нее?

   – Хотя это может показаться странным, – со вздохом начал Дэн, – но сначала мне было невыносимо одиноко. Долгие годы я не знал близости с женой, но после ее ухода, пришел в отчаяние. Снова, как в юности, я жаждал ее с необыкновенной силой. А теперь… я чувствую себя свободным. Я мог бы освободиться от Барбары давным-давно, но был не в силах отпустить ее. Если бы она ушла сама – другое дело, но я отпустить ее не мог. А сейчас я чувствую себя тюремщиком, отпустившим непокорного узника. Знаешь, Бриджи, она на самом деле была пленницей, словно птица в клетке. Скорее, даже как тигрица на заднем дворе. Я пытался приручить ее лаской, но, вероятно, больше подошел бы кнут. – Дэн достал носовой платок и вытер лицо.

   – Что ты намерен делать дальше?

   – Есть у меня одна мысль. А вот что определенно не буду делать, так это сидеть сиднем и киснуть. Мне пятьдесят шесть, но в душе я молод и полон задора. Моя жизнь была не слишком интересной. После войны я собираюсь осуществить свою мечту: хочу побродить по свету. Я считаю, надо двигаться в путь, пока еще есть силы и желание. Быть может, удастся повидать совсем немного, но и это доставит мне удовольствие. – Дэн помолчал, потом спросил: – Позволь задать тебе вопрос, а что чувствуешь ты?

   – Печаль, Дэн, бесконечную печаль. Она постоянно со мной и не покидает ни на минуту. Мне кажется, стоит протянуть руку, и я смогу прикоснуться к ней. Жизнь моей девочки оказалась бесцельной, в этом большая доля моей вины.

   – Нет, Бриджи, я так не думаю. Даже если бы она его сразу получила, все равно возникли бы сложности. Барбара была рождена причинять беды, это так же верно, как то, что искры всегда летят вверх. В жизни встречаются такие люди. Она отравляла все, к чему прикасалась.

   – О, не говори, так. Бедная Барбара. Моя бедная дорогая Барбара. Она была моим единственным ребенком. – Слезы покатились по ее морщинистым щекам, и Бриджи принялась их осушать с присущим ей изяществом. – Ты женишься на Рут, теперь ты свободен? – спросила она после паузы.

   – Нет, Бриджи, никогда!

   – Почему?

   – Почему? – Дэн дернул головой, словно стараясь освободиться от чего-то неприятного. Об этом никогда не шла речь, и Рути это понимала.

   Бриджи задержала на Дэне взгляд своих выцветших, водянистых глаз. «Мужчины все одинаковы, – подумала она. – Суть у всех одна и та же. Наверное, Бог вложил в сердце первого мужчины бездумный эгоизм, который унаследовали все его потомки». Томас Моллен мог бы на ней жениться, но не женился. Бриджи не считала Рут подходящей женой для Дэна. Простая девушка, которая выросла и превратилась в простую женщину. Добрую, жизнерадостную, да, но не такую, что подошла бы Дэну. И она задала этот вопрос просто из принципа.

   – Тебе виднее, – сказала Бриджи. Усталая улыбка осветила ее иссушенные временем черты. – А вопрос, что буду делать я, не возникает? Со мной уже, кажется, все ясно? Я могу лишь сидеть и ждать, но… – Она чуть заметно покачала головой. – Это я и делала всю жизнь, по меньшей мере шестьдесят шесть лет, я сидела и смотрела, что собирается сделать тот или иной из вас…

   – О нет, Бриджи, ты не сидела, сложа руки, – возразил Дэн. – Ты направляла события, а сейчас?

   – Да, да, думаю, ты прав, я слишком вмешивалась во все, и теперь сожалею об этом. Но в девяносто шесть выбора у меня нет, согласен? Я вынуждена ждать неизбежного. Полагаю, что могла бы поторопить события, но не буду. На этот раз я останусь сидеть и ждать по крайней мере, чтобы увидеть, как Бен и Лоренс поселятся в коттедже… Дэн, ты должен сделать для этого все, что можешь. Постарайся его убедить. Он слишком долго засиделся в своей комнате. Он никогда не преодолеет страх перед пространством, если останется в этих стенах.

   – Знаешь, Бриджи, боюсь, что от меня здесь мало толку. Когда я завожу об этом разговор, сын говорит: «Времени достаточно, времени достаточно». Он в руках Господа и…

   – Не болтай ерунды, ты меня удивляешь. – Казалось, бремя прожитых лет свалилось с ее плеч. Бриджи решительно выпрямилась в своем кресле и молодо крикнула ему: – Бог помогает тем, кто сам заботится о себе, а еще тем, кто хочет помочь другим.

   От изумления Дэн широко разинул рот.

   – Мне кажется, кто-то собирался всего лишь сидеть и ждать неизбежного, – с хитрой улыбкой произнес он.

   – Да, я так сказала, но не имела в виду, что собираюсь тратить время впустую.

   – О, Бриджи, ты не умрешь никогда. Тебя придется пристрелить.

   – Вполне возможно, – без улыбки согласилась она и продолжала: – Но я на время избавлю их от такого беспокойства. Я хоть и страшно старая, но тем не менее женщина и требую своего права менять решение, и это поможет коротать время.

   Да, коротать время, заполненное до отказа одиночеством. Оставалось благодарить Бога, что ей приходилось страдать от этой пустоты в последний раз. Дорогая и любимая Барбара ушла и оставила ее безутешной. Ничто не могло унять или смягчить эту боль, пока они не встретятся в ином мире. Но пока этого не произошло, она будет продолжать наводить порядок.

   Сказывалась старая привычка мисс Бригмор.

Глава 10

   День выдался теплым. Сестра Бинг проводила своего подопечного до озера, на сегодняшний момент самой дальней точки его прогулок. Это достижение порадовало ее, но женщина предпочла держать свои чувства при себе, ибо настроение капитана в последние дни было далеким от хорошего. Его характер вообще не казался ей уравновешенным. Сестра не питала к капитану особо теплых чувств, поэтому без сожаления оставила мужчину на скамейке у воды и отправилась выполнять другие свои обязанности.

   Как ни странно, край озера не внушал Бену страха, хотя к воде вел крутой спуск. Наклонившись, он всматривался в гладь озера. В голове теснились беспокойные мысли. Если бы ему удалось хоть раз пройти сквозь ворота, один единственный раз… этого было бы достаточно. И он бы смог сделать такой шаг, если бы рядом была она. В этом Бен не сомневался. Она бы протолкнула его сквозь них, устав убеждать. В то последнее утро они почти все время спорили.

   – Вы научились как следует говорить, и должны также хорошо ходить, – сердилась девушка.

   Если бы кто-нибудь другой позволил себе разговаривать с ним подобным образом, Бен сразу же поставил того на место: он уже достаточно окреп, чтобы пресечь любую дерзость и грубость.

   Почему она не возвращается? Быть может, скандал подействовать на нее слишком сильно? Но в Хай-Бэнкс-Холле об этом уже забыли. Прежние пациенты уехали, прибыли новые. А персонал больше думал об исковерканных молодых жизнях, требовавших заботы. Их мало занимали разговоры о немолодой паре, покончившей с собой…

   – Здравствуй, кузен Бен.

   – Здравствуй, Лоренс.

   Лоренс сложил свое нескладное тело и устроился на скамейке рядом с Беном.

   – Посмотри, кузен Бен, корова.

   – Какая замечательная корова.

   – Это замечательная корова. Бриг сказала, делай коров, потому что они есть на ферме… где живет Петти.

   – Да, Лоренс, на ферме много коров.

   – Хороший день, кузен Бен.

   – Верно, Лоренс, день хороший.

   – Петти не придет с фермы, кузен Бен.

   – Кто тебе это сказал? – Бен резко повернулся и испытующе посмотрел в бесстрастное лицо, сиявшее неизменной улыбкой.

   – Бриг. Бриг говорит, что она не вернется, кузен Бен. Я сказал, что могу сходить за ней. Я большой, правда? Я уже большой, да, кузен Бен?

   – Да, да, ты очень большой, Лоренс. А когда Бриджи сказала, что Петти не придет?

   – О-о. – Внимание Лоренса привлекла севшая на пруд утка. Он зачарованно смотрел на скользившую по воде птицу, и веером расходившийся за ней след. – Посмотри, кузен Бен, она плывет, и я могу плавать, вот так. – Он неуклюже замахал руками.

   – Да, конечно, ты можешь плавать, Лоренс.

   – Бриг говорит, что идти туда далеко. Но я могу сходить за холмы, потому что мне нужна Петти, кузен Бен. Петти хорошая. Моя мама была хорошая.

   Бен взглянул в голубые глаза на плоском лице, озаренном печалью и ему стало больнее вдвойне.

   – Да, Лоренс, твоя мама была очень хорошая, – мягко сказал он. – Я называл ее тетя Кэти…Мне… нравилась твоя мама, Лоренс.

   – Мне нравится Петти, кузен Бен. Я мог бы сходить за ней за холмы, потому что они ее не отпустят.

   – Кто не отпустит?

   – Они.

   – Они?

   Лоренс кивнул.

   – Бриг сказала: «они». Те, что живут за холмами на ферме, где коровы, и они не разрешат ей уйти. Но я могу пойти…

   – Хорошо, хорошо, Лоренс. – Бен взял парня за руку, призывая замолчать. Потом повернулся и посмотрел на озеро.

   Если бы он смог пройти через ворота. Он… он постарается сделать это завтра.

   Нет, нет, сегодня.

   А, может быть, сейчас?

   Нет! Он не может идти сейчас, он… он устал.

   Смертельная бесконечность вынужденной свободы.

   Где он слышал эту фразу? Еще одна мудрость Мерфи? Нет, он сам написал это много лет назад, после того, как увидел безработных у пристани в Ньюкасле. Тогда мысль показалась ему удачной. «Работа – это единственный способ противостоять смертельной бесконечности вынужденной свободы».

   Бен как раз ощущал такую смертельную бесконечность, сидя в этом парке, в комнате, в которой, как намекнула бестактная сестра, могло бы уместиться три койки. Но это был его дом, и он имел право на отдельную комнату. Как и дома. Нет, не дома, а в том доме, где вырос. Когда он был еще совсем мальчиком, она отвела ему отдельную комнату, а Джонатану и Гарри разрешила жить вместе.

   Но этот дом принадлежит ему, и он может жить в отдельной комнате. Если пожелает, все комнаты будут в его распоряжении.

   Смертельная бесконечность вынужденной свободы, Господи, довольно, хватит!

   – Что ты сказал, кузен Бен?

   – Ничего, Лоренс. – Бен поднялся и окинул взглядом дом. Нет, он не войдет в него, пока не пройдет сквозь ворота. Но и тогда не окажется за холмами.

   – Куда ты идешь, кузен Бен?

   – Хочу прогуляться, – ответил он, оборачиваясь к Лоренсу. – А ты побудь здесь. Или, нет, иди к Бриджи и скажи ей, что кузен Бен пошел погулять по дороге. Ты запомнишь: погулять по дороге.

   – Кузен Бен пошел погулять по дороге. Я скажу ей, кузен Бен.

   – Вот и молодец. А теперь иди. – Бен похлопал Лоренса по плечу, слегка подтолкнул и проводил глазами неуклюжую фигуру, спешившую к дому.

   «Иди. Ты сказал, что пойдешь, так иди же. – Бен взглянул на ноги. Они словно приросли к земле, как будто их притягивал невидимый магнит. – Черт вас побери», – по очереди выругал он ноги и повернулся к дому, услышав звук заводимого мотора.

   Вот оно. Вот решение. Он может проехать ворота, а потом ему останется либо идти вперед, либо повернуть назад. Ступни сдвинулись с места, колени согнулись, он едва не побежал.

   Добравшись до заднего двора, Бен отер пот с лица и направился к мужчинам, разгружавшим армейский грузовик.

   – Кто водитель?

   – Он в кухне пьет чай, сэр. Бен подошел к раскрытой двери.

   Сидевший за столом мужчина, одетый в военную форму, быстро поднялся, оставив кружку с чаем.

   – Слушаю вас, сэр, – обратился он к Бену.

   Бен понял, что мужчина знает, кто он такой, и решил воспользоваться своим положением.

   – Когда вы уезжаете?

   – Сейчас и едем, сэр. – Он бросил взгляд мимо Бена во двор. – Ребята все выгрузили, значит, сейчас и отправимся.

   – Вы меня не подвезете?

   – Конечно, сэр, обязательно, – с готовностью откликнулся шофер. И Бен снова почувствовал, что парню известна его история, когда удивление на лице водителя сменилось желанием помочь.

   Перед тем, как открыть дверцу машины, Бен вдохнул поглубже. Он поднялся в кабину и словно бросил свое тело на сиденье. По крайней мере так показалось тем, кто за ним наблюдал.

   Несколько минут спустя шофер сел за руль. Он развернул машину, и вот они уже миновали дом и двинулись по аллее, все ближе и ближе подъезжая к воротам. Они были раскрыты. Границы между миром усадьбы и внешним миром не существовало.

   Проезжая ворота, шофер остановил машину.

   Сердце Бена чуть не выскочило из груди. Неужели у него ничего не получится?

   – Вы не сказали, куда вас подвести, сэр. Вам надо на станцию?

   Он не смог ответить сразу, лишь беззвучно шевелил губами.

   – Нет, мне нужно в сторону Алстона, но не так далеко. Я хочу только перебраться через холмы.

   – За холмы, сэр? Далековато. – Шофер взглянул на часы. – Мне нужно вернуться через полчаса, но я могу провезти вас половину пути, а дальше, сэр, там пустынная местность… – Он беспокойно облизнул губы. – А вы, сэр, уверены, что вам нужно туда сегодня? – осторожно спросил мужчина.

   – Да, да, я уверен, капрал, мне нужно туда именно сегодня. – В голосе Бена отчетливо слышалось: «Не обращайтесь со мной, как со слабоумным».

   – Хорошо, сэр, – широко улыбнулся ничуть не обидевшийся шофер. – Сегодня, так сегодня. – И он повел грузовик в сторону холмов.

   Они миновали коттедж, Бен смотрел на него во все глаза. Дом показался ему маленьким и совсем заброшенным. Как он будет жить в коттедже, где родилась и росла его мать? Нет, не думать об этом. Надо остановиться на чем-то одном. Он теперь за воротами. Он уже на дороге. Да, но рядом с ним человек и они в кабине грузовика, а что произойдет, когда он останется один?

   «Жди, жди, жди», – выстукивало сердце в такт мотору.

   Машина взбиралась все выше и выше. Бен рассматривал открывшиеся перед ним просторы. Глубокие долины сменяли вересковые пустоши, те, в свою очередь, переходили в холмы.

   – Красиво здесь, сэр.

   Бен согласно кивнул.

   – Я здесь всего второй раз. Первый раз попал в туман. Господи! До чего же неприятным показалось мне тогда это место. Сейчас другое дело! Вид замечательный, такой простор! Кажется, видно все, до самого конца земли.

   До края земли… край земли. «И если буду я бродить в долине теней, я… Ради Бога!…я обращу свой взгляд к холмам. Прекрати, пожалуйста, Бога ради! Я приду любовь моя, приду…» Он снова приближался к краю земли, но в спасительной кабине грузовика и не один. «Я за девой стремился, но мне в руки попала тростинка. Вползший в душу обман, разорвать нам торопится грудь, кровоточащей оставляя рану».

   Да, он вместе с Шелли стремился догнать деву. Но неужели его грудь станет кровоточащей, когда он прижмет ее к себе? Мать заставляла его сердце кровоточить, но он бы не терзался из-за этого, если бы она прижала его к своей груди. Спокойно! Перестань! Она ушла, и с ней канули все давние воспоминания. Ты освободился хотя бы от них. Если мать не могла дальше жить ради любимого человека и не была способна подарить хоть немного тепла тому, кто любил ее, кто дал ей ее обожаемых сыновей, как можно было ждать от нее любви к нему, носящему отметину Молленов?

   Вид за окном открылся еще шире. Бен крепко зажмурился, чтобы не видеть этого пугающе огромного пространства.

   – Сэр, мы почти у вершины. Там есть развалины, я запомнил. В прошлый раз мы там пережидали туман, радуясь, что их нашли. Крыши там почти не осталось. Но зато такой убийственный запах, ни с чем не сравнить.

   Они миновали развалины, и через пару миль уже спускались вниз.

   В конце долины показалась ферма. Издали она напоминала груду черных камней. Шофер остановил грузовик.

   – Куда вам нужно точно, сэр, или просто хотели прокатиться?

   – Нет, не прокатиться… Мне нужно вон на ту ферму.

   – До нее, думаю, около мили или около того. Вас довезти или вы сойдете здесь, сэр? – Мужчина оставил решение за Беном, но в то же время хотел сказать: «Если вы не против, сэр, я высажу вас здесь. За опоздание мне здорово влетит».

   – Я… я дойду пешком. Спасибо вам, вы и так довезли меня далеко.

   Бен вышел из машины. Грузовик развернулся и был готов в обратный путь. Из кабины высунулся шофер.

   – Сэр, вы доберетесь сами?

   – Да, да, спасибо.

   Голова исчезла в окне, но через мгновение появилась снова.

   – Сэр, а как вы попадете обратно?

   Как он попадет обратно?

   – Доберусь как-нибудь.

   – Сэр, сейчас одиннадцать, – шофер снова взглянул на часы, – у меня сегодня еще один рейс сюда между тремя и четырьмя часами. Я бы мог заехать за вами.

   – Спасибо, но… думаю, в этом нет необходимости. Но все равно спасибо за заботу. Хотя, знаете, если я к тому времени не вернусь, заезжайте. Спасибо вам большое.

   – Рад служить, сэр. Если вас не будет, я заскочу сюда. До свидания, сэр. – Капрал отсалютовал, и машина запрыгала по камня вверх по склону.

   Бен стоял, глядя ей вслед. Ноги его отказывались двигаться.

   Он повертел головой по сторонам. «Я один, абсолютно один», – пронеслось у него в мыслях. Край земли начинался прямо у его ног. Кого-либо звать на помощь было бесполезно. Он мог стоять, пока сердце не сдастся в неравной борьбе со страхом, а еще он мог сделать шаг и упасть в пропасть. Выбор – за ним. Он мог надеяться только на себя. Рядом не было ни сестры Петтит, ни сестры Бинг, ни сестры-начальницы, ни доктора, ни отца, ни Бриджи, не было даже такого создания, как Лоренс. Бен упрекнул себя, что снисходительно подумал о Лоренсе. Ведь именно благодаря кузену он рискнул забраться так далеко.

   Путешествие в тысячу миль начинается с первого шага.

   Бен несколько раз глубоко вздохнул и шагнул за край земли. Но тело его не сковало оцепенение, и он не повалился на дорогу. Ноги продолжали двигаться: левая, правая, все быстрее и быстрее. И вот Бен уже бежал. Один среди открытого пространства. Слезы лились у него из глаз, как переливающаяся через плотину река.

   Бен остановился, уткнувшись в каменную стену. Он стоял и не сдерживаясь рыдал. Он был единственным свидетелем того, как ему удалось ступить за край земли. Он не свалился в пропасть и не пополз, задыхаясь в грязи, и его рассудок остался ясным, а не погрузился во мрак безумия. Он был жив.

   Спустя некоторое время Бен немного успокоился. Вытер лицо, пригладил волосы и поправил одежду. Затем, вернувшись на дорогу, двинулся вниз по склону к ферме.

   Двор показался ему меньше, чем он его помнил. Все стало почему-то меньше: и дом, и постройки, вся ферма как-то съежилась.

   Он медленно прошел вперед. Вокруг не было ни души, но из дома доносились громкие голоса. Двери хлева и конюшни были открыты настежь, однако Бен не заметил ни людей, ни скота.

   Он подошел к двери кухни и постучал, сердце его снова заколотилось, и новый страх заполнил душу. Но ему никто не открыл.

   Бен снова пересек двор и обогнул дом. Голоса стали отчетливее, хотя входная дверь оставалась закрытой.

   В самом же доме распахнулась дверь гостиной и вслед за Ханной вышли Констанция, Сара и Джим Уэйт.

   – Да, признаю, – почти кричала Ханна, – отец поступил несправедливо, оставив мне ферму, но он это сделал. И вам известны условия, вы можете оставаться здесь до конца жизни, если… если не возникнут разногласия. И тогда я имею право предоставить вам другое жилье. Так сказано в завещании, а оно было составлено не в день его смерти, а три года назад… три года назад! А тебя, дядя Джим, он не упомянул в завещании, потому что все эти годы ты был для него как кость в горле. Ты следил за ним, разносил сплетни и приносил в семью не меньше беспокойства, чем отец. Именно так. – Она ткнула пальцем в его сторону. – Скажу больше, раз уж ты все это начал. Мне все равно, что с тобой будет дальше, дядя Джим, потому что знаю, и отец знал: ты хорошенько нагрел руки на этой ферме. Каждый месяц ты жаловался, что теряются овцы. И где же они нашлись? Не на бойне ли у Рэтклиффа? Нет, ты не был таким уж хитрым, как тебе казалось.

   – Не смей так разговаривать с дядей, или я…

   – Я буду говорить так, как сочту нужным, мама, потому что в моих словах – правда, и ты это знаешь. И прошу вас всех запомнить: я больше не ребенок и даже не юная девушка. Я была замужем и повидала достаточно, а тебе еще много лет назад тоже не мешало бы познакомиться с другой жизнью.

   – Ты это слышала? Нет, ты это слышала? – взывала Сара, обращаясь к Констанции. – И это после всего, что мне пришлось пережить…

   – Бога ради, мама, не затягивай снова старую песню! Ты уже достаточно долго прожила с костылем…

   – Ханна!

   – Хорошо, бабушка, ты можешь возмущаться, только не убеждай меня, будто думала по-другому. Ты прятала свои чувства, потому что тебе был нужен союзник.

   – Что это на тебя нашло?

   – Я говорю правду, бабушка. В первый раз за свою историю этот дом слышит правдивые слова. Это дом несчастных судеб, потому что в нем ни у кого не было счастливой жизни. Все мы…

   – И чья в этом вина, хочу тебя спросить?

   – Твоя, бабушка, в первую очередь твоя, потому что именно ты не позволила своему сыну жениться на той женщине, которую он любил. Ты использовала в своих интересах несчастный случай. Вот как мне это представляется.

   – Боже! Вот уж не думал, что мне когда-нибудь придется выслушивать подобное. – Джим поднес руку к голове.

   – Да, дядя Джим, ты это услышал. И слова правды звучат, наверное, странно, особенно для тебя… И уж раз я начала, то хочу тебя предупредить, дядя Джим, я буду знать все, что здесь происходит. Шпионы есть не только у тебя. И если дела фермы пойдут хуже, тогда, как сказано в завещании…

   – Замолчи сейчас же, сию минуту. Господи Боже, ты совсем обнаглела, ты превратилась в бесстыжую девчонку.

   – Да, мама, ты верно сказала, я превратилась в бесстыжую девчонку.

   – Да, а еще бессовестную. У тебя нет ни стыда ни совести, если ты хочешь вернуться туда… Вся округа будет о тебе говорить, твое имя смешают с грязью… сначала отец, теперь ты, одно блудливое семя.

   – Сара! Сара! Успокойся, я тебе сказала, Ханна! – Констанция повернулась к внучке, с лица которой сошла краска, и оно стало белым, как мел. – Да, он оставил тебе ферму, хорошо, но тогда почему ты не хочешь на ней работать. Я с удовольствием поселюсь в другом месте.

   Ханна ответила не сразу, а когда заговорила, голос ее дрожал.

   – Да, бабушка, ты верна себе: ты готова на все, лишь бы не дать мне туда вернуться.

   – Верно, Ханна, все, что угодно, только не это.

   – И все потому, что я буду встречаться с Бриджи и ухаживать за теми несчастными или снова стану видеться с капитаном Беншемом, которого мама недавно так великодушно назвала «спятившим ублюдком». Так вот, я возвращаюсь и буду с ним видеться… И вот что я вам скажу. – Она обвела всех взглядом. – Я прошу Бога, чтобы ваши предчувствия вас не обманули. Мне бы хотелось, чтобы он сказал мне: «Ханна, приди ко мне, живи со мной и будь моей». И уверяю вас, что ни минуту не раздумывала бы. Но, будьте спокойны, он и не смотрит на меня. Для него я только сестра, одна из персонала. Только и всего. Но, не боюсь повториться, я очень сожалею, что это так.

   На некоторое время воцарилась тишина.

   – Не делай этого, Ханна, – нарушила молчание Констанция. – Не делай. Не возвращайся туда.

   – Я должна уйти, бабушка. В любом случае не смогла бы жить здесь, да еще вместе с вами. Слишком много всего было сказано, такое не забывается. Но не высказать наболевшее было нельзя. Нарыв зрел годами. Я так вам скажу: дайте мне жить своей жизнью, а сами живите здесь… спокойно.

   – О, Ханна, Ханна! – зарыдала Констанция.

   – Нет, бабушка, ни к чему слезы, они не помогут. Время слез прошло. Я уже выплакала свои из-за всей этой истории. Когда отец ушел, думала, что тоже не выживу, но жизнь такая цепкая. Я ухожу и буду жить, еще не знаю как, но собираюсь жить…

   Повисло тягостное молчание, которое нарушил резкий стук в дверь заставивший всех вздрогнуть. Дверь открыл Джим Уэйт, и все в немом изумлении уставились на стоявшего на пороге мужчину. Его сразу узнали, и не только по светлой пряди в черных волосах, но и по тому выражению в глазах, с каким он смотрел на Ханну.

   Ханна еще ни разу в своей жизни не лишалась чувств, но в этот момент ей показалось, что она близка к обмороку. Слишком велико было потрясение. Просто невероятно, что он появился на пороге этого дома и как раз в этот самый момент. Ханна замерла, не в состоянии вымолвить ни слова. Ее словно сковало оцепенение, схожее с тем, в котором находился ее пациент при их первой встрече.

   – Ханна, – позвал он, – Ханна.

   Девушка, очнувшись, бросилась к нему.

   – Бен, Бен, ты все-таки пересилил себя! – кричала она, сжимая его руки.

   – Между ними ничего нет! – Голос Сары сорвался на визг. – Так он не обращал на тебя внимания? И она еще заявляет, что говорит правду!

   – Я не знала, ничего не знала! – выкрикнула Ханна, оборачиваясь к матери.

   – Ты – лгунья, слышишь? Наглая лгунья. И уверена, что тебе поверят? Ты такая же, как твой отец. Я представить себе подобного не могла. Мало мне пришлось пережить, так еще и ее сын заявляется в мой дом. Ее сын и ты… Вон, убирайся, ты, ты…

   – Успокойся, Сара, – попробовала урезонить невестку Констанция.

   – Послушайте, мистер, – зарычал Джим Уэйт. – Лучше уходите, пока я не…

   Он не договорил свою угрозу. Сверкавшие глаза Бена были так же черны, как и волосы, а в голосе, который он услышал, звенел металл.

   – Я бы не советовал вам приближаться, – процедил сквозь зубы Бен. – А еще рекомендую попридержать язык.

   Они мерили друг друга взглядами, словно готовые сцепиться борцы.

   – Из того, что я невольно услышал, могу заключить, что ваше слово здесь ничего не значит. Не забывайте об этом, – сказал Бен. Он не стал добавлять снисходительную фразу «мой милый», но в его тоне она чувствовалась достаточно явственно.

   Бен повернулся к Ханне. Девушка смотрела на него широко раскрытыми, блестящими от слез глазами.

   – Иди, собирай вещи, – коротко сказал он ей.

   Она повернулась и направилась к лестнице.

   Сара с несвойственным для нее проворством, бросилась вперед, преграждая дочери путь.

   – Ты не посмеешь! Ты пройдешь только через мой труп. Он – сын этой молленовской твари. Это неприлично, мерзко. И ты… ты тоже грязная.

   – Сара!.. Сара! – Констанция подошла к ней и оттащила от лестницы. – А ты, если решила, уходи, и побыстрее, – мрачно посоветовала она Ханне.

   Девушка поднялась на ступеньку, но, остановившись, оглянулась. Она смотрела на обращенные к ней лица ее родных – все они выражали одну только ненависть.

   – Мне ничего не нужно, – сказала она, опустив голову и шагнув назад. – Большинство моих вещей – там. – Ханна подошла к шкафу и достала пальто. Накинув его на плечи, направилась к двери, но злобные выкрики Сары остановили ее.

   – Ты будешь до самой смерти жалеть об этом. И если мои молитвы не останутся без ответа, то ты…

   – Не надо, не надо, мама, – остановила ее Ханна. – Лучше ничего не говори. Не забывай: как аукнется, так и откликнется. До свидания, бабушка, – попрощалась она с Констанцией.

   Женщина промолчала, она стояла, наблюдая как колесо жизни сделало полный оборот. Ее внучка возвращалась в Хай-Бэнкс-Холл с одним из Молленов – одним из Молленов.

   Не обращая внимания на убийственный взгляд Джима Уэйта, Ханна прошла мимо него и ступила за порог. Не глядя на Бена, она спустилась с крыльца.

   Бок о бок они прошли вдоль дома и через пролом в стене вышли на дорогу. С полмили они молчали, не глядя друг на друга, и вдруг, одновременно остановились.

   – Ты долго там стоял? – спросила Ханна и судорожно сглотнула.

   – Достаточно.

   Она отвела взгляд, но медленно покраснела.

   – Самое главное, что ты победил себя.

   – Да, – сказал Бен, – я это сделал. – Он взял ее за руку и они, по-прежнему молча, продолжили путь.

   В следующий раз пара остановилась там, где шофер совсем недавно высадил Бена.

   – Меня подвезли до этого места.

   – Ты приехал на автомобиле?

   – Нет, на грузовике.

   – Но как тебе удалось? Я хочу сказать, что тебя… подтолкнуло?

   – Лоренс. Он… он сказал, что придет за тобой, если у меня не получится.

   – Лоренс? – мягко улыбнулась Ханна и переспросила. – Лоренс?

   – Он скучает по тебе.

   – Приятно слышать, – прошептала девушка.

   Они пошли дальше, но уже медленнее: дорога становилась все круче. С высокого неба пригревало солнце, воздух был чист и прозрачен. Мир вокруг казался бескрайним и необыкновенно просторным. Их окружало только необъятное пространство и больше ничего. Они немного запыхались и время от времени приостанавливались, чтобы перевести дух, но окончательно остановились только на вершине, напротив разрушенного дома. Там они, наконец, сделали привал.

   Пара сидела на полоске травы, за ними лежал в развалинах дом, где был зачат ее отец. Они молча смотрели в огромную чашу долины.

   – Ты говорила там, в доме, правду? – спросил Бен, глядя на свои руки, лежавшие на коленях.

   – Да, правду, – ответила Ханна, продолжая смотреть вдаль.

   – И ты бы согласилась прийти и жить со мной? – Он поднял на нее глаза. – А давно… ты это почувствовала?

   – Не могу сказать точно. Мне кажется с самого начала… А ты?

   – С тех самых пор, как ты погрузила руки в пустоту и вытащила меня оттуда, но… но я не отчетливо это себе представлял. Мешало отчуждение матери и всякое другое; мне казалось, что все это несерьезно, неглубоко, а потом еще отношения твоего отца с моей матерью. Нет, я не относился к этому серьезно, пока не осознал, что без тебя у меня ничего не получится, что я никогда не пересилю себя. И мне не захотелось идти без тебя дальше.

   – Ах, Бен, Бен.

   Они обнялись, но не поцеловались, лишь тесно прижались друг к другу, словно их смущала огромная важность, происходящего с ними. Потом вновь заглянули друг другу в глаза.

   – Ты понимаешь, что так должно было сложиться у них, если бы им дали шанс? – спросил Бен голосом, казалось, идущим от самого сердца.

   Девушка только молча кивнула.

   – Ты всегда будешь хотеть меня, Ханна?

   – Всегда, Бен.

   – Ты должна быть уверена.

   – Я уверена.

   – Ты нужна мне, Ханна.

   – Я люблю тебя, Бен, люблю тебя. О, как я тебя люблю, – она повторяла эти слова, все сильнее прижимая его к себе.

   Это было именно то, что ему хотелось услышать. Не самому сказать первому, а чтобы женщина призналась ему: «Я люблю тебя, Бен, я люблю тебя, люблю».

   Еще ни одна женщина не говорила ему этих слов.

   Бен приник к губам Ханны, вбирая ее в себя, и сразу понял, что наконец, достиг дома, и теперь твердо стоит на земле, у которой нет и никогда не будет края.


Примичания

Примечания

1

   Детская коляска (фр.).

2

   Лонгфелло Генри Уодсуорт (1807–1882), американский поэт.

3

   Английская золотая монета (чеканилась в 1663–1817), которую заменил соверен (с 1816 г. =1 фунту стерлингов).

4

   Hill (англ.) – холм.

5

   Элиот Джордж – псевдоним английской писательницы Мэри Анн Эванс (1819–1880).

6

   Милль Джон Стюарт (1806–1873), английский философ, историк и экономист.

7

   В августе 1914 г. у бельгийского города Монс (Берген) произошло сражение между британскими экспедиционными силами и 1-й германской армией.

8

   Крупный морской бой между германским и английским флотами, исход которого решил подход английской линейной эскадры под командованием Д. Битти.

9

   В первую мировую войну, с 1 июля по 18 ноября 1916 г., на реке Сомма (север Франции) англо-французские войска провели наступление с целью прорвать оборону противника. Операция против войск 2-й германской армии закончилась поражением.

10

   Гунтер – охотничья лошадь.

11

   День подарков – второй день Рождества, когда слуги, посыльные и другой персонал получают подарки.

12

   Murphy (англ.) – картофелина (разгов.).

13

   Джентри – нетитулованное мелкопоместное дворянство.