Шанхайский синдром

Цю Сяолун

Аннотация

   «Шанхайский синдром» – блестящий дебют в жанре детектива известного китайского писателя.

   На окраине Шанхая в пластиковом мешке найден труп обнаженной юной девушки. Место, где обнаружили убитую, – заброшенное и труднодоступное. Улик никаких. Преступление из тех, которые называют нераскрываемыми. Но инспектор Чэнь не впадает в уныние. Одно плохо – всесильное министерство общественной безопасности давит на Чэня, мешая расследованию, так как жертва – известная на всю страну ударница труда. И все-таки решительный инспектор выходит на след убийцы…




Цю Сяолун
Шанхайский синдром

   Посвящается Лицзюнь

1

   Одиннадцатого мая 1990 года в 16.40 в захолустном канале Байли, примерно в двадцати километрах от Шанхая, был обнаружен труп.

   Стоя рядом с телом, Гао Цзылин, капитан «Авангарда», три раза энергично сплюнул на землю, чтобы отогнать прочь злых духов. А ведь как хорошо начался день – со встречи старых друзей!

   «Авангард», катер шанхайского речного патруля, оказался в этих краях по чистой случайности. Обычный маршрут Гао Цзылина пролегал далеко от этих мест. Отправиться сюда ему предложил Лю Голян, с которым Гао не виделся двадцать лет. В старших классах школы они были закадычными приятелями. Закончив школу в начале шестидесятых, Гао устроился на работу в Шанхае, а Лю поступил в институт в Пекине. Потом Лю распределили на работу в провинцию Цинхай, в центр ядерной физики. В годы культурной революции они потеряли друг друга из виду. Сейчас Лю приехал в Шанхай в командировку на одну из расположенных здесь американских фирм. Ради встречи с Гао он взял отгул. Оба друга заранее радовались встрече и с нетерпением ожидали ее.

   Они встретились у моста Вайбайду, у места слияния рек Сучжоу и Хуанпу. Сегодня, в ясный солнечный день, водораздел был виден особенно четко. Сучжоу, загрязненная еще больше, чем Хуанпу, на фоне голубого неба походила на полосу черного брезента. Несмотря на легкий ветерок, от воды довольно сильно воняло. Гао не переставал извиняться: ему следовало по такому случаю выбрать место получше. Например, пригласить друга в чайный домик «Усинтин» в Старом городе. Они любовались бы карпами, которые плавают в рукотворном озере, и беседовали, попивая самый лучший чай из изысканных фарфоровых чашек под ненавязчивую музыку пипа и кунхоу[1]. Однако Гао не имел права отлучаться с «Авангарда»; никто из сослуживцев не согласился подменить его на сегодня.

   Посмотрев на грязную воду, несшую груды всякого мусора – пластиковые бутылки, пустые пивные банки, коробки из-под еды, сигаретные пачки, – Лю предложил отправиться куда-нибудь порыбачить. Река сильно изменилась за прошедшие годы – в отличие от привычек обоих друзей. С юных лет их общей страстью была рыбалка.

   – В Цинхае мне очень не хватало карасей, – признался Лю.

   Гао с радостью согласился с предложением друга. Начальству можно объяснить, что вниз по течению он отправился с обычной патрульной инспекцией. Кроме того, приятно было продемонстрировать другу свое искусство. Он предложил отправиться на канал Байли, расположенный вдали от основного русла Сучжоу, – в ста километрах к югу от моста Вайбайду. Местность ту еще не коснулись экономические реформы; рядом с каналом нет оживленных трасс. До ближайшей деревни километров пять. Путешествие до Байли оказалось, впрочем, не таким простым. После нефтеперегонного завода они вошли в узкую протоку. Местами было так мелко, что передвигаться нужно было с большой осторожностью. Им приходилось отталкивать болтавшиеся в воде ветки. Изрядно устав, они наконец добрались до темной полоски воды, скрытой водорослями и кустарником.

   К счастью, рыбалка на Байли оказалась удачной – как и предсказывал Гао. Канал был узкий, но благодаря тому, что в прошлом месяце шли сильные дожди, воды в нем хватало. И рыбы было много, ведь вода в канале до сих пор оставалась относительно чистой. Не успели друзья закинуть удочки, как у обоих тут же клюнуло. Они вытягивали леску, снимали с крючка рыбин и бросали на дно катера; рыбы бились, раздувая жабры.

   – Посмотри-ка, – сказал Лю, показывая на крупного окуня у себя под ногами. – С полкило будет!

   – Здорово, – кивнул Гао. – Сегодня ты приносишь нам удачу.

   В следующий миг он тоже снял с крючка крупного окуня.

   Радуясь их везению, он тут же снова забросил леску наметанным движением кисти. Не успел он подтянуть леску поближе к катеру, как удочка сильно дернулась. Удилище выгнулось, и в воздух взмыл огромный карп.

   Времени на разговоры у них было немного. Время неслось стремительно; от блеска серебристой рыбьей чешуи слепило глаза. Сколько прошло времени – двадцать минут или двадцать лет? Гао и Лю будто вернулись в прежние золотые деньки. Два старшеклассника, сидя бок о бок, болтали, пили и ловили рыбу, и весь мир был у них на крючке.

   – Почем сейчас караси? – спросил Лю, снимая с крючка улов. – Сколько стоит, к примеру, такая вот рыбина?

   – По-моему, не меньше тридцати юаней за полкило.

   – Здесь у меня килограмма два. Значит, больше ста юаней, верно? – Лю покачал головой. – Надо же! Мы здесь всего час, а я уже выловил больше своей недельной зарплаты.

   – Шутишь! – отозвался Гао, снимая с крючка сине-жаберного солнечника. – Ты ведь уважаемый инженер-атомщик!

   – И тем не менее. Мне надо было стать рыбаком и ловить к югу от реки Янцзы. – Лю вздохнул. – В Цинхае мы месяцами не видим рыбы.

   Лю двадцать лет проработал в пустынном районе; по освященной веками традиции, в Праздник весны, то есть в Новый год по лунному календарю, местные крестьяне обязательно ставили на стол рыбу, вырезанную из дерева, так как иероглиф «рыба» также означает «достаток». Счастливый иероглиф для наступающего года. Обычай сохранился несмотря на то, что жители тех мест забыли самый вкус настоящей рыбы.

   – Невероятно! – возмутился Гао. – Великий ученый, который делает атомные бомбы, зарабатывает меньше уличных торговцев, продающих «чайные яйца»[2]. Какой позор!

   – Рыночная экономика, – отозвался Лю. – Страна меняется в нужном направлении. Народ сейчас живет гораздо лучше.

   – Но ведь это несправедливо – то есть по отношению к тебе!

   – Ну, мне сегодня особо жаловаться не на что. Кстати, догадываешься, почему я не писал тебе во времена культурной революции?

   – Нет. А почему?

   – Меня подвергли критике, как представителя буржуазной интеллигенции, и посадили на год. После освобождения я продолжал считаться неблагонадежным, вот и не хотел бросать на тебя тень.

   – Прискорбно слышать. – Гао покачал головой. – Но тебе следовало дать мне знать. Все мои письма к тебе возвращались нераспечатанными. Я должен был догадаться!

   – Сейчас все уже позади, – ответил Лю, – и вот мы вместе ловим рыбу – и пытаемся вернуть прошлое.

   Гао решил поскорее сменить неприятную тему:

   – Вот что я тебе скажу. Мы уже наловили достаточно рыбы для превосходного супа.

   – Для превосходного… Ух ты, еще одна! – Лю с трудом подтягивал к себе пресноводного окуня – сантиметров тридцать пять – сорок.

   – Моя старуха, хоть и из простых, замечательно готовит рыбный суп. С кусочками окорока Цзиньхуа, обвалянного в молотом черном перце, с зеленым луком… Ах, что за супчик!

   – Мне не терпится поскорее познакомиться с ней.

   – Ты для нее не чужой человек. Я часто показываю ей тебя на школьном снимке.

   – На том снимке я на двадцать лет моложе, – возразил Лю. – Как она может узнать меня по школьной фотографии? Помнишь знаменитые строки Хэ Чжичжана о сединах старости?

   – Да, верно, – кивнул Гао.

   Они решили, что пора возвращаться.

   Гао встал к штурвалу. Вдруг мотор завибрировал и взвыл. Гао дал полный газ. Из выхлопной трубы вырвались клубы черного дыма, но катер не сдвинулся с места. Почесав в затылке, капитан Гао повернулся к другу и развел руками. Он не понимал, в чем дело. Канал был узким, но вовсе не мелким. Винт, защищенный рулем, не мог скрести по дну. Наверное, на него что-то намоталось – рваная рыболовная сеть или кусок троса. Первое маловероятно. Канал такой узкий, что ловить здесь рыбу сетью нет смысла. Но если на винт намотался трос, отсоединить его будет нелегко.

   Выключив мотор, Гао спрыгнул на берег. По-прежнему не предчувствуя ничего плохого, он начал шарить в мутной воде длинным бамбуковым шестом, на котором его жена обычно сушила белье на балконе. Через несколько минут он нащупал под катером какой-то предмет.

   Предмет был довольно мягким, большим и тяжелым.

   Сняв рубаху и штаны, Гао шагнул в воду. Он довольно быстро добрался до странного предмета, однако ему понадобилось несколько минут, чтобы вытащить находку на берег.

   Оказывается, причиной помехи стал большой черный пластиковый мешок. Горловина его была перетянута проволокой.

   Гао осторожно развязал проволоку и заглянул внутрь.

   – Ах ты… чтоб тебя! – выругался он.

   – Что там такое?

   – Посмотри сам. Волосы! Склонившись над мешком, Лю тоже ахнул.

   В мешке был труп женщины. Голой женщины.

   С помощью Лю Гао вытащил труп из мешка и уложил на спину на землю.

   Скорее всего, убитая пробыла в воде относительно недолго. Черты лица еще не были искажены. Покойная была молодой и довольно симпатичной женщиной. В густых черных волосах запуталась зеленая водоросль. Кожа мертвенно-белая – видимо, от воды. Обвислые груди, полные бедра. На фоне мертвенной белизны чернел клок лобковых волос.

   Гао поднялся на борт, поспешно достал старое одеяло и накинул его на тело. Пока он больше ничего не мог придумать. Затем он разломил пополам бамбуковый шест. Жаль, конечно, но все равно толку от него уже не будет. Гао представил, как жена будет изо дня в день вешать на него белье, и его замутило.

   – Что будем делать? – спросил Лю.

   – Делать нечего. Ничего не трогай. Не подходи к трупу до прибытия полиции.

   Гао достал сотовый телефон. Некоторое время подумал, прежде чем набрать номер управления полиции Шанхая. Его заставят давать показания. Надо будет подробно рассказать о том, как он нашел труп, но прежде всего придется отчитаться, почему его катер в это время суток оказался здесь, а на борту посторонний человек. Предполагается, что он патрулирует реку, а он на самом деле развлекается с приятелем – ловит рыбу и пьет пиво. Но выбора у него нет, значит, придется признаваться во всем…

   – Следователь Юй Гуанмин, особый отдел.

   – Говорит Гао Цзылин, капитан «Авангарда», шанхайский речной патруль. Сообщаю об убийстве. В канале Байли обнаружен труп – тело молодой женщины.

   – Где находится канал Байли?

   – К западу от Цинпу. Километрах в пяти после 2-й Шанхайской бумажной фабрики.

   – Не вешайте трубку, – велел следователь Юй. – Сейчас посмотрю, кто у нас свободен.

   Следователь Юй отсутствовал довольно долго; капитан Гао уже начал волноваться.

   Наконец следователь Юй вернулся.

   – Недавно поступило заявление о другом убийстве, – сказал он. – Сейчас никого из сотрудников нет в наличии, даже старшего инспектора Чэня. Я приеду сам. Надеюсь, вы человек разумный и не станете ничего там трогать. Подождите меня.

   Гао затосковал. Следователь доберется до них не раньше чем часа через два. А потом, еще неизвестно, сколько придется возиться тут с ним. Их с Лю допросят как свидетелей; затем, скорее всего, им придется ехать в участок и давать показания.

   Было тепло, но не жарко. По небу неторопливо проплывали белые облачка. Гао увидел, как в расщелину между камнями запрыгнула жаба. Ее серая спинка выделялась на фоне белых камней. Жаба тоже, наверное, не к добру. Он снова сплюнул на землю. Сегодня он уже и счет потерял плевкам.

   Даже если они и успеют домой к ужину, у супа из снулой рыбы вкус уже не тот.

   – Извини, – сказал Гао, обращаясь к другу. – Это я во всем виноват – надо было выбрать другое место для рыбалки!

   Лю уже успел успокоиться после страшной находки.

   – Как гласит пословица, в нашем мире восемь или девять раз из десяти все пойдет не так. Ты ни в чем не виноват.

   Еще раз сплюнув, Гао увидел, что ступни покойницы торчат из-под одеяла. Белые изящные стопы, пальцы не искривлены. Ногти покрашены пунцовым лаком.

   Потом он перевел взгляд на ведро со снулой рыбой и невольно вздрогнул. Ему показалось, что огромный всплывший карп смотрит стеклянными глазами прямо на него. Брюхо карпа раздулось и было мертвенно-белым…

   – Да уж, – заметил Лю, – наша встреча получилась незабываемой!

2

   В тот день в половине пятого старший инспектор Чэнь Цао, начальник особой бригады при отделе тяжких преступлений управления полиции Шанхая, понятия не имел о том, что произошло.

   Вечер пятницы выдался знойным. На тополе, росшем за окном его новой однокомнатной квартиры на третьем этаже серого кирпичного дома, стрекотали цикады. Из окна открывался вид на оживленную улицу Хуайхайлу, по которой медленно полз поток машин. Впрочем, улица находилась достаточно далеко, и шум не мешал Чэню. Дом был удобно расположен почти в центре района Лувань. Меньше чем за двадцать минут можно было дойти пешком до знаменитой улицы Нанкинлу на севере и до Чэнхуанмяо – храма Хранителя города – на юге. А погожими летними ночами до этих мест долетал пряный ветерок с реки Хуанпу.

   Старшему инспектору Чэню следовало сейчас быть на работе, а он находился один в своей квартире и ломал голову над трудной задачей. Растянувшись на кожаном диване (ноги доставали до стоящего рядом серого кресла на колесиках), он просматривал список на первой странице блокнотика. То вписывал туда что-то, то вычеркивал. Время от времени Чэнь смотрел в окно. В лучах заходящего солнца чернел силуэт подъемного крана. В квартале отсюда возводится новый жилой комплекс – стройка в самом разгаре.

   Старший инспектор, который недавно получил квартиру, задумал отпраздновать новоселье. Получение новой квартиры в Шанхае – большое событие. От радости, повинуясь минутному порыву, Чэнь разослал приглашения. И вот теперь обдумывал, как получше принять гостей. Его друг Лу по кличке Хуацяо[3], или Иностранец, заранее предупредил: скромный домашний ужин не пройдет. По такому случаю надо устроить настоящий пир.

   Чэнь еще раз просмотрел список приглашенных. Ван Фэн, Лу Тунхао и его жена Жужу, Чжоу Кэцзя и его жена Липин. Супруги Чжоу позвонили сегодня утром и сказали, что они, скорее всего, не придут, так как обязаны присутствовать на собрании в Восточно-Китайском педагогическом университете. Но на всякий случай их тоже необходимо учитывать – мало ли что, вдруг хотя бы одному из них удастся прийти.

   Зазвонил телефон, стоявший на шкафчике с документами. Старший инспектор снял трубку.

   – Квартира Чэня.

   – Поздравляю, товарищ старший инспектор Чэнь! – услышал он голос Лу Иностранца. – Ах, я даже по телефону чувствую восхитительные ароматы из твоей новой кухни!

   – Только не вздумай сказать, что вы задерживаетесь! Я рассчитываю на вас с Жужу!

   – Не волнуйся, мы обязательно приедем. Вот только «курица нищего» допечется. Гарантирую, это будет самая вкусная «курица нищего» в Шанхае! Она готовится исключительно на сосновых иглах с Желтых гор; скоро сам сможешь насладиться их особым ароматом. Не волнуйся. Ах ты, счастливчик! Да мы бы ни за что на свете не пропустили твое новоселье!

   – Спасибо.

   – Не забудь поставить пиво в холодильник. И стаканы тоже. Вкус будет совсем другой!

   – Уже поставил бутылок шесть. «Циндао» и «Будвайзер». А как быть с рисовым вином «Шаосин»? Кажется, до вашего прихода его лучше не подогревать?[4]

   – Можешь считать себя наполовину гурманом. Нет, наверное, даже больше чем наполовину. Ты определенно быстро учишься.

   Лу – он такой. Даже по телефону Чэнь расслышал в голосе друга радостное волнение, какое Лу всегда испытывал в предвкушении вкусного ужина. О чем бы ни шла речь, Лу почти всегда сворачивал разговор на свою любимую тему – еду.

   – С таким учителем, как Лу Иностранец, успех гарантирован!

   – Сегодня, после вечеринки, дам тебе новый рецепт, – пообещал Лу. – А все-таки – ну и везет же тебе, товарищ старший инспектор! Должно быть, твои усопшие предки сожгли связки благовоний в честь Бога удачи – а заодно и Бога очага.

   – Моя матушка постоянно жжет благовония, вот только не знаю, кого именно она пытается задобрить.

   – Зато я знаю. Богиню милосердия Гуаньинь. Как-то я видел, как она низко кланялась ее глиняной статуе – дело было лет десять назад, а то и раньше, – и спросил ее.

   По мнению Лу, старший инспектор Чэнь стал любимчиком Богини милосердия – или любых других богов из китайской мифологии, приносящих удачу. В отличие от многих других «молодых образованных горожан» Чэня в начале семидесятых, после школы, не послали в деревню «на перевоспитание» – «учиться у бедняков и середняков». Так как он был единственным ребенком в семье, ему позволили остаться в городе. Поскольку он самостоятельно изучал английский язык, после культурной революции ему удалось поступить в Пекинский институт иностранных языков. На вступительных экзаменах он получил самый высокий балл. По окончании института его распределили на работу в управление полиции Шанхая. И вот теперь – еще одно доказательство удачливости Чэня. В таком перенаселенном городе, как Шанхай, где живут более тринадцати миллионов человек, жилищная проблема стоит особенно остро. А ему выделили отдельную квартиру.

   Шанхайская жилищная проблема имеет долгую историю. В эпоху Мин Шанхай был маленькой рыбацкой деревушкой. Сейчас же Шанхай – один из самых процветающих городов на Дальнем Востоке. Иностранные компании и заводы растут в городе, как грибы после дождя, и приезжие прибывают со всех концов страны. Еще при гоминьдановцах жилищное строительство не поспевало за бурным ростом города. Когда в 1949 году к власти пришли коммунисты, положение неожиданно изменилось к худшему. Председатель Мао поощрял рождаемость; большие семьи при нем стали получать дополнительные карточки на еду, а дети ходили в бесплатные ясли. Вскоре все ощутили на себе катастрофические последствия перенаселения. Семьи, состоящие из представителей двух-трех поколений, ютились в комнатушке размером двенадцать квадратных метров. Жилье распределялось исключительно через трудовые коллективы. Заводы, школы, больницы и прочие организации получали ежегодную квоту на предоставление жилья от городских властей. Именно в коллективах решалось, какому работнику дать квартиру в первую очередь. Так, за Чэня ходатайствовал коллектив шанхайского управления полиции. Такая забота не могла не радовать.

   В ожидании гостей он нарезал помидоры на гарнир и вспоминал детство. Когда они ходили в школу первой ступени, то часто, стоя под портретом «великого кормчего», председателя Мао, пели популярную в те годы песню: «Забота партии согревает мне сердце». В его квартире портрета председателя Мао не было.

   Его новую квартиру трудно назвать роскошной. Кухни как таковой нет, только узкая ниша с двухконфорочной газовой плитой в углу. Над ней – навесной шкафчик. Настоящей ванной тоже нет: в крошечной кабинке едва хватает места для стульчака и зацементированного квадрата с душем из нержавейки. О горячей воде и речи быть не может. Зато имеется балкон, где можно хранить плетеные сундуки, запасные зонтики, покрытые ржавчиной латунные плевательницы – в общем, лишний хлам, который не умещается в комнате. Поскольку у Чэня ничего такого не было, он держал на балконе только складной пластмассовый стул и несколько книжных полок.

   Ему квартира вполне подходила.

   Кое-кто из его сослуживцев был недоволен тем, что Чэню предоставили такие привилегии. У одних стаж работы в управлении дольше, у других большая семья. То, что квартиру вне очереди дали старшему инспектору Чэню, казалось многим верхом несправедливости. Но Чэнь решил не обращать внимания на косые взгляды недовольных. Сейчас не время огорчаться по поводу завистников. Надо сосредоточиться на меню ужина.

   Ему нечасто доводилось принимать гостей. Поэтому он решил готовить званый ужин по самым простым рецептам. Его поваренная книга была открыта на разделе «Несложные в приготовлении блюда». Однако вскоре выяснилось, что даже на приготовление самых простых закусок времени уходит довольно много. По мере того как на столе появлялись все новые яства, квартира заполнялась аппетитными ароматами.

   Без десяти шесть старший инспектор Чэнь закончил накрывать на стол. Потер руки, довольный результатом своего труда. Он угостит друзей свиным желудком с китайской капустой, тонкими ломтиками копченого карпа на нежных листиках пряной зелени и очищенными креветками, сваренными на пару, в томатном соусе. Кроме того, Чэнь заранее заказал в ресторане морских угрей с луком-пореем и имбирем. Он открыл баночку паровой свинины «Мэйлин» и добавил к нему зелени – получилась еще одна закуска. На гарнир подал нарезанные помидоры и – отдельно – нарезанные огурцы. После прихода гостей он планировал еще приготовить суп на бульоне от консервированной свинины и рассоле из-под маринованных огурчиков.

   Когда в дверь позвонили, Чэнь раздумывал, в какой посуде лучше подогреть шаосинское вино.

   Первой пришла Ван Фэн. Она работала репортером в «Вэньхуэй дейли», одной из самых влиятельных китайских газет. Симпатичная, молодая, умная, – казалось, Ван Фэн обладает всеми качествами, необходимыми для журналиста. Но сейчас в руках у нее вместо обычного черного кожаного кейса была огромная коробка с тортом.

   – Поздравляю, старший инспектор Чэнь! – сказала она. – Какая просторная квартира!

   – Спасибо, – ответил он, принимая у нее торт с кедровыми орешками.

   На то, чтобы показать гостье квартиру, ушло всего пять минут. Чэню показалось, что квартира ей очень понравилась. Она всюду заглядывала, открывала дверцы буфета, а в ванной даже встала на цыпочки и потрогала трубку душа над головой и новую душевую лейку.

   – Надо же, и ванная!

   – Я, как большинство шанхайцев, всегда мечтал получить квартиру в этом районе, – улыбнулся Чэнь, протягивая гостье бокал с шампанским.

   – И вид из окна замечательный, – продолжала Ван Фэн, – почти как на картине.

   Не выпуская бокала из рук, она подошла к окну и, опершись рукой о свежеокрашенный оконный переплет, посмотрела вниз.

   – С тобой смотрится еще красивее, – заметил Чэнь.

   Сквозь пластмассовые жалюзи в комнату проникали закатные лучи солнца; в их свете лицо ее казалось фарфоровым. Ясные миндалевидные глаза были достаточно длинными – явный признак решительного характера. Черные волосы каскадом струились по спине. На ней была белая футболка и юбка в складку с широким поясом из крокодиловой кожи, который подтягивал ее осиную талию и подчеркивал грудь.

   Осиная талия. Эпитет, введенный в обиход Ли Юем, последним императором династии Тан, а также блестящим поэтом, который в нескольких прославленных стихотворениях изобразил восхитительные прелести своей любимой императорской наложницы. Поэт-император боялся, что нечаянно переломит ее надвое, если будет слишком крепко обнимать. Впрочем, считается, что обычай перевязывать девушкам ноги также зародился во времена правления Ли Юя. Что ж, подумал Чэнь, о вкусах не спорят.

   – Что ты имеешь в виду? – спросила она.

   – «Талия так тонка, хоть девушку ставь на ладонь». – Хорошо, что он вовремя вспомнил цитату другого прославленного поэта: Ван могло не понравиться сравнение с наложницей Ли Юя, которая, как известно, плохо кончила. После падения династии Тан она утопилась. – Знаменитые строки Ду My бледнеют рядом с тобой.

   – Очередной неискренний комплимент, позаимствованный у старинного поэта! – поддразнила его Ван Фэн.

   Чэнь с радостью отметил про себя, что Ван постепенно становится самой собой. Когда они познакомились в редакции газеты «Вэньхуэй», Ван Фэн была энергичной, живой и веселой. Потом он услышал о том, что ее муж стал невозвращенцем. Он поступил учиться в японский университет; после того как истек срок действия его визы, он решил остаться в Японии. Естественно, Ван тяжело восприняла измену мужа. И только в последнее время начала понемногу оттаивать.

   – Я говорю искренне, – сказал Чэнь.

   – Теперь, когда у тебя появилась квартира, у тебя больше нет оснований хранить безбрачие. – Вскинув голову, Ван осушила бокал.

   – Что ж, познакомь меня с какой-нибудь хорошей девушкой.

   – Разве тебе в таком деле требуется моя помощь?

   – Почему бы и нет, раз ты выражаешь желание помочь? – Ему захотелось сменить тему. – А у тебя что слышно? Я имею в виду – квартирный вопрос. Скоро, готов поспорить, ты сама получишь такую.

   – Хотелось бы мне тоже быть старшим инспектором и восходящей звездой на общественной сцене!

   – Да перестань! – Чэнь поднял свой бокал. – Я многим обязан тебе.

   Впрочем, Ван Фэн не кривила душой.

   Их первая встреча была вызвана «производственной необходимостью». Ей поручили написать репортаж о сотруднике народной полиции. Ли, секретарь партийного комитета управления полиции, предложил кандидатуру Чэня. В ходе интервью, которое проходило в кабинете Ван, она больше интересовалась тем, как он проводит вечера, чем тем, как он выполняет свою дневную работу. Ей не нужны были «жареные факты», просто она хотела, чтобы статья вышла интересной и необычной. Ее расчет оказался верным. Читатели завалили редакцию письмами; всем очень понравился молодой образованный полицейский, который днем ловит преступников, а вечерами, когда Шанхай мирно спит, «допоздна переводит детективные романы, расширяя свой профессиональный кругозор». Статья привлекла внимание первого заместителя министра общественной безопасности, товарища Чжэн Цзожэня, который решил, что нашел новый образец для подражания. Отчасти именно благодаря рекомендации Чжэна его, Чэня, повысили и сделали старшим инспектором.

   Справедливости ради необходимо отметить: Чэнь переводил детективы не только ради того, чтобы расширить свой профессиональный кругозор. Ему, молодому офицеру полиции, очень нужен был дополнительный заработок. Кроме детективов, он также перевел сборник американских поэтов-имажинистов, но издательство предложило ему всего двести экземпляров в счет гонорара за работу.

   – С чего ты взяла, что я перевожу детективы, чтобы расширить свой кругозор? – спросил он.

   – Ну разумеется! А для чего же еще? – Рассмеявшись, Ван повернула свой бокал к свету и стала любоваться игрой пузырьков в шампанском. – Помнишь, как я написала в статье: «Настоящий народный полицейский предан своему делу».

   Сейчас она не была похожа на репортера. Репортер крупной газеты Ван Фэн брала у него интервью, сидя с прямой спиной за письменным столом, на котором перед ней лежал блокнот. Впрочем, и сам он, Чэнь, почти забыл, что служит старшим инспектором полиции. Сейчас он был просто мужчиной, который принимает у себя в гостях симпатичную женщину.

   – Прошло больше года с тех пор, как мы с тобой впервые встретились в вестибюле «Вэньхуэй», – заметил он, подливая ей вина.

   – «Время – как птица: то присядет на ветку, то улетит», – сказала Ван Фэн.

   Это была строчка из его стихотворения «Разлука». Как мило, что она помнит!

   – Должно быть, на написание стихов тебя вдохновила разлука, – заявила вдруг Ван. – Расставание с кем-то очень дорогим для тебя.

   Ну и интуиция у нее, подумал Чэнь. Действительно, он написал то стихотворение после расставания с дорогим для него человеком… девушкой из Пекина, которую он не забыл до сих пор. Но в интервью он ничего о ней не рассказывал. Ван мелкими глотками пила шампанское и поглядывала на него поверх бокала. Глаза ее влажно блестели.

   Ему показалось или он действительно уловил в ее голосе ревнивые нотки?

   Стихотворение было написано давным-давно, но о той, кому он его посвятил, Чэнь сейчас говорить не хотел.

   – Стихотворение не обязательно должно быть связано с личной жизнью поэта. Поэзия беспристрастна. Как сказал Т.С. Элиот, поэзия – это не взрыв чувств, а бегство от них, не выражение личности, а бегство от нее…

   – Что такое? Какой еще взрыв чувств? – перебил его новый голос.

   Через порог осторожно переступил Лу Иностранец, державший обеими руками громадную «курицу нищего»; ультрамодный белый костюм с широченными плечами на вате и ярко-красный галстук лишь подчеркивали его пухлощекость и общую толщину. Следом за мужем в квартиру вошла Жужу, стройная, как побег бамбука, в желтом платье. Она тоже ступала очень осторожно, чтобы не уронить большой пурпурный керамический горшок.

   – О чем это вы тут секретничаете? – спросила Жужу.

   Поставив подарок на стол, Лу тут же уселся на новый кожаный диван и смерил Чэня и Ван понимающим взглядом.

   Чэнь промолчал, воспользовавшись тем предлогом, что нужно было распаковать «курицу нищего». От деликатеса исходил умопомрачительный аромат. Как считалось, рецепт изобрел некий нищий; украв курицу, он завернул ее в листья лотоса, обмазал глиной и испек в золе. То, что получилось, возымело потрясающий успех. Должно быть, Лу готовил ее все утро.

   Затем Чэнь повернулся к керамическому горшку:

   – А это что такое?

   – Тушеные кальмары со свининой, – объяснила Жужу. – Лу говорит, в школе это было твое любимое блюдо.

   – Товарищ старший инспектор, – вмешался Лу, хитро подмигнув ему, – ты у нас восходящий партийный кадр и к тому же поэт-романтик. Надеюсь, тебе не понадобится моя помощь, ведь я впервые в твоей новой квартире! К тому же рядом с тобой стоит такая девушка, прекрасная, как цветок!

   – О чем это вы? – спросила Ван.

   – Да всего лишь об ужине – какие запахи! Если мы сейчас же не сядем за стол, у меня начнется припадок!

   – Уж он такой, – обратилась Жужу к Ван, которую видела в первый раз. – Как увидит старого дружка, обо всем забывает. Сейчас только старший инспектор Чэнь помнит его школьное прозвище Иностранец.

   Чэнь посмотрел на часы:

   – Семь часов. Раз профессора Чжоу с супругой нет, они уже не придут. Начнем!

   Столовой в квартире не было. С помощью Лу и его жены Чэнь расставил раскладной стол и стулья. Когда Чэнь был один, он ел за письменным столом. Но специально для таких случаев он купил раскладной стол и стулья, не занимающие много места.

   Ужин удался на славу. Чэнь боялся, что гостям не понравится угощение, однако все приготовленные им блюда быстро исчезали. Особенно всем понравился импровизированный суп. Лу даже попросил у него рецепт.

   Встав из-за стола, Жужу вызвалась помыть посуду. Чэнь начал было возражать, но тут вмешался Лу:

   – Товарищ старший инспектор, не лишай мою старуху возможности выказать свою домовитость!

   – Ах вы, шовинисты! – улыбнулась Ван, следом за Жужу выходя в кухню.

   Лу помог другу убрать со стола, убрал остатки и заварил чай улун[5]. Взяв чашку, он сказал:

   – Дружище, мне надо попросить тебя об одной услуге.

   – Что за услуга?

   – Я всегда мечтал открыть собственный ресторан. Для ресторана самое главное – местоположение. Я уже давно подыскиваю подходящий вариант. И вот наконец нашел. Ты ведь знаешь «Дары моря» на улице Шаньсилу?

   – Да, я о нем слышал.

   – Синь Гэнь, владелец «Даров моря», – страстный игрок. Играет день и ночь. Дела забросил, а все его повара – идиоты. В общем, ресторан обанкротился.

   – Тебе стоит попробовать приложить туда руки.

   – Для такого отличного места Синь запрашивает невероятно мало. Ему так нужны деньги, что он готов взять плату частями. Мне достаточно внести первый взнос – пятнадцать процентов, остальное в рассрочку. Я продал несколько шуб, оставшихся после моего отца, но нам по-прежнему не хватает нескольких тысяч.

   – Иностранец, ты вовремя обратился ко мне. Я как раз получил два чека от издательства «Лицзян», – сказал Чэнь. – Один за переиздание «Китайского гроба», а второй – аванс за «Тихую поступь».

   На самом деле просьба пришлась не совсем кстати. Чэнь собирался купить в новую квартиру мебель. Он уже присмотрел письменный стол красного дерева в комиссионном магазине в Сучжоу. Стиль династии Мин, возможно, подлинная работа. Стол стоил пять тысяч юаней. Дорого, но, возможно, именно за этим столом он напишет свои будущие стихотворения. Несколько критиков подметили, что он удаляется от традиции классической китайской поэзии; возможно, антикварный стол придаст ему вдохновения, связав с прошлым. Вот он и написал письмо Лю, главному редактору издательства «Лицзян», с просьбой об авансе.

   Чэнь достал оба чека, расписался на обратной стороне, выписал передаточный чек и вручил Лу:

   – Вот, пожалуйста. Угостишь меня в твоем ресторане, когда раскрутишься.

   – Я верну тебе деньги, – сказал Лу. – С процентами!

   – С какими еще процентами? Вот заикнешься еще хоть раз о процентах, и я заберу все назад!

   – Тогда входи в долю. Иначе не могу, приятель. Если Жужу узнает, что я оказался такой свиньей, знаешь, какой скандал у нас с ней будет ночью! Настоящий взрыв эмоций.

   – Опять взрыв эмоций?

   В комнату вошла Ван, за нею следовала Жужу. Лу не ответил. Вместо этого он встал во главе стола, постучал палочкой о бокал и произнес речь:

   – Я хочу сделать объявление. Вот уже несколько недель мы с Жужу собираемся открыть собственный ресторан. Единственной загвоздкой до сих пор была нехватка денег. Сейчас вопрос решен, и все благодаря щедрой помощи со стороны моего друга, товарища старшего инспектора Чэня! Скоро, очень скоро вы будете приглашены на открытие нового ресторана «Подмосковье»!

   В газетах пишут, что Китай переживает новую стадию социализма. Некоторые твердолобые старики ворчат: мол, Китай становится скорее капиталистическим, чем социалистическим, но кому какое дело? Социализм, капитализм – это все ярлыки. Ярлыки, и больше ничего. Главное – чтобы люди жили лучше, вот и все. А мы обязательно будем жить лучше.

   Мой друг тоже процветает. Он не только получил повышение – в тридцать с небольшим уже старший инспектор, – но еще и прекрасную новую квартиру. И на новоселье к нему пришла самая красивая девушка-репортер. А теперь вечеринка начинается по-настоящему!

   Выпив, Лу поставил в магнитофон кассету. По комнате поплыли звуки вальса.

   – Скоро девять. – Жужу посмотрела на часы. – Я завтра в утреннюю смену, мне нельзя опаздывать.

   – Не волнуйся, – заявил Лу. – Я позвоню к тебе на работу и скажу, что ты заболела. Летняя простуда. Кстати, товарищ старший инспектор, ты тоже не заикайся о работе! Позволь мне хоть один вечер на самом деле побыть хуацяо – заграничным китайцем.

   – Как это на тебя похоже! – улыбнулся Чэнь.

   – Заграничным китайцем, – кивнула Ван, – который пьет вино и танцует ночь напролет!

   В танцах старший инспектор Чэнь не был мастером.

   Во времена культурной революции единственным танцевальным действом, позволенным китайцам, был «танец верности». Люди дружно топали ногами, демонстрируя свою верность председателю Мао. Но говорили, что даже в те годы за высокими стенами Запретного города[6] устраивали много балов-маскарадов. Ходили слухи, что «даже после бала ноги председателя Мао, умелого танцора, оставались переплетенными с ногами его партнерши». Трудно сказать, было ли так на самом деле, или «жареный факт» придумали репортеры из таблоидов. Однако то, что до середины восьмидесятых китайцам запрещалось танцевать, – сущая правда. По доносу танцоров могли и посадить.

   – Придется мне танцевать со своей львицей. – Лу притворился, будто огорчен.

   Выбор Лу оставил Чэню единственную партнершу – Ван.

   Беря Ван за протянутые руки, Чэнь не испытывал неудовольствия.

   Ван танцевала лучше Чэня. Иногда она даже перехватывала инициативу и вела его. И без устали кружилась, кружилась, кружилась… Чэнь невольно залюбовался ею: на высоких каблуках она была чуть выше его ростом; пряди черных волос разметались на фоне белых стен. Когда он обнял ее, ему пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ей в лицо.

   Следующим был медленный танец. Опершись рукой о его плечо, Ван скинула туфли.

   – Мы, наверное, подняли ужасный шум, – заявила она, поднимая голову и лучезарно улыбаясь ему.

   – Какая тактичная девушка! – заметил Лу.

   – Какая красивая пара, – подхватила Жужу.

   Да, Ван поступила тактично. Чэнь и сам волновался из-за шума. Не хватало еще, чтобы новые соседи пожаловались на него в домком.

   Они танцевали только медленные тустепы. Им не приходилось напрягаться; они плавно двигались в такт музыке, которая обволакивала их волнами. Сняв туфли, Ван двигалась проворно и ловко; пряди ее черных волос щекотали ему нос.

   Когда заиграла другая мелодия, Чэнь попытался перехватить инициативу и закружил свою партнершу – но, пожалуй, слишком порывисто. Споткнувшись, Ван налетела на него, на мгновение прижавшись всем телом – мягким, податливым.

   – Нам пора, – объявил Лу, когда музыка закончилась.

   – Дочка будет волноваться, – добавила Жужу, забирая керамический горшок, который она принесла.

   Решение супругов Лу оказалось неожиданным. Трудно поверить, что всего полчаса назад Лу объявил, что хочет, оправдывая свое прозвище, танцевать и веселиться всю ночь!

   – Мне, наверное, тоже пора… – Ван отстранилась от Чэня.

   – Нет-нет! – Лу энергично затряс головой. – Тебе придется остаться. С новоселья неприлично всем гостям уходить одновременно.

   Чэнь понял, почему супругам Лу так не терпится поскорее уйти. Лу давно уже намекал, что другу пора жениться; видимо, сейчас он решил, что пора оставить Чэня и Ван наедине. Собственная находчивость ужасно радовала Лу.

   Чэнь приятно удивился, когда Ван не стала настаивать на своем уходе. Она поставила другую кассету; эту песню он еще не слышал. Чэнь привлек ее к себе. Лето… Под футболкой на ней ничего нет… Как восхитительно ее волосы пахнут гарденией!

   – Как от тебя чудесно пахнет!

   – Эти духи Ян прислал мне из Японии.

   Чэнь совсем забыл, что Ван замужем. Сейчас они одни, в его квартире, а муж Ван где-то далеко, в Японии. От волнения он сбился с ритма и наступил на ее босую ногу.

   – Извини. Больно?

   – Нет… На самом деле я даже рада, что ты такой неопытный.

   – В следующий раз постараюсь быть лучшим партнером.

   – Просто будь самим собой, – сказала она, – и все…

   Ветер утих. Занавеска с цветочным рисунком больше не развевалась. В комнату с улицы проникал лунный свет; ее лицо сейчас казалось особенно молодым и оживленным. При виде этого лица в нем что-то дрогнуло.

   – Начнем сначала? – предложил он.

   Тут зазвонил телефон. Вздрогнув, Чэнь посмотрел на настенные часы. Потом нехотя убрал руку с талии своей партнерши и снял трубку.

   – Старший инспектор Чэнь?

   Знакомый голос – как будто из другого мира. Чэнь покорно передернул плечами:

   – Да, слушаю.

   – Говорит Юй Гуанмин. Докладываю: произошло убийство.

   – Что случилось?

   – В канале западнее района Цинпу обнаружен обнаженный труп молодой женщины.

   – Я… сейчас приеду, – сказал Чэнь.

   Ван подошла к магнитофону и выключила музыку.

   – Это не обязательно. Я уже осмотрел место преступления. Тело скоро перевезут в морг. Просто хочу сообщить, что ездил туда, потому что в конторе больше никого не было. А связаться с вами мне не удалось.

   – Все в порядке. Хотя мы занимаемся особыми делами, в отсутствие других сотрудников мы обязаны выезжать на место преступления.

   – Завтра утром я представлю более подробный рапорт. – Голос Юя звучал как-то замедленно. – Пожалуйста, извините, если я помешал вам и вашим гостям.

   Должно быть, Юй услышал музыку. Чэню показалось, будто он уловил в голосе своего заместителя язвительные нотки.

   – Ничего страшного, – сказал он. – Раз вы осмотрели место преступления, думаю, мы сможем все обсудить завтра.

   – Тогда до завтра. Желаю приятно повеселиться!

   Теперь Чэнь явственно расслышал в голосе Юя сарказм.

   Впрочем, подобная реакция вполне объяснима: его коллега был старше по возрасту, но квартиру ему не дали.

   – Спасибо.

   Положив трубку, он обернулся. Ван стояла у двери. Она уже успела надеть туфли.

   – Товарищ старший инспектор, у вас много дел.

   – Ничего страшного, обо всем уже позаботились, – возразил он. – Тебе не нужно уходить.

   – Я лучше пойду, – сказала Ван. – Уже поздно. Они стояли лицом друг к другу.

   Дверь была открыта. За ней в коридорном окошке виднелась темная улица; новая квартира сияла в ярко-белом свете.

   На прощание они обнялись.

   Чэнь вышел на балкон, но стройная фигурка его гостьи уже скрылась в ночи. Откуда-то из открытого окна доносились звуки скрипки. Чэню вспомнились строчки из стихотворения Ли Шанъиня «Драгоценная цитра»:


Половина струн порвана на цитре.
Каждая струна – память о былом.

   Ли Шанъинь, поэт эпохи Тан, считается трудным для понимания. Его стихотворение о цитре очень известно. Конечно, речь в нем идет вовсе не о древнем музыкальном инструменте. Кстати, непонятно, почему Чэнь вдруг вспомнил стихотворение именно сейчас.

   Может, все дело в убийстве?

   Убитая – молодая женщина. Жизнь, прерванная на взлете. Порванные струны. Утраченные звуки. Жизнь, прожитая лишь наполовину.

   А может, дело в чем-то другом?

3

   Управление полиции Шанхая находилось на улице Фучжоулу, в старом, шестидесятилетней давности, здании из коричневого кирпича. Серые железные ворота охраняли двое вооруженных солдат. Но Чэнь, как и другие полицейские, проходил в управление через калитку, за которой стояла будка привратника. Время от времени, когда ворота распахивались, пропуская машину какого-нибудь важного гостя, прохожие могли видеть извилистую подъездную аллею с мирной цветочной клумбой посреди просторного двора.

   Часовой отдал ему честь; Чэнь ответил и поднялся к себе в кабинет, на третий этаж. Собственно, кабинет представлял собой лишь крошечное помещеньице, отделенное перегородками от общего зала, в котором работали более тридцати сотрудников отдела особо тяжких преступлений. Все они сидели за общими столами, теснились в узких проходах и подходили к общему телефону.

   На распахнутой двери его кабинетика горделиво сияла в лучах утреннего солнца медная табличка: «Старший инспектор Чэнь Цао». Она, как магнит, то и дело притягивала к себе его взгляд. Помещение было тесным. Большую его часть занимал коричневый дубовый письменный стол с коричневым креслом на колесиках. Две чайные чашки приходилось ставить на темно-зеленый стальной картотечный шкафчик у двери, а термос – на книжную полку, стоявшую на полу. Стену украшала единственная обрамленная фотография: товарищ Дэн Сяопин стоит на мосту через реку Хуанпу под черным зонтиком, который держит над ним мэр Шанхая. Единственной роскошью кабинетика можно было считать крошечный холодильник, но Чэнь настоял на том, чтобы им пользовались все сотрудники. Как и квартиру, отдельный кабинет он получил после повышения.

   В управлении считали, что своим повышением Чэнь обязан новой кадровой политике, провозглашенной товарищем Дэн Сяопином. Вплоть до середины восьмидесятых повышения приходилось ждать очень долго. Заняв очередной пост, человек мог пробыть там вплоть до пенсии. Впрочем, и выходить на пенсию по достижении определенного возраста было не обязательно. Например, старший инспектор в возрасте за пятьдесят считал, что его карьера сложилась удачно. В результате же новых кадровых инициатив, выдвинутых Дэном, даже высокопоставленным руководящим работникам приходилось уступать свои позиции молодым и выходить на пенсию. Возможность выдвинуться получили молодые люди с высшим образованием. У Чэня было и то и другое – хотя некоторые его коллеги не слишком тепло относились и к молодости, и к высшему образованию. Для них высшее образование немногого стоило. Особенно такое, как у Чэня, – специалист по английскому языку и литературе. А молодость… Многие полицейские считают, что в их работе опыт приходит с возрастом.

   Поэтому положение Чэня было каким-то промежуточным. Как правило, старший инспектор занимает должность начальника отдела особо тяжких преступлений. Прежний начальник вышел на пенсию, а вместо него пока никого не назначили. Чэнь считался начальником особой бригады, состоящей всего из пяти человек, – вместе с ним самим и его заместителем, Юй Гуанмином.

   В общем зале Юя не было видно, но среди груды бумаг на столе Чэнь нашел его рапорт об осмотре места происшествия.

   «Осмотр производил: Юй Гуанмин. Дата: 11 мая 1990 г.

   1. ЖЕРТВА. Пол: женский. Имя: неизвестно. Одежда: отсутствует. Тело обнаружено в канале Байли, в черном пластиковом мешке. Возраст: приблизительно 28 – 32 года. Телосложение: крепкое, вес – около 50 кг, рост – примерно 164 см. Трудно представить, как она выглядела при жизни. Лицо немного раздулось, но нет ни кровоподтеков, ни царапин. Брови тонкие, темные, нос прямой, лоб широкий. Ноги длинные, не искривленные; ступни маленькие, с длинными пальцами. Ногти на ногах выкрашены лаком пунцового цвета. Руки также маленькие; пальцы ухожены. Колец и иных украшений нет. Под ногтями не обнаружено ни крови, ни грязи, ни частиц кожи. Бедра широкие; растительность на лобке обильная, угольно-черного цвета. Возможно, перед смертью убитая вступала в сексуальные отношения. Следов побоев нет. Обнаружен небольшой, едва заметный синяк на шее, едва различимый, и маленькая царапина на ключице. В остальном – кожа гладкая. Иных синяков и кровоподтеков нет. Отсутствие ушибов на ногах также предполагает, что перед смертью жертва не сопротивлялась. Мелкие точечные кровоизлияния вокруг глаз позволяют выдвинуть гипотезу о том, что смерть наступила в результате удушения.

   2. МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ. Канал Байли, небольшой канал на реке Сучжоу, находится на расстоянии около 5 км от Шанхайской бумажной фабрики. Русло почти пересохло, берега заросли кустарником. Несколько лет назад здесь решено было построить химкомбинат, но впоследствии планы изменились. На одном берегу Байли нечто вроде кладбища; повсюду разбросаны могилы. Добраться до канала трудно – как по суше, так и по воде. Автобус туда не ходит. По словам местных жителей, рыбачат там также редко.

   3. СВИДЕТЕЛИ. Гао Цзылин, капитан катера „Авангард“, служит в шанхайском речном патруле. Лю Голян, школьный друг капитана Гао, старший инженер центра ядерной физики в Цинхае. Оба члены партии; судимостей нет.

   Вероятная причина смерти: удушение в сочетании с сексуальным насилием».

   Дочитав рапорт, старший инспектор Чэнь закурил сигарету и некоторое время сидел в тишине. Рассматривая кольца дыма, которые, завиваясь, поднимались к потолку, он обдумывал две версии. Жертву могли изнасиловать и убить в лодке или на катере, а труп бросили в канал. Или преступление совершилось в другом месте, а к каналу тело привезли или притащили.

   Первая версия казалась маловероятной. Убийце было бы необычайно трудно – чтобы не сказать «невозможно» – совершить преступление с другими пассажирами на борту. Если других пассажиров не было, зачем засовывать труп в пластиковый мешок? Канал расположен далеко от населенных пунктов и дорог; скорее всего, убийца сделал свое черное дело среди ночи – зачем было прятать тело в мешок? Ко второй версии пластиковый мешок подходил, но в таком случае убить жертву могли где угодно.

   Когда Чэнь снова выглянул в общий зал, Юй сидел за столом и маленькими глотками пил чай. Чэнь автоматически пощупал термос, стоящий на полу. Воды еще достаточно. Не нужно спускаться в бойлерную к общему титану. Он позвонил Юю по внутреннему телефону.

   – Здравия желаю! – Юй появился на пороге меньше чем через минуту. Высокий, лет сорока с небольшим, среднего роста, с суровым морщинистым лицом и глубокими проницательными глазами. В руке он держал большую коричневую папку.

   – Наверное, вчера вы засиделись допоздна. – Чэнь предложил своему заместителю чашку чаю. – Отлично справились. Я только что прочел ваш рапорт.

   – Спасибо.

   – Утром новых сведений по делу не поступало?

   – Нет. Я все написал.

   – Среди пропавших без вести, заявленных в розыск, ее нет?

   – Ни одна женщина из списка пропавших без вести не похожа на нее. – Юй протянул начальнику папку. – Вот фотографии; их только что напечатали. Вряд ли она долго пробыла в воде. По моим подсчетам, не больше двадцати часов.

   Чэнь начал перебирать фотографии. Тело убитой на берегу – обнаженное, потом закрытое одеялом. Несколько крупных планов. На последнем фотограф увеличил ее лицо. Снимок был сделан в морге; тело закрывала белая простыня.

   – Что вы думаете? – Юй медленно подул на горячий чай.

   – У меня есть две возможные версии. Но до того, как мы получим результаты вскрытия, ничего нельзя утверждать наверняка.

   – Судмедэксперты обещали прислать отчет после обеда.

   – Вы не считаете, что она из местных – скажем, из какой-нибудь близлежащей деревушки?

   – Нет. Я уже звонил в окружной комитет. У них никто не пропал без вести, никого не объявляли в розыск.

   – А может, убийца родом оттуда?

   – Тоже вряд ли. Как гласит пословица, «кролик не ощипывает молодые побеги возле собственной норы». Но убийца, видимо, хорошо знаком с окрестностями канала.

   – Значит, у нас пока две версии, – начал Чэнь.

   Юй выслушал рассуждения начальника не перебивая.

   – Первая версия, по-моему, маловероятна, – заявил он.

   – Но ведь не мог же убийца доставить труп к каналу на себе, – сказал Чэнь.

   – А может, он таксист. У нас уже были подобные дела. Помните Пань Ваньжэнь? Изнасилована и убита. Сходства много. Только там труп нашли на рисовом поле. Убийца признался, что сначала не хотел убивать ее, но потом испугался, что жертва узнает его машину.

   – Да, помню. Но, если убийца изнасиловал жертву в машине, зачем потом запихивать труп в пластиковый мешок?

   – Ему ведь надо было довезти труп до канала.

   – Спрятал бы в багажник, и все.

   – А может, у него в машине просто оказался такой мешок.

   – Может, вы и правы.

   Юй закинул ногу на ногу:

   – Если убийству предшествует изнасилование, мотивом является сокрытие личности насильника. Жертва может опознать либо его, либо машину. Значит, версия с таксистом подходит.

   – А что, если преступник и убитая были знакомы? – спросил Чэнь, вертя в руке фотографию. – Труп сброшен в канал; никто не увидит связи между исчезновением жертвы и убийцей. Возможно, это объясняет и мешок. Он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как он затаскивает труп в машину.

   – Личные автомобили могут позволить себе немногие – в основном руководящие работники. Им положены машины с шофером. Вряд ли они дали бы шоферу подобное поручение.

   – Тоже верно. В Шанхае не так много личных автомашин, но их количество стремительно растет. Такой вариант исключать нельзя.

   – Если убийца был знакомым жертвы, тогда мы первым делом должны задаться вопросом: почему он ее убил? Тайная связь с женатым мужчиной? У нас были подобные дела, но в таком случае женщина почти наверняка оказывалась беременной. Утром я звонил доктору Ся. Беременность он исключает. – Юй закурил, не предложив огня начальнику. – Конечно, все возможно – я имею в виду вашу теорию. Если так, мы почти ничего не можем сделать до тех пор, пока не установим ее личность.

   – Значит, если следовать вашей версии, нам следует проверить таксомоторные парки?

   – Можно, но это будет нелегко. Еще десять лет назад такси в Шанхае было мало – можно было часами стоять на улице и не увидеть ни одного. Сейчас одному Небу известно, сколько их. Они носятся повсюду, как саранча. По-моему, их больше десяти тысяч, не считая частников. С частниками еще тысячи три набежит.

   – Да, многовато.

   – И еще вот что. Мы даже не знаем, из Шанхая жертва или нет. А что, если она приехала сюда из другой провинции? Если так, пройдет очень много времени, прежде чем мы получим какие-то сведения о ней.

   От сигаретного дыма воздух в крошечном кабинете стал сизым.

   – Итак, что же нам, по-вашему, следует делать? – спросил Чэнь, распахивая окно.

   Юй выждал несколько секунд, а потом вдруг спросил:

   – А нам обязательно браться за это дело?

   – Вопрос, конечно, интересный…

   – Я поехал на место происшествия, потому что в отделе больше никого не было, а вас найти не удалось. Но мы ведь особая бригада.

   Так оно и было. Номинально их бригада расследовала только дела, которым в управлении присваивали «особый» статус – иногда по запросу из другой провинции, а иногда по запросу других отделов, но чаще всего по несформулированным политическим причинам. Например, в рейде на частный книжный магазин, где продавались пиратские CD-диски, не было ничего сложного или «особого», однако такое дело могло привлечь широкое внимание общественности. О борьбе с пиратством часто писали в газетных передовицах. Иными словами, дело получало гриф «особого» в угоду тем или иным политическим нуждам. Убийство же безымянной женщины, чье тело было выловлено в заброшенном канале, следовало передать отделу преступлений на сексуальной почве. По всем признакам это был их профиль.

   Вот чем объяснялось нежелание Юя приниматься за расследование, хотя он первым принял звонок и осмотрел место происшествия. Чэнь снова перебрал снимки и выбрал один.

   – Надо обрезать и увеличить эту фотографию. Может быть, кто-нибудь ее узнает.

   – А если нет?

   – Ну, тогда подробно все обсудим – то есть если дело оставят за нами.

   – Да уж, обсудим. – Юй с недовольным видом вытащил чаинку, застрявшую между зубами. Кому охота возиться с заведомо безнадежными делами?

   – Скольких человек мы можем бросить на эту работу?

   – Немногих, товарищ старший инспектор. – Юй покачал головой. – Народу у нас мало. У Цин Сяотуна медовый месяц, Ли Дун только что вышел в отставку и открыл фруктовую лавку, а Лю Лунсян в больнице с переломом руки. В данный момент в так называемой особой бригаде остались только мы с вами.

   Язвительность Юя не укрылась от внимания Чэня. Он понимал, почему следователь так относится к нему. Мало того что его совсем недавно повысили, так еще и дали квартиру! Недовольство сотрудников вполне понятно. Например, сам Юй поступил на службу раньше Чэня, закончив полицейскую школу. Кроме того, Юй – потомственный полицейский. Его отец тоже раньше служил в управлении. Но старшему инспектору Чэню хотелось, чтобы о нем судили по его достижениям на занятом посту, а не по способу, каким он получил повышение. Неплохо было бы взяться за это расследование. Настоящее убийство! С другой стороны, Юй прав. Людей у них не хватает, а «особых» дел скопилось много. Они не могут себе позволить взять еще одно дело, которое подвернулось им просто случайно. Убийство на сексуальной почве – ни улик, ни свидетелей. По всем признакам типичный висяк.

   – Я посоветуюсь с секретарем парткома Ли, а пока мы изготовим копии снимка и разошлем их по участкам. Это необходимая процедура – кто бы ни принял дело к производству. – Помолчав, Чэнь добавил: – После обеда, если будет время, я съезжу на канал. Вчера, когда вы осматривали место происшествия, наверное, было уже довольно темно.

   – Что ж, там красиво. Вид, можно сказать, поэтичный. – Юй встал и раздавил окурок в пепельнице. Он даже не пытался скрыть сарказм. – Кто знает, вдруг вы сочините там пару великолепных строчек.

   – Трудно сказать.

   После ухода Юя Чэнь некоторое время сидел за столом и размышлял. Вражда со стороны заместителя его огорчала. Очередной укол – то, что он как бы между прочим упомянул о страсти Чэня к поэзии. Однако невозможно не признать, что критика Юя отчасти справедлива.

   Чэнь не собирался становиться полицейским. Во время учебы в Пекинском институте иностранных языков он считался лучшим студентом и вдобавок признанным поэтом. Он собирался всерьез посвятить себя литературе. За месяц до выпуска он подал заявление в магистратуру по специальности «английский язык и американская литература». Мать одобрила его решение: ведь покойный отец Чэня был известным профессором неоконфуцианской школы. Однако Чэню сообщили, что его ждет многообещающая работа в министерстве иностранных дел. В начале восьмидесятых в вузах существовала система государственного распределения; поскольку Чэнь входил в почетный список лучших студентов, его личное дело затребовали в МИДе. Он никогда не мечтал о дипломатической карьере, несмотря на то что такое положение считалось просто сказочным для филолога, который специализировался по английскому языку. Вдруг, в последнюю минуту, все круто изменилось. В ходе анкетной проверки, проводимой органами общественной безопасности, выяснилось, что одного из дядюшек Чэня в пятидесятых признали контрреволюционером и казнили. Несмотря на то что Чэнь ни разу в жизни не видел дядюшку-контрреволюционера, подобное родство для кандидата на дипломатическую должность считалось недопустимым. Поэтому Чэня вычеркнули из мидовского списка и направили на работу в управление полиции Шанхая. Первые несколько лет он переводил для нужд управления американское пособие по процедуре допроса, которое никто не хотел читать, и составлял политические отчеты секретарю парткома Ли, которые не хотел писать сам Чэнь. И только в последние два года Чэнь на самом деле работал полицейским. Сначала он трудился на низовой должности, и вдруг его повысили и назначили старшим инспектором. Однако ему поручали только дела с грифом «особые», переданные из других отделов. Юй, как и многие другие сотрудники управления, был недоволен. Недовольство подпитывалось не только стремительным карьерным ростом Чэня вследствие новой кадровой политики, но также тем, что новоиспеченный старший инспектор продолжал «баловаться сочинительством». Литературная деятельность рассматривалась многими коллегами Чэня как уклонение от прямых профессиональных обязанностей.

   Чэнь во второй раз перечел отчет об осмотре места происшествия и вдруг понял, что уже время обеда. Выйдя из кабинетика в зал, он нашел там записку, адресованную ему. Должно быть, ее оставили утром, до его прихода.


   «Привет, это Лу. Работаю в ресторане – нашем с тобой ресторане! Он называется „Подмосковье“. Рай для гурманов. Мне очень важно с тобой переговорить. Перезвони мне по номеру 638-0843».


   Лу всегда остается собой – кипучий, полный воодушевления. Чэнь набрал номер.

   – Ресторан «Подмосковье».

   – Лу, что случилось?

   – А, это ты. Ну, как все вчера прошло?

   – Отлично. Разве сам не помнишь?

   – Нет. Я спрашиваю, что было после того, как мы ушли, между тобой и Ван?

   – Ничего. Мы еще немного потанцевали, а потом она ушла.

   – Какой позор, приятель! – вскричал Лу. – И за что только тебя сделали старшим инспектором? Не умеешь распознать даже самые очевидные сигналы.

   – Какие еще сигналы?

   – Когда мы собрались уходить, она согласилась остаться – наедине с тобой. У нее были серьезные планы на ночь! Абсолютно безошибочный сигнал. Она от тебя без ума.

   – Ну, я в этом не уверен, – сказал Чэнь. – Поговорим о чем-нибудь другом. Как дела у тебя?

   – Жужу просила еще раз тебя поблагодарить. Ты – наша счастливая звезда. Все устроено в самом лучшем виде. Все документы подписаны. Я уже переехал. Представляешь – наш собственный ресторан! Осталось только сменить вывеску. Я уже заказал большую неоновую вывеску на китайском и на английском!

   – Погоди – может, на китайском и на русском?

   – Кто в наши дни говорит по-русски? Впрочем, кроме русской кухни, у нас есть еще кое-что настоящее русское. Уверяю тебя. Его тоже можешь попробовать. – Лу загадочно хихикнул. – Благодаря твоему щедрому займу в следующий понедельник отпразднуем торжественное открытие. Скоро мы будем процветать!

   – Ты так уверен?

   – У меня есть такой козырь – все просто упадут.

   – Что за козырь?

   – Приходи – сам увидишь. Заодно и поешь вволю.

   – Конечно. Ни за что на свете не пропущу твои русские щи, Лу Иностранец!

   – Значит, ты тоже гурман. Пока!

   Старший инспектор Чэнь улыбнулся и повесил трубку. Несмотря на то что оба приятеля любили вкусно поесть, у них было не так много общего. Лу получил свое прозвище в старших классах школы. Его стали называть Иностранцем не только за то, что он во времена культурной революции носил куртку на западный манер, но главным образом потому, что до 1949 года отец Лу владел небольшой меховой фабрикой и потому считался капиталистом. В школе Лу был «паршивой овцой». В конце шестидесятых кличка Хуацяо ни в коем случае не являлась положительной, ведь тогда осуждалось все идущее с Запада и преследовались люди, ведущие экстравагантный «буржуазный» образ жизни. Но Лу упрямо гордился своим «декадентским» имиджем: он пил кофе, пек яблочные пироги, делал фруктовые салаты и, конечно, к ужину переодевался в костюм на западный манер. Лу подружился с Чэнем, сыном «буржуазного профессора» и потому тоже «паршивой овцой». Они были одного поля ягоды; вместе им было легче переживать нападки. Лу частенько угощал Чэня после того, как ему удавался какой-нибудь домашний кулинарный эксперимент. После окончания школы Лу, как «образованного молодого горожанина», послали перевоспитываться в отдаленную сельхозкоммуну. Целых десять лет он перевоспитывался на примере бедняков и середняков. В Шанхай он возвратился лишь в конце восьмидесятых. В то время и Чэнь вернулся из Пекина. Встретившись, Чэнь и Лу поняли, что они, в сущности, очень разные. И все же, несмотря на долгие годы, в течение которых они не виделись, они остались друзьями. Они по-прежнему уважали друг друга и по-прежнему любили вкусно поесть.


Двадцать лет, как сон, пролетели.
Это чудо, что мы еще вместе.

   Старшему инспектору Чэню вспомнилось двустишие Чэнь Юйи, поэта эпохи Сун. Вот только он не был уверен, что не пропустил одно или два слова.

4

   Пообедав (совершенно не по-гурмански) в столовой управления, Чэнь вышел на улицу, решив купить сборник стихов Чэнь Юйи.

   На улице Фучжоулу, неподалеку от управления полиции, недавно открылись несколько частных книжных магазинов. Магазинчики маленькие, но обслуживали там превосходно. Завернув за угол, на улицу Шаньдунлу, Чэнь увидел новую жилую высотку – кажется, первый достроенный дом в новом комплексе. На другой стороне улицы по-прежнему теснились низкие домишки, пережиток двадцатых годов. Какое смешение старого и нового! Именно здесь находилась книжная лавка – малое семейное предприятие. Видимо, тут же владельцы и жили. Сзади, из-за бамбуковой занавески, слышался детский лепет.

   Поиски Чэнь Юйи оказались безуспешными. В отделе классической китайской литературы имелась внушительная подборка гонконгских и тайваньских романов про боевые искусства – а больше практически ничего. Он уже собирался уходить, когда его взгляд случайно упал на книгу, написанную его отцом. Это был сборник статей по неоконфуцианству, наполовину скрытый за плакатом, изображавшим красотку в купальнике, с надписью: «Распродажа». Чэнь взял книгу и подошел к кассе.

   – Вы настоящий книжник, – похвалил его владелец, державший в руках мисочку с голубцами. – Сто двадцать юаней.

   – Что-о?! – так и ахнул Чэнь.

   – Автора в свое время критиковали за правый уклон; тираж изъяли из продажи еще в пятидесятых годах.

   – Послушайте. – Чэнь не выпускал книгу из рук. – Книгу написал мой отец, и стоила она меньше двух юаней!

   – В самом деле? – Владелец некоторое время пристально смотрел на него. – Так и быть. Пятьдесят юаней – только для вас. Плакат бесплатно.

   Чэнь взял книгу, но от «дополнительного предложения» отказался. На голом плече красотки с плаката был шрамик, который почему-то напомнил ему о фотографии мертвой девушки, которую извлекли из мешка для мусора. Он тут же вспомнил снимки убитой, сделанные в морге, – там на ней было еще меньше одежды, чем на девушке с плаката. И кажется, где-то у нее на теле тоже был шрам…

   Или шрам был у кого-то еще? Чэнь уже не помнил.

   На обратном пути, по дороге в управление, он начал листать книгу отца. Привычку читать на ходу его отец не одобрял, но тема книги была такой, что не читать ее было невозможно…

   Вернувшись на работу, Чэнь заварил себе черный чай гунфу – еще одна гурманская привычка, которую он перенял у Лу Иностранца. Чай, решил он, поможет сосредоточиться перед чтением. Только он бросил в крошечную чашечку горсть чайных листьев, как на столе задребезжал телефон.

   Звонил секретарь парткома Ли Гохуа. Ли был не только главным партийцем управления, но также и наставником Чэня. Именно Ли дал Чэню рекомендацию в партию, неустанно вводил его в курс дела и способствовал его повышению. Все в управлении знали о том, что Ли – опытный политик. Он обладал почти безошибочным нюхом, благодаря которому ухитрился выжить в многолетней политической борьбе, и неизменно выбирал победившую сторону во внутрипартийных конфликтах. В начале пятидесятых годов Ли был молодым офицером на низовой должности; он вскарабкался наверх по обломкам бесчисленных политических движений и, наконец, возвысился до руководства парторганизацией всего управления. Его покровительство Чэню многие считали очередным ловким ходом. Хотя находились люди, считавшие выбор Ли сомнительным. Например, начальник управления Чжао в свое время рекомендовал на пост старшего инспектора другого кандидата.

   – С новой квартирой все в порядке, товарищ старший инспектор?

   – Спасибо, товарищ секретарь парткома Ли. Все прекрасно.

   – Вот и хорошо. А как работа?

   – Вчера следователь Юй принял одно дело. В округе Цинпу, в канале, обнаружен труп женщины. У нас мало людей, поэтому не знаю, браться ли нам за него.

   – Передайте в отдел: ваша бригада – особая.

   – Но именно следователь Юй осматривал место происшествия. Надо было передать дело с самого начала.

   – Возможно, у вас вообще не будет времени на это дело. Есть новости. В октябре вы едете на курсы повышения квалификации при Центральной партийной школе.

   – При Центральной партийной школе?

   – Да. Отличная возможность, правда? В прошлом месяце я внес вашу фамилию в список кандидатов. Думал, они не скоро примут решение, но сегодня мне сообщили, что вас зачислили. Я сниму для вас копию письма о том, что вы приняты. Вы проделали большой путь, товарищ старший инспектор Чэнь!

   – Вы столько для меня сделали, товарищ секретарь парткома! Как мне вас отблагодарить? – Помолчав, Чэнь продолжал: – А может быть, мое зачисление на курсы – как раз повод для того, чтобы расследовать то убийство? Как я могу считаться старшим инспектором, если не раскрыл самостоятельно ни одного серьезного преступления?

   – Что ж, как хотите, – ответил Ли. – Но вам предстоит готовиться к курсам повышения квалификации. Думаю, не стоит лишний раз напоминать о том, как много значат такие курсы для вашей будущей карьеры. Вас ждет более важная работа, товарищ старший инспектор Чэнь!

   После беседы с секретарем парткома Чэнь решил поподробнее выяснить обстоятельства дела, прежде чем принимать окончательное решение. Он спустился в транспортный отдел, взял мотоцикл, а в библиотеке спросил карту округа.

   На улице было знойно. Деревья как будто оцепенели; не было слышно стрекотания цикад. Даже почтовый ящик у обочины казался сонным. Чэнь снял форменный мундир; из управления он выехал в футболке с короткими рукавами.

   Дорога к каналу Байли оказалась довольно трудной. После того как он проехал промзону Хунцяо, дорожных знаков почти не осталось. Чэнь завернул спросить дорогу на обшарпанную бензоколонку, но единственный тамошний служащий, уронив голову на прилавок, наслаждался послеобеденным сном. Из его полуоткрытого рта стекала струйка слюны. Дальше пейзаж стал более сельским; в отдалении там и сям виднелись очертания холмов. Откуда-то из-за невидимой крыши к небу поднималась одинокая струйка белого дыма, похожая на музыкальную ноту. Судя по карте, канал находился не так далеко. За поворотом от асфальтированной дороги отходила извилистая тропа, ведущая, по всей видимости, к деревне. На развилке Чэнь увидел девочку, которая, сидя на деревянной скамье, торговала чаем в больших пиалах. Ей было не больше тринадцати-четырнадцати лет; она тихо сидела на низкой скамеечке и читала книгу. Конский хвостик у нее на голове был стянут простой ленточкой. Покупателей не было видно. Вряд ли они объявятся за целый день, подумал Чэнь. В старой жестяной банке блестели на солнце лишь несколько мелких монеток; на земле рядом с банкой стояла пузатая спортивная сумка. Скорее всего, девочка – не уличная торговка; она не ходит с товаром по улицам, а просто живет неподалеку. Какая идиллия! Маленькая и невинная деревенская девочка на лоне природы; она делает благородное дело – облегчает жизнь путникам, умирающим от жажды. Интересно, что она читает? Может быть, сборник стихов…

   Мелочи, но все они как бы складывались воедино в образ, на который он однажды наткнулся, изучая стихи поэтов эпох Тан и Сун:


Стройная, гибкая – не больше тринадцати ей;
Как бутон кардамона в начале марта.

   – Извини, пожалуйста. – Он выкатил мотоцикл на обочину. – Где находится канал Байли?

   – А, канал Байли! Знаю. Прямо, еще шесть-семь километров.

   – Спасибо.

   Кроме того, Чэнь попросил большую пиалу чаю.

   – Три фэня, – ответила девочка, не отрываясь от книги.

   – Что ты читаешь?

   – Пособие по Visual Basics.

   Ответ несколько не вписывался в картину, уже сложившуюся у него в мозгу. Впрочем, подумал Чэнь, ничего удивительного. Он и сам по вечерам ходил на компьютерные курсы – осваивал операционную систему Windows. Мы живем в век информационных технологий…

   – А, компьютерное программирование, – протянул он. – Очень интересно!

   – Вы тоже учитесь?

   – Вроде.

   – Вам диски не нужны?

   – Что?

   – По дешевке. Там целая куча полезных программ. Программа по вводу иероглифов Chinese Star, TwinBridge, словари и все шрифты, как традиционные, так и упрощенный вариант…

   – Нет, спасибо. – Чэнь протянул девочке купюру в один юань.

   Возможно, диски, которые она предлагает, в самом деле очень дешевы. Он слышал о пиратских дисках, но, будучи старшим инспектором полиции, не хотел иметь с ними ничего общего.

   – Боюсь, у меня нет сдачи.

   – Дайте сколько есть.

   Девочка протянула ему горсть мелочи. Купюру в один юань она не бросила в банку, а сунула в сумочку. Что и говорить, современные подростки очень осторожны и практичны. Затем девочка снова вернулась в свое киберпространство; бантик у нее на голове трепетал на ветру, как бабочка.

   Идиллическое настроение куда-то улетучилось.

   Как он отстал от жизни! Замечтался о невинном бутоне кардамона, одинокой струйке белого дыма, чистоте и невинности, сохраненных в сельской глуши, сборнике стихов… И совершил должностное нарушение. Он должен был пресечь торговлю пиратскими дисками! Он ведь полицейский! Ушел от действительности – впал в «поэтический транс», – и реальный мир слишком удивил его. Встреча с девочкой напомнила ему о недовольстве сослуживцев: старший инспектор Чэнь слишком «поэтичен» для того, чтобы быть настоящим полицейским.

   До канала он добрался в третьем часу.

   Над головой не было ни облачка. Полуденное солнце одиноко висело в небе, ярко освещая пустошь вокруг канала. Ну и заброшенное место – настоящая глушь! Вокруг не было ни души. Берега поросли высокой травой и колючим кустарником. Чэнь немного постоял у воды, среди разбросанных ветвей. Однако ему показалось, что он слышит шум не такого уж далекого Шанхая.

   Кем была жертва? Как она жила? Кого встретила перед смертью?

   От своей поездки он многого не ждал. В последние дни прошли сильные дожди; они давно смыли все следы. Чэнь считал: осмотр места преступления часто словно бы помогает наладить связь между живыми и мертвыми. Однако сейчас никакой связи не возникало. Мысли все время возвращались к делам управления. В трупе, извлеченном из канала, нет ничего необычного. Подобные находки не редкость для отдела особо тяжких преступлений. И ему, старшему инспектору, нет никакого резона заниматься расследованием, особенно сейчас, когда нужно готовиться к учебе на курсах.

   Кроме того, такое дело вряд ли удастся раскрыть быстро. Свидетелей нет. Улик тоже нет, так как труп некоторое время пробыл в воде. Ничего существенного они не обнаружили. Некоторые старые служаки попытались бы отделаться от такой обузы. На самом деле именно на это намекал следователь Юй. Поскольку они – особая бригада, они имеют право отказаться от дела, передать его другим. Да и перспектива висяка не казалась соблазнительной. Такое дело не повысит его статуса в управлении.

   Чэнь присел на прибрежный валун, достал смятую сигарету и закурил. Глубоко затянулся и на секунду закрыл глаза.

   Посмотрев на тот берег, он вдруг заметил крошечные звездочки полевых цветов: голубых, белых, фиолетовых. Они мелькали в подернутой дымкой траве. Больше ничего.

   Когда появились первые кучевые облака, он отправился в обратный путь. Девочки с чаем на развилке уже не было. Вот и хорошо. Может, она вовсе и не торгует пиратскими дисками. Просто у нее остался лишний, а пара юаней – сумма для деревенской девчонки огромная.

   Войдя к себе, Чэнь первым делом увидел на письменном столе копию официального письма о зачислении на курсы при Центральной партшколе. Об этом письме говорил секретарь парткома Ли. Однако, вопреки ожиданию, Чэнь не испытал особой радости.

   Ближе к вечеру от судмедэкспертов пришел отчет о результатах вскрытия. Интересного в нем было мало. Время смерти – между часом и двумя ночи одиннадцатого мая. Перед смертью жертва вступала в сексуальные отношения. Анализ выявил следы мужской спермы, но, после того как труп пролежал в воде, ее осталось немного. Трудно было сказать, происходили ли сексуальные отношения против воли жертвы, однако ее задушили. Беременной она не была. Рапорт заканчивался словами: «Смерть вследствие асфиксии в сочетании с возможным сексуальным насилием».

   Вскрытие проводил доктор Ся Юйлун.

   Дважды перечитав отчет о вскрытии, старший инспектор Чэнь пришел к выводу: он отложит принятие решения. Ему ведь не нужно немедленно передавать дело в другой отдел, как не нужно немедленно приступать к расследованию. Если появятся новые улики, можно сказать, что делом займутся они. Если след уже «давно остыл», как и предсказывал следователь Юй, никогда не поздно сплавить дело другим.

   Чэню показалось, что он поступает правильно. Он сообщил о своем решении Юю, который с готовностью согласился. Однако, повесив трубку, Чэнь вдруг понял, что настроение у него ухудшилось. Затемнение – как в кино, в конце фильма, а по экрану бегут фрагменты пейзажа, который он видел совсем недавно.

   Она лежала там – одна, голая; длинные черные волосы змеей свились на шее. И на нее глазели два незнакомых ей человека. Потом приехали мужчины в белых халатах, уложили ее на носилки. А через некоторое время ее вскрыл пожилой врач, осмотрел ее внутренности и снова зашил разрез. Затем труп отправили в морг. А старший инспектор Чэнь все это время праздновал новоселье, пил, танцевал с молодой симпатичной женщиной, беседовал о поэзии эпохи Тан и наступал своей партнерше на босые ноги.

   Ему стало жаль погибшую. Он почти ничем не может ей помочь… Впрочем, на эту тему лучше не думать.

   Он позвонил матери и рассказал, что купил по случаю книгу отца. Мама очень обрадовалась: именно этой книги не было в ее библиотеке в комнатке на чердаке.

   – Вот только жаль, сынок, что ты не взял и плакат.

   – Почему?

   – Вдруг девушка с плаката сошла бы со стены, – весело поддразнила его мама, – и составила тебе компанию на ночь.

   – Ах вот оно что! – Чэнь рассмеялся. – Та же старая сказка, какую ты рассказывала мне тридцать лет назад. Сегодня я занят, а завтра заеду к тебе. Я с удовольствием тебя послушаю.

5

   После новоселья прошло несколько дней. В девять утра, сидя с газетой «Шанхай ивнинг пост», Чэнь думал о том, что скорее новости читают его, чем наоборот. Его внимание привлек отчет об игре в го между представителями Китая и Японии. Статью иллюстрировало изображение доски, на которой были показаны все ходы черных и белых камней; каждый занимал позицию, полную смысла и – возможно – полную скрытых смыслов под поверхностными смыслами.

   Всего лишь последняя минута потворства своим слабостям – и пора заниматься неизменно скучной конторской работой.

   Зазвонил телефон на его столе.

   – Товарищ старший инспектор, ты теперь такой важный чиновник, – услышал он веселый голос Ван. – Неужели у тебя, как у всех важных людей, портится память? Кажется, так гласит старинная пословица?

   – Ну что ты!

   – Ты так занят, что забыл всех своих друзей.

   – Да, я ужасно занят, но как я могу забыть о тебе? Я просто завален повседневной работой, да еще новое дело – кстати, то самое, о котором мне сообщили во время новоселья. Помнишь? Извини, что не позвонил тебе раньше.

   – Не извиняйся… – Не окончив фразы, она сменила тему: – А у меня для тебя хорошая новость!

   – Правда?

   – Во-первых, твое имя есть среди участников Четырнадцатых курсов повышения квалификации, проводимых Центральной партийной школой в Пекине.

   – Как ты узнала?

   – По своим каналам. Так что придется нам устроить еще одну вечеринку по поводу твоего нового назначения!

   – Еще рано. Но может, пообедаем вместе на следующей неделе?

   – Похоже, я напросилась на приглашение.

   – Вот что я тебе скажу. Вчера вечером шел дождь, а я случайно читал Ли Шанъиня: «Когда же вместе мы зажжем светильник на окне твоем, о черной ночи говоря и горном крае под дождем?»[7] И я так по тебе соскучился!

   – Опять поэтическое преувеличение!

   – Нет! Даю слово полицейского, это чистая правда!

   – У меня есть и еще одна хорошая новость для старшего инспектора-поэта. – Ван снова перескочила на другую тему. – Сюй Баопин, главный редактор нашего отдела литературы и искусства, решил опубликовать твое стихотворение – кажется, оно называется «Чудо».

   – Да, «Чудо». Просто невероятно!

   Вот уж действительно волнующая новость. У «Вэньхуэй дейли», общенациональной газеты, читателей, безусловно, больше, чем у литературного журнала. Речь в стихотворении «Чудо» шла о женщине-полицейском, преданной своему делу. Возможно, редактор выбрал его из политических соображений, но Чэня все же переполняла радость.

   – В Шанхайском отделении Союза китайских писателей почти никто не знает, что я служу в полиции. Мне не хочется никому рассказывать об этом. Наверное, узнав, они скажут: «Как, он ловит преступников, а теперь попробовал поймать музу?»

   – Я не очень удивлена.

   – Спасибо за правду, – вздохнул Чэнь. – Я и сам еще не решил, какая из двух профессий мое настоящее призвание!

   Старший инспектор Чэнь старался не слишком поддаваться на лесть критиков, хотя читать о том, что ему удалось сочетать в стихах классическую китайскую и современную западную чувственность, было приятно. Иногда он гадал, каким бы стал поэтом, если бы мог посвящать все свое время творчеству. Однако подобные мысли не были для него мучительными. В последние две-три недели на него навалилось столько работы, что по вечерам он уставал и был не в состоянии писать.

   – Нет, не пойми меня превратно. Я верю в твой талант. Именно поэтому я и передала Сюю твое «Чудо»… «Твои волосы пропитаны дождем…» Извини, кажется, это единственная строчка, которую я запомнила. Почему-то героиня стихотворения кажется мне похожей на русалку.

   – Не перехваливай меня… Кстати, открою тебе маленький секрет. Несколько стихотворений навеяно твоим образом.

   – Что?! Ты и впрямь невозможен. – Ван рассмеялась. – Никогда не упустишь случая…

   – Какого? Умыть руки?

   – Кстати, – оживилась его собеседница, – в последний раз ты рук не мыл – я заметила. Тогда, перед ужином в твоей новой квартире.

   – Вот еще одна причина, почему мне нужно угостить тебя обедом, – заявил Чэнь. – Чтобы доказать мою невинность.

   – Ты всегда так невинно занят.

   – Ну, время на то, чтобы пообедать с тобой, у меня всегда найдется.

   – Не уверена. Для тебя нет ничего важнее дела – ради этого ты откажешься даже увиваться за мной.

   – О… Сейчас невозможна ты!

   – Увидимся на той неделе.

   Ее звонок порадовал Чэня. Значит, Ван тоже думала о нем. Иначе зачем ей сообщать ему о курсах? Кажется, новость ее взволновала. Что же касается стихов… Возможно, она сама замолвила за него словечко.

   Кроме того, всегда приятно посостязаться с ней в остроумии. Они поддразнивали друг друга легко и словно бы небрежно, однако Чэнь чувствовал, что так они с Ван становятся еще ближе друг к другу.

   Правда, в последнее время он и в самом деле был ужасно занят. Секретарь парткома Ли дал ему несколько тем для доклада на семинаре в Центральной партшколе. Ему необходимо проработать их все за два-три дня, потому что секретарю парткома хочется показать наброски его доклада кому-то в Пекине. Если верить Ли, на семинар приглашено высшее руководство партии, включая бывшего Генерального секретаря ЦК. Успешный доклад привлечет к нему внимание на самом верху. В результате старший инспектор Чэнь вынужден был передать почти все дела следователю Юю.

   Однако звонок Ван снова напомнил ему об убитой женщине. Следствие практически застопорилось. Жертву никто не опознал. Чэнь решил еще раз переговорить с Юем.

   – Да, прошло уже четыре дня, – кивнул Юй. – И никакого толку. Никаких улик. Никаких подозреваемых. Ни одной версии.

   – И по-прежнему никто не объявлен без вести пропавшим?

   – Никто подходящий под ее описание.

   – В прошлый раз вы исключили вероятность того, что жертва родом из близлежащей деревни. Но допустим, она – одна из многих провинциалок, приехавших в Шанхай, – сказал Чэнь. – Если здесь у нее нет ни родных, ни близких, пройдет много времени, прежде чем ее хватятся.

   – Я тоже думал об этом, – согласился Юй. – Но… вы обратили внимание на ее руки? Хорошей формы, холеные. На ногтях профессиональный маникюр. И на ногах то же самое.

   – А может, она работала в одном из модных отелей…

   – Вот что я вам скажу, товарищ старший инспектор. Недавно я видел картину кисти Чэн Шифа. – Юй покачал головой. – На картине изображена девушка народности дай, которая бредет по крутой горной тропе. На девушке длинная зеленая юбка, а ноги под юбкой кажутся ослепительно-белыми. Так вот, один мой коллега из провинции Юаньнань женился на дайке. Он рассказывал мне, как был потрясен, увидев ступни жены: они оказались вовсе не белыми, как на картине, а мозолистыми и потрескавшимися.

   – Возможно, вы и правы, товарищ Юй, – Чэню не слишком понравилась отповедь заместителя, – но, если она достаточно долго проработала в одном из этих иностранных отелей, она могла совершенно, так сказать, преобразиться. Может такое быть?

   – Если так, о ее исчезновении уже заявили бы. Иностранцы – управляющие отелями – не хотят неприятностей, и их служащие тоже. И они всегда поддерживают самые тесные отношения с полицией.

   – Верно, – кивнул Чэнь. – Но надо же с чего-то начинать!

   – Да, но с чего?

   Разговор смутил Чэня. Неужели все, что им остается, – сидеть и ждать? Он снова взглянул на фотографию мертвой девушки – ту, что они отдавали увеличить. Хотя изображение было нечетким, можно было заметить, что покойница при жизни была привлекательной. Возможно ли, чтобы почти через неделю никто не заявил об исчезновении такой женщины? Должны же у нее быть близкие, друзья… Сослуживцы, родители, братья и сестры, может быть, любовники – словом, люди, которым она была небезразлична? Неужели молодая интересная женщина была настолько одинока, что никто не побеспокоился о ней через неделю после ее пропажи? Как-то непонятно.

   А может, она собиралась уехать в отпуск или в командировку? В таком случае пройдет много времени, прежде чем ее хватятся.

   Чэню показалось, что он нащупал какую-то ниточку, вернее, начало спутанного клубка. Как будто речь шла о сложном детективном романе…

   Увиденное мельком лицо под вуалью на входе в пекинское метро, мимолетный аромат жасмина, идущий от синей чашки, особый ритм от грохота проходящего вдали поезда – и у него возникало чувство, будто он вот-вот напишет чудесное стихотворение. Однако иногда смутные образы заводили его в тупик; в конце концов ему приходилось одну за другой вычеркивать строки, которыми он оставался недоволен.

   А сейчас у него вообще нет ни одной зацепки. Нет ничего, кроме какого-то невыразимого чувства, которому трудно подобрать определение. Чэнь распахнул окно. В расплавленном воздухе слышались первые трели цикад. Даже они как будто призывали его: «Ищи, ищи, ищи…»

   Прежде чем пойти на занятия по политической подготовке, он позвонил доктору Ся, производившему вскрытие.

   – Доктор Ся, я хочу попросить вас об одном одолжении, – сказал Чэнь.

   – Пожалуйста, все, что угодно, товарищ старший инспектор Чэнь.

   – Помните молодую женщину, которую выловили из канала в мешке для мусора, – дело номер 736? Сейчас тело, кажется, в морге. Возможно, и пластиковый мешок еще на месте. Осмотрите их, пожалуйста, еще раз. И, что еще важнее, опишите для меня жертву. Меня интересует не рапорт, а подробное описание – не трупа, но человека. Живого, конкретного, особенного. Какая она была при жизни? Знаю, доктор Ся, вы очень заняты. Пожалуйста, окажите мне личную любезность.

   Доктор Ся, любивший китайскую классическую поэзию и знавший, что Чэнь пишет стихи в так называемом модернистском стиле, ответил:

   – Я знаю, чего вы хотите, но не могу обещать, что мое описание будет таким же живым и ярким, как модернистские стихи, включающие все возможные подробности, как бы они ни были безобразны.

   – Не судите меня слишком строго, доктор Ся. Я заимствую долю лиричности у Ли Шанъиня. В следующий раз, когда мы будем вместе обедать, я кое-что вам почитаю. Обед, разумеется, за мой счет.

   На занятии, посвященном изучению трудов товарища Дэн Сяопина, мысли Чэня блуждали где-то в стороне. Он никак не мог сосредоточиться на книге, которую держал в руках.

   Ответ доктора Ся пришел быстрее, чем он ожидал. В два часа он получил факс на двух страницах, исписанных аккуратным почерком доктора Ся:


   «О женщине, которая денно и нощно занимает ваши мысли, можно сказать следующее:

   1. Ее возраст – 30 – 31 год. Рост -1м 64 см, вес – около 50 кг. Нос прямой, рот маленький, глаза большие. Брови не выщипаны. Зубы здоровые, ровные, белые. Сложение крепкое, почти атлетическое. Грудь маленькая, соски крупные. Тонкая талия, длинные ноги хорошей формы, округлые бедра – должно быть, она была настоящей красавицей. „Так красива, что рыбки и гуси от стыда тонут в озере“.

   2. Должно быть, она тщательно ухаживала за собой. Кожа мягкая и упругая – возможно, она пользовалась различными кремами и лосьонами. Волосы черные, блестящие. Ни одного седого волоска. Ни на руках, ни на ногах нет мозолей. Никаких дефектов и физических недостатков. Пальцы и на ногах, и на руках холеные, ухоженные.

   3. Как я и указал в отчете о вскрытии, она не рожала и абортов не делала. Послеоперационных шрамов и рубцов на теле нет.

   4. Незадолго до гибели она вступала в интимные отношения. Возможно, ее изнасиловали, но на теле нет ни одного синяка или кровоподтека, не считая царапины на ключице. Впрочем, ее мог поцарапать любовник во время страстной сцены. Под ногтями нет ни крови, ни грязи, ни частичек кожи. Волосы ей тоже не выдирали. По крайней мере, когда с нее снимали одежду, она не сопротивлялась. Внутриматочной спиралью она не пользовалась.

   5. Минут за сорок до смерти она ела. Меню: свинина, картофель, зеленая фасоль и черная икра».


   Прочитав записку, Чэнь набросал новый словесный портрет жертвы, приложил фотографию, разослал по факсу в несколько полицейских участков, а несколько сот копий приказал доставить следователю Юю, который должен был разместить их в общественных местах – например, на досках объявлений крупных универмагов, на автобусных остановках – словом, там, где их могли заметить. Больше старший инспектор Чэнь пока ничего не смог придумать.

   Интересно, много ли времени пройдет, прежде чем он получит ответ?

6

   Жертву вскоре опознали.

   Во второй половине дня в четверг, на той же неделе, когда портрет убитой был развешан во всех общественных местах, в управление полиции позвонили из 1-го универмага. Сотрудник службы безопасности получил копию словесного портрета и тут же вспомнил, что заведующая секцией косметики еще не вернулась из отпуска. Ее сослуживицы не беспокоились, так как многие добавляли к отпуску один-два лишних дня. Как только сотрудник службы безопасности универмага показал снимок продавщицам секции косметики, они тут же опознали свою начальницу.

   – Несмотря на то что снимок нечеткий, никто не сомневается: это она. – Сотрудник СБ был уверен, что пропавшая женщина известная. – Ее зовут Гуань Хунъин. Иероглиф «гуань» обозначает «закрывать дверь». «Хун» – «красный», а «ин» – «героиня».

   – Красная Героиня. Какое революционное имя! Гуань Хунъин, – сказал старший инспектор Чэнь. – Кажется, я это имя уже где-то слышал…

   – Она очень известный человек. Передовик производства, удостоенная звания Всекитайской отличницы труда. Тридцать один год, не замужем. Проработала в универмаге более десяти лет. Естественно, член партии.

   – Что?! Всекитайская отличница труда?! Ах да, теперь я вспомнил, – обрадовался Чэнь. – Спасибо. Мы очень признательны вам за помощь, товарищ. Если узнаете что-то еще, обязательно свяжитесь с нами. – Несмотря на утреннюю головную боль, Чэнь давно не чувствовал такого прилива сил. 1-й универмаг был самым крупным универсальным магазином Шанхая. Там всегда дежурили несколько сотрудников безопасности в штатском. Несмотря на то что их основной обязанностью была слежка за воришками, они умели собирать нужные сведения.

   И разумеется, еще до обеда Чэнь получил исчерпывающую информацию. Личность погибшей подтвердили. Снимок зубов совпал с тем, что имелся в ее стоматологической карте. Гуань Хунъин, тридцать один год, не замужем, заведующая секцией косметики, член партии с одиннадцатилетним стажем, Всекитайская отличница труда, делегат Девятого и Десятого съездов КПК. Десятого мая она уехала в отпуск, и с тех пор от нее не было вестей.

   В час дня курьер доставил Чэню прижизненную фотографию Гуань. Затем факс выдал ему еще дюжину, а также огромное количество статей о ней. Почти все факсимильные копии были сняты с газетных и журнальных вырезок. Сплошная пропаганда. Во всех статьях говорилось о ее преданности своей работе, о благородстве в служении людям, о самоотверженной преданности делу коммунизма – знакомая риторика партийной печати. Перечитав материалы о погибшей, Чэнь понял, что дело гораздо сложнее, чем казалось им вначале. Изнасилование и убийство Всекитайской отличницы труда! С одной стороны, убийство Гуань вполне могут замолчать из политических соображений, но, если убийцу не найдут, наверняка начальство останется недовольным. Тем не менее Чэнь начал помечать даты и одновременно составлять новый рапорт.


   «Имя: Гуань Хунъин.

   Дата рождения: 11 декабря 1958 года.

   Национальность: хань.

   Адрес: ул. Хубэйлу, пер. 235, д. 18 (общежитие Универмага номер один г. Шанхая).

   Семейное положение: не замужем.

   Родзанятий: руководящий работник (заведующая секцией косметики, член партии, Всекитайская отличница труда).

   Ближайшие родственники: мать (содержится в Аньканском доме престарелых; болезнь Альцгеймера).

   Рабочий стаж: 1979–1990».


   В половине шестого в конференц-зале номер три управления полиции Шанхая собралось экстренное совещание. Председательствовал секретарь партийного комитета управления Ли, суровый и властный человек лет шестидесяти. Под его глазами залегли огромные мешки. Он сидел прямой, как шест, во главе длинного дубового стола. Старший инспектор Чэнь явился на совещание первым. Подошедший вскоре следователь Юй сел рядом с ним. Оба не ожидали, что будет присутствовать комиссар Чжан Чжицян, однако комиссар пришел раньше всех и сидел сейчас напротив Ли. Человеку в звании Чжана нет нужды ходить на подобные совещания. Кроме того, он не входил в состав особой бригады.

   Перед началом совещания секретарь парткома отдал должное рвению старика:

   – Комиссар Чжан, спасибо, что пришли!

   Комиссар Чжан вступил в партию в начале сороковых годов, а после 1949 года был удостоен звания Верховного комиссара первого ранга. Секретарь же парткома Ли вступил в партию чуть позже, в пятидесятых годах, поэтому был младше Чжана по званию. Чэнь также почтительно приветствовал комиссара Чжана. Чжан был не слишком высокого мнения о Чэне и в нескольких случаях чуть было не заклеймил его либералом.

   – Товарищи! – начал секретарь парткома Ли. – Нам поручено дело большой важности. Вот почему сегодня мы собрались здесь. Только что мне звонил мэр Шанхая. Он полагает, что дело носит серьезный политический характер. Вот что он поручил меня передать вам: «Сделайте все от вас зависящее и найдите убийцу как можно скорее. Городские власти пристально следят за вашей работой. Никаких пресс-конференций! Не раскрывайте никаких подробностей относительно ее гибели».

   Чэня слова мэра изрядно удивили. Да, погибшая была знаменита на всю страну, ее имя не сходило со страниц газет, ее часто показывали по телевизору, но неужели она настолько важная персона, что по ее поводу в управление звонит сам мэр, причем так быстро?

   – Но ведь перед нами типичное уголовное преступление, – робко заикнулся следователь Юй.

   – Товарищи! – Секретарь парткома как будто не слышал Юя. – Нам с вами необходимо осознать, что товарищ Гуань могли убить из политических соображений. Она была известным на всю страну передовиком производства, Всекитайской отличницей труда. Ее трагическая кончина – огромная потеря для нашей партии и, фигурально выражаясь, удар по безопасности нашего социалистического общества.

   Чэнь едва заметно покачал головой. Секретарь парткома заходит слишком далеко. Будучи партийным функционером, Ли не очень хорошо разбирался в уголовных преступлениях. Впрочем, возможно, поэтому именно Ли, а не кто-то другой и стал секретарем парткома управления полиции: он способен узреть политику во всем.

   – Кроме того, ее зверское убийство может повредить чистому образу нашей великой партии!

   С этим вполне можно было согласиться. Чэнь кивнул. Партийному начальству, скорее всего, захочется утаить подробности сенсационного дела. Обнаженный труп Всекитайской отличницы труда Гуань, которую изнасиловали и задушили, противоречит освященному средствами массовой информации образу ударницы труда, облаченной в традиционный серый френч.

   Чэню показалось, что на лице Юя мелькнула почти неуловимая улыбка.

   – Поэтому необходимо сформировать особую следственную бригаду. Командование поручается старшему инспектору Чэню. Заместителем Чэня назначается следователь Юй. Кроме того, советником в ходе расследования будет комиссар Чжан.

   – А если все-таки окажется, что мы имеем дело с обычным уголовным преступлением? – упрямо спросил Юй.

   – Если окажется, что имело место обычное уголовное преступление, мы, конечно, раскроем и его. Необходимо лишь не упускать из виду всех возможных последствий. Особой следственной бригаде выделены специальные ассигнования. Товарищ старший инспектор Чэнь, если вам в ходе расследования понадобится больше людей, обращайтесь непосредственно ко мне.

   Чэнь не мог не восхититься проницательностью секретаря парткома. Пусть Ли напичкан трескучими фразами, он отнюдь не дурак. Он умеет произносить не только зажигательные речи. Ли прекрасно понимает, что именно необходимо для дела. Последнее выгодно отличало Ли от других руководящих партийных кадров.

   Тем временем речь секретаря парткома подходила к концу:

   – Как все вы, безусловно, понимаете, дело, которое нам предстоит раскрыть, весьма щекотливое. Оно требует осторожного подхода. Поэтому удерживайте информацию от прессы. Ненужные домыслы и слухи не помогут нам найти убийцу.

   – Понял вас, товарищ секретарь парткома. – Чэнь подал голос впервые за все совещание. – С таким советником, как комиссар Чжан, мы обязательно найдем убийцу.

   После совещания Ли попросил Чэня задержаться.

   – Я хочу, чтобы вы постарались, – заявил секретарь парткома. – Дело может оказаться трудным, но его успешное раскрытие неизбежно привлечет внимание руководства.

   – Понимаю, но комиссар Чжан… – Чэнь не закончил фразу.

   В управлении Чжан считался самым твердолобым, ортодоксальным партийцем; он был бескомпромиссным представителем старшего поколения.

   – Комиссар Чжан дослужился до пенсии, – сказал Ли, – но сейчас, при нынешнем уровне инфляции и всеобщем подорожании, на одну пенсию прожить трудно. Поэтому руководство партии издало новое постановление о старших товарищах. Разумеется, они должны выходить в отставку в соответствии с пенсионным законодательством, но до тех пор, пока позволяет здоровье, они могут помогать молодым товарищам. Выполняя посильную работу, они сохраняют за собой полную заработную плату. Советник – это почетная должность. Комиссар Чжан будет лишь давать вам советы или вносить предложения. Глава особой следственной бригады – вы; вы обладаете всей полнотой власти.

   – Что же нам с комиссаром Чжаном делать?

   – Просто время от времени докладывайте ему, как продвигается расследование.

   – Ясно, понятно, – вздохнул Чэнь.

   Чэнь прекрасно представлял, что его ждет: каждый день четыре-пять звонков от комиссара да еще необходимость выслушивать долгие наставления Чжана, обильно приправленные цитатами из Мао, Дэна или «Жэньминь жибао»… Придется часто подавлять зевоту.

   – Все не так плохо. По крайней мере, Чжан – неподкупный комиссар.

   В зависимости от целей это было хорошо – или, наоборот, плохо.

   – Кроме того, тесное сотрудничество с товарищем из старшего поколения в ваших же интересах, – понизив голос, закончил секретарь парткома.

   Вернувшись в общий зал, Чэнь увидел, что Юй рассматривает разложенные на столе фотографии. Чэнь присел за стол напротив своего заместителя.

   – Неужели Гуань была такой важной шишкой? – спросил его Юй.

   – Всекитайская отличница труда – всегда важная шишка.

   – Но то было в шестидесятых-семидесятых годах; учиться у товарища Лэй Фэна[8] и так далее – помню-помню…

   – Да, мы воспитаны на мифах об ударниках коммунистического труда, – сказал Чэнь. – На самом деле корни подобного подхода можно отыскать и в конфуцианстве. Только конфуцианцы называли людей, которым следует подражать, мудрецами, а в XX веке их называют передовиками производства, отличниками труда, образцовыми рабочими, крестьянами, солдатами. Я до сих пор помню все слова песни «Учиться у товарища Лэй Фэна».

   – Я тоже, – кивнул Юй. – И еще одну песню помню с детства: «Будь хорошим солдатом председателя Мао». Позавчера стал напевать ее за столом, а мой сынишка совсем растерялся.

   Эти песни были очень популярны во всей стране в начале шестидесятых годов. Товарищ Лэй Фэн был рядовым Народно-освободительной армии Китая; он бескорыстно и самоотверженно служил людям, помогал всем и никогда не заботился о себе. Партия прославляла таких людей, как Лэй Фэн, делала их примерами для подражания. Они давали, а не брали; не жалуясь, вносили свой вклад в общее дело. Подчинялись правилам и не создавали проблем. Однако после культурной революции и особенно после событий на площади Тяньаньмэнь летом 1989 года доверие китайцев к коммунистической пропаганде заметно пошло на убыль.

   – Значит, – сказал Чэнь, – сейчас товарищ Лэй Фэн необходим нам еще больше, чем раньше.

   – Почему?

   – Из-за социального расслоения современного общества. В наши дни горстка выскочек купается в роскоши, которую обычные люди даже представить себе не могут, зато на госпредприятиях идут массовые увольнения. Выгнали на улицу рабочих предпенсионного возраста, появилась безработица. Многие люди едва сводят концы с концами. Тем необходимее пропаганде образ бескорыстного и самоотверженного коммуниста.

   – Верно, – кивнул Юй. – У партийных бонз и их деток, золотой молодежи, есть все, и они принимают это как должное.

   – Вот почему министерство пропаганды так старается найти какой-нибудь современный образец для подражания. По крайней мере, Гуань была симпатичной молодой женщиной. Существенный шаг вперед – в модной политической витрине.

   – Значит, вы тоже не верите в политическую подоплеку дела?

   – Хватит о политике, – поморщился Чэнь. – Вы-то сами как думаете?

   – По-моему, политика здесь совершенно ни при чем.

   – Да, отставим политику в сторону.

   – На Гуань напали в ту ночь, когда она ехала в отпуск. В машине ее заставили раздеться, изнасиловали, а потом задушили. Поскольку в то время, если верить ее сослуживцам, у нее не было постоянного ухажера, можно предположить, что убийца не был ее знакомым. Возможно, это был таксист.

   – Что вы предлагаете?

   – Навести справки в таксомоторном парке. Просмотреть копии чеков, выданных в ту ночь, и проверить записи диспетчеров. И конечно, допросить таксистов с сомнительным прошлым.

   Та же версия: Гуань – жертва таксиста. Следователь Юй выдвинул ее еще до того, как личность погибшей была установлена.

   По крайней мере, данная версия объясняла, как труп оказался в заброшенном канале.

   – Да, это имеет смысл. Проверьте также все районы, какие сочтете нужным.

   – Постараюсь, – сказал Юй, – но, как я уже говорил, будет нелегко, ведь сейчас по городу ездит столько машин.

   – Кроме того, займемся и обычной, рутинной работой. Я наведаюсь в общежитие, где жила Гуань, а вы побеседуете с ее сослуживцами в универмаге.

   – Хорошо, – согласился Юй. – Понимаю, убийство Всекитайской отличницы труда взято под особый контроль. А что же комиссар Чжан?

   – Держите его в курсе дела. Если у него есть какие-то замечания или предложения – выслушайте его. Постарайтесь держаться по возможности уважительно, – посоветовал Чэнь. – В конце концов, Чжан наш ветеран, и он по-своему влиятелен.

7

   Следователь Юй проснулся рано. Едва разлепив глаза, бросил взгляд на радиочасы, стоящие на прикроватной тумбочке. Еще нет шести, а впереди его ждет трудный день. Он встал, стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить жену, Пэйцинь. Снизу одеяло задралось; Юй осторожно прикрыл ее голые ступни.

   Как правило, Юй вставал в семь утра, бегал трусцой по улице Цзинлиньлу, читал утреннюю газету, завтракал, провожал сына Циньциня в школу и уходил на работу. Но в то утро он решил нарушить привычный распорядок. Ему необходимо подумать. Поэтому он решил побегать по улице Жэньминьлу.

   Пока он трусил в привычном темпе, наслаждаясь утренней прохладой, он размышлял о деле Гуань Хунъин. Прохожих почти не было; лишь пара стариков занималась гимнастикой тайцзицюань на тротуаре, у мебельного магазина «Японское море». В углу сидел молочник, разглядывая стоящую у его ног корзинку с бутылками и что-то бормоча себе под нос – скорее всего, он просто пересчитывал бутылки.

   Еще одно уголовное дело. Разумеется, он, следователь Юй, сделает все от него зависящее, чтобы раскрыть преступление. Работу свою он любил, но ему не нравилось, в каком свете все представило руководство. Политика! Везде одна только проклятая политика. Какая разница между отличницей труда и обычной женщиной, если ее голый труп лежит в морге?

   Согласно предварительным сведениям, перед смертью у Гуань не было постоянного спутника жизни – мужа, жениха, любовника. Более того, видимо, у Гуань много лет вообще никого не было. Она всегда была слишком занята, ей было не до романов. Вполне возможно, что в ее случае они столкнулись с очередным убийством на сексуальной почве. Насильник, с которым жертва не была знакома, напал на нее, не зная, кто она такая, и убил, когда она собиралась в отпуск вечером десятого мая. Так как ни улик, ни свидетелей нет, им предстоит нелегкая работа. Юй помнил множество подобных дел, когда, несмотря на все их усилия, расследование заходило в тупик.

   В том, что касается насильников, у следователя Юя была собственная теория. Большинство из насильников – рецидивисты; они никогда не останавливаются на одной или двух жертвах. Рано или поздно их схватят и покарают. Однако без свидетелей и прямых доказательств вины полиция мало что способна сделать. Все решает время. Что же им остается делать? Простое ожидание в случае с Гуань немыслимо, учитывая ее статус. Но что еще тут можно сделать? Юй был человеком добросовестным. Он гордился тем, что является хорошим полицейским. Он любил свою работу и прекрасно понимал, что в их силах, а что – нет. Главное – расставить приоритеты.

   А политическая подоплека… Разумеется, все притянуто за уши.

   Китайцам в наши дни не по душе многое из того, что творится в стране, – коррупция, безработица, инфляция, жилищная проблема, транспортные пробки и так далее. Но ничто из этого не относилось к Гуань – ни прямо, ни косвенно. Правда, Гуань была известна на всю страну – ей присвоили звание Всекитайской отличницы труда. Тем не менее ее гибель никак не влияет на социалистический строй Китая. Если бы так называемые контрреволюционеры намеревались подорвать существующий строй, они бы выбрали своей мишенью другую личность, более значимую в политическом смысле.

   Юй был сыт по горло речами секретаря парткома.

   И тем не менее ему нужно играть свою роль. Дело может сыграть важную роль и в его жизни. Юй Гуанмин стремился к одному: превзойти отца, Юй Шэнлиня, больше известного среди сотрудников под кличкой Старый Охотник. Несмотря на то что старик был опытным и способным полицейским, он вышел на пенсию всего лишь в чине сержанта и сейчас жил на скудную пенсию. Единственная роскошь, которую он себе позволял, – выпить время от времени хороший чай «Лунцзин».

   Когда Юй вернулся, тяжело дыша и вытирая пот со лба, Пэйцинь уже накрыла ему завтрак: миску дымящегося говяжьего бульона с лапшой и зеленым луком.

   – Ешь, – велела она. – Еще горячий. Я позавтракала с Циньцинем.

   Запахнув полы мягкого халатика, она села напротив, положив локти на стол и опершись щеками на ладони. Пэйцинь была на несколько месяцев старше мужа. Как гласит старинная китайская пословица, «старая жена умеет заботиться о муже». Юй улыбнулся жене. Сейчас, с длинными волосами, струившимися по плечам, она выглядела совсем юной.

   Лапша вкусная, в комнате прибрано, Циньцинь уже переоделся в школьную форму и положил в пластиковую коробочку завтрак – бутерброд с курицей и яблоко. Юй не понимал, как его жена успевает столько сделать за такой короткий промежуток времени.

   А ведь Пэйцинь приходится нелегко; на ней не только дом. Она работает бухгалтером в маленьком ресторанчике «Четыре моря», который находится очень далеко от их дома, в районе Янпу. Ее распределили туда на работу после того, как они вернулись в Шанхай. В те дни распределением ведало управление грамотной молодежи; направления на работу выдавали, не считаясь ни с образованием, ни с желаниями, ни с местом проживания соискателя. Жаловаться не было смысла, поскольку управлению и так приходилось нелегко. В те годы в Шанхай вернулись миллионы бывших «образованных молодых горожан». Любая работа почиталась за счастье. Но ежедневная дорога в ресторанчик отнимала у Пэйцинь почти час. Ездила она на велосипеде, и поездка часто превращалась в пытку: три-четыре велосипедиста двигались в ряд в плотном потоке машин. В прошлом году, в ноябре, после ночного снегопада, она упала. Ей наложили семь или восемь швов, хотя велосипед почти не пострадал, если не считать погнутого крыла. И сейчас Пэйцинь по-прежнему ездила на работу на том же стареньком велосипеде – и в дождь, и в жару. Она могла бы попросить о переводе в другой ресторан, поближе. Но не попросила. Дела в «Четырех морях» шли неплохо; она получала неплохие чаевые плюс доплату. Некоторые другие государственные рестораны так плохо управлялись, что прибыли едва хватало на покрытие медицинской страховки работников.

   – Тебе нужно больше есть, – заметила Пэйцинь.

   – Ты же знаешь, по утрам я много не ем.

   – У тебя трудная работа. Боюсь, сегодня опять не будет времени пообедать. Не то что у меня в ресторане.

   Вот еще одно неудобство в работе полицейского и преимущество в работе в ресторане. Пэйцинь не приходилось беспокоиться хотя бы о еде для себя. Иногда она даже угощала мужа и сына ресторанными лакомствами, фирменными блюдами, приготовленными шеф-поваром.

   Юй не успел еще доесть лапшу, когда зазвонил телефон. Он поднял трубку только после того, как Пэйцинь укоризненно покачала головой.

   – Доброе утро, это Чэнь. Извините, что так рано.

   – Ничего страшного, – ответил Юй. – Что нового?

   – Все по-старому, – сказал Чэнь. – Никаких новостей. В нашем графике тоже никаких изменений, за исключением одного. Комиссар Чжан выразил желание встретиться с вами во второй половине дня. Часа в четыре. Но перед тем как придете, позвоните ему – он просил.

   – Зачем?

   – Комиссар Чжан непременно хочет лично участвовать в расследовании. Например, провести допрос свидетеля. А потом сравнить ваши и его записи.

   – Мне все равно. Могу выйти пораньше. Но неужели нам придется делать это каждый день?

   – Скорее всего, дальше я сам буду докладывать ему. А сегодня… Поскольку наша особая следственная бригада работает первый день, вы уж уважьте комиссара.

   Положив трубку, Юй вздохнул и повернулся к жене:

   – Боюсь, сегодня тебе придется отвести в школу Циньциня.

   – Хорошо, – кивнула Пэйцинь, – но… ты так много трудишься, а получаешь так мало!

   – По-твоему, я не знаю? Сотрудник полиции получает четыреста двадцать юаней в месяц. Уличный торговец «чайными яйцами» зарабатывает вдвое больше!

   – А этот твой старший инспектор – как его там зовут – все еще холостяк, но ему дали квартиру.

   – Наверное, я прирожденный неудачник, – добродушно заметил Юй. – Из змеи никогда не выйдет дракон. Не то что старший инспектор.

   – Нет, не говори так, Гуанмин. – Пэйцинь, начав убирать со стола, покачала головой. – Для меня ты – дракон. Не забывай этого.

   Юй сунул в карман брюк газету, вышел из дому и зашагал к автобусной остановке на улице Цзюнкунлу. Настроение все больше портилось. Он родился в последний месяц года Дракона по китайскому лунному календарю – считается, что этот год является счастливым в двенадцатилетнем зодиакальном цикле. Однако по григорианскому календарю он родился в начале января 1953 года, то есть в начале года Змеи. Ошибка. Неудачник. Змея – не дракон; не видать ему удачи. Не то что старший инспектор Чэнь. Однако, когда подошел автобус, Юю настолько повезло, что он занял место у окна.

   Следователь Юй пришел в полицию на несколько лет раньше Чэня. Несмотря на то что он успел раскрыть несколько дел, он вовсе не думал, что когда-нибудь его назначат старшим инспектором. Верхом его мечтаний было сделаться начальником отделения. Но и эту мечту у него отняли. В особой бригаде он был только заместителем старшего инспектора Чэня.

   В том, что Чэня повысили благодаря его образованности, не было ничего, кроме политики. Раньше, в шестидесятых годах, чем больше человек был образован, тем более неблагонадежным считался. Председатель Мао учил: интеллигенция более подвержена тлетворному влиянию Запада. В середине восьмидесятых годов кадровая политика партии, которую возглавил товарищ Дэн Сяопин, претерпела существенные изменения. В целом Юй одобрял новые веяния, но только не применительно к их управлению и не в случае старшего инспектора Чэня. Однако Чэнь получил место, а потом и квартиру.

   Тем не менее Юй отдавал Чэню должное. Несмотря на недостаток опыта, Чэнь честный и добросовестный полицейский, умный, из хорошей семьи, предан своему делу. Этим многое сказано. Вчерашние горькие слова Чэня о передовиках производства произвели на Юя неизгладимое впечатление. Старший инспектор сразу вырос в его глазах.

   Пока Юй решил не противоречить Чэню. Скорее всего, убийцу они не найдут, но расследование займет недели две-три. А если все же их усилиями дело будет раскрыто – что ж, тем лучше.

   В автобусе делалось все душнее. Выглянув в окно, Юй вдруг рассердился на самого себя. Сидит сиднем, как болван, и жалеет себя. Как только автобус повернул на улицу Сычуаньлу, следователь Юй первым соскочил со ступенек. Он пошел напрямик, через Народный парк. Одни ворота выходили на улицу Нанкинлу, главную торговую улицу Шанхая – почти непрерывную череду магазинов, протянувшуюся от набережной Вайтань до района храма Цзяньань. Все встречные – покупатели, туристы, уличные торговцы, рассыльные – радостно улыбались. Перед отелем «Хелен» выступали певцы; молоденькая девушка посередине играла на старинной цитре. Над ними висел плакат; жителей Шанхая и гостей города призывали соблюдать чистоту и сохранять окружающую среду: не плевать на улице, не бросать мусор куда попало. На углу стояли народные дружинники пенсионного возраста; они размахивали красными флажками, помогая регулировать дорожное движение. В лучах восходящего солнца сверкали вделанные в мостовую решетчатые плевательницы.

   Следователь Юй невольно улыбнулся. Он такой же, как они все. Только он еще и защищает их. Впрочем, он выдает желаемое за действительное.

   1-й универмаг находился в середине улицы Нанкинлу, напротив Народного парка, на пересечении с улицей Сичжуан. Как всегда, магазин был переполнен – сюда стекались не только шанхайцы, но и приезжие из других городов. На входе Юй с трудом пробился сквозь плотную толпу покупателей. Секция косметики находилась на втором этаже. Он подошел поближе, прислонился к колонне и некоторое время понаблюдал за работой отдела. Вокруг прилавков было много народу. Мужчины восхищенно цокали языками, разглядывая большие фотографии красивых фотомоделей и манекенщиц; при ярком свете их жесты и позы казались еще соблазнительнее. Молоденькие продавщицы показывали, как пользоваться косметикой. Они тоже выглядели очень привлекательными в своей форме – зеленой в белую полоску, светящейся в нескончаемой игре неоновых огней.

   Юй вошел в кабину лифта и поднялся на третий этаж. Он заранее договорился о встрече с генеральным директором универмага Сяо Чи.

   Гендиректор принял его в просторном кабинете, стены которого украшали всевозможные награды и фотографии в позолоченных рамах. На одной Юй увидел Гуань Хунъин. Она, делегат Десятого съезда КПК, пожимала руку товарищу Дэн Сяопину.

   – Товарищ Гуань была ценным работником нашего универмага, – сказал Сяо. – Верный член партии… Ее трагическая гибель – огромная потеря для нас. Мы сделаем все возможное для того, чтобы помочь следствию.

   – Спасибо, товарищ генеральный директор, – ответил Юй. – Если можно, для начала расскажите поподробнее о ее работе в универмаге.

   – Товарищ Гуань была заведующей секцией косметики. Проработала в универмаге двенадцать лет. К работе относилась добросовестно, посещала все собрания партячейки и помогала сослуживцам чем могла. Отличница труда, она была передовиком во всем. Например, в прошлом году перечислила триста юаней жертвам наводнения в Цзяншу. Откликнувшись на призыв правительства, она также каждый год приобретала облигации государственного займа.

   – А какого мнения были люди о ее работе?

   – Она добилась выдающихся успехов. Была знающим, скрупулезным и в высшей степени добросовестным управленцем. Коллеги всегда были высокого мнения о ее работе.

   – Действительно, отличница труда, – кивнул Юй. Почти все, что сообщил ему генеральный директор Сяо, можно было почерпнуть из личного дела Гуань. – Но я хочу спросить вас еще кое о чем.

   – Пожалуйста. Я отвечу на любые ваши вопросы.

   – Ее любили – я имею в виду, коллеги, сослуживцы?

   – Да, наверное, но вам лучше расспросить их самих. Не могу назвать ни одной причины, почему ее бы не любили.

   – Как по-вашему, у Гуань были враги?

   – Враги? Товарищ следователь Юй, «враги» – это сильно сказано. Может быть, некоторые не очень ее любили. Как и всех. И вас тоже, наверное. Но вы ведь не ходите постоянно боясь, что вас убьют, верно? Нет, по-моему, врагов у нее не было.

   – Что вам известно о ее личной жизни?

   – Ничего. – Генеральный директор медленно провел средним пальцем по брови. – С чего бы молодой женщине откровенничать со мной, стариком, о своей личной жизни? Мы с ней говорили только о работе, работе и еще раз работе. Она очень ревностно относилась к своей должности и к положению Всекитайской отличницы труда. К сожалению, здесь я ничем не могу вам помочь.

   – У нее было много друзей, подруг?

   – Насколько мне известно, среди работников универмага близких друзей у нее не было. Наверное, из-за нехватки времени. Партийная работа, собрания…

   – Она не говорила вам, куда собирается поехать в отпуск?

   – Мне – нет. Она взяла всего несколько дней в счет отпуска, поэтому ей и не нужно было ничего говорить. Я расспросил нескольких ее сослуживиц; им тоже ничего не известно.

   Следователь Юй понял: пора допросить других служащих.

   Список коллег убитой уже был подготовлен.

   – Они расскажут вам все, что знают. Если я могу еще чем-то вам помочь, пожалуйста, обращайтесь, – серьезно сказал на прощание гендиректор Сяо.

   Для бесед с коллегами убитой Юю выделили конференц-зал, где обычно проходили собрания. В просторном помещении свободно усаживалось несколько сот человек. Служащие универмага ждали своей очереди в приемной; Юй видел их через стеклянную дверь. Предполагалось, что следователь Юй будет вызывать их по одному. Первой он пригласил Пань Сяосай, близкую подругу Гуань. Поскольку у нее было двое детей, один из которых – инвалид, она в обеденный перерыв бегала домой. Очевидно, Пань только что плакала. Юй заметил это по ее вспухшим, покрасневшим глазам.

   – Какой ужас… – без выражения произнесла женщина, снимая очки и вытирая глаза шелковым платочком. – Поверить не могу, что Гуань… погибла. Я хочу сказать… какой прекрасный член партии! И подумать только, в последний день, когда Гуань была на работе, я как раз взяла отгул.

   – Понимаю ваши чувства, товарищ Пань, – кивнул Юй. – Я слышал, вы были одной из ее близких подруг.

   – Да, мы долго – шесть лет – работали вместе. – Пань вытерла глаза и громко шмыгнула носом, словно горела желанием подтвердить подлинность их дружбы. – Я вообще-то тружусь в универмаге десять лет, сначала в секции игрушек.

   Однако, когда Юй спросил, что Пань известно о личной жизни Гуань, Пань нехотя заявила, что они с покойной не были настолько близки. За все шесть лет она лишь однажды побывала в общежитии у Гуань. В основном их общение сводилось к тому, что в обеденный перерыв они вместе разглядывали витрины, сравнивали цены или ели лапшу с карри в ресторане Шэна через дорогу. Вот и все.

   – Вы не спрашивали ее о личной жизни?

   – Нет, никогда.

   – Возможно ли такое? Вы ведь с ней были близкими подругами?

   – Как вам сказать… Гуань была своеобразная. Мне трудно описать это словами… В общем, она как будто проводила черту между собой и другими. В конце концов, она ведь была известна на всю страну!

   В конце разговора Пань бросила на следователя умоляющий взгляд сквозь запотевшие очки:

   – Вы найдете того, кто это сделал?

   – Конечно найдем.

   Следующей в зал вошла Чжун Айлинь, которая работала вместе с Гуань утром десятого мая. Она с порога начала выкладывать все, что знала:

   – Товарищ следователь Юй, боюсь, я ничем не смогу вам помочь. Утром десятого мая мы с Гуань разговаривали очень мало, перекинулись двумя-тремя словами, и все. Мне она показалась такой же, как всегда. Она не сказала, что берет отпуск. Насколько я помню, она обмолвилась, что возьмет несколько отгулов. Это обычное явление. Как завсекцией, она часто работала сверхурочно, и у нее скопилось много отгулов.

   – Она говорила вам что-нибудь еще – в тот день или на той неделе?

   – Она ведь была Всекитайской отличницей труда, всегда занята, самозабвенно работала и служила людям, как когда-то говорил председатель Мао. Поэтому она больше общалась с покупателями, а не с нами.

   – У вас нет никаких предположений насчет того, кто мог ее убить?

   – Нет, никаких.

   – Возможно ли, чтобы убийца был членом вашего трудового коллектива?

   – Вряд ли. С ней было легко ладить, и она всегда безупречно выполняла свою работу.

   Впрочем, Чжун Айлинь не скрывала: некоторые сослуживицы завидовали Гуань. Однако даже завистники не отрицали, что она отличный работник, порядочный и надежный человек – не говоря уже о политике.

   – Что же касается ее жизни за пределами универмага, – сказала в заключение Чжун, – то мне ничего не известно. Знаю только, что она ни с кем не встречалась – возможно, У нее вообще никогда не было мужчины.

   Следом за Чжун в зал вошла госпожа Вэн. Десятого мая она работала в вечернюю смену. Госпожа Вэн сразу заявила, что ничего не знает и в тот, последний, день не заметила в поведении Гуань ничего необычного.

   – Она была такая же, как всегда. Кажется, чуть тронула веки тенями. Ну и что? У нас всегда есть бесплатные пробники.

   – Что-нибудь еще?

   – Она звонила по телефону.

   – Когда?

   – По-моему, где-то в полседьмого.

   – Она долго ждала, пока ей ответят?

   – Нет. Сразу начала говорить.

   – Вы не помните, о чем она говорила?

   – Нет. – Госпожа Вэн покачала головой. – Разговор был коротким. И потом, чужие дела меня не касаются.

   Однако госпожа Вэн оказалась более словоохотливой, чем две предыдущие сотрудницы; она излагала свое мнение, не дожидаясь вопросов. И сообщала сведения, которые, как ей казалось, могли представлять интерес. Несколько недель назад одна гонконгская приятельница пригласила госпожу Вэн в караоке-клуб «Династия». Проходя по полутемному коридору, госпожа Вэн вдруг увидела, как из отдельного кабинета выходят высокий мужчина и женщина. То есть мужчина практически тащил женщину на себе; одежда у нее была в беспорядке, несколько пуговиц на блузке расстегнуты, лицо горит, походка неуверенная. Она, госпожа Вэн, тогда еще подумала: вот ведь бесстыдница! Отдельные кабинеты в караоке-клубах, как всем известно, служат совсем для иных утех! Но лицо той девушки показалось госпоже Вэн знакомым. Поскольку образ пьяной потаскушки совершенно не сочетался с тем, что мелькнуло у нее в голове, она узнала встречную не сразу – Гуань Хунъин! Госпожа Вэн не поверила собственным глазам, но все же решила, что не ошиблась.

   – Вы внимательно ее рассмотрели?

   – Когда мне показалось, будто я ее узнала, она уже прошла мимо. А гнаться за ней было неприлично.

   – Значит, вы не до конца уверены в том, что видели Гуань?

   – Да. Но мне кажется, все-таки там была она. Следующей в списке значилась Гу Чаоси. Несмотря на то что Гу была лет на пятнадцать старше Гуань, именно Гуань стала ее наставницей в универмаге.

   Следователь Юй перешел прямо к делу:

   – В последнее время вы не замечали в поведении или внешности Гуань чего-то необычного?

   – Необычного? Что вы имеете в виду?

   – Ну, например, не опаздывала ли она на работу? Или уходила домой пораньше. Меня интересуют любые мелочи, даже те, которые могут показаться вам несущественными.

   – Нет, ничего такого я не заметила, – сказала Гу, – но ведь все так быстро меняется. Раньше в нашей секции косметики было всего два прилавка. Сейчас их восемь, а товаров море, и много косметики из США. Конечно, и люди тоже меняются. Гуань не исключение.

   – Можете привести хоть один пример?

   – В первый день, как я устроилась сюда на работу, – то есть семь лет назад, – Гуань прочитала нам всем лекцию, которую я помню до сих пор. О том, как важно следовать партийным курсом. Много работать и жить скромно. Более того, она особо остановилась на недопустимости пользоваться духами и носить украшения. А несколько месяцев назад я увидела на ней самой ожерелье с бриллиантами!

   – Вот как, – сказал Юй. – Вы думаете, бриллианты настоящие?

   – Точно не скажу, – ответила Гу. – Да нет, я не имею ничего против ее ожерелья. Просто сейчас, в девяностых годах, люди меняются. А вот вам еще пример: полгода назад, вроде бы в октябре, она ездила отдыхать. А меньше чем через полгода снова взяла отпуск!

   – Да, это уже кое-что, – согласился Юй. – А вы знаете, куда она ездила в прошлом году, в октябре?

   – В Желтые горы. Она показывала мне фотографии.

   – Она ездила одна?

   – По-моему, да. На снимках, кроме нее, больше никого не было.

   – А сейчас?

   – Я знала, что Гуань берет несколько дней, но она не сказала, куда едет и с кем. – Гу посмотрела на дверь. – Товарищ следователь, боюсь, больше я ничего не знаю.

   Несмотря на то что в зале работал кондиционер, следователь Юй сильно вспотел. Он с тоской предчувствовал очередной приступ мигрени. Но в его списке оставалось еще пять фамилий.

   В последующие два часа Юй не узнал ничего нового. Оставалось лишь свести все показания воедино.

   Десятого мая Гуань пришла на работу около восьми утра. Она была по-обычному приветлива. Передовик производства, отличница труда, как с покупателями, так и с сослуживцами. Пообедала в столовой часов в двенадцать; позже присутствовала на партсобрании. Она не говорила сослуживцам, куда поедет, хотя обмолвилась об отпуске. В пять она могла бы уже уйти домой, но, как часто бывало, задержалась. Около половины седьмого звонила по телефону – никто не знает кому; разговор был коротким. Позвонив, она ушла с работы – скорее всего, домой. В последний раз ее видели в универмаге около десяти минут восьмого.

   Сослуживцы отзывались о Гуань достаточно сдержанно. Единственным исключением была госпожа Вэн. Но и на сведения, полученные от нее, не особенно можно было полагаться.

   Время обеда давно миновало, а в его списке оставалась еще одна фамилия. Последняя свидетельница на сегодня взяла отгул. Юй вышел из универмага без двадцати три. В мини-маркете на углу он купил два блинчика со свининой. Пэйцинь оказалась права: он действительно пропустил обед. При его работе некогда помнить о рациональном питании!

   Последнюю из тех, с кем предстояло побеседовать Юю, звали Чжан Яцин, и жила она на улице Юньнаньлу. Она была заместителем заведующей секцией косметики и сегодня отпросилась из-за плохого самочувствия. По словам некоторых работниц, одно время Чжан считали потенциальной соперницей Гуань, но потом Чжан вышла замуж и зажила более прозаической жизнью.

   С той частью улицы Юньнаньлу следователь Юй был отлично знаком. Всего в пятнадцати минутах ходьбы от универмага, после пересечения с улицей Цзинлиньлу, Юньнаньлу переходила в процветающую «Улицу Деликатесов», на которой размещались многие закусочные и рестораны. А вот южная часть улицы не слишком изменилась с сороковых годов. Здесь теснились старые обшарпанные домишки с угольными печами и общими мойками.

   Юй подошел к серому кирпичному дому, поднялся по лестнице и постучал в дверь квартиры на третьем этаже.

   Ему сразу же открыла стройная женщина лет тридцати с небольшим – не красавица, но симпатичная. Волосы цвета воронова крыла коротко подстрижены. На ней были джинсы и белая блузка с высоко закатанными рукавами. Ноги босые. Стройная фигура; в руке большая половая тряпка.

   – Товарищ Чжан Яцин?

   – Да.

   – Я следователь Юй Гуанмин из шанхайского полицейского управления.

   – Здравствуйте, следователь Юй. Сюда, пожалуйста. Мне уже позвонил генеральный директор, предупредил о вашем приходе.

   Они пожали друг другу руку.

   Ладонь у нее была прохладная и мозолистая, как у Пэйцинь.

   – Извините, я тут убиралась…

   Комнатка была размером восемь квадратных метров. В ней умещались две кровати и белый комод с зеркалом. У стены стояли складной стол и стулья. На комоде – увеличенная фотография: Чжан с улыбающимся крупным мужчиной и смеющимся маленьким мальчиком. Фото счастливой семьи. Хозяйка предложила гостю раскладной стул.

   – Выпьете чего-нибудь?

   – Нет, спасибо.

   – Чего вы от меня хотите?

   – Ответьте на несколько вопросов о Гуань.

   – Да, конечно. – Чжан уселась на другой стул и поджала ноги, словно застеснявшись того, что она босиком.

   – Давно вы работаете вместе с Гуань?

   – Лет пять.

   – И что вы о ней думаете?

   – Разумеется, она была Всекитайской отличницей труда, а также верным членом партии.

   – А можно чуточку поподробнее?

   – Ну, политически активна… и грамотна… в каждом движении, предложенном партийным руководством. Серьезная, верная, преданная. Как заведующая нашей секцией она была добросовестным работником: первая приходила и часто последняя уходила. Не собираюсь утверждать, будто с товарищем Гуань было легко ладить, – но и как иначе, ведь она была таким известным человеком!

   – Вы упомянули о ее политической деятельности. Возможно ли, что в ходе своей партийной работы она нажила себе врагов? Ее кто-нибудь ненавидел?

   – Нет, я так не думаю. Она ведь не в ответе за смену политического курса. Никто не собирался возлагать на нее ответственность за культурную революцию. И потом, честно говоря, она никогда не переусердствовала. А насчет того, кто мог ее ненавидеть в личной жизни… Боюсь, тут я ничего не знаю.

   – Хорошо, – вздохнул Юй. – Поставлю вопрос по-другому. Что вы думаете о ней как о женщине?

   – Трудно сказать. Она была очень замкнута. По-моему, даже слишком.

   – Что вы имеете в виду?

   – Она никогда не рассказывала о своей личной жизни. Хотите верьте, хотите нет, но у нее не было постоянного мужчины – жениха, приятеля. Кстати, раз уж вы заговорили о ее личной жизни, у нее и близких друзей не было. Я этого не понимаю. Да, она прославилась на всю страну, но это ведь не означало, что она должна была всю свою жизнь посвятить политике! Такая жизнь не для женщин. Так живут, наверное, только героини какой-нибудь современной музыкальной драмы. Помните сестрицу А Цинь?

   Юй кивнул и улыбнулся.

   Сестрица А Цинь была широко известной героиней «образцового» спектакля пекинской оперы «Шацзябан» («Искры в камышах»), поставленного в годы культурной революции, когда считалось, что любое романтическое влечение – даже между мужем и женой – отвлекает людей от политической борьбы. У сестрицы А Цинь из оперы было то преимущество, что ей не нужно было жить с мужем.

   – Наверное, она была слишком занята, – предположил Юй.

   – Я не говорю, будто у нее совсем не было личной жизни. Но она как будто нарочно ее скрывала. Все мы женщины. Мы влюбляемся, выходим замуж, рожаем детей. Что тут плохого?

   – Значит, вы не знаете, была ли она влюблена?

   – Я готова рассказать вам все, что мне известно, но не люблю сплетничать о мертвых.

   – Да. Понимаю. Спасибо большое за то, что вы мне сообщили.

   Вставая, Юй еще раз оглядел комнату. На комоде он заметил множество флакончиков с духами, тюбиков с губной помадой, флаконов лака для ногтей. Некоторые были известных марок – он часто видел их в рекламе по телевизору. Такая косметика была хозяйке явно не по карману.

   – Это все пробники, – пояснила Чжан, проследив за направлением его взгляда, – с работы.

   – Конечно. – Юй решил: наверное, товарищ Гуань Хунъин предпочла бы держать всю косметику тактично спрятанной в ящике комода. – До свидания!

   Следователь Юй не был доволен результатами сегодняшнего дня. Комиссару Чжану почти не о чем докладывать – правда, он и раньше не очень понимал, о чем можно говорить с комиссаром. Он позвонил ему из уличного телефона-автомата, но комиссара Чжана в кабинете не оказалось. Радуясь, что не придется выслушивать лекцию о политическом положении в исполнении старого комиссара, Юй пошел домой.

   Дома еще никого не было. На столе он увидел записку: «Мы с Циньцинем в школе, на собрании. Разогрей себе ужин».

   Взяв миску риса с полосками жареной утки, он вышел во внутренний дворик, где встретил своего отца, Старого Охотника.

   – Изнасилование и предумышленное убийство, – сказал Старый Охотник, хмурясь.

   Юй вспомнил, как страдал его отец в начале шестидесятых, когда ему пришлось расследовать примерно такое же преступление. Убийство на сексуальной почве, произошедшее на рисовом поле в Баошане. Труп девушки нашли очень быстро. Полиция прибыла на место преступления меньше чем через полчаса. Один свидетель мельком видел подозреваемого и довольно подробно описал его. На месте преступления обнаружили свежие следы и окурок сигареты. Старый Охотник работал день и ночь; он трудился несколько месяцев, но его усилия оказались напрасными. Преступника нашли лишь через несколько лет, причем случайно. Он продавал портреты жены Мао Цзэдуна, которая в тридцатых годах была второразрядной актрисой – развратная богиня в платье с низким вырезом. В те времена за такое преступление полагался смертный приговор. В ходе допроса обвиняемый сознался в убийстве, которое он совершил несколько лет назад в Баошане. И само дело, и неожиданная поимка преступника наложили неизгладимый отпечаток на Старого Охотника.

   Такое дело похоже на туннель, по которому можно идти и идти без надежды когда-либо увидеть свет.

   – По словам нашего партийного секретаря, у этого дела может быть политический подтекст.

   Старый Охотник поморщился:

   – Сынок, не вешай мне лапшу на уши. Какая политика? Как гласит пословица, «старый конь борозды не портит». Если такое убийство не раскрыть по горячим следам, в первые две-три недели, вероятность раскрытия сводится к нулю. И политика тут ни при чем.

   – Но надо же что-то делать! Мы ведь, как ты знаешь, особая бригада.

   – Фу-ты ну-ты, особая бригада! Вот если бы убийца оказался сексуальным маньяком, тогда еще создание вашей бригады можно было бы оправдать.

   – Я тоже так думал, но руководство нам продыху не даст, особенно комиссар Чжан.

   – И про своего комиссара мне тоже лучше не рассказывай. Вот уже тридцать лет он как чирей у всех на заднице. Никогда я с ним не ладил. Но я понимаю, почему твой старший инспектор так и роет землю. Политика!

   – Он в политике хорошо разбирается.

   – Не пойми меня превратно, – продолжал старик, – я не против твоего начальника. Наоборот, я верю, что он по-своему старательный, добросовестный молодой офицер. Небо у него над головой, земля у него под ногами – по крайней мере, ему это известно. Я прослужил в полиции много лет и разбираюсь в людях.

   Побеседовав с сыном, Старый Охотник ушел к себе. Юй остался во внутреннем дворике один. Он курил, стряхивая пепел в пустую миску из-под риса. Утиные косточки на дне легли крестом.

   Докурив одну сигарету, он прикурил от нее вторую, затем третью – тлеющая белая палочка напомнила ему антенну, которая пытается получить из вечернего неба какие-то непонятные сведения.

8

   У старшего инспектора Чэня утро тоже выдалось суетным. В семь часов он встретился в здании управления с комиссаром Чжаном.

   – Трудное дело, – заявил комиссар Чжан, кивая, после того как Чэнь вкратце изложил ему ход расследования. – Но мы не должны бояться ни трудностей, ни смерти.

   «Не бояться ни трудностей, ни смерти» – изречение председателя Мао, популярное в годы культурной революции. Комиссар часто напоминал Чэню выцветшую листовку-дацзыбао, сорванную со стены заброшенного дома. Чжан столько лет прослужил на своем посту, что постоянно повторял одно и то же, как заигранная пластинка. Старый политикан, не имеющий представления о современности. Однако и болваном комиссара назвать тоже ни в коем случае было нельзя. Говорили, что в сороковых годах он был одним из лучших студентов Юго-Западного объединенного университета.

   – Да, вы правы, – сказал Чэнь. – Сегодня я поеду в общежитие, в котором жила Гуань.

   – Это важно. Возможно, в ее комнате остались улики, – одобрил комиссар Чжан. – Сообщите мне, если что-нибудь там найдете.

   – Обязательно.

   – И пусть следователь Юй тоже свяжется со мной.

   – Я ему передам.

   – Ну а как же я? – спросил комиссар Чжан. – Мне тоже нужно что-то делать, а не просто наблюдать и давать советы.

   – В настоящее время мы заканчиваем предварительное следствие. Следователь Юй допрашивает сослуживцев Гуань, а я осмотрю ее комнату, побеседую с соседями, а потом, если останется время, навещу ее мать в доме престарелых.

   – В дом престарелых поеду я. Мать Гуань – пожилая женщина. Думаю, мне скорее, чем вам, удастся найти с ней общий язык.

   – Зачем же вам беспокоиться? Не подобает такому ветерану, как вы, участвовать в обычном расследовании.

   – Не говорите так, товарищ старший инспектор. – Чжан встал, хмуря брови. – Немедленно отправляйтесь в общежитие Гуань.

   Общежитие, которое находилось на улице Хубэйлу, делили между собой несколько трудовых коллективов, включая и коллектив 1-го универмага; несколько комнат общежития предназначались для его работников. Чэнь подумал: учитывая статус Гуань, ей могли бы дать что-нибудь получше – например, такую же квартиру, как у него. Но она жила скромно, как все. Наверное, именно потому ей и присвоили почетное звание Всекитайской отличницы труда.

   Маленькая улица Хубэйлу была затиснута между улицами Чжэцзянлу и Фуцзяньлу; совсем недалеко отсюда, если идти на север, находится улица Фучжоулу, главная культурная улица Шанхая, на которой расположено несколько крупных книжных магазинов. Удобное местоположение. Остановка семьдесят первого автобуса всего в десяти минутах ходьбы, на улице Яньаньлу, и автобус доезжает прямо до 1-го универмага.

   Чэнь вышел на остановке «Улица Чжэцзянлу». Он решил пройтись по кварталу. Окрестности многое могут рассказать о живущих здесь людях – как в романах Бальзака. Впрочем, есть и существенное различие. В Шанхае люди не сами решали, где им поселиться. Комнаты выделяли рабочие коллективы. Не переставая размышлять, он побрел по тротуару.

   Улица была одна из немногих в Шанхае, по-прежнему мощенных булыжником. От нее в обе стороны отходило множество тесных, грязных переулков и тупиков. Всюду носились дети, как обрывки бумаги на ветру; они с криками перебегали из одного переулка в другой.

   Чэнь достал блокнот и перечел точный адрес Гуань Хунъин: улица Хубэйлу, переулок 235, дом номер 18. Вот только найти нужный переулок все никак не удавалось.

   Он спрашивал прохожих, показывая им адрес. Казалось, никто не слышал о таком переулке. Улица Хубэйлу не была длинной. Меньше чем за пятнадцать минут он прошел ее из конца в конец и обратно. Никакого толку! Заглянул в небольшую бакалейную лавку на углу, но старый торговец тоже покачал головой. Рядом с лавкой слонялись пять-шесть хулиганов – молодых, в потрепанной одежде, с чахлыми баками и сверкающими серьгами в ушах; они бросали на него вызывающие взгляды.

   День был жарким – ни ветерка. Может, он ошибся? На всякий случай Чэнь позвонил комиссару Чжану, но оказалось, что адрес записан верно. Тогда он позвонил товарищу Сюй Кэсиню, старшему библиотекарю управления, которого все называли ходячей энциклопедией. Сюй проработал в управлении полиции Шанхая свыше тридцати лет и замечательно знал историю города.

   – Пожалуйста, помогите мне, – попросил Чэнь, когда старший библиотекарь подошел к телефону. – Сейчас я нахожусь на улице Хубэйлу, между Чжэцзянлу и Фуцзяньлу. Я ищу переулок 235. Адрес записан правильно, но я никак не могу найти этот переулок.

   – Улица Хубэйлу… – Сюй хмыкнул. – Известное местечко! До 1949 года этот квартал пользовался дурной славой…

   – Что? – переспросил Чэнь, слыша шорох перелистываемых страниц. – Какой квартал? О чем вы?

   – Ну да, здесь находился квартал «красных фонарей».

   – Ну и при чем здесь переулок, который я ищу?

   – При всем, – ответил Сюй. – У всех тамошних переулков раньше были другие названия. Очень широко известные названия. После революции, в 1949 году, правительство положило конец проституции и поменяло названия переулков, но среди тамошних жителей в ходу, скорее всего, по-прежнему старые названия – наверное, удобства ради. Вот, нашел. Переулок 235. Раньше он назывался переулок Цинхэ. В двадцатых-тридцатых годах, а может, и раньше он имел особенно дурную репутацию. Там собирались самые низкопробные, дешевые проститутки.

   – Переулок Цинхэ? Странно… Название кажется мне знакомым.

   – Оно упоминалось в широко известной биографии Чан Кайши, написанной Тан Жэнем; впрочем, не исключено, что в книге шла речь о вымышленной, а не настоящей улице. В то время улица Фучжоулу, которую до сих пор иногда называют Четвертой авеню, была кварталом «красных фонарей», и улица Хубэйлу была его частью. По данным статистики, в Шанхае тогда проживало более семидесяти тысяч проституток. Кроме проституток, получивших государственную лицензию, здесь обитало также множество официанток, массажисток и девушек-гидов, которые нелегально или время от времени подрабатывали проституцией.

   – Да, ту книгу я читал, – сказал Чэнь, решив, что «энциклопедию» пора закрывать.

   – В ходе кампании 1951 года все бордели были закрыты, – не слушая его, бубнил старший библиотекарь Сюй. – По крайней мере, официально сейчас в Поднебесной проституции не осталось. Тех, кто отказывался перевоспитываться, отправляли в исправительные учреждения. Большинство из них перевернули новую страницу и начали жизнь заново. Вряд ли кто-то из них захотел остаться жить на прежнем месте.

   – Я тоже в этом сомневаюсь.

   – А что? Там произошло преступление на сексуальной почве?

   – Нет, я просто ищу человека, который там живет, – сказал Чэнь. – Большое вам спасибо за ценную информацию.

   Оказалось, что переулок Цинхэ находится совсем рядом с бакалейной лавкой. Он выглядел захудалым и мрачным; к первому дому была пристроена будка из стекла и бетона, которая еще больше сужала проход. С белья, развешанного на бамбуковых шестах, капала вода. На майском солнце картина была поистине импрессионистская. Считалось, что проходить под развешанным женским кружевным бельем, висящим вот так, на шестах, нельзя – плохая примета. Но, учитывая прошлое переулка, старший инспектор Чэнь нашел картинку почти ностальгической.

   Большинство домов было построено в двадцатых годах или даже раньше. Дом номер 18 оказался тем самым первым домом с пристроенной будкой. При доме имелся огороженный внутренний дворик, у него была черепичная крыша и тяжелые резные балки. С белья, развешанного на балконах, вода капала на сваленные во дворе груды овощей и велосипедные запчасти. Над дверью будки была прикреплена красная пластмассовая табличка с надписью: «Телефон». В будке сидел старик, окруженный несколькими телефонными аппаратами и телефонными справочниками. Видимо, он служил не только телефонистом, но и привратником.

   – Доброе утро! – поздоровался старик.

   – Доброе утро, – ответил Чэнь.

   Еще до революции дом, видимо, сдавали в поднаем, чтобы там жило больше девушек. В каждой комнате помещалась, конечно, кровать – даже если для остального места не хватало. В крохотных нишах жили горничные или сутенеры. Наверное, именно поэтому после 1949 года дом превратили в общежитие. Теперь в каждой из таких комнатушек обитала целая семья. Помещение, некогда служившее просторной столовой, где клиенты заказывали пиры, теперь было тоже поделено на несколько комнат. При ближайшем рассмотрении становились явными многие недостатки подобных общежитий: зияющие окна, осыпающийся цемент, облупившаяся краска. В коридоре было не продохнуть от вони из общего туалета. Видимо, здесь имелось по одному туалету на этаж. Даже отсек, где раньше стояла ванна, разделили пластиковыми перегородками и превратили в несколько тесных душевых кабинок.

   Знакомая картина! Общежития в Шанхае можно разделить на два типа. Первый – обыкновенный: в каждой комнате по шесть-семь кроватей или коек. Каждый жилец занимает пространство не больше своей койки. Жильцы – в основном молодые холостяки и незамужние девушки; в ожидании, пока трудовой коллектив предоставит им отдельную комнату и они смогут обзавестись семьей, они согласны были и на такое пристанище. В те дни, когда Чэня еще не сделали старшим инспектором, он подумывал о том, чтобы самому переселиться в такое общежитие; возможно, такой жест привлек бы к себе внимание жилкомитета. Он даже начал наводить справки, но передумал после того, как секретарь парткома Ли обещал помочь с квартирой.

   Общежития второго типа, семейные, были как бы улучшенным вариантом общежитий первого типа. Из-за тяжелого положения с жильем люди подолгу стояли в очереди на получение комнаты или квартиры; они доживали до тридцати пяти-сорока лет, и у них по-прежнему не было надежды на то, что когда-нибудь им дадут отдельное жилье. Тем, кто больше не был в состоянии ждать, предлагали компромиссный вариант: комнату в семейном общежитии вместо койко-места. Теоретически такие люди оставались в очереди, но их шансы на получение отдельной квартиры резко сокращались.

   Комната Гуань, очевидно относящаяся к жилью второго типа, находилась на втором этаже. Последняя дверь в конце коридора, прямо напротив туалета. С одной стороны, конечно, запах, но, с другой стороны, возможность быстро попасть в туалет считалась здесь преимуществом. Гуань тоже приходилось пользоваться общим туалетом вместе с другими семьями, жившими на этаже. Всего комнат было одиннадцать. Коридор загромождали груды угля, капусты, кастрюли, сковородки. У каждой двери стояла угольная печка.

   На одной из дверей красовался кусок картона с написанным на нем иероглифом «Гуань». У двери Чэнь увидел маленькую, покрытую пылью печурку, рядом с которой лежала груда угольных брикетов. Чэнь отпер дверь. Коврик у порога был завален почтой – газеты больше чем за неделю, открытка из Пекина, подписанная неким Чжан Юнхуа, и счет за электричество, на котором, как ни странно, значился дореволюционный адрес: переулок Цинхэ.

   Комната оказалась крохотной.

   Постель была застелена, пепельница пуста, окно закрыто. Ничто не указывало на то, что перед смертью Гуань принимала здесь гостя. Да и на место, где кого-то убили, тоже не было похоже. Комната выглядела слишком аккуратной, слишком чистенькой. Мебель, вероятно, досталась Гуань от родителей – старая, тяжелая, но еще в хорошем состоянии. Из мебели в комнате были односпальная кровать, сундук-комод с несколькими выдвижными ящиками, большой платяной шкаф, маленькая книжная полка, диван, накрытый выцветшим красным покрывалом, и табурет, видимо служивший туалетным столиком. На шкафу стоял маленький телевизор. На полке – словари, сборник «Избранные произведения Мао Цзэдуна», сборник «Избранные произведения Дэн Сяопина» и несколько пропагандистских брошюр и журналов. Кровать была не только старой, но и очень узкой, покрывало на ней – довольно потрепанное. Чэнь присел на краешек, но не услышал скрипа пружин. Он отогнул простыню. Пружин и не было. Как, впрочем, и матраса. Простыни лежали прямо на твердой древесноволокнистой плите. Из-под кровати высовывались красные домашние тапочки; они еще больше подчеркивали пустоту безмолвной комнаты.

   На стене над изголовьем висела обрамленная фотография Гуань, выступающей с докладом на 3-й конференции Всекитайских отличников труда, которая проходила в зале народных заседаний. Сзади виднелась фигура Генерального секретаря ЦК КПК, который аплодировал докладчице вместе с другими руководителями партии. На противоположной стене, над диваном, висел также большой портрет товарища Дэн Сяопина.

   В корзине для бумаг Чэнь нашел только скомканные салфетки. На сундуке стоял непочатый флакон витаминов – печать на крышечке была еще не взломана. Несколько тюбиков с губной помадой. Флаконы импортных духов. Крошечное зеркальце в пластмассовой рамке. Чэнь стал выдвигать ящики стола. В верхнем лежали чеки из магазинов, несколько чистых конвертов и журнал о кино. Во втором ящике он увидел несколько фотоальбомов. Содержимое третьего ящика оказалось более пестрым. Шкатулка из кожзаменителя с дешевыми украшениями. Несколько более дорогих лосьонов и духов – скорее всего, пробники, принесенные с работы. Кроме того, Чэнь увидел золотую цепочку с кулоном в виде полумесяца, часы «Ситизен» с циферблатом, украшенным какими-то прозрачными камешками, и цепочку, сделанную из кости какого-то экзотического зверя.

   В навесном шкафчике он обнаружил несколько стаканов и кружек и всего две черные мисочки для еды с набором бамбуковых палочек. Все вполне понятно, подумал Чэнь. В такое место гостей не пригласишь. Самое большее, что могла предложить хозяйка гостю, – выпить чашку чаю.

   Он открыл дверцу платяного шкафа. На полках плотными стопками лежала одежда: темно-коричневое зимнее пальто, несколько белых блузок, шерстяные свитеры. В углу висели три пары брюк – классического покроя и довольно унылой расцветки. Может, они и не были дешевыми, но казались излишне консервативными для молодой женщины. Внизу стояла обувь: пара черных туфель на высоких каблуках, полуботинки на резиновой подошве и галоши.

   Однако, когда Чэнь открыл другую дверцу, его ждал сюрприз. На верхней полке лежали новые, красивые платья из тонкой материи, модного покроя. Старший инспектор Чэнь не слишком разбирался в моде, но сразу понял, что вещи дорогие: на несрезанных магазинных ярлыках он прочитал названия известных фирм и марок. На другой полке лежало нижнее белье, которое в женских журналах называется романтическим или даже эротическим. Очень сексуальные штучки; видимо, кружева были не украшением, а основным элементом.

   Две половинки платяного шкафа резко контрастировали друг с другом.

   Гуань была не замужем; в период, предшествовавший гибели, она ни с кем не встречалась.

   Чэнь вернулся к сундуку-комоду, вытащил из ящика фотоальбомы и разложил на столе, рядом с высокой вазой с букетом увядших цветов, подставкой для ручек, бумажным пакетиком черного перца и бутылкой питьевой воды «Кристалл». Видимо, стол служил хозяйке одновременно письменным, обеденным и кухонным.

   Альбомов было четыре. В первом находились в основном черно-белые фотографии, разложенные в хронологическом порядке. На нескольких была изображена круглолицая девочка с конским хвостиком. Девочка лет семи-восьми улыбалась в камеру, готовясь задуть свечи на именинном торте. Девочка стояла на набережной Вайтань между мужчиной и женщиной; мужчина вышел нечетко, зато женщина получилась хорошо. Очевидно, ее родители. Через четыре-пять страниц Чэнь увидел девочку уже с красным пионерским галстуком; вот она подняла руку в салюте, глядя, как по флагштоку перед школой поднимается пятизвездный флаг.

   Снимки во втором альбоме представляли больший интерес. На первой странице Чэнь увидел маленькую черно-белую фотографию. Должно быть, дело происходило в начале семидесятых годов. Гуань сидела на камне у пруда, опустив одну босую ногу в воду и подняв другую, и иголкой протыкала волдыри на ступне. На заднем плане виднелись несколько молодых людей, державших знамя со словами: «Смелее вперед!» Они горделиво вышагивали по направлению к храму Яньань. То был период «большого скачка», когда «красные охранники» – хунвейбины – обошли всю страну, пропагандируя идеи председателя Мао о «продолжении революции при диктатуре пролетариата». Яньань, уезд, в котором жил Мао до 1949 года, стал священным местом, куда совершали своего рода паломничества. Должно быть, тогда Гуань была еще совсем юной, только что вступила в ряды хунвейбинов. На рукаве у нее виднелась красная повязка. Выражение лица самое решительное: несмотря на стертые ноги, она не собиралась отставать от товарищей.

   В середине второго альбома она превратилась в молодую девушку с правильным, красивым личиком, большими миндалевидными глазами и густыми ресницами. Теперь она была уже больше похожа на ту Всекитайскую отличницу труда, лицо которой знала вся страна.

   В третьем альбоме находились снимки, посвященные политической жизни Гуань. На многих она была запечатлена с руководителями партии и государства на том или ином партсъезде. Как ни странно, эти фотографии могли бы служить иллюстрацией драматических перемен в политике Китая: одни руководители исчезали, другие выдвигались на первый план. Но Гуань неизменно стояла в знакомой позе – как всегда, в центре внимания.

   Наконец Чэнь дошел до последнего альбома, самого толстого: фотографии, отражающие личную жизнь Гуань. Их было так много, и они так отличались от всего, что он видел раньше! Гуань снимали с различных ракурсов, в разной одежде, на разном фоне. Вот она в сумерках сидит в байдарке. На ней полосатая рубашка и неброская юбка в тон. Лицо спокойное, расслабленное. Вот она стоит на цыпочках у иностранного лимузина при ярком солнечном свете; вот стоит на коленях на грязноватой доске мостика, потирая лодыжку; вот облокотилась о перила, перенеся вес тела на правую ногу; смотрит в окно на туманный горизонт; лицо обрамлено спутанными волосами. Вдали, над полем, клубится черная туча. Вот она сидит на корточках на ступеньках древнего храма. На плечи накинут прозрачный пластиковый дождевик, волосы укрыты шелковым шарфиком, рот полуоткрыт, как будто она собирается что-то сказать…

   Героиня последних фотографий являла собой резкий контраст по сравнению с образом отличницы труда из предыдущего альбома. Перед старшим инспектором Чэнем предстала не просто хорошенькая и живая девушка. Гуань как будто светилась изнутри. Казалось, снимки пытаются что-то донести до зрителя. Однако что именно они пытаются донести, Чэнь пока не мог разобрать.

   Он нашел также пару еще более удивительных фотографий, снятых крупным планом: на одном она лежала на диванчике, прикрытая лишь белым махровым полотенцем, из-под которого виднелись круглые голые плечи; на другом она сидела на мраморном столе в махровом халате, болтая босыми ногами; еще на одном она стояла на коленях в купальнике, приспустив лямки. Распущенные волосы разметались по плечам; глаза полуприкрыты.

   Старший инспектор Чэнь даже помотал головой, словно пытаясь избавиться от наваждения.

   Интересно, кто ее снимал? Где она печатала фотографии? Особенно те, что сняты крупным планом. В государственных фотостудиях такой заказ точно не выполнили бы; некоторые снимки можно было смело назвать буржуазно-декадентскими. С другой стороны, отдав пленки в частную студию, где хозяева не столь щепетильны, Гуань подверглась бы другому риску: подобные фотографии владельцы студий могли бы продавать за деньги. Если бы в героине снимков узнали Всекитайскую отличницу труда, ее бы ждали крупные неприятности.

   На альбомной странице размещалось четыре снимка стандартного размера, но на нескольких страницах было всего по одной-две фотографии, а последние страницы и вовсе оставались пустыми.

   Когда Чэнь положил альбомы на место, был уже почти полдень. Голода он не чувствовал. Через закрытое окно издалека доносился рев бульдозера.

   Старший инспектор Чэнь решил побеседовать с соседями Гуань. Сначала он подошел к соседней двери. На ней до сих пор висел выцветший красный лист бумаги с парным изречением по случаю Праздника весны. Кроме того, сверху болталось украшение – пластмассовый символ «инь-ян».

   Ему открыла худенькая женщина небольшого роста, в слаксах и трикотажной кофточке. На талии у нее был повязан передник. Должно быть, она что-то готовила, потому что, открыв дверь, тут же вытерла руки. По его прикидкам, ей было лет тридцать пять – тридцать семь. В углах рта у нее залегли морщинки.

   Чэнь представился и показал женщине свое удостоверение.

   – Входите, – сказала она. – Меня зовут Юань Пэйюй. Еще одна стандартная комната. По форме и размерам – точно такая же, как у Гуань, но комната казалась меньше, потому что повсюду была разбросана одежда и всякие мелочи. Посреди комнаты стоял круглый стол, на котором рядами лежали только что слепленные пельмени, а также заготовки из теста и миска со свиным фаршем. Из-под стола вылез маленький мальчик в костюмчике, имитирующем военную форму. Он жевал булочку и смотрел на Чэня снизу вверх. Потом замахнулся липким кулачком, словно собирался швырнуть в непрошеного гостя булочкой, как гранатой.

   – Бабах!

   – Перестань! Разве ты не видишь, что дядя – полицейский? – прикрикнула на него мать.

   – Ничего страшного, – улыбнулся Чэнь. – Извините за беспокойство, товарищ Юань. Должно быть, вы слышали о смерти вашей соседки? Я хочу задать вам несколько вопросов.

   – Извините. – Женщина покачала головой. – Ничем не могу вам помочь. Я ничего о ней не знаю.

   – Вы ведь живете рядом несколько лет?

   – Да, лет пять.

   – Тогда вы наверняка как-то общались. В коридоре ваши гиты стоят рядом; возможно, вы стирали в общей прачечной…

   – Вот что я вам скажу. Она уходила из дому в семь утра и приходила в семь вечера – а иногда и позже. Как только она возвращалась домой, сразу же запирала свою дверь. Нас к себе не приглашала и сама к нам не заходила. Вещи свои стирала на работе, там есть своя прачечная. Сотрудники могут стирать там бесплатно – наверное, порошок им тоже предоставляют бесплатно. Один или два раза в месяц она что-то готовила дома: разводила кипятком упаковку быстрорастворимой лапши или что-то в этом роде, хотя плита у нее, конечно, есть. Священное право на часть общей площади!

   – Значит, вы с ней никогда не разговаривали?

   – Когда мы встречались, она кивала. Вот и все. – Юань помолчала. – Она ведь знаменитость! Зачем ей водиться с такими, как мы? Ну и нам не хотелось к ней подлизываться…

   – Может, она просто была очень занята…

   – Она была важной персоной, а мы – никто. Она вносила такой большой вклад в дело партии! А мы едва сводим концы с концами.

   Удивленный явной обидой, прозвучавшей в голосе соседки Гуань, Чэнь сказал:

   – Не важно, какое положение мы занимаем. Все мы трудимся на благо нашего социалистического Китая.

   – На благо социалистического Китая? – визгливо переспросила женщина. – Я работала на заводе. На государственном предприятии, между прочим! Месяц назад меня сократили, как и многих других. Мне нужно кормить сына; его отец умер несколько лет тому назад. Вот теперь я и леплю пельмени с утра до вечера, с семи до семи. Если хотите, называйте мою работу «трудом на благо нашего социалистического Китая». В шесть утра я уже должна быть на рынке и продавать то, что наготовила накануне!

   – Извините, товарищ Юань, – сказал Чэнь. – В настоящее время Китай переживает переходный период, но все наладится.

   – Вы-то тут при чем? К чему извиняться? Просто избавьте меня от лекций о политическом положении. Товарищ Гуань Хунъин не хотела с нами дружить. Все. Точка.

   – Но наверное, ее навещали друзья?

   – Может, да, а может, и нет. Я в ее дела не лезла.

   – Понимаю, товарищ Юань. Позвольте спросить вас еще кое о чем, – не сдавался Чэнь. – Вы не заметили в Гуань чего-то необычного в последнее время?

   – Я не сыщик и не знаю, что обычное, а что необычное.

   – Еще один вопрос. Вы видели ее вечером десятого мая?

   – Десятого мая? Дайте-ка вспомнить… Не помню, чтобы я в тот день вообще видела ее. Вечером я была в школе сына на собрании. Потом мы рано легли спать. Как я вам уже объясняла, мне нужно рано вставать, чтобы успеть на рынок.

   – Может быть, вы все же что-то вспомните. Если да, пожалуйста, дайте мне знать, – сказал Чэнь. – И еще – мне очень жаль, что у вас все так сложилось с работой, но будем надеяться на лучшее.

   – Спасибо. – Соседке как будто стало неловко. – Знаете, я, кажется, что-то припоминаю. В последнюю пару месяцев она иногда возвращалась домой очень поздно, часов в двенадцать или даже позже. После сокращения я все время так переживаю, что плохо сплю; один или два раза я слышала, как она открывает дверь ключом среди ночи. Но ведь у нее действительно могло быть много дел. Всекитайская отличница труда…

   – Да, возможно, – кивнул старший инспектор. – Мы это проверим.

   – А больше я ничего не знаю, – подытожила хозяйка. Старший инспектор Чэнь поблагодарил ее и вышел.

   Он решил заглянуть к соседям, жившим напротив Гуань, рядом с общим туалетом. Не успел он поднести руку к звонку, как дверь распахнулась настежь. Из комнаты выбежала девушка и понеслась к лестнице; на пороге показалась разъяренная женщина средних лет. Она стояла, уперев кулаки в бедра.

   – Попробуй только еще раз задрать передо мной хвост! Ах ты, маленькая дрянь! Чтоб ты сдохла! – Вдруг женщина заметила его и, выпучив глаза, уставилась на него довольно злобно.

   Чэнь тут же напустил на себя самый официальный вид. С такой особой лучше быть старшим офицером полиции, который не может понапрасну терять время. Он вытащил свое удостоверение и помахал перед носом женщины жестом, который он часто видел по телевизору.

   Та мигом успокоилась.

   – Я должен задать вам несколько вопросов, – сказал Чэнь. – Относительно вашей соседки, Гуань Хунъин.

   – Она умерла, знаю, – ответила женщина. – Меня зовут Су Наньхуа. Не подумайте чего плохого насчет того, что вы только что видели. Моя дочь спуталась с молодым бандитом, а меня не слушает. Я очень волнуюсь за нее, просто с ума схожу!

   Через пятнадцать минут Чэнь узнал примерно то же, что выслушал в предыдущей комнате, у Юань; Су относилась к покойной еще более предвзято. По ее словам, Гуань всегда была очень скрытной. Странное поведение для молодой женщины – хотя, возможно, для такой знаменитости…

   – Вы хотите сказать, что она прожила здесь много лет, но вы с ней так и не познакомились по-настоящему?

   – Смешно, правда? А тем не менее так оно и есть.

   – Она никогда не говорила с вами?

   – Говорила и в то же время не говорила. «Сегодня хорошая погода». «Как дела?» И так далее и тому подобное. Исключительно общие, ничего не значащие фразы.

   – Товарищ Су, вспомните, пожалуйста, вечер десятого мая, – попросил Чэнь. – В тот вечер вы видели ее? Разговаривали с ней?

   – Да, в тот вечер я кое-что увидела. Я засиделась допоздна, читала последний номер «Семьи». Я бы и не заметила, как она выходит из общежития, если бы не грохот – как будто что-то уронили прямо возле моей двери. Я выглянула в коридор. Она спускалась по лестнице спиной ко мне. Не знаю, что она уронила. Видела только, что в одной руке она тащила тяжелый чемодан. Наверное, он-то и упал. Она спускалась вниз. Было поздно. Мне стало любопытно, и я выглянула в окно, но не увидела у тротуара такси.

   – Значит, вы решили, что она куда-то уезжает?

   – Да, я так подумала.

   – Который тогда был час?

   – Около половины одиннадцатого.

   – Откуда вам известно время?

   – В тот вечер я смотрела по телевизору «Надежду». Она идет по четвергам и заканчивается в десять тридцать. Потом я села почитать журнал; только начала читать, как услышала грохот.

   – Она не говорила вам, куда собирается поехать?

   – Нет. Мне – нет.

   – Вы что-нибудь еще заметили в ту ночь?

   – Больше ничего.

   – Если что-нибудь вспомните, свяжитесь со мной. – Чэнь встал. – На карточке есть мой номер телефона.

   Затем Чэнь поднялся на третий этаж, в комнату, расположенную почти точно над комнатой Гуань. Дверь ему открыл седовласый пожилой человек лет шестидесяти пяти. У него было интеллигентное лицо с проницательными глазами; вокруг рта залегли глубокие складки. Посмотрев на протянутое Чэнем удостоверение, он кивнул и пригласил:

   – Заходите, товарищ старший инспектор. Меня зовут Цянь Ичжи.

   За дверью находилась неглубокая ниша, в которой умещались газовая плитка и зацементированная мойка. Из ниши в комнату вела еще одна дверь. Явное преимущество по сравнению с соседними комнатами. Войдя, Чэнь с удивлением заметил, что все стены обклеены вырезанными из журналов фотографиями и плакатами с изображениями гонконгских и тайваньских поп-певцов: Лю Дэхуа, Ли Миня, Чжан Сюэю и Ван Фэя.

   – Падчерица их очень любит, – пояснил Цянь, проследив за взглядом незваного гостя и убирая с приличного с виду кресла стопку газет. – Прошу вас, садитесь.

   – Я расследую дело об убийстве Гуань Хунъин, – начал Чэнь. – Буду очень вам признателен за любые сведения, какие вы можете мне сообщить.

   – Боюсь, мне известно немного. – Цянь покачал головой. – Хоть мы и были соседями, она со мной почти не общалась.

   – Да, я уже побеседовал с жителями нижнего этажа. Они тоже считали, что она была слишком важной персоной для того, чтобы разговаривать с ними.

   – Некоторые соседки считают, что она слишком задирала нос, считала себя на голову выше остальных. Но по-моему, это не совсем так.

   – Почему вы так считаете?

   – Сейчас я на пенсии, но на протяжении двадцати лет был заслуженным учителем. Конечно, мой статус заслуженного всего лишь на уровне района, с ней не сравнить, но я отчасти понимал ее. – Цянь погладил тщательно выбритый подбородок. – Если уж ты передовик производства, то должен быть образцом для подражания во всем.

   – Весьма оригинальная точка зрения, – заметил Чэнь.

   – Например, про меня говорили, что с учениками я был само терпение, но это не так – по крайней мере, так было не всегда. Но, поскольку я был заслуженным учителем, по-иному вести себя я просто не мог.

   – Значит, звание заслуженного – как волшебная маска. Когда вы надеваете маску, маска становится вами.

   – Вот именно, – кивнул Цянь. – Только маска не обязательно волшебная.

   – Значит, Гуань и соседкой по общежитию была образцовой?

   – Да, но иногда так тяжело жить постоянно с маской на лице! Никто не может носить маску постоянно. Нужно делать перерывы. Почему она и дома должна была по-прежнему играть свою роль и обращаться с соседями так же, как с покупателями на работе? Если хотите знать мое мнение, она так уставала, что ей было просто не до общения с соседями. Потому-то ее здесь и не любили.

   – Вы очень проницательны, – заметил Чэнь. – А я удивился, почему соседки внизу судят о ней так предвзято.

   – Лично против нее они ничего не имеют. Просто завидовали ей, наверное. Не забывайте еще и вот о чем. Гуань жила в комнате одна, а они вынуждены ютиться целыми семьями.

   – Да, вы снова правы, – кивнул Чэнь. – Но вот вы тоже живете в комнате один.

   – Не совсем, – возразил Цянь. – Моя падчерица, хоть и живет с родным отцом, рассчитывает получить эту комнату. Вот почему она развесила здесь все свои гонконгские фотографии.

   – Ясно.

   – У нас, тех, кто живет в общежитии, особое мироощущение. Считается, что комната в общежитии – жилье временное. Поэтому мы на самом деле не стремимся подружиться с соседями. Мы не зовем свое жилище домом.

   – Да, жизнь в общежитии, наверное, своеобразна.

   – Взять, к примеру, общий туалет. По одному на этаж. Но если люди верят в то, что завтра они отсюда съедут, к чему соблюдать чистоту?

   – Товарищ Цянь, ваши слова открыли мне глаза.

   – Гуань здесь было непросто, – продолжал заслуженный учитель. – Одинокая молодая женщина. Весь день, помимо основной работы, общественная – собрания, съезды. А вечерами, иногда поздними, она возвращалась одна в свое жилище, которое в самом деле трудно назвать домом.

   – Вот здесь поподробнее, пожалуйста, – попросил Чэнь. – Вы не замечали, что в последнее время у нее что-то переменилось?

   – Кое-что заметил. Однажды ночью, несколько месяцев тому назад, мне не спалось; я встал и пару часов попрактиковался в каллиграфии. Но и потом я никак не мог уснуть. Лежа на кровати, я услышал снизу странные звуки. Общежитие старое, о звуконепроницаемости и речи нет, слышимость замечательная… Я прислушался. Гуань плакала – не просто плакала, а рыдала навзрыд – в три часа ночи. Она была одна и плакала так безутешно.

   – Она была одна?

   – По-моему, да, – кивнул Цянь. – Другого голоса я не слышал. Она проплакала больше получаса.

   – Вы заметили что-нибудь еще?

   – Вроде нет… разве что… Наверное, у нее, как и у меня, часто бывала бессонница. Я часто видел свет, который пробивался снизу, сквозь половицы.

   – Одна соседка сказала, что Гуань часто возвращалась среди ночи, – продолжал Чэнь. – Может, поэтому свет горел у нее так поздно?

   – Не знаю. Иногда поздно ночью я слышал ее шаги, но ведь мы с ней почти не общались. – Цянь отпил глоток холодного чая. – Вы лучше побеседуйте с Цзо Цин. Она хоть и на пенсии, но добровольно собирает взносы за коммунальные услуги со всех жильцов. И потом, она – активистка домового комитета. Возможно, она сумеет вам рассказать больше меня. Кстати, она тоже живет на одном этаже с Гуань, только с другой стороны, у лестницы.

   Старший инспектор Чэнь снова спустился вниз.

   Дверь ему открыла пожилая женщина в очках с золотой оправой.

   – Что вам нужно? – спросила она.

   – Извините за беспокойство, товарищ Цзо. Я по поводу Гуань Хунъин.

   – Я слышала, она умерла, – кивнула женщина. – Входите скорее. У меня там обед горит.

   – Спасибо. – Чэнь бросил взгляд на угольную печку, стоявшую в коридоре. На ней ничего не готовилось. Войдя в комнату, хозяйка затворила дверь, и он почти сразу получил ответ на невысказанный вопрос. В углу комнаты стояла газовая плитка, а на ней – сковородка, испускающая соблазнительный аромат.

   На Цзо была черная юбка и серебристо-серая шелковая блузка с расстегнутой верхней пуговицей. Туфли на высоком каблуке тоже были серыми. Она жестом пригласила его сесть на диван у окна, закрытый пунцовым бархатным покрывалом, а сама продолжала готовить.

   – В наши дни купить газовую плитку непросто, – пояснила она, – а выставлять в коридор, рядом с угольными печами, опасно.

   – Понятно, – кивнул Чэнь. – Товарищ Цзо, мне говорили, вы ведете большую общественную работу.

   – Работаю в домкоме на добровольных началах. Помогаю соседям. Кому-то ведь надо это делать.

   – Значит, вы, наверное, были близко знакомы с Гуань Хунъин.

   – Да нет, мы с ней почти не общались. С ней все носились – и на работе, и вообще… А здесь ее недолюбливали.

   – Почему?

   – Я бы сказала, она была слишком занята. Мы с ней разговаривали по единственному поводу. – Цзо разбила над сковородкой яйцо. – Когда она первого числа каждого месяца вносила коммунальные платежи. Она передавала мне деньги в белом конверте и говорила что-нибудь вежливое, пока я выписывала ей квитанцию.

   – А больше вы никогда ни о чем не говорили?

   – Однажды она обмолвилась: раз она почти ничего здесь не готовит, несправедливо ей платить за газ столько же, сколько и остальным. Но всерьез она не спорила и больше ни разу не заговаривала об этом. Что бы ни было у нее на уме, она держала свои мысли при себе.

   – Видимо, она была довольно скрытной?

   – Послушайте, я не хочу говорить о ней плохо.

   – Понимаю, товарищ Цзо, – кивнул Чэнь. – Перейдем десятому мая. Ночью того дня ее убили. По словам одной из соседок, Гуань вышла из здания примерно в половине одиннадцатого. Вы в то время ничего не заметили?

   – В ту ночь… Вряд ли я видела или слышала, как она выходила. Обычно я ложусь спать в десять.

   – Но вы также являетесь членом домового комитета и комитета охраны общественного порядка, товарищ Цзо. Вы не заметили ничего подозрительного в общежитии или на улице в последние несколько дней жизни Гуань?

   Цзо сняла очки, посмотрела на них, вытерла о фартук, снова надела, а потом покачала головой.

   – Не знаю, подозрительно или нет, – сказала она, – но кое-что я заметила.

   – Что же? – Чэнь достал блокнот.

   – Как-то, с неделю назад, у меня сломался телевизор, а я очень хотела посмотреть очередную серию «Служебных историй». Очень смешной сериал, его все смотрят. Вот я и собиралась пойти к Сянсян. Открыла дверь и увидела, как из комнаты в конце коридора выходит незнакомец.

   – Из комнаты Гуань?

   – Точно сказать не могу. В том конце коридора всего три комнаты, включая комнату Гуань. Семейства Су, я знаю, в тот вечер не было в городе. Конечно, незнакомец мог приходить и к Юань, но на лестнице горит всего одна тусклая лампочка, а в коридоре столько всего навалено, что незнакомцу легко заблудиться. Само собой разумеется, хозяин или хозяйка всегда провожает гостя до лестницы.

   – Неделю назад. Значит, это было уже после смерти Гуань, так?

   – Да, но тогда я еще не знала, что она умерла.

   – Товарищ Цзо, если мужчина действительно выходил из комнаты Гуань, это может быть очень важно. – Чэнь записал в блокнот несколько слов.

   – Спасибо, товарищ старший инспектор! – Цзо была явно польщена. – Кое-какие справки я навела сама. Сначала я никак не связала незнакомца с Гуань. Просто подумала: как-то подозрительно, ведь время уже одиннадцать вечера. Поэтому на следующий день я спросила Юань, не к ней ли приходил незнакомец, и она ответила, что в тот вечер гостей у нее не было.

   – Но в том конце коридора есть общий туалет, – заметил Чэнь. – Не мог ли он выходить оттуда?

   – Вряд ли. – Цзо покачала головой. – Тот, к кому он приходил, должен был проводить его в туалет, иначе он не нашел бы дорогу.

   – Да, наверное. Как выглядел тот мужчина?

   – Высокий, одет прилично. Но свет такой тусклый, что я не разглядела его отчетливо.

   – Сколько ему было лет?

   – Я бы сказала, лет тридцать шесть – тридцать восемь. Может, и сорок. Трудно сказать.

   – Что-нибудь еще запомнили из его внешности?

   – Одет прилично; впрочем, я, кажется, уже говорила об этом.

   – Значит, вы считаете, что он мог выйти из комнаты Гуань?

   – Да… Но я не уверена.

   – Спасибо, товарищ Цзо. Мы все проверим. – Чэнь встал. – Если вспомните что-то еще, позвоните мне.

   – Обязательно, товарищ старший инспектор, – кивнула хозяйка. – И дайте нам знать, когда раскроете дело.

   – Дадим. До свидания.

   Спускаясь по лестнице, Чэнь пожимал плечами. Он успел воспользоваться общим туалетом – а дорогу туда нашел вполне самостоятельно.

   На автобусной остановке «Улица Чжэцзянлу» пришлось простоять довольно долго. В ожидании Чэнь пытался разложить по полочкам то, что узнал за день. Улов невелик. До сих пор у него нет ни одной мало-мальски серьезной зацепки. Если можно считать зацепками неожиданно нарядные вещи в шкафу Гуань и фривольные фотоснимки. Но… в конце концов, и это не удивительно. Симпатичной молодой женщине, пусть даже и Всекитайской отличнице труда, не чуждо женское тщеславие – по крайней мере, в личной жизни.

   Гораздо меньше удивило его то, что соседи не слишком жаловали Гуань. В наши дни передовики производства уже не окружены всенародной любовью. Что поделаешь, времена изменились. Особенно трудно наладить отношения с соседями в рабочем общежитии. Может, Гуань просто надоедало за день быть образцом во всем? Ее жизнь нельзя было назвать обычной. Просто она не вписывалась в здешний круг – и ей было все равно.

   Пока ясно было только одно: в ночь десятого мая Гуань Хунъин вышла из общежития около одиннадцати вечера. В руке она несла тяжелый чемодан; она явно куда-то направлялась.

   Не подтвердилось их предположение о том, что у Гуань был мужчина. В здании общежития невозможно уединиться и тайно принимать любовника. Если бы она принимала у себя в комнате гостя, соседи обязательно узнали бы об этом, а через пять минут новость, как пожар, облетела бы все здание.

   Кроме того, не всякий мужчина согласится на любовное свидание в такой убогой обстановке. А уж для того, чтобы заниматься любовью на голых досках, нужно обладать поистине стоическим терпением.

   Автобуса все не было. Наверное, в это время дня в движении большие интервалы. Чэнь перешел дорогу и зашел в ресторанчик на углу. Несмотря на невзрачный вид, посетителей в ресторане было много – как внутри, в зале, так и на улице. Из-за столика на тротуаре как раз поднимался толстяк в коричневой вельветовой куртке. Старший инспектор Чэнь занял его место и заказал порцию пампушек. Отсюда ему была отлично видна автобусная остановка; в то же время он мог наблюдать и за переулком, в котором находилось общежитие. Ждать ему пришлось всего несколько минут. Пампушки оказались вкусными, но горячими. Чэнь положил палочки и принялся дуть, чтобы скорее остыли. Тут из-за угла вывернул автобус. Он побежал через дорогу и запрыгнул в автобус с пампушкой в руке. Только тут он сообразил, что можно было расспросить владельцев ресторанчика. Может, Гуань время от времени там обедала или ужинала.

   – Уберите от меня свои жирные пальцы, – возмущенно потребовала женщина, стоявшая рядом со старшим инспектором.

   – Бывают же бессовестные люди, – поддержала ее другая пассажирка. – А еще форму надел!

   – Извините, – сказал Чэнь. В последние годы форма полицейского уже не вызывала такого почтения, как раньше. Но раздувать ссору не было смысла. Он и сам понимал: входить в переполненный автобус с масляной пампушкой в руке – дурацкая затея.

   На следующей остановке он сошел. Он не прочь был немного пройтись. По крайней мере, не придется выслушивать оскорбительные реплики других пассажиров. Сейчас простые люди не упускают возможности лягнуть представителя власти.

   Вот и к Гуань, Всекитайской отличнице труда, относились не слишком-то любезно, подумал Чэнь, вспоминая, как отзывались о ней соседки.


Сердцу не прикажешь; вся деревня с замираньем сердца
Слушала о любви генерала Цая.

   В этом стихотворении Лу Ю ссылается на целиком вымышленный роман между генералом Цаем и Чжао Унян из последней династии Хань. Деревенские слушатели, должно быть, с большим интересом слушали историю, не обращая внимания на то, подлинная она или нет.

   «Нет, – подумал старший инспектор Чэнь, – отзывы соседей мне не помогут».

9

   Была среда. Прошло пять дней с тех пор, как образовали особую следственную бригаду. Однако пока их действия не увенчались успехом. Приходя на работу, старший инспектор Чэнь здоровался с коллегами; в ответ на расспросы о ходе следствия он отделывался общими фразами. Больше сказать пока было нечего. Дело Гуань тяжелым бременем давило на него.

   По настоянию комиссара Чжана Чэнь углубился в исследование ближайшего окружения Гуань. Для этого пришлось взять в помощь участковых и членов добровольного общества охраны порядка. Они раздобыли тонны сведений о возможных подозреваемых – правда, при условии, что дело политическое. От чтения многочисленных записок у Чэня слезились глаза; он с трудом улавливал связь между бывшими контрреволюционерами, которых выявили добровольные помощники, – по их словам, те люди «питали глубокую ненависть к социализму». Чэнь добросовестно выполнял рутинную работу по проверке сведений, хотя в глубине души считал, что они идут по ложному пути.

   Комиссар Чжан явил пример закоснелого мышления, упорно предлагая на роль главного подозреваемого дальнего родственника Гуань, питавшего к ней застарелую личную неприязнь. Дело в том, что во время культурной революции Гуань отреклась от него, как от представителя «черного класса». Родственника, обвиненного в ревизионизме и осужденного, впоследствии реабилитировали; он заявил, что никогда не простит Гуань. Сейчас старик посвящал все свое время написанию книги о годах, вычеркнутых из жизни. Оказалось, он даже не знал о смерти Гуань. Старший инспектор Чэнь убрал его фамилию из списков подозреваемых.

   Чэнь был совершенно уверен в том, что политика тут ни при чем. И каждый день с тоской ожидал очередной утренней лекции комиссара Чжана о «необходимости продолжать расследование, опираясь на поддержку народа». Однако в то утро его ждал приятный сюрприз.

   – Это вам, товарищ старший инспектор. – Стоящий на пороге общего зала следователь Юй протягивал ему факсимильное сообщение.

   Вверху первой страницы красовалась шапка газеты «Вэньхуэй дейли». Ниже он увидел аккуратный почерк Ван Фэн: она написала «Поздравляю» на полях фотокопии газетной полосы, на которой было напечатано его стихотворение «Чудо». Стихотворение сразу бросалось в глаза, а под ним шло примечание редактора: «Поэт – молодой старший инспектор шанхайского управления полиции».

   Комментарий был необходим, так как в стихотворении речь шла о молодой женщине-полицейском, помогавшей жителям домов, пострадавших от проливных дождей.

   Зазвонил телефон. Не выпуская сообщения из рук, Чэнь снял трубку и услышал голос секретаря парткома Ли:

   – Поздравляю, товарищ старший инспектор! Ваши стихи напечатаны в «Вэньхуэй дейли»! Большое достижение.

   – Спасибо, – ответил Чэнь. – Я написал о нашей работе.

   – Хорошие стихи. Я имею в виду – в политическом смысле, – уточнил Ли. – Но в следующий раз, если захотите опубликовать что-нибудь в такой влиятельной газете, сообщите нам заранее.

   – Хорошо, но зачем?

   – Многие люди внимательно наблюдают за вашей работой.

   – Не волнуйтесь, товарищ секретарь парткома. Я позабочусь о том, чтобы мои стихи были политически грамотны.

   – Да, это главное. Вы – не обычный сотрудник полиции, – продолжал Ли. – Ну а как продвигается расследование?

   – Мы напрягаем все силы. К сожалению, успехами пока похвастать не могу.

   – Не беспокойтесь. Главное – делайте все, что можете, – сказал напоследок Ли. – И не забывайте о курсах в Пекине.

   Потом позвонил доктор Ся.

   – Ваше «Чудо» мне очень понравилось.

   – Спасибо, доктор Ся. Ваше одобрение для меня очень много значит.

   – Особенно начало, – продолжал доктор Ся. – «Твои волосы пропитаны дождем, /Руки – словно белые цветы./ В своей форме зеленой, как весна,/Выручаешь из беды…»

   – Все вполне реалистично. Молодая сотрудница полиции отправилась помогать жителям квартала, несмотря на проливной дождь. Я тоже там был, увидел девушку, и зрелище растрогало меня.

   – Но этот образ вы, должно быть, позаимствовали из стихотворения Ли Хэ «Наблюдаю за красавицей, расчесывающей волосы». Помните – там тоже была метафора о зеленой гребенке в ее длинных волосах.

   – Нет, оттуда я ничего не заимствовал, но открою вам секрет. Образ навеяли другие классические строки: «Вспоминая о твоей зеленой юбке,/ Я не мну зеленую траву». Форма наших женщин-полицейских зеленого цвета – как весна. Вот откуда сходство. Когда я смотрел на нее на фоне дождя, у меня сложилось впечатление, будто ее длинные волосы тоже окрасились в зеленый цвет.

   – Ничего удивительного в том, что вы стали гораздо лучше писать, – заметил доктор Ся. – Рад, что вы не отрицаете что многим обязаны классической поэзии.

   – Разумеется, не отрицаю! – сказал Чэнь. – Но довольно о поэзии. Вообще-то я и сам собирался звонить вам. Хотел спросить о черном мешке для мусора из дела Гуань.

   – Мешок самый обыкновенный. Я навел справки. Мне сказали, что в такие мешки люди обычно собирают палую листву у себя во дворах.

   – В самом деле! Трудно представить себе таксиста, который собирает палую листву у себя во дворе.

   – Что вы сказали?

   – Ничего, – ответил Чэнь. – Большое вам спасибо, доктор Ся.

   – Пожалуйста, товарищ Чэнь – старший инспектор полиции, а также китайский поэт-имажинист.

   Из черного мешка торчали ее белые ступни, а ярко-алые ногти походили на опавшие лепестки цветка… Да уж, явно модернистский образ.

   Потом Чэнь вызвал к себе следователя Юя.

   Войдя к нему в кабинет, Юй тоже поздравил Чэня:

   – Какой сюрприз, товарищ старший инспектор! Прекрасное достижение!

   – Жаль, что того же самого нельзя сказать о нашем деле.

   Да, им в расследовании тоже нужно было «чудо». Следователь Юй пришел с пустыми руками. Он навел справки в таксомоторных парках. К его досаде, оказалось, что получить сколько-нибудь достоверную информацию про ту ночь невозможно. Проверять квитанции таксистов бессмысленно. Ему сказали, что большинство шоферов – как в государственных, так и в частных таксомоторных компаниях – значительную долю денег получают без квитанции. Диспетчеру жалуются, что всю ночь проездили «пустыми», пассажиров не было. Таксисты лгут и изворачиваются, чтобы не платить налог.

   Вдобавок Юй проверил списки тургрупп, зарегистрированные в шанхайских бюро путешествий за май. Имени Гуань ни в одном из них не оказалось.

   Не увенчалось успехом и другое расследование Юя, касавшееся последнего сделанного Гуань телефонного звонка из универмага. В тот вечер по телефону звонили многие. К тому же госпожа Вэн неточно назвала время. Проведя несколько часов на телефонном узле и вычеркнув все остальные звонки, сделанные примерно в то время, Юй пришел к выводу: скорее всего, Гуань звонила в бюро прогноза погоды. Такой звонок действительно был вполне оправдан, ведь Гуань собиралась куда-то поехать. Впрочем, об этом они знали и так.

   Члены особой следственной бригады ощущали на себе постоянное давление – не только со стороны руководства управления и городских властей. Об убийстве поползли слухи – несмотря на то что местные СМИ предпочитали отмалчиваться. И чем дольше дело оставалось нераскрытым, тем более негативное воздействие оно оказывало на управление в целом.

   – А ведь дело-то действительно становится политическим, – заметил Чэнь.

   – Наш секретарь парткома Ли, как всегда, прав.

   – Давайте поместим в газете объявление. Предложим награду за ценные сведения.

   – Попробовать можно. Опубликуем объявление в «Вэньхуэй дейли». Но что мы напишем? Дело-то ведь щекотливое, как учит нас партийный секретарь.

   – А мы не будем напрямую писать об убийстве. Просто попросим сообщить очевидцев чего-нибудь подозрительного в районе канала Байли в ночь десятого мая.

   – Да, можно, – кивнул Чэнь. – А в качестве награды задействуем часть средств, выделенных нам как спецподразделению… Ну, кажется, теперь мы сделали все, что могли.

   Перед тем как выйти из крошечного кабинета, следователь Юй пожал плечами.

   «Да, мы сделали все, – подумал старший инспектор Чэнь. – Кроме одного. Не побеседовали с матерью Гуань Хунъин». К ней ездил комиссар Чжан, но Юю, который недолюбливал комиссара, Чэнь про это не рассказал.

   Визит комиссара оказался неудачным. Он ничего не узнал от старушки. У нее была последняя стадия болезни Альцгеймера, и она совершенно ничего не помнила. Комиссар был невиноват. Но может быть, даже при болезни Альцгеймера у больных иногда случаются проблески сознания? Бывают ли дни, когда свет чудесным образом брезжит сквозь их застланный тучами разум?

   Чэнь решил сам попытать счастья.

   После обеда он позвонил Ван Фэн. На работе ее не оказалось, и он попросил передать ей свою благодарность. По пути на автобус он купил в газетном киоске на улице Сычуаньлу несколько экземпляров «Вэньхуэй дейли». Отчего-то комментарии редактора нравились ему даже больше, чем собственные стихи. Он мало кому из друзей рассказал о своем повышении; газета сделает это за него. Среди тех, кому он решил послать по почте газету, был и друг вернее, подруга из Пекина. Он чувствовал, что должен что-то объяснить насчет своего поста. Вряд ли его пекинская подруга ожидала, что он преуспеет на службе в полиции. Он ненадолго задумался, но в конце концов приписал под стихотворением всего одну фразу. Звучит иронично, он как будто оправдывается – и в то же время докладывает об успехе. Фраза могла относиться как к стихотворению, так и его работе: «Если над чем-то очень напряженно трудиться, дело становится частью тебя, несмотря на то что на самом деле оно тебе не по душе, и ты понимаешь, что все это ненастоящее».

   Он вырезал страницу со стихотворением, сложил, сунул в конверт, надписал адрес и бросил письмо в почтовый ящик.

   Затем он сел в автобус, который шел в Анькан, в дом престарелых на улице Хуашаньлу.

   Дома престарелых в Китае не получили широкого распространения. Вплоть до самого последнего времени многие считали, что помещать в такие дома пожилых родителей неприлично. И потом, поскольку таких домов в Шанхае было всего два или три, не многие могли себе позволить переселиться туда, особенно если речь шла о пациентах с болезнью Альцгеймера. Несомненно, мать Гуань приняли в подобное заведение лишь благодаря общественному и партийному положению Гуань. У стойки регистратора он представился и объяснил цель своего приезда. Молодая сестра попросила его подождать в приемной. Приносить дурные вести – что может быть хуже, думал Чэнь, ожидая. Единственное, что хоть как-то утешало, – скорее всего, мать Гуань из-за своей болезни не испытает потрясения, узнав о том, что ее дочь погибла насильственной смертью. Перед поездкой сюда он перечитал ее личное дело. Старушка прожила нелегкую жизнь. Она вышла замуж очень рано – родители жениха и невесты сговорились, когда дети были еще маленькими. А дальше – мужа-учителя распределили на работу в провинцию Сычуань, в город Чэнду. Жена работала на 6-й Шанхайской текстильной фабрике. Чтобы увидеться с мужем, ей нужно было бы больше двух дней ехать на поезде. Он мог себе позволить навещать ее лишь раз в год. В пятидесятых годах о том, чтобы кто-нибудь из них мог сменить место работы, и помыслить было невозможно. Работу, как и все остальное, распределяли местные власти. Поэтому мать Гуань при живом муже много лет была фактически матерью-одиночкой. Она растила Гуань Хунъин в рабочем общежитии 6-й текстильной фабрики. Муж ее скончался, не дожив до пенсии. Когда дочь пошла работать и вступила в партию, старушка сломалась. Вскоре после того ее приняли в дом престарелых.

   Наконец показалась мать Гуань; она шла, с трудом перебирая ногами. В седых волосах сверкали разноцветные шпильки. Худенькая, со впалым лицом – ей, наверное, уже за шестьдесят. Войлочные тапочки издавали странные шаркающие звуки.

   – Чего вы хотите?

   Чэнь переглянулся с медсестрой, стоящей рядом со старушкой. Та показала на свою голову.

   – У нее не все дома, – пояснила она.

   – Ваша дочь просила передать вам привет, – сказал Чэнь.

   – У меня нет дочери. Нет места для дочери. Мой муж живет в общежитии в Чэнду.

   – Да нет же, тетушка. Ваша дочь работает в Шанхае, в 1-м универмаге.

   – 1– й универмаг… Ах да. Сегодня утром я купила там пару шпилек для волос. Посмотрите, какие красивые!

   Старушка явно жила в другом измерении. В руках у нее ничего не было, но она делала жесты, словно показывая ему что-то.

   Что бы ни случилось, ей ни к чему знать о происходящих в нашем мире катастрофах. А может, она просто настолько напугана ожиданием дурных вестей, что замкнулась в себе?

   – Да, очень красивые, – кивнул Чэнь.

   Должно быть, в молодости она была хорошенькой. А сейчас вся как будто усохла. Старушка сидела неподвижно и тупо смотрела перед собой. Она ждала, пока он уйдет. Апатичное выражение, как подметил старший инспектор, сочеталось с налетом неодобрения. Не стоит и пытаться что-то выведать у несчастной.

   Гусенице хорошо и покойно в своем коконе.

   Он настоял на том, что проводит старушку в комнату. Комната, в которой стояли двенадцать железных кроватей, оказалась переполненной. Проход между рядами был таким узким, что там едва можно было протиснуться боком. В изножье ее кровати стояло ротанговое кресло-качалка; на тумбочке – радиоприемник. Кондиционера в комнате не было, работал единственный вентилятор. Последнее, что заметил Чэнь, – недоеденная черствая булочка на подоконнике в изголовье ее кровати. Конец жизни… Одна из многих, обычная китаянка. Она тяжело работала, мало получала, не жаловалась и много страдала.

   Какое влияние оказала жизнь матери на Гуань?

   Дочь пошла другим путем.

   В ее деле было нечто, не дававшее покоя старшему инспектору Чэню. Смутные обрывки мыслей грозили увести его в неизвестном направлении. Домой он решил пройтись пешком. Иногда на ходу ему лучше думалось.

   По пути он зашел в аптеку китайской традиционной медицины и купил коробочку женьшеневых пилюль. Он не очень-то верил в традиционную медицину, но решил, что огорчение способно нарушить его целостность. Нужно чем-то поддержать организм. Жуя горькую пилюлю, Чэнь размышлял: возможно, стоит повести расследование с другого конца. Выяснить, как Гуань стала Всекитайской отличницей труда. Когда он изучал теорию критики, это называлось «биографический подход». Только вот результат может оказаться совершенно непредсказуемым. Кто мог, например, ожидать, что он, именно он, станет старшим инспектором полиции?

   Когда он добрался до дому, было почти семь часов вечера. Он включил телевизор и некоторое время смотрел его. Артисты пекинской оперы делали сальто, размахивали саблями и мечами. Традиционная пекинская опера «Перекресток», вспомнил он. Герои дерутся ночью, не зная, кто есть кто.

   Чэнь позвонил комиссару Чжану. Формальность, ведь докладывать ему было не о чем.

   – Верьте людям. Наша сила – в тесной связи с народом, – так закончил Чжан их разговор. Это было неизбежно: комиссар Чжан не мог обойтись без своего любимого поучения.

   Чэнь встал и вышел на кухню. В холодильнике оставалось полмиски вареного риса. Он вытащил рис, долил воды и поставил мисочку на плиту. Стена над плитой уже не была безупречно белой. Пройдет несколько недель, и она превратится в карту, испещренную пятнами масла и сажи. Вытяжка решила бы проблему, но вытяжку он не мог себе позволить. Чэнь пошарил по полкам – не осталось ли чего-нибудь съестного. Ничего не было. Наконец он вытащил из шкафчика крошечную баночку с зернами горчицы – подарок тети из Нинбо. Добавил несколько зернышек в рис и съел водянистый ужин, стараясь поскорее проглотить.

   «Лапша быстрого приготовления „Шеф Кан“!» – стоя над плитой, он вспомнил рекламный слоган. Да, наверное, растворимая лапша в пластиковых мисочках – удобный выход из положения. Чэнь рассеянно убрал баночку с горчицей на место. Нет, постоянно покупать готовую лапшу он не может – он получает слишком мало. После того как старший инспектор Чэнь одолжил деньги своему другу, Лу Иностранцу, он вынужден был вести жизнь, похожую на жизнь Лэй Фэна в начале шестидесятых годов.

   Как старший инспектор, он получал пятьсот шестьдесят юаней в месяц плюс многочисленные доплаты под теми или иными названиями – еще двести пятьдесят юаней. За квартиру он платил на удивление мало. Вместе с коммунальными платежами на все про все уходило меньше ста юаней. Зато на еду уходила половина всех заработанных денег. Будучи холостяком, Чэнь нечасто готовил дома; питался в столовой управления.

   В последние несколько лет существенную помощь ему оказывали гонорары за переводы, но в данный момент он как раз ни над чем не работал. С тех пор как он начал заниматься делом Гуань, на переводы не хватало ни времени, ни сил – и даже интерес к подобной работе пропал. Бессмысленное какое-то дело; ничего не получается – не то что в тех детективах, которые он переводил с английского. И все-таки хотя бы еще один аванс получить вполне реально. Можно пообещать редактору, что к октябрю он представит рукопись. Кстати, это и его самого дисциплинирует, подтянет.

   Однако звонить редактору Чэнь не стал. Усевшись за стол и сдвинув пустую миску в сторону, он принялся набрасывать на листке бумаги все, что ему до сих пор удалось выяснить по делу. Скоро листок заполнился отрывочными записями, которые он собирал и хранил всю неделю, не разбирая и толком не понимая, куда они могут его привести. В конце концов, раздосадованный, он порвал бумажку на мелкие клочья. Может быть, Юй прав и они столкнулись с типичным висяком. В управлении таких нераскрытых убийств, совершенных на сексуальной почве, скопилось предостаточно.

   Чэнь понимал, что заснуть не удастся. Он часто страдал бессонницей. Бывало, скапливалось много неприятных мелочей. Отказались печатать стихотворение без объяснения причин; злобная тетка обругала в автобусе; никак не мог найти новую рубашку. Сегодня заснуть ему не давало дело Гуань.

   Ночь выдалась долгой.

   Какие мысли приходили в голову Гуань в такие же долгие ночи? Чэнь вспомнил стихотворение поэта Ван Чжанлина эпохи Тан:


Сидит во дворце молодая красотка и горя не знает,
Одетая модно, посмотрит она из окна
На ивы зеленой побеги весенние…
Вдруг к сердцу прихлынет тоска.
Как жаль, что услала любимого прочь на поиски славы.

   Чэнь живо представил, как Гуань возвращается к себе в общежитие. Осторожно идет по коридору, освещая дорогу лучом фонарика. На закопченных стенах пляшут тени… Потом она одна ворочается на своей жесткой, холодной постели. Возможно, Гуань тоже задумывалась о цене, которую она заплатила за славу.

   В чем разница?

   Тысячу лет назад, в эпоху Тан, девушка горевала потому, что услала любимого на поиски славы. В девяностых годах XX века Гуань мучилась из-за того, что сама постоянно была занята поисками славы.

   А как же он, старший инспектор Чэнь?

   Он ощутил горечь во рту.

   Около двух часов ночи, пребывая в зыбком состоянии между сном и явью, Чэнь вдруг почувствовал, что снова проголодался. Он вспомнил черствую недоеденную булочку на подоконнике.

   По аналогии с булочкой он вдруг вспомнил и кое-что другое.

   Икра!

   Чэнь пробовал икру лишь один раз в жизни. Несколько лет назад, в Клубе интернациональной дружбы в Пекине, куда в то время допускались только иностранцы. Он пришел туда вместе с одним подвыпившим профессором-англичанином, который настоял на том, что угостит его икрой. До того Чэнь читал об этом деликатесе только в русских романах. Откровенно говоря, икра не очень ему понравилась, зато потом можно было похвастаться Лу Иностранцу, в чьем мнении он немного возвысился.

   Времена меняются. Сегодня в Клуб интернациональной дружбы может прийти любой. В нескольких новых роскошных отелях также подают икру. Должно быть, Гуань побывала в одном из таких отелей, хотя немногие могли себе позволить заказать икру – по крайней мере, именно в ту ночь.

   Выяснить это будет нетрудно.

   Чэнь нацарапал слово «икра» на спичечном коробке. Теперь можно и поспать.

10

   Утро пятницы выдалось влажным.

   Следователь Юй спал плохо; полночи он ворочался и метался в постели. В результате утром он чувствовал себя разбитым, хуже, чем накануне вечером. В голове вертелись обрывки полузабытых снов.

   Пэйцинь встревожилась. Она приготовила ему на завтрак его любимые танъюань – шарики из клейкого риса – и села напротив. Юй позавтракал молча.

   Наконец, увидев, что муж собирается уходить на работу, Пэйцинь не выдержала:

   – Гуанмин, ты себя сжигаешь.

   – Да нет, просто не выспался, – ответил Юй. – Не волнуйся за меня.

   Войдя в зал заседаний, Юй почувствовал, как им снова овладевает беспокойство. По предложению комиссара Чжана им предстояло обсудить, как продвигается расследование.

   Прошла неделя с тех пор, как была создана особая следственная бригада. Несмотря на трескучие призывы начальства, они почти не продвинулись вперед. Следователь Юй работал с утра до ночи, без конца звонил по телефону, допрашивал огромное количество людей, обсуждая все возникающие версии со старшим инспектором Чэнем. Иногда он являлся с рапортом и к комиссару Чжану. И все же никаких заметных достижений не было. В обыденной практике, если за неделю расследования не удавалось обнаружить ни одной зацепки, можно было спокойно зачислять дело в разряд «нераскрытых». Юй знал это по опыту. Иными словами, настало время приостанавливать расследование и сдавать дело в архив.

   Такое в истории управления случалось не в первый раз – и не в последний.

   Юй сидел у окна и курил. Его взору открывались улицы Шанхая, серые и черные черепичные крыши домов. Вдали из труб поднимались уютные струйки белого дыма. Как выросла преступность! Вот и в сегодняшней сводке сообщается о нескольких ограблениях – каждое на более крупную сумму, чем предыдущее, – и о нескольких изнасилованиях. И это только за одну вчерашнюю ночь. Кроме того, несколько женщин задержано за нелегальное занятие проституцией – причем в районах, которые считаются спокойными.

   Поскольку в других подразделениях не хватало личного состава, ряду подобных дел присваивали гриф «особое» и передавали их бригаде, но и эти дела находились не в лучшем состоянии. После медового месяца вернулся Цин Сяотун, но на лице его блуждал такой мечтательный взгляд… Сразу становилось ясно: душа его и разум пребывают очень далеко от работы. А Лю Лунсян еще не оправился после травмы. Поскольку у старшего инспектора Чэня много времени отнимали собрания и другая общественная работа, следователю Юю пришлось взять на себя ответственность за работу отдела.

   Непонятно, зачем бросать такие силы на раскрытие убийства Гуань Хунъин?

   Разумеется, ответ был известен Юю заранее. Политическая необходимость. Он поморщился. Какая к черту политика? Самое обычное убийство.

   Однако другие так не считали. Например, комиссар Чжан, сидевший во главе стола в опрятном, но невыразительном френче, как всегда застегнутом на все пуговицы, с ручкой в руке, листал блокнот в кожаной обложке. Сколько Юй помнил, комиссар никогда ничего с ним не обсуждал, кроме политики. Интересно, о чем он думает на самом деле, этот седеющий тощий старый партиец?

   Посмотрев на старшего инспектора Чэня, который ему кивнул, Юй понял, что ему предстоит первым взять слово.

   – Мы потратили на расследование много часов. Я, со своей стороны, переговорил с генеральным директором 1-го универмага, а также с коллегами Гуань. Вдобавок я навел справки в таксомоторных парках и в ряде бюро путешествий. Хотел бы вкратце изложить несколько важных пунктов.

   Всекитайская отличница труда Гуань и в быту была образцовой личностью, всецело преданной делу коммунизма. Много времени у нее занимала партийная деятельность. Судя по всему, перед смертью она ни с кем не встречалась и у нее не было постоянного любовника. Не приходится и говорить о том, что работала она безупречно. Принимая во внимание ее пост, можно было бы предположить, что у нее были завистники, однако нет причин полагать, будто ее убили из зависти.

   Мы подробно проследили за всем, что происходило в день убийства… По словам сослуживцев, в тот день ничего необычного не произошло. Повседневная работа. Около двенадцати Гуань пообедала в рабочей столовой; во второй половине дня посетила партсобрание. Она обмолвилась сотруднице, что собирается взять несколько отгулов, но не сказала, куда поедет. Все решили, что уедет она недалеко и ненадолго. Иначе ей пришлось бы подавать письменную просьбу генеральному директору. Она этого не сделала. В последний раз ее видели в магазине примерно в семь десять, после окончания ее смены. Для нее задержки на работе не были чем-то из ряда вон выходящим. Она вернулась в общежитие, где ее видели в последний раз в десять тридцать или чуть позже. Гуань несла чемодан; предположительно, отправлялась в отпуск.

   Далее начинаются трудности. Куда она поехала? В наши дни появилось столько туристических компаний! Я проверил все списки туристов в местных бюро путешествий, но ни в одном из них имени Гуань не было. Конечно, она вполне могла путешествовать и сама. Самолет исключается; иначе она зарегистрировалась бы в какой-нибудь авиакомпании, а мы ее фамилии не обнаружили. Возможно, она поехала на железнодорожный вокзал. Но от общежития до вокзала автобусы не ходят. В таком случае ей нужно было пройти пешком до улицы Сычуаньлу, где находится остановка шестьдесят четвертого автобуса. Последний автобус по расписанию приходит туда в одиннадцать тридцать пять; после этого интервал движения составляет один час. И еще – довольно необычно, чтобы молодая женщина одна несла тяжелый чемодан по улице, рискуя опоздать на последний автобус.

   Поэтому, вне зависимости от того, как она собиралась уехать – организованно или дикарем, – разумно предположить, что Гуань, выйдя из общежития, села в такси. Однако до места назначения она не добралась. Где-то по пути убийца напал на нее, изнасиловал и убил. И убийца – не кто иной, как водитель. Это также объясняет, почему ее тело нашли в канале. У таксиста имелась возможность отвезти труп подальше и выбросить его в заброшенный канал. Таково мое предположение, и вот почему я проверял таксомоторные парки.

   Вначале я намеревался сличить копии всех квитанций, полученных водителями в ту ночь, и особое внимание уделить тем, кто в конкретные несколько часов не в состоянии представить отчет о своих передвижениях. Но, по словам руководству парка, таксисты не всегда выписывают пассажирам квитанции, поэтому проследить за их передвижениями невозможно. Более того, значительное число водителей заявляют, будто ночью у них вообще не было пассажиров, – чтобы уклониться от уплаты налога.

   – Погодите, товарищ следователь Юй, – перебил его комиссар Чжан. – Проводили ли вы расследование политических аспектов дела?

   – Что касается политических аспектов… У меня сложилось впечатление, что политика тут ни при чем. Убийца, скорее всего, не был с ней знаком. Да и ей не было смысла рассказывать таксисту о себе. Поэтому он, возможно, и не знал, кто его жертва.

   – Каковы же ваши предложения по дальнейшему расследованию? – продолжал Чжан, не шелохнувшись на стуле и не меняя выражения лица.

   – В настоящее время, – сказал Юй, – учитывая отсутствие улик и свидетелей, мы можем сделать немного. Пусть дело движется естественным образом. Насильник никогда не ограничивается одной жертвой; рано или поздно он снова нанесет удар. А пока мы будем работать в тесном взаимодействии с таксомоторным парком и бюро путешествий; возможно, вскроются какие-то новые факты. Кроме того, в таксомоторном парке мне обещали составить список возможных подозреваемых, куда включат водителей с темным прошлым. Но я его еще не получил.

   – Значит, до тех пор, пока преступник снова не нанесет удар, нам ничего не следует предпринимать?

   – Нет, мы не должны приостанавливать расследование и переводить дело в разряд нераскрытых. Я только… Хм, по-моему, ожидать быстрого раскрытия такого преступления нереально. Мы, конечно, в конце концов найдем убийцу, но на это потребуется время.

   – Сколько времени? – спросил Чжан, еще больше выпрямляясь на стуле.

   – Не знаю.

   – Товарищ, убийство Всекитайской отличницы труда – в первую очередь важное политическое дело. Об этом ни в коем случае нельзя забывать.

   Юй мог бы многое ответить, но он понимал, что сейчас не время. Старший инспектор Чэнь еще не брал слова. Юю показалось, что он прекрасно понимает позицию комиссара. Вполне возможно, убийство Гуань станет последним делом старика. Естественно, комиссару хочется поскорее раскрыть убийство и устроить как можно больше шума. Последний штрих в его послужном списке. Чжану легко рассуждать о политике, ведь ему не нужно заниматься повседневной, рутинной работой отдела.

   – Возможно, в доводах товарища Юя и есть рациональное зерно. – Перед тем как начать официальную речь, Чжан встал, раскрыл блокнот и откашлялся. – Дело непростое. Мы можем потратить много времени, прежде чем добьемся реальных результатов. Но, товарищи, перед нами – не обычное дело. Гуань была Всекитайской отличницей труда; ее знала вся страна. Она посвятила жизнь делу коммунизма. Ее трагическая смерть уже оказала сильное негативное воздействие. Я старик, пенсионер, но я не покинул пост и сейчас работаю вместе с вами. Почему? Потому, что партия поручила нам раскрыть убийство. Народ следит за нашей работой. Мы не можем потерпеть поражение. Поэтому нам нужно выработать новый подход.

   Юя в управлении считали педантом. В работе он был терпеливым, дотошным – иногда его даже называли занудой. Он знал, что можно истратить кучу времени на девяносто девять зацепок и раскрыть дело только на сотой. Так продвигалось расследование почти всех убийств. Против этого он не возражал. Просто сейчас на них свалилось столько дел сразу! Однако никаких «новых подходов» – как называл это комиссар Чжан – не было, разве что в романах, которые переводит старший инспектор Чэнь.

   – Положитесь на народ, – продолжал поучать Чжан. – Как говорил председатель Мао, в единении с народом – наша сила. Нет трудностей, какие мы не смогли бы преодолеть, заручившись поддержкой народа!

   Юй больше не мог. Ему все труднее становилось сосредотачиваться на речах комиссара, обильно сдобренных политической риторикой. На лекциях по политпросвещению Юй иногда специально садился сзади и под монотонный, убаюкивающий голос докладчика занимался медитацией. Жаль, что и сегодня нельзя помедитировать.

   Слово взял старший инспектор Чэнь:

   – Все мы понимаем важность указаний комиссара Чжана. Товарищ Юй представил нам подробный разбор хода следственных действий. Нам сейчас нелегко, особенно учитывая то, сколько дел одновременно находится у нас в производстве. Товарищ Юй проделал большую работу. Я бы даже сказал, огромную работу. И если мы еще не добились каких-то подвижек, здесь всецело моя вина. В частности, одно обстоятельство лишь недавно привлекло мое внимание. И на мысль меня натолкнула как раз речь товарища Юя.

   В отчете о вскрытии написано, что за час-два до смерти Гуань ела. Среди прочего в состав ее трапезы входила небольшая порция икры. Да-да, икры! Дорогой русской осетровой икры. В Шанхае такой деликатес подают лишь в трех-четырех самых дорогих ресторанах. Я навел справки. Трудно поверить, что Гуань отправилась ужинать в дорогой ресторан одна, да еще с тяжелым чемоданом. Время также имеет значение. Она вышла из общежития в районе половины одиннадцатого, погибла же между часом и двумя ночи. Значит, поужинала она где-то в полночь. Я доподлинно выяснил: в ту ночь ни в одном из указанных ресторанов не подавали икру посетителю-китайцу. Если мои сведения точны, это означает, что она ужинала на частной квартире. И тот, кто ее угощал, держит икру дома.

   – В этом что-то есть, – кивнул Юй.

   – Погодите. – Чжан поднял руку. – Значит, по-вашему, Гуань была знакома с убийцей?

   – Да, вполне вероятно, что убийца и Гуань были знакомы. После того как она вышла из дому, они где-то встретились и вместе поужинали. Скорее всего, у него дома. Затем они занимались сексом – помните, на ее теле не было ни синяков, ни кровоподтеков. Потом преступник убил ее, тело засунул в мешок, перетащил в машину, отвез подальше и выбросил в канал. Если убийца совершил преступление у себя дома, это вполне объясняет, почему труп оказался в мешке. Убийца боялся, как бы его не увидели соседи или прохожие, когда он перетаскивает труп. Более того, это также объясняет выбор отдаленного, заброшенного канала. Он надеялся, что тело никогда не найдут – по крайней мере, долгое время. Когда же ее найдут, то вряд ли опознают или вспомнят, с кем она встречалась.

   – Значит, вы тоже не считаете, что дело политическое? – спросил Чжан. – Хоть и выдвигаете другую версию.

   – Не знаю, политическое дело или нет, но, по-моему, некоторые обстоятельства требуют уточнения, – ответил Чэнь.

   Юя слова Чэня удивили еще больше, чем комиссара Чжана.

   Черный мешок для мусора был известной уликой, но об икре они еще не говорили. Может быть, Чэнь нарочно приберегал новый след к совещанию. Возможно, Чэнь специально сделал такой изящный, ловкий ход – как в западных детективах, которые он переводит.

   Зачем он так поступил? Чтобы произвести впечатление на комиссара Чжана?

   Юй так не думал, так как знал, что Чэнь тоже недолюбливал старика. И тем не менее икра – существенная деталь, которую он, Юй, просмотрел.

   – Но, по сведениям, полученным в универмаге, – сказал он, – перед смертью у Гуань не было ни жениха, ни любовника.

   – Это меня озадачивает, – ответил Чэнь. – Значит, здесь нужно копать поглубже.

   – Хорошо, – заявил Чжан, вставая. – Действуйте, как считаете нужным. По крайней мере, любые действия предпочтительнее, чем предложение сидеть сложа руки и ждать, пока преступник снова нанесет удар.

   Итак, следователя Юя выставили в невыгодном свете. Для комиссара Чжана он – лентяй, к тому же упустивший существенную деталь. Юй угадывал неодобрение старика по его сурово сдвинутым бровям.

   – Икра – мое упущение, – сказал он Чэню, когда они вернулись к себе в отдел.

   – Я вспомнил о ней только вчера ночью. Поэтому у меня не было времени обсудить это с вами.

   – Икра… Если честно, я даже не представляю, какова она на на вкус.

   Позже Юй позвонил жене на работу.

   – Ты знаешь, что такое икра?

   – Да, я читала о ней в русских романах XIX века, – ответила Пэйцинь, – но сама никогда ее не пробовала.

   – В твоем ресторане икру подают?

   – Ты шутишь, Гуанмин? Наш ресторанчик захудалый. Икру, должно быть, держат только в пятизвездочных отелях, таких как, например, «Цзиньцзян».

   – Она очень дорогая?

   – Крошечная порция стоит несколько сот юаней, – ответила Пэйцинь. – Отчего вдруг ты ею интересуешься?

   – Нужно по работе.

11

   Проснувшись, старший инспектор Чэнь ощутил приближение очередного приступа мигрени. Душ не очень помог. Будет трудно избавиться от боли в течение дня. К тому же ему предстоит столько дел…

   Он не был трудоголиком – в том смысле, как утверждали некоторые его сослуживцы. Однако часто ощущал прилив бодрости после того, как ему удавалось заставить себя работать, напрягая все силы.

   Он с удовольствием перелистывал только что полученный подарок – редкий сборник стихов Янь Шу. Издание на рисовой бумаге, переплетенное вручную, в темно-синем парчовом футляре. Неожиданный подарок из Пекина в ответ на посланную им статью из «Вэньхуэй дейли». В футляр была вложена записка:

...

   «Старшему инспектору Чэню

   Спасибо за стихи. Они мне очень нравятся. Извини, что не могу прислать тебе в ответ что-то свое. Пару недель назад на улице Люличан, где продают антиквариат, случайно натолкнулась на сборник Янь Шу; думаю, книга тебе понравится. Поздравляю с повышением! Лин».

   Конечно, сборник ему понравился. Он вспомнил, как сам, еще будучи бедным студентом Пекинского института иностранных языков, бродил по улице Люличан. Он любовался старинными книгами, не имея возможности купить хотя бы одну. Но нечто подобное ему довелось увидеть лишь однажды – в секции редких изданий пекинской библиотеки. Тогда Лин, увидев его восторженный взгляд, сравнила его с золотой рыбкой, которая среди книг чувствует себя в родной стихии. Должно быть, такое издание стоит целую кучу денег – но оно по-настоящему роскошное. Какая изысканная белая рисовая бумага! Как будто послание из древности. Как и его письмо, записка Лин была немногословной. Однако книга говорила сама за себя. Лин не изменилась. Она все еще любит поэзию – или его стихи.

   Надо бы написать Лин об октябрьских курсах, но Чэню не хотелось, чтобы она подумала, будто он намерен сделать политическую карьеру. Впрочем, сейчас не стоит слишком углубляться в такие мысли. Что может сравниться с майским утром, проведенным в блуждании по зеленому, поросшему плющом, миру прославленной поэтессы династии Сун!

   Чэнь пролистал страницы.

   Великолепно! Люди часто видят что-то впервые, однако у них возникает ощущение, что они уже видели это прежде – эффект дежавю. Данное явление объясняется воздействием полузабытых снов, воспоминаний, осечкой нейронов в мозгу. Каким бы ни было объяснение, у Чэня тоже возникло чувство – одновременно странное и знакомое, как облетающие цветки грушевого дерева в стихах Янь, что он проник в мир Гуань. Не выпуская книгу из рук, он вспоминал о своих студенческих годах в Пекине…

   Воспоминания накладывались друг на друга и тревожили его. Гуань перестала быть чужой и непонятной личностью. Чэню казалось, будто он давно знаком с нею. Окружающие видели в Гуань прежде всего передовика производства, образец, на который их призывали равняться; она была политически грамотной, живым воплощением партийной пропаганды. А вот он, Чэнь, представлял ее совсем другой. В ней должно было быть что-то еще. Что именно, он пока сказать не мог, но знал: пока он не сумеет решить для себя загадку, его будет мучить непреходящее чувство тревоги.

   И дело не только в икре.

   Он переговорил с множеством людей; все они отзывались о Гуань в превосходной степени. Разумеется, в политическом смысле. Никто не знал о ней как о человеке практически ничего. Казалось, она так сжилась со своей ролью, что другой играть уже не могла – ни в личной жизни, ни вообще где бы то ни было. О том же самом упомянул и следователь Юй.

   Может быть, ни на что другое у нее просто не было времени. Восемь часов в день шесть дней в неделю она должна была соответствовать своему образу передовика производства. Ей нужно было заседать в президиуме на многочисленных заседаниях и собраниях, выступать с докладами на партконференциях и съездах – и это помимо полного рабочего дня в универмаге. Конечно, если верить партийной пропаганде, ничего невозможного нет. Раньше образцом самоотверженного служения партии служил товарищ Лэй Фэн. В «Дневнике товарища Лэй Фэна», разошедшемся миллионными тиражами, ни слова не упоминалось о его личной жизни. Однако в конце восьмидесятых годов стало известно, что дневник был подделкой, фальсификацией – его по поручению ЦК партии написала группа профессиональных литераторов.

   Безупречность в политическом смысле – скорлупа. Она не подразумевает, не обязательно влечет за собой полное отсутствие личной жизни. Кстати, то же самое можно сказать и о нем самом, старшем инспекторе Чэне.

   Необходимо сделать передышку, отвлечься от дела хотя бы ненадолго. Чэнь вдруг вспомнил о мыслях, с которыми он проснулся. Он очень соскучился по Ван Фэн. Он снял было трубку, но потом передумал. Может, он торопит события? Потом он вспомнил, как она позвонила ему несколько дней назад. Вот и готовый предлог! Он пригласит ее позавтракать – они приятно проведут вместе утро, только и всего. Трудолюбивый старший инспектор народной полиции имеет право пригласить на завтрак репортера, которая написала о нем статью.

   – Доброе утро, Ван! Как дела?

   – Доброе утро. Какая рань, еще нет семи!

   – Я проснулся с мыслями о тебе.

   – Как мило! Мог бы позвонить и пораньше – хоть в три часа ночи.

   – Послушай, что я придумал. В ресторане «Персиковый цвет» снова подают утренний чай. «Персиковый цвет» совсем рядом с твоим домом. Может, выпьешь там со мной чашечку чаю?

   – Только чашечку чаю?

   – Ты ведь знаешь, что утренний чай – не только чай. Там подают и пельмени с разными начинками, и закуски в гуандунском стиле.

   – Сегодня мне обязательно нужно дописать статью. После сытного завтрака, боюсь, я уже в десять утра буду сонная. Но ты можешь найти меня на набережной Вайтань, возле дока номер семь, напротив гостиницы «Мир». Я там занимаюсь тайцзи.

   – Набережная Вайтань, док номер семь. Я знаю, где это находится, – сказал Чэнь. – Можешь подойти туда через пятнадцать минут?

   – Я еще в постели. Или ты хочешь, чтобы я побежала к тебе босиком?

   – Почему бы и нет? Значит, увидимся через полчаса. – Чэнь повесил трубку.

   Когда Ван спросила, не хочет ли он, чтобы она выбежала к нему босиком, Чэнь сразу вспомнил об их первом знакомстве. Ему стало приятно, что она тоже, оказывается, вспоминает о нем.

   Они с Ван познакомились примерно год назад. В пятницу вечером секретарь парткома Ли велел ему отправляться в редакцию «Вэньхуэй дейли». Он объяснил, что репортер по имени Ван Фэн хочет взять у него интервью. Чэнь никак не мог взять в толк, зачем репортеру «Вэньхуэй дейли» брать интервью у офицера полиции низшего ранга.

   «Вэньхуэй» размещалась в двенадцатиэтажном здании из песчаника, расположенном на улице Тяньтиньлу. Оттуда открывался великолепный вид на набережную Вайтань. Чэнь опоздал часа на два; пришлось разбираться с нарушителями правил дорожного движения. У входа за подобием стойки сидел старик. Когда Чэнь протянул ему свое удостоверение, ему сказали, что Ван сейчас нет на месте. Однако привратник был уверен, что она где-то в здании. Поэтому Чэнь сел в вестибюле. В ожидании он решил почитать книгу – сборник детективных рассказов Рут Ренделл «Занавес» в мягкой обложке. Собственно, место, где он сидел, трудно было назвать вестибюлем в полном смысле слова: просто небольшое помещение перед старомодным лифтом. Народу там было мало. Вскоре Чэнь погрузился в мир Рут Ренделл и очнулся, лишь услышав звонкое цоканье каблучков.

   Из лифта вышла высокая стройная девушка; на руке у нее висело розовое пластмассовое ведерко. Наверное, принимала душ, догадался Чэнь. В редакции «Вэньхуэй» имелся душ для сотрудников. На вид девушке было лет двадцать с небольшим. На ней была футболка с низким вырезом и шорты. Мокрые волосы подхвачены ярко-голубым шарфиком. Деревянные шлепанцы звонко хлопали по полу. Чэнь тогда подумал: наверное, студентка проходит здесь практику. Во всяком случае, она бежала резво, как студентка. А потом она оступилась и почти упала.

   Отшвырнув книжку, он вскочил и поймал ее в объятия.

   Стоя на одной ноге и опираясь на его плечо, чтобы не упасть, она пыталась босой ногой дотянуться до слетевшей тапки. Обувшись, девушка вспыхнула и отстранилась от него. Лицо ее пылало.

   Ей нечего стыдиться, с горечью подумал Чэнь, вспоминая, как мокрые волосы мазнули его по лицу. От нее приятно пахло дорогим мылом.

   Однако в старину такая тесная физическая близость уже явилась бы достаточным основанием для заключения брачного контракта. «Раз уж оказалась у мужчины в объятиях, он будет обнимать тебя всю жизнь».

   – Ван Фэн, – сказал привратник, – этот полицейский вас ждет.

   Оказалось, что она и есть тот репортер, которая собиралась взять у него интервью. Их беседа закончилась совсем не так, как он ожидал.

   Потом он еще пошутил о том, что она выбежала к нему босиком. «Выбежать босиком» – аллегория, широко распространенная в классической китайской литературе. В 800 году до нашей эры князь Чжоу, которому не терпелось встретить мудреца, призванного помочь ему объединить страну, выбежал ему навстречу босиком из дворца. Позже данное выражение употреблялось, когда кому-то не терпится встретить гостя.

   К ним это не относилось. Выйдя из лифта, она случайно оступилась, а он случайно оказался рядом и подхватил ее. Вот и все. Теперь, через год, он снова шел на встречу с ней. На пересечении набережной Вайтань и улицы Нанкинлу виднелась верхушка здания «Вэньхуэй», маячившая над зданием гостиницы «Мир».

   «Утро в объятиях набережной, в ее волосах капли росы…»

   На набережной Вайтань, несмотря на ранний час, было много народу. Люди сидели на бетонных скамьях, стояли вдоль парапета, наблюдая за темно-желтыми волнами, – был час прилива. Кто-то напевал отрывки из оперных арий; голоса смешивались с щебетанием птиц в клетках, развешанных на деревьях. Над пешеходной дорожкой, мощенной разноцветными булыжниками, дрожала майская дымка. Неподалеку от парка Хуанпу в кассу речных трамвайчиков выстроилась длинная очередь туристов. Проходя мимо паромной переправы Луцзячжуй, Чэнь увидел, как смуглый моряк показывает ученикам способ укладки тросов в бухту. Паром оказался, как всегда, переполненным; звонок – и вот он уже отплыл на противоположный берег… Люди едут на работу и по делам. Говорили, что скоро под рекой пророют туннель; тогда у шанхайцев появится другой способ переправиться на тот берег. Над водой реяли буревестники; их крылья на солнце казались ослепительно-белыми, как будто они слетели с картинки в календаре. Хотя вода в реке по-прежнему оставалась мутной, было видно, что ее все же начали очищать.

   Чэнь ускорил шаг, предвкушая радость встречи.

   Вдоль набережной люди занимались тайцзицюань. В одной из групп он заметил Ван.

   История не повторяется.

   Сейчас на ней была длинная зеленая юбка. Она выполняла комплекс упражнений «24 формы»: «Журавль расправляет крылья», «Игра на лютне», «Погладить гриву дикой лошади», «Схватить птицу за хвост». Все упражнения выполнялись легко и непринужденно, поскольку были позаимствованы из природы, – в этом и заключается сущность тайцзицюань.

   Пока Чэнь смотрел на нее, им овладело странное чувство. Нет, с упражнениями все было в порядке. Часть древнего культурного наследия, в основе которого лежит философия Даосизма: ослабление силы мягкостью, принцип инь-ян. Чэнь и сам когда-то занимался тайцзицюань, чтобы оставаться в форме. Однако он почувствовал укол ревности, заметив, что Ван была единственной молодой женщиной в своей группе. Ее черные волосы были зачесаны назад и подхвачены синим хлопчатобумажным шарфом.

   – Привет! – поздоровался он.

   – На что ты так уставился? – спросила Ван, подходя. На ногах у нее были белые теннисные туфли.

   – На мгновение мне показалось, будто ты – героиня стихотворения эпохи Тан.

   – Ну вот, опять твои цитаты и аллюзии. С кем я сегодня имею честь беседовать – с поэтом или полицейским?

   – Да ведь не мы объясняем жизнь, – ответил Чэнь, – а жизнь объясняет нас – и поэтов, и полицейских.

   Ван улыбнулась.

   – Похоже на туйшоу, – заявила она. – Не мы толкаем противника, но противник толкает нас.

   – Вижу, ты не новичок в деконструкции[9].

   – А ты – известный мастер разглагольствовать, нести поэтическую деконструктивную чушь!

   Вот еще одна причина, почему с Ван так приятно общаться. Ее не назовешь синим чулком, однако она неплохо разбирается в разнообразных литературных и философских течениях – даже в новейших.

   – Знаешь, когда-то и я практиковал тайцзицюань. И туйшоу тоже.

   – Правда? Ты меня не обманываешь?

   – Много лет назад. Должно быть, я подзабыл технику исполнения, но попробовать можно.

   Туйшоу, парные упражнения, – особая разновидность тайцзи: Двое встают друг напротив друга, прижав ладони к ладоням; они толкаются медленно, плавно, непрерывно и ритмично. Несколько пар как раз занимались туйшоу рядом с группой, выполняющей основные упражнения.

   – Все просто. Главное – находиться в постоянном контакте, – сказала Ван, плавно вскидывая руки, – и толкать не слишком сильно, не слишком слабо. Гармонично, естественно, плавно. В туйшоу ценится растворение силы нападающего до того, как тот нанесет удар.

   Она оказалась неплохой учительницей, но вскоре поняла что ее противник – не новичок. Чэнь мог бы сдвинуть ее с места в несколько первых раундов, но стоять вот так – прижав ладони к ее ладоням, двигаясь в унисон, почти не прилагая усилий, – было очень приятно. Ему не хотелось прерывать близость слишком быстро.

   В тот момент они были на самом деле близки – ее лицо, руки, тело, движения, то, как она наступала и оборонялась, глядя ему прямо в глаза сверкающими глазами.

   Чэню не хотелось слишком сильно толкать ее, но Ван потеряла терпение и вложила в свое движение чуть больше силы, чем надо. Он крутанул левой кистью, чтобы отразить ее нападение, и слегка отклонился. Едва уловимым жестом он нейтрализовал ее атаку, втянул грудь, перенес вес тела на правую ногу и пригнул ее левую руку вниз. Забывшись, Ван подалась вперед.

   Воспользовавшись возможностью, он толкнул ее назад. Она потеряла равновесие. Чэнь поспешно подхватил ее, не давая упасть. Ван густо покраснела и стала вырываться.

   С самой их первой встречи ему ужасно хотелось снова обнять ее – только уже не случайно. Однако он все время сдерживался. Сначала боялся, что она плохо о нем подумает. Возможно, сказывался и комплекс неполноценности. Потом Чэнь узнал, что она замужем; правда, позже он все время пытался об этом забыть, ведь ее замужество, как он постоянно твердил себе, было лишь номинальным. За два или три месяца до того, как он познакомился с Ван, ее приятель, Ян Кэцзя, получил разрешение поехать учиться в Японию. Отец Яна, который в то время лежал в больнице, еле слышно высказал молодым людям свое последнее желание: пусть они сходят в мэрию и получат свидетельство о браке – даже если настоящую свадьбу придется отложить до возвращения Яна из Японии. Согласно учению Конфуция, старик хотел уйти из этого мира, сознавая, что его единственный сын женился. Ван не хватило духу отказать, и она согласилась. Через пару недель ее свекор скончался, а вскоре новоиспеченный муж улетел в Японию и стал там невозвращенцем. Его решение стало для Ван ужасным ударом. Предполагалось, что жене все известно о планах мужа, но она абсолютно ничего не знала. Чэнь ей верил. Вряд ли Ян стал бы обсуждать с ней вопрос о своем невозвращении по телефону, ведь общеизвестно, что все международные звонки прослушиваются. Но сотрудники министерства общественной безопасности не поверили ей, и Ван несколько раз вызывали на допрос.

   Многие считали, что Ван следует развестись с Яном, раз он бросил ее, да еще так подставил. Сам Чэнь никогда не обсуждал с Ван ее семейную жизнь. Торопиться некуда. Он знал, что она ему нравится, но еще не решился признаться ей в своих чувствах. А пока… он просто радовался, если удавалось время от времени пообщаться с ней.

   – Ты умеешь толкаться, – сказала она, не отводя своих ладоней.

   – Нет. Я бы никогда не стал толкать тебя по-настоящему. Просто так получилось. Нет, – добавил он, глядя на ее вспыхнувшее лицо, – по зрелом размышлении я и правда хочу кое-куда тебя подтолкнуть. Может, выпьем по чашечке кофе в кафе «Риверсайд»?

   – Прямо напротив «Вэньхуэй»?

   – А что такого? – Чэнь понимал причину ее нерешительности. Велика вероятность, что их увидят вместе ее сослуживцы, которые прогуливаются по набережной. Он сам уже слышал, что в управлении о нем и Ван ходят сплетни. – Подумаешь! Сейчас не старые времена.

   – Не нужно никуда меня подталкивать, – заявила она. Кафе «Риверсайд» состояло из нескольких столиков со стульями, стоящих на большом кедровом помосте над рекой. Они взобрались наверх по серебристо-серой металлической спиральной лестнице и сели за белый пластиковый столик под большим зонтиком в цветочек. Сверху открывался прекрасный вид на Хуанпу и разноцветные суденышки, медленно отходившие от восточного берега или причаливавшие к нему. Официантка принесла им кофе, сок и стеклянную миску с фруктами.

   От свежесваренного кофе и сока исходил приятный аромат. Ван взяла бутылочку с соком и принялась жадно пить. Платок она сняла; лицо ее расслабилось, она поджала ногу, положив ее на горизонтальную перекладину стула.

   Он невольно залюбовался тем, как меняется ее лицо в солнечном свете. Всякий раз, видя Ван, он словно открывал в ней что-то новое. Когда она деловито брала интервью, то казалась едва ли не синим чулком – зрелая, задумчивая, словно обремененная грузом новостей быстро меняющегося мира. В следующую секунду она вприпрыжку выбегала ему навстречу и казалась совсем юной. А сегодня, погожим майским утром, она была типичной шанхайской девушкой – веселой, беззаботной, радующейся обществу симпатичного ей мужчины.

   На груди у Ван на тонком красном шнурке висел светло-зеленый жадеитовый амулет. Как многие молодые жительницы Шанхая, она тоже носила эти маленькие суеверные безделушки. Выпив сок, она сунула в рот пластинку жевательной резинки, откинула голову назад и выдула большой пузырь.

   Говорить не хотелось – Чэнь не испытывал в этом потребности. Он чувствовал совсем рядом ее дыхание, прохладное от мятной жвачки. Он хотел взять ее за руку, но вместо этого постучал пальцем по лежащей перед ней бумажной салфетке.

   Им овладело радостное чувство; они сидели над самой набережной.

   – О чем ты думаешь? – спросил он.

   – Какая на тебе сейчас маска – полицейского или поэта?

   – Ты уже во второй раз спрашиваешь об этом. Неужели две мои ипостаси так сильно противоречат друг другу?

   – А может, ты сейчас процветающий иностранный бизнесмен? – Ван хихикнула. – Судя по одежде – очень похоже.

   На нем был темный костюм, белая рубашка и галстук, который казался ему экзотичным – подарок от одноклассника, владельца нескольких магазинов электроники в Торонто. Одноклассник объяснил, что узор на галстуке изображает романтическую сцену из какой-то модной современной пьесы. Чэнь не рискнул бы пригласить Ван в кафе, если бы на нем сейчас была полицейская форма.

   – А может, просто влюбленный, – вдруг, как по наитию, сказал он. – Влюбленный по уши. – Он посмотрел ей в глаза, догадываясь, что полностью раскрылся. Теперь он для нее прозрачен, как вода… но только не вода в реке Хуанпу.

   – Ты просто невозможен, – засмеялась она. – Даже когда расследуешь убийство!

   Чэню стало слегка не по себе. Неужели при ней он способен забыть обо всем? А ведь сейчас по идее он должен подчинить все свои помыслы расследованию убийства! При жизни Гуань Хунъин, наверное, тоже была красивой. Как на тех фотографиях в туманных горах. Гуань там позировала в элегантных нарядах – молодая, энергичная, оживленная. Какой разительный контраст с обнаженным, раздутым телом, которое вытащили из воды в черном мешке для мусора!

   Пару минут они просто сидели за столом и молчали, глядя, как на волнах покачивается довольно древнего вида сампан. Волна ударила сампан в пестро раскрашенный борт и смыла с веревки, протянутой через всю палубу, какую-то тряпку.

   – Семейное предприятие, – заметил Чэнь. – Наверное, владельцы сейчас в каюте. Там они и живут.

   – Рваный парус обвенчан со старым веслом, – сказала она, жуя резинку.

   Пузырь метафоры переливался на солнце.

   Из каюты, накрытой брезентом, выполз полуголый малыш, словно оправдывая их сравнение, и заулыбался им, как глиняная кукла Уси.

   На секунду обоим показалось, будто река принадлежит им одним.

   «Не река, но мгновение, когда ее рябь отражается в твоих глазах…»

   В его голове рождалась строчка.

   – Ты снова думаешь о деле?

   – Нет, но раз уж ты о нем заговорила, – Чэнь вздохнул, – меня в нем кое-что озадачивает.

   – Я, конечно, не следователь, – заявила Ван. – Но может быть, тебе полезно будет обсудить свои сомнения со мной.

   Старший инспектор Чэнь знал: действительно, полезно иногда пересказать суть дела внимательному слушателю. Даже если собеседник и не выдвинет никаких конструктивных предложений, иногда вопрос, заданный под неожиданным углом – возможно, вопрос человека несведущего, – способен открыть совершенно новые перспективы и возможности. И он начал рассказывать Ван суть дела. Он не боялся делиться с ней информацией, несмотря на то что она работала репортером в «Вэньхуэй дейли». Она слушала внимательно, подперев рукой щеку. Потом подалась вперед и посмотрела ему в лицо. В ее глазах отражался утренний город.

   – Ну вот, – сказал Чэнь, повторив доводы, которые он излагал вчера на экстренном совещании особой следственной бригады. – У нас есть вопросы, но нет ответов. Единственное, что нам пока удалось установить, – десятого мая, примерно в половине одиннадцатого вечера, Гуань ушла из общежития. Она собиралась куда-то поехать на несколько дней. Мы так и не узнали, что же случилось с ней потом – кроме того, что она ела икру.

   – Больше ничего подозрительного?

   – Кое-что вообще-то есть. Не то чтобы подозрительное, просто для меня это как-то бессмысленно. Она собиралась в отпуск, но никто не знал куда. Обычно отпускники охотно делятся с сослуживцами своими планами.

   – Это правда, – кивнула Ван. – А может, она просто устала постоянно находиться в центре внимания и ей хотелось побыть одной?

   – Вполне вероятно, но в целом уж очень она скрытничала. Следователь Юй навел справки во всех бюро путешествий. Ни в одном она не регистрировалась.

   – А может, она путешествовала самостоятельно?

   – Вполне возможно, но, по-моему, вряд ли незамужняя молодая женщина станет путешествовать одна – без своей компании или мужчины. Такова моя гипотеза, и икра в нее вписывается. Более того, в октябре прошлого года она уже ездила отдыхать. Нам известно, где она была, – в Хуаншане, в Желтых горах. Но была ли она там одна, вдвоем или с тургруппой, мы не знаем. Юй наводил справки, но ничего определенного выяснить не удалось.

   – Странно, – сказала Ван, задумчиво полузакрыв глаза– В Хуаншань не ходят поезда. В Уху надо делать пересадку на автобус, а от конечной остановки автобуса до гор еще пройти пешком довольно большое расстояние. Да еще устроиться в отель – часто это очень трудно. Если ехать с туристической группой, можно сэкономить кучу денег – и нервов. Я бывала там, я знаю.

   – Да, и вот еще что. Судя по записям в универмаге, она отдыхала в горах дней десять, с конца сентября и первую неделю октября. Следователь Юй позвонил во все тамошние отели. Но ее имени нет в списках постояльцев за тот период.

   – Ты уверен, что она была именно там?

   – Абсолютно уверен. Она показывала сослуживицам фотографии, сделанные в горах. Да я и сам видел несколько снимков у нее в альбоме.

   – Наверное, у нее очень много снимков.

   – Для молодой симпатичной женщины – маловато. – Чэнь покачал головой. – Но некоторые из них очень хороши.

   В самом деле, похоже было на то, что некоторые снимки делал профессионал. Например, он прекрасно помнил фотографию Гуань, прислонившейся к знаменитой горной сосне. В распущенные черные волосы как бы вплетались белые облака. Такому снимку место на обложке какого-нибудь рекламного проспекта.

   – Есть ли снимки, где Гуань находится в обществе других людей?

   – Конечно, и даже очень много. Например, на одной фотографии ее запечатлели с самим товарищем Дэн Сяопином.

   – А во время отдыха в горах? – Ван взяла с блюда длинными тонкими пальцами гроздь винограда.

   – Не помню точно, по-моему, нет…

   Это тоже необходимо исследовать поподробнее.

   – Допустим, Гуань путешествовала совершенно одна. – Ван обрывала виноградины с грозди. – Но ведь во время отдыха она наверняка с кем-нибудь познакомилась – например, с соседкой по номеру в отеле. Может, она с кем-то обменивалась впечатлениями о местных красотах, потом они фотографировали друг друга по очереди…

   – И возможно, снимались вместе. Ты совершенно права, – кивнул Чэнь. – А у некоторых туристов могли быть бирки с именами на одежде.

   – Бирки? Да, – кивнула Ван, – если они путешествовали с группой.

   – Я пролистал все ее фотоальбомы, – Чэнь украдкой бросил взгляд на часы, – но можно просмотреть их еще раз.

   – И как можно скорее. – Ван положила виноградины на блюдце.

   На фоне ее красивых пальцев виноград казался зеленоватым, почти прозрачным.

   Он непроизвольно подался вперед и накрыл ее ладони своими. Их объединяло некое взаимопонимание, что ему очень нравилось. Но и торопиться ни к чему. Старший инспектор Чэнь ощущал необходимость все хорошенько осмыслить.

   Ван покачала головой; она как будто собиралась что-то сказать, но потом раздумала.

   – В чем дело?

   – Я беспокоюсь за тебя. – Слегка нахмурившись, она выдернула руку.

   – Почему?

   – Ты просто одержим этим делом, – мягко сказала она, вставая с места. – Человек честолюбивый не обязательно несносен, но ты, товарищ старший инспектор, заходишь слишком далеко.

   – Да нет, ничего я не одержим, – возразил он. – Просто я смотрел на тебя и вспоминал двустишие:


Вспоминая о твоей зеленой юбке,
Я легко-легко ступаю по траве.

   – Не прикрывайся цитатами! – заявила Ван, поворачивая к лесенке. – Я знаю, как много для тебя значит твоя работа.

   – Не так много, как ты думаешь, – возразил Чэнь, качая головой, как она. – И уж конечно, не так много, как твоя работа – для тебя.

   Ван поспешила сменить тему:

   – Как поживает твоя мама?

   – Хорошо. Все ждет, пока я повзрослею; намекает, что не прочь стать бабушкой.

   – Сначала повзрослей.

   Иногда Ван бывала язвительной, но, возможно, у нее просто срабатывал защитный механизм. Чэнь рассмеялся:

   – Как насчет того, чтобы встретиться в ближайшие выходные?

   – Чтобы поговорить о расследовании? – добродушно поддразнила она.

   – Если хочешь, – сказал он. – А еще мне хочется поужинать с тобой у меня дома.

   – Ладно, я с удовольствием, только не в эти выходные, – сказала Ван. – Сверюсь со своим ежедневником. Я не гурман, как твой приятель, Лу Иностранец, но неплохо готовлю острые овощи по-сычуаньски. Как тебе мое предложение?

   – Просто здорово!

   Она повернулась к нему; на лице ее играла загадочная улыбка.

   – Провожать меня до работы не обязательно.

   Чэнь закурил и стал смотреть, как Ван переходит улицу. Вот она остановилась на «островке безопасности», пережидая, пока можно будет идти дальше. Там она оглянулась; зеленая юбка заплескалась вокруг ее длинных ног. Ее улыбка наполнила его удивительным чувством цельности. Прежде чем свернуть в переулок, выходящий к зданию «Вэньхуэй», она помахала ему рукой.

   В последнее время он все чаще думал о них двоих – и о совместном будущем.

   В политическом смысле Ван Фэн не является для него идеальной парой. На ее будущее сильно повлияло предательство так называемого мужа. Даже если она с ним разведется, пятно в ее биографии все равно останется. Все не имело бы такого большого значения, не будь он, Чэнь, старшим инспектором полиции. Поскольку же он «делал карьеру по партийной линии», он знал, что руководящие органы следят за каждым его шагом. Впрочем, следят за ним и некоторые его коллеги; они только порадуются, если он сам перечеркнет свою карьеру подобным союзом.

   Замужняя женщина – хотя замужем она чисто номинально – тоже «нежелательная связь».

   Чэнь отшвырнул окурок. Одно решение он уже принял: он пойдет на улицу Цинхэлу пешком, а не поедет в автобусе. Ему нужно немного подумать.

   Пересекая «островок безопасности», Чэнь легко ступал на зеленую траву.

12

   Майское утро было ярким; несмотря на раннюю жару, воздух был свеж.

   Транспорт, стоявший в длинной пробке на улице Хэнаньлу, издавал сердитое рычание. Перейдя улицу перед стоящими машинами, старший инспектор Чэнь похвалил себя за то, что решил прогуляться пешком. Везде ведется новое строительство, и знаки «Объезд» появляются, как грибы после дождя, еще больше осложняя транспортную проблему. Возле книжного магазина «Восток» сносили еще одно старое здание. На его месте скоро появится пятизвездочный отель. Мимо проехала красная иномарка с открытым верхом. Девушка, сидящая рядом с водителем, помахала рукой почтальону, припозднившемуся с утренним обходом.

   Шанхай быстро меняется. И люди тоже.

   А еще – работа все больше и больше затягивает его. Тем не менее по пути Чэнь не утерпел, зашел в книжный магазин и несколько минут рылся в сборниках стихов. Старший инспектор Чэнь не настолько был поглощен делом – а заодно и его политической важностью для его будущей карьеры.

   Наверное, какая-то часть его души всегда была книжной, испытывала ностальгию по прошлому и стремилась к самоанализу. Он сентиментален или даже чувственен в том смысле, какой вкладывали в эти слова авторы классических китайских литературных произведений: «Благоухание красных рукавов толкает к ночному чтению». Но в нем была и другая сторона. Не противоположная романтизму, но, скорее, реалистичная. Хотя он вовсе не так тщеславен, как заявила ему Ван в кафе. В голову пришла строчка, запомнившаяся ему со студенческих лет: «Самое бесполезное существо – это бедный книжный червь». Автор строчки – генерал Гао Ши, прославленный военачальник, живший в эпоху династии Тан, и одновременно первоклассный поэт.

   Генерал Гао наблюдал, как некогда процветающий дом Тан разрушался из-за голода, коррупции и войн. Поэт-генерал взял на себя ответственность за страну – в силу своего политического положения.

   Сегодня Китай снова переживает эпоху глубинных перемен. Меняются устоявшиеся системы взглядов. На таком историческом перепутье Чэнь также склонен был считать, что он способен добиться большего как старший инспектор полиции, чем просто поэт. Пусть он и не генерал Гао, но в его силах помочь изменить жизнь окружающих его людей к лучшему. Например, раскрывая преступления.

   В Китае и, возможно, в других странах тоже помочь ближним легче с позиции силы, думал старший инспектор Чэнь, вставляя ключ в замок комнаты Гуань в общежитии.

   К его досаде, надежда, которая побудила его совершить второй визит в комнату Гуань, быстро испарялась. Он стоял под портретом товарища Дэн Сяопина и размышлял. В фотографиях он тоже не усмотрел ничего нового, хотя нашел несколько штук, запечатлевших Гуань в горах. Яркие образы. Яркие цвета. Стоя у знаменитой сосны, она улыбалась в камеру. Подняв взгляд к горной вершине, она воздевала руки вверх, к белым облакам. Сидя на обломке скалы, опустила босые ноги в горный ручей.

   Один снимок был сделан в номере отеля. Полуодетая Гуань сидела на подоконнике, грациозно болтая длинными ногами под короткой легкой юбкой. Утреннее солнце просвечивало сквозь ее тонкую хлопчатобумажную блузку, отчего прорисовывались очертания грудей и овал живота. За ней в окне зеленел поросший лесом горный хребет.

   Несомненно, она действительно побывала в Желтых горах. Однако Чэнь не увидел ни одного снимка, на котором Гуань была бы снята с кем-то еще. Неужели она до такой степени страдала нарциссизмом?

   Как говорила утром Ван, маловероятно, чтобы Гуань путешествовала совершенно одна, без спутников. Но допустим, спутники у нее все же были. Возникает следующий вопрос: кто сделал все эти фотографии? Кто проявил их, напечатал и отдал ей? Некоторые снимки были сделаны с разных углов или со значительного расстояния. Трудно поверить, что ей удалось снять себя самостоятельно. Среди ее вещей не нашлось даже фотоаппарата. Ни единой катушки фотопленки в ящиках комода – ни пустой, ни проявленной.

   Чэню показалось, что сам товарищ Дэн Сяопин сочувственно кивает ему, огорченный его неудачей.

   В голову пришло сравнение, почерпнутое в переведенном им детективе. Полицейские похожи на заводных игрушечных солдатиков. Они бегают, суетятся, жестикулируют, много дней, месяцев или даже лет носятся по кругу, ничего как будто не делая. А потом их убирают на полку – завод кончился, играть надоело.

   Что-то в деле Гуань не давало ему покоя. Смутное, мучительное ощущение, пока необъяснимое. Впрочем, Чэнь подозревал, что возникшее ощущение не связано с его работой.

   Неожиданно он ощутил острый голод. Со вчерашнего дня он ничего толком не ел – только утром выпил чашку черного кофе в кафе «Риверсайд». Он направился в захудалый ресторанчик через дорогу. Выбрал скрипучий деревянный столик на тротуаре и снова заказал пампушки с говяжьим бульоном. Сначала ему принесли бульон, на поверхности которого плавал мелконарезанный зеленый лук. Как и в прошлый раз, пампушки пришлось подождать. В ресторане имелся лишь один большой вок для жарки.

   Не каждый день полицейским удается чего-то добиться, думал Чэнь, закуривая. В свежем воздухе запахло сигаретами «Пион». Он бросил взгляд на противоположную сторону улицы. Его внимание привлекла старуха, стоявшая у поворота в переулок. Похожая на статуэтку на скрюченных ногах, она продавала мороженое с древней тележки. Морщинистое лицо огрубело на ветру и стало похожим на обломок Великой стены с рекламной открытки. Несмотря на жару, на старухе было черное платье из домотканой материи. Платье походило на закопченное стекло, через которое смотрят на солнечное затмение. На старухе была красная нарукавная повязка, живо напомнившая о прошлом: «Лучшей работнице социалистической уличной торговли». Не иначе как старуха слегка тронулась – иначе не нацепила бы сейчас эту древнюю повязку. Однако лет пятьдесят-шестьдесят назад она вполне могла быть одной из хорошеньких девушек, которые стояли, улыбаясь, прислонившись голыми плечами к голой стене; они увещевали покупателей под яркими газовыми фонарями, запуская в молчаливую ночь тысячу кораблей.

   В свое время Гуань, возможно, тоже превратилась бы в старую, сморщенную, похожую на ворону старуху, как эта уличная торговка, утратившую связь с временем и пространством, никому не нужную, никем не замечаемую.

   Чэнь заметил, что у дверей общежития собралась небольшая толпа молодых людей. Казалось, они ничего особенного не делают – стоят, скрестив руки на груди, насвистывают разные мелодии, разглядывают прохожих. Потом, увидев, что они толпятся возле пристроенной к общежитию фанерной будки, Чэнь понял: должно быть, молодые люди ждут своей очереди позвонить. В будке хозяйничал седовласый старик. Вот он снял с одного аппарата трубку, передал ее женщине средних лет, стоявшей за дверью, принял от нее несколько монет и бросил их в коробку. Женщина начала разговаривать, а старик уже снимал трубку с другого аппарата. На сей раз он что-то записал. Потом вышел из будки и подошел ко входу в общежитие. В одной руке у него был мегафон, а в другой – клочок бумаги. Наверное, к телефону просили кого-то из жильцов. Поскольку провести личный телефон в Шанхае считалось огромной удачей, такие общественные телефоны оставались нормой. Большинство горожан звонили по телефону именно так.

   И Гуань тоже…

   Чэнь вскочил, не дожидаясь, пока ему принесут пампушки, и бросился через дорогу, к общежитию.

   Старику было уже под семьдесят, но он хорошо сохранился. На нем была приличная одежда; он держался скромно, но с достоинством. В другом окружении он бы мог походить на высокопоставленного партийного работника. На столе, между телефонными аппаратами, лежала книга – «Троецарствие» с бамбуковой закладкой. Увидев Чэня, старик внимательно посмотрел на него.

   Старший инспектор Чэнь показал ему свое удостоверение.

   – Да, знаю, вы ведете здесь расследование, – кивнул старик. – Меня зовут Бао Гочжан, но все называют меня просто дядюшкой Бао.

   – Дядюшка Бао, я хочу задать вам несколько вопросов о товарище Гуань Хунъин. – В будку Чэнь не входил – в ней не было места для двоих. – Буду очень признателен вам за помощь.

   – Товарищ Гуань была славным членом партии. Помочь вам мой долг, ведь я вхожу в состав домового комитета, – с серьезным видом проговорил дядюшка Бао. – Сделаю для вас все, что смогу.

   В некотором смысле члены домовых комитетов подменяют собой участковых полицейских. Они работают в тесном сотрудничестве с полицейскими участками. Домком занимается вопросами, выходящими за пределы компетенции трудовых коллективов, – обеспечивает явку на еженедельные политсобрания, проверяет, нет ли в какой квартире непрописанных жильцов, организует дневные ясли для малышей, распределяет талоны на продукты, ведает квотами на деторождение, разрешает споры между соседями или членами семьи и, что самое главное, следит за всеми жителями. Комитет обязан сообщать в полицию обо всем подозрительном; в личном деле каждого гражданина обязательно есть характеристика домкома. Таким образом, с помощью членов домовых комитетов осуществляется эффективный надзор за всеми гражданами. Бывали случаи, когда домкомы на самом деле помогали полиции раскрывать преступления и ловить преступников.

   – Извините, я не знал, что вы член домкома, – сказал Чэнь. – Иначе обязательно поговорил бы с вами раньше.

   – Всю жизнь проработал на 4-м сталеплавильном комбинате. Четыре года назад вышел на пенсию и скоро понял: буду сидеть без дела – мои старые кости совсем заржавеют. Вот я и вызвался ведать телефонной службой. И потом, за мою работу мне немного приплачивают.

   В то время как руководили домкомами освобожденные кадровые работники, большинство простых членов комитетов были пенсионерами, старыми рабочими. За свою службу они получали небольшую прибавку к пенсии. В свете высокой инфляции начала девяностых годов доплата была нелишней.

   – Вы занимаетесь очень нужным и полезным делом, – сказал Чэнь.

   – Да, кроме того, что я обслуживаю телефон, я еще и охраняю общежитие, – закивал дядюшка Бао, – и заодно слежу за безопасностью во всем переулке. В наши дни лишняя осторожность не помешает.

   – Да, вы правы. – Чэнь заметил, что зазвонили одновременно два телефона. – Должно быть, вы постоянно очень заняты.

   На деревянной полке за маленькими окошками стояли четыре аппарата. На одном красовалась табличка: «ТОЛЬКО ДЛЯ ВХОДЯЩИХ ЗВОНКОВ». По словам дядюшки Бао, маленькую телефонную станцию завели ради удобства только жильцов общежития, но сейчас телефоном могут пользоваться также и жители переулка – всего за десять фэней.

   – Когда кому-то звонят, я записываю в блокнот имя адресата и номер, по которому нужно перезвонить, отрываю страничку и передаю записку адресату. Если звонят жильцу общежития, я подхожу ко входу и выкрикиваю номер комнаты в громкоговоритель.

   – А если звонят людям, которые не живут в общежитии?

   – У меня есть помощница. Она бегает к ним и сообщает о звонке: кричит в мегафон под окнами.

   – И они приходят к вам и перезванивают, так?

   – Да, – кивнул дядюшка Бао. – Вот когда у всех будут домашние телефоны, придется мне и впрямь уходить на пенсию.

   – Дядюшка Бао! – В будку втиснулась молоденькая девушка с серым мегафоном в руках.

   – А вот и помощница, о которой я говорил, – оживился дядюшка Бао. – Она передает жителям окрестных переулков, когда им звонят.

   – Ясно.

   – Сюсю, это товарищ старший инспектор Чэнь, – сказал дядюшка Бао. – Нам со старшим инспектором Чэнем нужно кое о чем потолковать. Ты пока присмотри тут за всем, ладно?

   – Конечно, присмотрю.

   – Не очень-то подходящая работа для молодой девушки, – вздохнул дядюшка Бао, труся через дорогу. – Но другого места ей сегодня не найти.

   Пампушки еще не принесли, а вот бульон уже остыл. Чэнь заказал еще миску супа для дядюшки Бао.

   – Как успехи в расследовании?

   – Не очень. И ваша помощь может оказаться для нас очень важной.

   – Чем могу – помогу.

   – Поскольку вы здесь весь день, вы, наверное, знаете, к кому приходят гости. Что можете сказать о товарище Гуань?

   – К ней приходили друзья или сослуживцы, но нечасто. Один или два раза я видел ее со знакомыми. Вот, пожалуй, и все – за все три года, что я здесь служу.

   – Что это были за люди?

   – Знаете, я толком не припомню. Извините.

   – Она часто звонила по телефону?

   – Да, чаще других жильцов.

   – А ей звонили часто?

   – Да, я бы сказал, довольно часто, – задумчиво проговорил дядюшка Бао. – Но что тут удивительного? Она – Всекитайская отличница труда; ей часто надо было посещать собрания, съезды…

   – Было ли в ее звонках что-то необычное?

   – Ничего такого я не заметил. Знаете, звонят часто, и я постоянно занят.

   – Может, вы что-нибудь услышали?

   – Товарищ старший инспектор, подслушивать чужие разговоры нехорошо. – Дядюшка Бао укоризненно покачал головой.

   – Вы правы, дядюшка Бао. Простите за мой неприличный вопрос. Все потому, что дело для нас представляет большую важность.

   Разговор прервала официантка, которая принесла пампушки.

   – Но… если уж говорить о чем-то необычном… раз вы упомянули об этом, возможно, что-то и было, – заявил дядюшка Бао, откусывая кусок. – Телефон официально работает с семи утра до семи вечера. Ради здешних жильцов, которые работают в вечернюю смену, мы продлили часы работы станции до одиннадцати вечера. Насколько я помню, Гуань часто звонила кому-то довольно поздно – после девяти-десяти вечера. Особенно последние полгода.

   – Что здесь не так?

   – Все так, просто необычно. Ведь 1-й универмаг закрывается в восемь.

   – Ну и что?

   – Значит, у тех, кому она звонила, имеется личный телефон.

   – А может, она звонила своему начальнику.

   – Даже я в такое время не стал бы звонить начальнику. А тем более она – молодая незамужняя женщина…

   – Да, вы очень наблюдательны.

   Безусловно, подумал Чэнь, у члена домкома есть не только уши, но и мозги.

   – Наблюдать за всем, что происходит, – мой долг.

   – Значит, вы считаете, что перед смертью у нее кто-то был?

   Дядюшка Бао ответил не сразу.

   – Возможно… Насколько я помню, чаще всего ей звонил мужчина. Он говорил с сильным пекинским акцентом.

   – Дядюшка Бао, а можно ли как-то выяснить, с какого номера ей звонили?

   – Когда звонила она – нет. Узнать, какой номер она набирала, невозможно. Но что касается тех случаев, когда звонили ей, номера телефонов легко восстановить по записям. Видите ли, мы записываем номер позвонившего на листе блокнота и дублируем его на корешке. Если кто-то случайно потеряет записку с телефоном, номер звонившего всегда можно восстановить.

   – Неужели?! И вы сохраняете все корешки?

   – Не все. Иногда сразу выбрасываем. У меня хранятся корешки за несколько последних недель. Я пороюсь – может, что и найду для вас. Но на это понадобится время.

   – Это было бы замечательно, – сказал Чэнь. – Большое вам спасибо, дядюшка Бао. Ваши сведения необычайно ценны для нас!

   – Всегда пожалуйста, товарищ старший инспектор.

   – И вот еще что. Не звонили ли ей десятого мая? То есть в ту ночь, когда ее убили.

   – Десятого мая был… четверг, дайте-ка вспомнить. Мне придется проверить корешки. Здесь, в будке, места мало, сами видите; почти все корешки я храню дома.

   – Если что-нибудь найдете, сразу звоните мне, – сказал Чэнь. – Не знаю, как выразить вам мою благодарность.

   – Не стоит благодарности, товарищ старший инспектор. – Дядюшка Бао покачал головой. – Для чего же еще нужны члены домкома?

   На автобусной остановке Чэнь обернулся и мельком увидел, что старик снова трудится в своей будке; приложив трубку к плечу, кивает, что-то помечает на листке бумаги, другой рукой протягивает в окно еще один листок. Сознательный член домкома. Скорее всего, и член партии.

   Неожиданный след: все-таки незадолго до смерти Гуань, оказывается, встречалась с мужчиной.

   Вот только непонятно пока, почему она держала свою связь в такой тайне. Чэнь больше не был уверен в том, что дело носит политический характер. Он вспомнил Ван, ее зеленый жадеитовый амулет, болтающийся на тонком красном шнурке. Именно после слов Ван он решил заново посетить общежитие. Значит, ее амулет и ему принес удачу! Но в тот миг, когда он с трудом втиснулся в автобус, удача его покинула. Прижатый между другими пассажирами к двери, он подался вперед и врезался в толстуху средних лет, в мокрой от пота, почти прозрачной, цветастой блузке. Чэнь изо всех сил старался держаться от толстухи подальше, но безуспешно. Из-за того, что повсюду велось строительство, состояние дорожного полотна было не из лучших. Бесконечные толчки делали поездку почти невыносимой. Несколько раз водитель вынужден был прибегать к экстренному торможению, и толстая соседка Чэня теряла равновесие и врезалась в него. Это вам не туйшоу! Чэнь слышал, как толстуха ругается себе под нос, хотя в том, что она падала, никто не был виноват.

   Наконец он сдался и соскочил на улице Шаньдунлу, не дожидаясь, пока автобус доедет до управления полиции.

   Свежий ветерок показался ему божественным.

   Семьдесят первый автобус. Возможно, тот самый автобус, на котором Гуань каждый день ездила на работу, а с работы – домой, в общежитие.

   И только когда старший инспектор Чэнь вернулся домой, скинул форму и лег на кровать, он вспомнил о том, что могло служить слабым утешением для Гуань. Хотя Гуань не была замужем, в конце жизни у нее явно кто-то появился. Так что ей было не так одиноко. У нее был человек, которому она звонила после десяти вечера. Сам Чэнь никогда не звонил Ван поздно вечером. Она жила с родителями. Дома у нее он был лишь однажды. Старые, не в меру щепетильные, воспитанные по старым понятиям, они не слишком дружелюбно отнеслись к человеку, который явно симпатизировал их замужней дочери.

   Интересно, что сейчас делает Ван? Жаль, что нельзя позвонить ей, рассказать, что его карьерные достижения, как бы ни были они благотворны, – не более чем утешительный приз за отсутствие личного счастья.

   Была тихая летняя ночь. Лунный свет пробивался сквозь подрагивавшую листву; одинокий уличный фонарь отбрасывал мерцающий желтый свет на землю. Из открытого окна дома напротив слышались звуки скрипки. Мелодия была знакомой, но названия Чэнь припомнить не мог. Не в силах уснуть, он закурил.

   Должно быть, Гуань тоже испытывала приступы острого одиночества во время бессонницы в тесной общежитской комнатушке.

   В ночи он вдруг вспомнил окончание одного стихотворения Мэтью Арнольда:


Пребудем же верны,
Любимая, – верны любви своей!
Ведь мир, что нам казался царством фей,
Исполненным прекрасной новизны,
Он въявь – угрюм, безрадостен, уныл,
В нем ни любви, ни жалости; и мы,
Одни, среди надвинувшейся тьмы,
Трепещем; рок суровый погрузил
Нас в гущу схватки первозданных сил [10].

   Несколько лет назад он перевел это стихотворение на китайский. Ломаные, неровные строки, так же как и обрывистые, почти сюрреалистические переходы, наложения, сопоставления, понравились ему. Перевод появился в «Чтении и понимании» вместе с его сопроводительной статьей, в которой он объявлял «Дуврский берег» Арнольда самым печальным любовным стихотворением Викторианской эпохи. Однако он больше не был уверен в том, что «Дуврский берег» является эхом разочарованного западного мира. По словам Деррида, всякое прочтение неверно. И даже его, старшего инспектора Чэня, можно прочитать и истолковать по-разному.

13

   Суббота в конце мая снова была ясной и погожей.

   Семейство Юй поехало на экскурсию в Сад Роскошных зрелищ, что в шанхайском округе Цинпу.

   Пэйцинь здесь была в своей стихии; она захватила с собой книгу «Сон в Красном тереме»[11]. Она давно уже мечтала побывать здесь.

   – Смотри, там та самая бамбуковая роща, где Сянъюань дремлет на каменной скамье, а Баоюй стоит и смотрит на нее, – сказала Пэйцинь, увлеченно листая страницы в поисках нужной главы.

   У Циньциня тоже было хорошее настроение; он носился вокруг, то исчезая в старинном китайском парковом лабиринте, то появляясь вновь.

   – Сфотографируй меня у Киноварного павильона, – попросила Пэйцинь.

   Юю было грустно, но он всячески старался скрыть свое настроение от жены. Он понимал, как много этот парк означает для Пэйцинь. Группа туристов тоже остановилась у беседки, и экскурсовод начала восхвалять чудо древней архитектуры. Пэйцинь внимательно слушала и на некоторое время забыла о нем. Юй стоял в толпе, кивая, но думая о своем.

   В управлении на него сильно давили. Работать с комиссаром Чжаном было неприятно – особенно после последнего совещания особой следственной бригады. Старшего инспектора Чэня еще можно терпеть, но он, очевидно, припрятал в рукаве какой-то козырь. Партийный секретарь, который благоволит Чэню и Чжану, всячески давит на него, Юя, а ведь он даже не главный в следственной бригаде! Не говоря уже о том, что на него свалились все остальные дела бригады.

   После нового похода к таксомоторному парку и турагентствам выяснить удалось мало. На объявление о награде всем, заметившим что-то подозрительное в ту ночь в районе канала Байли, так никто и не откликнулся. Впрочем, иного Юй и не ожидал.

   Самому Чэню тоже ничего не удалось узнать в версии насчет икры.

   – Парк разбит в XX веке в точном соответствии с романом «Сон в Красном тереме», произведением классической китайской литературы, самым известным романом, который пользуется особой славой начиная с середины XIX века, – бойко частил экскурсовод, держа в руке сигарету с длинным фильтром. – Не только резные ставни, двери и деревянные колонны точно соответствуют дизайну, но и мебель отражает удобства того времени. Взгляните только на тот бамбуковый мостик! И на папоротниковый грот. Вы как будто вступаете на страницы романа.

   В самом деле, Сад Роскошных зрелищ был настоящим подарком для любителей романа. Пэйцинь уже пять или шесть раз просила мужа поехать сюда. Отложить визит было невозможно.

   Поросшая мхом тропинка вела в просторный павильон с продолговатыми витражными окнами. Изнутри внутренний садик казался прохладным и манящим. Но Юю уже расхотелось бродить по парку. Стоя рядом с Пэйцинь в толпе туристов, он казался себе полным идиотом, которому здесь не место. Однако он усердно делал вид, что ему так же интересно, как и всем остальным. Многие беспрерывно щелкали затворами фотоаппаратов. У грота странной формы стояла импровизированная будка фотографа, где желающие могли взять напрокат костюмы и украшения – якобы эпохи Мин. Какая-то девушка позировала в тяжелом древнем золотом головном уборе, а ее приятель переодевался в шелковый халат с вышитыми драконами. Пэйцинь тоже преображалась благодаря великолепию Сада; она деловито сравнивала комнаты, каменные беседки и круглые ворота с картинами, созданными в ее воображении. Глядя на жену, Юй почти поверил в то, что она – одна из героинь романа и ждет, что из бамбуковой рощи вот-вот выйдет Баоюй – молодой и красивый герой.

   Пэйцинь не упустила возможности поделиться знанием классической китайской литературы с Циньцинем.

   – Когда Баоюю было столько же лет, сколько сейчас тебе, он уже знал наизусть Четырехкнижие[12].

   – Четырехкнижие? – переспросил Циньцинь. – В школе нам о нем не рассказывали.

   Не получив от сына ожидаемого ответа, Пэйцинь повернулась к мужу.

   – Знаешь, ведь это, должно быть, тот ручей, где Дайюй хоронит облетевший цветок! – воскликнула она.

   – Дайюй хоронит цветок? – растерялся Юй.

   – Помнишь стихотворение Дайюй: «Сегодня я хороню цветок, но кто похоронит завтра меня?»

   – Ах, вот ты о каком стихотворении!

   – Гуанмин, – Пэйцинь нахмурилась, – твои мысли где-то блуждают!

   – Нет, что ты! Я наслаждаюсь каждой проведенной здесь минутой, – поспешил заверить жену Юй. – Но я читал «Сон в Красном тереме» очень давно – когда мы с тобой еще были в Юньнани, помнишь?

   – Куда пойдем дальше?

   – Если честно, я немного устал, – признался Юй. – Давай сделаем так. Вы с Циньцинем пойдете дальше, во внутренний садик. А я посижу здесь несколько минут, докурю, а потом догоню вас.

   – Хорошо, только много не кури.

   Юй смотрел, как Пэйцинь ведет Циньциня в привлекательный своей необычностью внутренний дворик через ворота в форме тыквы. Казалось, ноги сами несут ее – как будто она возвращалась в родной дом.

   Только вот он не Баоюй и никогда не собирался им становиться. Он – сын простого полицейского. И сам полицейский. Юй раздавил окурок подошвой ботинка. Он старается быть хорошим полицейским, но ему все труднее.

   Пэйцинь другая. Нет, она не жалуется. И даже вроде бы довольна жизнью. Трудясь бухгалтером в ресторане, она прилично зарабатывает, вместе с чаевыми выходит около пятисот юаней в месяц. Сидит в крошечном отдельном кабинетике; ей не приходится общаться с посетителями. И дома, как она часто уверяет мужа, ее тоже все устраивает, несмотря на то что комната у них очень маленькая.

   Но Юй понимал: жизнь Пэйцинь могла бы сложиться совсем по-другому. Например, как у Дайюй или Баочай, одной из талантливых красавиц из знаменитого романа.

   В начале «Сна в Красном тереме» говорится о «Двенадцати шпильках» – двенадцати красавицах, которым суждено выполнить свою любовную карму, ниспосланную каждой из них небесной волей Судьбы. По мнению автора, любовная связь заранее предначертана любовникам, бродящим под луной в Саду Роскошных зрелищ. Конечно, «Сон в Красном тереме» – вымысел. Но ведь и в реальной жизни случаются вещи куда более странные, чем в романах.

   Он полез за очередной сигаретой, но в пачке больше ничего не осталось. Он повертел в руках мятую обертку от «Пиона». По карточкам ему в месяц полагалось всего пять пачек высококачественных сигарет, таких как «Пион» или «Великая стена». Он уже выкурил свой лимит. Юй полез в нагрудный карман и достал металлический портсигар, где держал самокрутки, которые скручивал втайне от Пэйцинь: жене не нравилось, что он много курит.

   Они с Пэйцинь знакомы с раннего детства.


Друзья детства вместе играют;
На бамбуковых лошадках друг за другом гоняют,
Срывая незрелые цветки со сливы.

   Доктор Ся подарил им на свадьбу красиво переписанные на двух красных шелковых лентах эти строки из «Чжанганской песни» Ли Бая.

   Их детство вовсе не было таким романтически невинным. Пэйцинь с родителями переехала в тот квартал, где жила семья Юя, в начале шестидесятых. Они вместе ходили в среднюю школу, а потом учились в старших классах. Однако они не искали общества друг друга; предпочитали держаться на расстоянии. В Китае шестидесятые годы были революционным пуританским периодом. И речи быть не могло о том, чтобы мальчики и девочки в школе держались вместе.

   Другим разъединяющим фактором было ее буржуазное происхождение. Отца Пэйцинь, до 1949 года владевшего парфюмерной фабричкой, в конце шестидесятых отправили в исправительно-трудовой лагерь. Ему дали несколько лет, не объяснив за что. В лагере он и умер. Еще до того родителей Пэйцинь выселили из собственного дома в районе Цзиньгань; они вынуждены были переселиться на чердак дома в том квартале, где жил Юй. Худая девочка со впалыми щеками, с крошечным хвостиком, перевязанным резинкой… Пэйцинь можно было назвать кем угодно, только не горделивой принцессой. Хотя училась она лучше всех в классе, другие дети из рабочих семей часто обижали и травили ее. Однажды утром несколько маленьких хунвейбинов попытались даже отрезать ей волосы. Дело зашло слишком далеко, и Юй вступился за нее. Он, сын сотрудника народной полиции, пользовался известным авторитетом среди соседских ребят.

   И лишь в последний год их обучения в школе старшей ступени случай свел их вместе. В начале семидесятых начался новый период культурной революции. Председатель Мао решил, что «красные охранники» – хунвейбины – прежде его пылкие сторонники – препятствуют усилению его власти. Поэтому Мао объявил: необходимо, чтобы хунвейбины – их тогда стали называть «грамотной молодежью» – ехали в деревню и «учились у бедняков и середняков». Тем самым молодежь удалялась из городов и не могла ему помешать. Общенациональная кампания проводилась под барабанный бой и звуки гонга. Наивно откликнувшись на призыв Мао, миллионы юношей и девушек поехали в отдаленные провинции. В провинции Аньхой, Цзянси, Хэйлунцзян, во Внутреннюю Монголию, на северную границу, на южную границу…

   Юй Гуанмина и Цзин Пэйцинь, хотя по возрасту они еще не могли быть хунвейбинами, зачислили в ряды «грамотной молодежи», несмотря на то что они так и не закончили школу. Им выдали красные цитатники председателя Мао. Они, как представители «грамотной молодежи», также должны были покинуть Шанхай, чтобы «перевоспитываться в деревне». Им предстояло поехать в военную сельхозкоммуну в провинции Юньнань – на юг, на границу с Бирмой.

   Накануне отъезда мать Пэйцинь пришла в гости к родителям Юя. В ту ночь родители долго проговорили. На следующее утро к Юю пришла Пэйцинь, а ее брат, работавший водителем грузовика на 1-м Шанхайском сталеплавильном комбинате, отвез их обоих на Северный вокзал. Они сидели в кузове на сундуках, в которых уместилось все их имущество, и вместе с ликующей толпой, провожавшей их, пели: «Езжайте в деревню, езжайте на границу, езжайте туда, где вы нужнее родине…»

   Как понял Юй, тогда родители устроили им нечто вроде помолвки; однако он согласился почти не думая. Родители хотели, чтобы они, два шестнадцатилетних подростка, посланные за тысячи километров от дома, заботились друг о друге. А Пэйцинь к тому времени расцвела, превратилась в хорошенькую девушку, стройную и почти такую же высокую, как он. В поезде они стыдливо сидели рядом. В деревне они действительно поддерживали друг друга. Иначе они бы не выжили.

   Военная сельхозкоммуна, куда их послали, находилась в отдаленной местности под названием Сишуанбаньна, затерянной в дебрях южной провинции Юньнань. Почти все тамошние бедняки и середняки были дайцами, представителями нацменьшинства; они говорили на своем языке и придерживались собственных обычаев. Из-за частых тропических ливней земля в тех краях была заболоченной, влажной. Поэтому дайцы строили себе дома на прочных бамбуковых сваях; внизу, между сваями, бегали свиньи и куры. «Грамотную молодежь» из города поселили в армейские казармы, где они изнемогали от духоты и жары. И речи быть не могло о том, чтобы городские юноши и девушки чему-то учились у дайцев. Правда, кое-что они все же узнали – только не то, к чему призывал председатель Мао. Например, они усвоили дайские понятия о любви. Пятнадцатого числа четвертого месяца по китайскому лунному календарю в тех краях отмечается Праздник обливания; его смысл заключался в смывании грязи, смерти и демонов предыдущего года. Однако у праздника имелся и другой смысл. В тот день любая дайская девушка имела право назвать своего возлюбленного – им становился тот, кого она обливала водой. Той же ночью избранник приходил петь и танцевать под ее окно. Если девушка открывала дверь, счастливец мог провести с ней ночь.

   По прибытии Юй и Пэйцинь были шокированы, но быстро адаптировались. Выбора у них все равно не было. Все те годы они нуждались друг в друге, потому что в Юньнани не было ни кино, ни библиотеки, ни ресторана; в общем, там не было никаких развлечений. После долгих часов работы у них были только они сами. Как и многие «грамотные» юноши и девушки, они начали жить вместе. Официально расписываться они не спешили. И не потому, что не испытывали друг к другу никаких чувств. Дело в том, что у неженатых сохранялась хотя бы крохотная возможность когда-нибудь в будущем вернуться в Шанхай. В соответствии с политикой правительства, поженившись, молодые должны были навсегда поселиться в деревне.

   Оба – и Юй, и Пэйцинь – скучали по Шанхаю.

   В конце культурной революции все снова переменилось. Теперь они могли вернуться домой. Хотя официально о прекращении движения «грамотной молодежи» не объявляли, больше городских юношей и девушек не посылали в деревню «на перевоспитание». Как только Юй и Пэйцинь вернулись в Шанхай, они поженились. Юй, так сказать, получил место в полиции по наследству – по возвращении сына отец вышел в отставку. Пэйцинь распределили на работу в ресторан, бухгалтером. Это было не то, что она хотела, но ее работа оказалась довольно выгодной. Через год после рождения сына Циньциня их брак превратился в спокойную обыденность. Юю почти не на что было жаловаться.

   Однако иногда он, как ни странно, скучал по тем годам, проведенным в Юньнани. Он вспоминал, как они вместе мечтали вернуться в Шанхай, устроиться работать на госпредприятии, начать новую жизнь, родить детей и жить совсем по-другому. Сейчас он достиг такого возраста, когда больше не мог себе позволить непрактичных мечтаний. Полицейский первого ранга – скорее всего, им он и останется до конца дней своих. Юй не то чтобы махнул на себя рукой, просто трезвел, становился большим реалистом.

   Главное же, не получив хорошего образования и не имея нужных связей, следователь Юй находился не в том положении, когда можно мечтать о карьере офицера народной полиции. Отец прослужил двадцать шесть лет, но вышел в отставку всего лишь сержантом. Возможно, таков и его удел. Правда, в свое время Старый Охотник хотя бы мог гордиться тем, что был частью диктатуры пролетариата. В девяностых годах термин «диктатура пролетариата» исчез с газетных полос. Он, Юй, – всего лишь ничего не значащий полицейский низшего звания, получающий минимальную зарплату, почти не имеющий права голоса в управлении.

   И последнее дело лишь подчеркивает его незначительность.

   – Гуанмин!

   Он вздрогнул и отвлекся от своих мыслей. К скамейке вернулась Пэйцинь – одна.

   – Где Циньцинь?

   – Развлекается в зале электронных игр. Не начнет нас искать, пока не потратит все деньги.

   – Хорошо ему, – сказал Юй. – Тебе не нужно за него беспокоиться.

   – Тебя что-то тревожит. – Пэйцинь присела рядом с мужем на краешек валуна.

   – Нет, ничего. Правда ничего. Просто вспоминал о том, как мы жили в Юньнани.

   – Из-за Сада?

   – Да, – сказал он. – Разве ты не помнишь – Сишуанбаньна тоже называется садом?

   – Да, Гуанмин, только не пытайся сбить меня с толку. Не забывай: мы с тобой женаты уже очень давно. На работе что-то не ладится, верно? Если бы я знала, не потащила бы тебя сюда!

   – Все в порядке. – Юй легонько погладил жену по голове.

   Некоторое время Пэйцинь молчала.

   – У тебя неприятности?

   – Трудное дело, вот и все. – Юй пожал плечами. – Не идет у меня из головы.

   – Ты замечательно умеешь раскрывать трудные дела. Все так говорят.

   – Не знаю.

   Пэйцинь вдруг сжала его руку:

   – Знаю, сейчас не самый подходящий случай, но все равно… Если тебе не нравится твоя работа, почему не бросишь ее?

   Юй изумленно воззрился на жену.

   Пэйцинь не отвела взгляда.

   – Да, но… – Он не знал, что сказать.

   Он знал, однако, что еще долго будет думать над ее предложением.

   – Что, дело не движется? – спросила Пэйцинь, меняя тему.

   – Не слишком.

   Юй вкратце рассказывал жене о деле Гуань, хотя редко распространялся дома о работе. Ловить преступников трудно и опасно. Не нужно делить свои трудности с семьей. И потом, Чэнь не раз в разговоре подчеркивал, что убийство Гуань – дело щекотливое. Юй не то чтобы не доверял собственной жене; вопрос касался его профессионализма. Просто он сильно огорчен и раздосадован.

   – Поговори со мной, Гуанмин. Как часто говорит мой свекор, а твой отец, Старый Охотник, облегчи душу.

   И Юй начал рассказывать жене все, что его смущало; он остановился на том, как ему не удалось раздобыть сколько-нибудь ценных сведений о личной жизни Гуань.

   – Она жила как рак-отшельник. Только ее раковину составляла политика.

   – Я совершенно не разбираюсь в том, как нужно вести следствие, но не говори, будто симпатичная женщина – сколько ей было, тридцать, тридцать один? – могла вести такую жизнь.

   – Что ты имеешь в виду?

   – Неужели у нее никогда не было любовников?

   – Она все время была занята партийной работой и собраниями. Ей, в ее положении, нелегко было найти спутника жизни; да и где она могла познакомиться с подходящим мужчиной?

   – Гуанмин, можешь смеяться надо мной, но я женщина, и я не верю в такое. Сейчас, в наши дни, все гораздо проще.

   – В твоих словах есть смысл, – согласился Юй. – Но я еще раз допросил сослуживцев Гуань после того, как Чэнь выдвинул версию с икрой; все лишь подтвердили то, что говорили раньше. Сотрудники говорят, что перед смертью у Гуань никого не было; насколько они помнят, у нее вообще не было постоянного друга. Если бы он был, они бы непременно это заметили.

   – Но ведь это противоестественно. Она, получается, как Мяоюй из «Сна в Красном тереме».

   Юй удивился:

   – Кто такая Мяоюй?

   – Мяоюй, красивая молодая монахиня, посвятила жизнь абстрактным идеалам буддизма. Гордясь своей религиозностью, она считала себя выше романтического влечения красной пыли.

   – Извини, что опять перебиваю, но что такое красная пыль?

   – Просто наш земной мир, где живут обычные люди вроде нас с тобой.

   – А, ну тогда это еще куда ни шло.

   – Ближе к концу романа Мяоюй, медитируя однажды ночью, пала жертвой собственной сексуальной фантазии. Не в силах даже говорить в порыве страсти, она становится легкой добычей и жертвой группы бандитов. Умирает она не девственницей. Критики считают, что образ Мяоюй – сложная метафора: только демон в ее сердце мог приманить демона к ее телу. Она – жертва долгого подавления сексуальности.

   – Ну и что?

   – Может ли человек, особенно женщина, всю жизнь питаться одними идеалами? Наверное, в последние секунды Мяоюй горько сожалела о попусту растраченной жизни. Уж лучше бы она наводила чистоту в собственном доме, каждый вечер ложилась с мужем в постель, каждое утро отправляла детей в школу…

   – Но Мяоюй – всего лишь персонаж из романа!

   – Зато очень жизненный. Роман демонстрирует блестящее знание психологии. То, что верно для Мяоюй, может оказаться верным и для Гуань.

   – Понимаю, – кивнул Юй. – Ты тоже блестящий психолог.

   Действительно, политика на первый взгляд составляла для Гуань всю жизнь, но хватало ли ей одной политики? Статьи из «Жэньминь жибао» не могли ответить ей любовью на любовь.

   – Поэтому, – продолжала Пэйцинь, – я и не представляю, чтобы Гуань жила только ради политики – если только в ранней юности не пережила жестокого разочарования.

   – Такое возможно, но ни одна из ее сослуживиц ни разу не упоминала об этом.

   – Да ведь большинство сослуживиц работали вместе с ней не так и долго – разве ты сам мне не рассказывал?

   – Да, ты опять права.

   Гуань проработала в универмаге одиннадцать лет, но никто из тех, с кем он беседовал, не работал там так же долго. Генерального директора Сяо перевели сюда из другой компании всего пару лет назад.

   – Женщины неохотно рассказывают о своем прошлом, особенно незамужние – более молодым.

   – Ты умница, Пэйцинь. Кроме тех, кто работает в 1-м универмаге сейчас, мне следовало расспросить нескольких работниц, вышедших на пенсию.

   – Кстати, как твой старший инспектор?

   – У него свои идеи, – ответил Юй, – но тоже никаких результатов.

   – Нет, я имею в виду его личную жизнь.

   – О ней я понятия не имею.

   – Ему ведь за тридцать, верно? Старший инспектор полиции в его возрасте – очень выгодный жених.

   – Да. Поговаривают, он встречается с женщиной-репортером из «Вэньхуэй дейли». Он же уверяет, будто она просто пишет о нем репортаж.

   – По-твоему, он бы сказал что-нибудь, если бы между ними что-то было?

   – Ну, он все-таки занимает ответственный пост. Все за ним наблюдают. Конечно, он ничего не скажет.

   – Совсем как Гуань, – вздохнула Пэйцинь.

   – Между ними есть разница.

   – Какая?

   – Она была более известна.

   – Тем больше причин ей ничего не сообщать окружающим.

   – Пэйцинь, ты просто неподражаема!

   – Нет, я самая обычная женщина. Мне просто повезло с мужем.

   Поднялся легкий ветерок.

   – Ах, Гуанмин, я так отчетливо помню те дни в Сишуанбаньне. Лежа одна по ночам, я вспоминала, как ты поспешил мне на помощь в школе первой ступени, и готова была расплакаться. Я говорила тебе об этом или нет?

   – Ты не перестаешь меня удивлять. – Юй сжал руку жены.

   – Твоя рука в моей руке, – сказала она, и глаза ее сверкнули, – вот и все, о чем я прошу в Саду Роскошных зрелищ! Я так счастлива сидеть рядом с тобой и думать о судьбе несчастных героинь романа.

   На старинный дворец спускался туман.

   – Посмотри, что написано на Лунной двери, – сказала Пэйцинь.


За горою – другая гора; вьется и вьется дорога.
Плачут ивы, пестреют цветы; впереди деревня другая.

14

   Утром в субботу старший инспектор Чэнь пришел в управление раньше обычного. Старый привратник, товарищ Лян, высунулся из будки у железных ворот:

   – Тут вам кое-что пришло, старший инспектор Чэнь! «Кое-что» оказалось электронным почтовым переводом на три тысячи юаней – солидный аванс за перевод из издательства «Лицзян». Одолжив деньги Лу Иностранцу, Чэнь написал Су Ляну, главному редактору. Он упомянул о своем повышении и новой квартире, которая требует дополнительных расходов. Но три тысячи юаней все равно стали приятным сюрпризом. К переводу Су приложил короткую записку:


   «Поздравляю!

   Учитывая сегодняшний уровень инфляции, мы решили, что справедливо будет дать автору – особенно такому маститому, как ты, – наибольший возможный аванс.

   Что касается твоих волнений по поводу нового назначения, они беспочвенны. Если ты откажешься от места, за него с удовольствием ухватятся какие-нибудь молокососы. И кому от этого будет лучше? Вот что я твердил себе, соглашаясь занять пост главного редактора.

   Мне понравилось твое стихотворение в „Вэньхуэй дейли“. Слышал, ты наслаждаешься „ароматом красных рукавов, который побуждает тебя к ночному чтению“. Су Лян».


   Помимо того, что Су являлся главным редактором издательства, он еще был старинным другом Чэня.

   Чэнь позвонил Ван, но ее в кабинете не оказалось. Положив трубку, он понял, что у него нет никакого предлога для того, чтобы звонить ей. Просто после того, как он прочел записку Су, ему вдруг захотелось услышать ее голос. Наверное, после упоминания об «аромате красных рукавов», хотя об этом лучше не заговаривать. Ван решит, что он опять думает о расследовании. Но это не так.

   Юй на сегодня взял выходной. Чэнь решил посвятить день рутинной работе. Он уделяет слишком много времени Гуань. Сейчас же нужно постараться, сделать над собой усилие – хотя бы на полдня – и расчистить бумажные завалы, скопившиеся на столе. А потом можно будет вернуться к делу. Он получал какое-то странное удовольствие оттого, что, запершись в кабинете, быстро расправляется со скучными административными делами; не читая, расписывается на партийных циркулярах, быстро просматривает скопившиеся за неделю письма.

   Его хватило всего на пару часов. Он занимался бюрократической работой, не вкладывая в нее душу. За окном было прекрасное солнечное утро. Чэнь снова поехал к общежитию Гуань. Дядюшка Бао до сих пор не звонил, но ему не терпелось узнать, нет ли чего нового.

   Летняя жара и отсутствие кондиционеров уже с утра выгоняли людей на улицы. При входе в переулок несколько стариков пенсионеров играли на бамбуковом столе в мацзян. Дети толпились вокруг глиняного горшочка, в котором дрались два сверчка. Сверчки стрекотали, дети радостно кричали. Вблизи от здания общежития пожилая женщина склонилась над общей мойкой и отчищала сковородку.

   В телефонной будке хозяйничала молодая девушка. Чэнь вспомнил, как ее зовут, – Сюсю. Дядюшки Бао не было видно. Сначала он хотел было спросить у Сюсю адрес дядюшки Бао, но потом передумал. Старик заслужил в субботу день отдыха; наверняка сейчас радуется общению с внуками. И Чэнь решил еще раз осмотреть комнату Гуань.

   Снова он пролистал все фотоальбомы. На сей раз ему удалось обнаружить еще один снимок, засунутый под обложку самого последнего из них. На снимке была запечатлена не Гуань. Это была сделанная поляроидом фотография седовласой женщины, стоящей под знаменитой сосной.

   Чэнь вынул фотографию и перевернул ее. На обратной стороне он увидел надпись: «Товарищу Чжаоди – Вэй Хун, октябрь 1989 г.».

   Кто такая товарищ Чжаоди?

   Может быть, так называли Гуань?

   Чжаоди – нечто вроде распространенного ласкового прозвища, которое означает «за тобой придет младший братик». Вполне понятное желание, если учесть, что Гуань была единственным ребенком у родителей. Некоторые китайцы верят в силу подобных имен. Как сказал Конфуций, «самое важное на свете – дать имя».

   Дата подходящая. Фотография сделана в том самом месяце, когда Гуань отдыхала в Желтых горах. Да и знаменитую сосну, которая встречает гостей, трудно перепутать. Если снимок предназначался для кого-то другого, почему Гуань хранила его в своем альбоме?

   Чэнь закурил, стоя под портретом товарища Дэн Сяопина, а потом сунул снимок в свой портфель. Внизу он бросил взгляд на окошко телефонной будки. Там по-прежнему сидела Сюсю.

   – Дядюшка Бао сегодня не работает? – спросил он.

   – Наверное, вы – товарищ старший инспектор, – сказала девушка, разглядывая его форму. – Товарищ Бао все ждал вас. Он просил позвать его, как только вы придете.

   Не прошло и трех минут, как навстречу Чэню уже спешил дядюшка Бао с большим конвертом в руке.

   – У меня кое-что для вас есть, товарищ старший инспектор.

   – Спасибо, дядюшка Бао.

   – Я пару раз звонил вам, но было занято. Извините, надо было дать вам номер моего домашнего телефона.

   Нам с вами надо где-нибудь поговорить. Знаете, я живу недалеко, но квартира у меня довольно маленькая.

   – Можно выпить чаю в ресторане напротив.

   – Неплохая мысль.

   Утром в субботу посетителей в ресторане было мало. Они выбрали столик внутри. Видимо, официант хорошо знал дядюшку Бао; он почти сразу же принес им чайник «Лунцзина».

   Старик извлек из конверта несколько квитанционных книжек – на корешках значились даты с февраля до начала мая. Оказалось, что Гуань больше тридцати раз звонили с номера 867–831; довольно часто звонили после девяти вечера. Фамилия звонившего была У.

   – Значит, все звонки сделаны с одного и того же номера, – уточнил Чэнь.

   – И спрашивал ее всегда один и тот же мужской голос, – кивнул дядюшка Бао. – В этом я уверен.

   – Вам известно что-либо о номере телефона или о том человеке?

   – Нет, о номере я ничего сказать не могу. Что же касается мужчины – кажется, я уже говорил вам. Он среднего возраста, говорит с ярко выраженным пекинским акцентом, но он не из Пекина. Скорее всего, он шанхаец, который часто говорит на пекинском диалекте. Держался вежливо; меня называл дядюшкой. Вот почему я запомнил, что большинство звонков было от него. А записи это подтверждают.

   – Дядюшка Бао, вы нам очень помогли. Сегодня же мы проверим номер.

   – И вот еще что. Не знаю, кому звонила Гуань, но тот человек не пользуется общественным телефоном. Скорее всего, номер домашний. Всякий раз стоило ей набрать номер, как ее тут же соединяли. И часто она звонила после девяти или десяти вечера.

   – Да, – кивнул Чэнь, – это тоже очень важно… А десятого мая?

   – Я кое-что нашел.

   Дядюшка Бао протянул старшему инспектору маленький конверт, в котором лежал всего один корешок.

   Там была простая записка: «Встретимся, как договорились». Фамилия звонившего была У, хотя своего номера он не оставил.

   – Возможно, он выразился как-то по другому, – сказал дядюшка Бао, – но смысл его слов был именно такой.

   Значит, за пару часов до отъезда Гуань звонил мужчина по фамилии У; очевидно, тот же самый, кто звонил ей более тридцати раз в период с февраля по май.

   – Почему на корешке от десятого мая нет номера телефона?

   – Потому что звонивший не хотел, чтобы ему перезванивали, – пояснил дядюшка Бао. – В таких случаях мы просто записываем, что передать.

   – Помните, что еще он говорил в тот вечер?

   – Нет, извините.

   – Что ж, вы нам все равно очень помогли, – сказал Чэнь. – Мы получили важную зацепку. Не знаю, как вас и благодарить.

   – Когда раскроете дело, – сказал дядюшка Бао, – позвоните мне.

   – Обязательно. И все подробно вам расскажу, не сомневайтесь.

   – И мы с вами выпьем еще чайку. В чайной «Усинтин», что на озере. Я угощаю.

   – Да. До свидания… – Чэнь встал. – В чайной на озере.

15

   Старший инспектор Чэнь поспешил в управление.

   Первым делом он позвонил в Шанхайское телефонное бюро и попросил выяснить, кому принадлежит номер 867–831.

   – Номера нет в справочнике, – заявила телефонистка. – Я не уполномочена раскрывать фамилию владельца.

   – Это очень важно для следствия.

   – Извините. Вам придется подъехать к нам лично с официальным письмом из управления, где будет сказано, что сведения нужны для раскрытия уголовного преступления. Иначе мы ничего вам не скажем.

   – Нет проблем. Я приеду с официальным письмом.

   Однако проблема возникла. Пань Хуэйчжэнь, сотрудница у которой хранилась печать, взяла выходной. Чэнь понял, что придется ждать до понедельника.

   Потом он вспомнил о фотографии седовласой дамы, спрятанной в альбоме Гуань. Может, она и есть Вэй Хун?

   По крайней мере, можно попробовать отыскать хотя бы ее.

   Следователь Юй составил подробный список проверенных им бюро путешествий с телефонами и адресами. У Чэня имелась копия списка. Необходимо просто сузить круг поисков.

   Чэнь позвонил в Шанхайское бюро путешествий. Ему пришлось подождать минут десять, пока к телефону подошли. Однако нужные сведения он получил. Экскурсиями в Желтые горы уполномочены заниматься пять турагентств.

   Он обзвонил их все. Сотрудники турагентств были заняты; и речи быть не могло о том, чтобы они сразу же, без промедлений, предоставили ему те сведения, которые он запрашивал. Некоторые обещали перезвонить, однако Чэнь подозревал, что ждать звонков ему придется несколько дней. Однако через двадцать минут ему перезвонила сотрудница турбюро «Восточный ветер». Она нашла в компьютере имя Вэй Хун.

   – Не знаю, та ли она, кого вы ищете, – заявила девушка, – но можете приехать и посмотреть.

   – Спасибо, уже еду, – ответил Чэнь, вставая из-за стола.

   Турагентство «Восточный ветер» располагалось в нескольких комнатах на третьем этаже дома в колониальном стиле на улице Чэндулу. Перед стойкой толпились люди с чемоданами и дорожными сумками, отчего комната казалась еще теснее. На лацканах у всех были прикреплены пластмассовые бирки с именами. Похоже, только что прибыла тургруппа; они ожидали гида. Несколько человек курили. В кабинете было душно; воздух спертый.

   Девушка-менеджер, словно извиняясь, издали всплеснула руками. Однако она, не теряя времени даром, протянула Чэню компьютерную распечатку.

   – Вот имя, дата и адрес. Фотографий в базе данных мы не храним. Поэтому мы и не можем сказать, та ли это Вэй Хун, кого вы ищете.

   – Огромное вам спасибо за информацию. Кроме того, я ищу еще одного человека. – Он показал девушке фотографию Гуань. – Гуань Хунъин.

   – Пару недель назад из вашего управления уже наводили о ней справки, но в наших архивах ее имени не значится. – Девушка покачала головой. – Всекитайская отличница труда – мы бы сразу ее узнали. Вы считаете, она путешествовала вместе с Вэй Хун?

   – Возможно.

   – Ту группу сопровождала Малышка Се. Возможно, она бы сообщила вам, была ли среди ее туристов Гуань. К сожалению, Малышка Се больше у нас не работает.

   – А Чжаоди? – наугад спросил Чэнь. – Была ли в группе женщина по имени Чжаоди?

   – Боюсь, вам придется проверить самостоятельно. – Девушка несколько раз постучала по клавиатуре и жестом пригласила его сесть. – Вы же видите, у меня здесь столько народу.

   – Все в порядке, я понимаю.

   Хорошо, что в компьютере сохранились все данные. Чэнь начал проверку по дате. После того как он извлек данные за октябрь прошлого года, он обнаружил в списке группы, посетившей Желтые горы, некую Чжэн Чжаоди. Однако информация была неполной. Ни адреса, ни рода занятий указано не было. В группе имелось еще несколько человек, не указавших своего домашнего адреса и места работы. Ввести все данные на китайском – дело довольно долгое.

   Вэй Хун значилась в составе той же группы.

   Прежде чем уйти, Чэнь также попросил адрес Малышки Се. Она жила на улице Цзяньголу (дом 36, квартира 303). Ее звали Се Жун. Поскольку жила она недалеко, он решил вначале заглянуть туда.

   Вскоре Чэнь оказался перед небольшим жилым комплексом, построенным в стиле середины пятидесятых годов. Лестница была темной, сырой, ступеньки крутые. Не желая в темноте свернуть себе шею, Чэнь стал искать выключатель. Поиски его не увенчались успехом. С трудом добравшись до нужной квартиры, он постучал. Дверь чуть приоткрылась, хотя изнутри она оказалась закрытой еще на цепочку. На площадку выглянула седовласая женщина в очках с золотой оправой.

   Он объяснил, кто он такой, показал через дверь удостоверение. Хозяйка взяла удостоверение и, прежде чем впустить его, внимательно изучила. Ей было лет шестьдесят с небольшим; на ней была перламутрового цвета блузка с высоким сборчатым воротником-стойкой, длинная юбка, чулки и полуботинки. В руке у нее Чэнь заметил книгу на иностранном языке.

   Мебели в комнате оказалось мало, однако на Чэня произвели сильное впечатление стеллажи с книгами, которыми были уставлены все стены.

   – Чем я могу вам помочь, товарищ старший инспектор?

   – Я ищу Се Жун.

   – Ее здесь нет.

   – Когда она вернется?

   – Не знаю. Она уехала в Гуанчжоу.

   – В путешествие?

   – Нет, работать.

   – Вот как? И кем же?

   – Не знаю.

   – Вы ведь ее мать, не так ли?

   – Да.

   – Тогда вы должны знать ее адрес в Гуанчжоу.

   – Чего вы от нее хотите?

   – Хочу задать ей несколько вопросов. Речь идет о расследовании убийства.

   – Что… Неужели она замешана в убийстве?!

   – Нет, она свидетель, но важный свидетель.

   – Извините, ее адреса у меня нет, – заявила женщина. – Я получила от нее всего одно письмо, сразу после того, как она приехала в Гуанчжоу. Дочь оставила адрес отеля, где она остановилась. Она писала, что собирается вскоре выехать оттуда и сообщит мне свой новый адрес. С тех пор я ничего о ней не знаю.

   – Значит, вы не знаете, чем занимается там ваша дочь?

   – Трудно поверить, да? – Женщина покачала головой. – Она моя единственная дочь!

   – Извините.

   – Не извиняйтесь, товарищ старший инспектор, – возразила хозяйка. – Сейчас настали новые времена.

   – Да, верно, – согласился Чэнь. – Но сейчас мы просто переживаем переходный период.

   – С исторической точки зрения переходный период короток, – последовал ответ. Хозяйка оживилась – впервые за все время разговора. – Но с точки зрения бытия данный период не так короток для отдельной личности.

   – Да, вы правы. Тем важнее сделанный нами выбор, – кивнул Чэнь. – Кстати, где вы работаете?

   – В университете Фудань, на кафедре сравнительной литературы. – Помолчав, хозяйка добавила: – Но кафедра уже практически не существует. А я уже на пенсии. В сегодняшних рыночных условиях никто не хочет изучать мой предмет – компаративистику.

   – Значит, я беседую с профессором Се Кунь?

   – Да, я Се Кунь, профессор в отставке.

   – Познакомиться с вами для меня большая честь! Я читал вашу «Современную музу».

   – Вот как? – удивилась профессор. – Не ожидала, что сотрудник народной полиции интересуется литературой.

   – О да! На самом деле я перечитывал книгу дважды или трижды.

   – В таком случае надеюсь, что у вас не первое издание. Позавчера я случайно увидела ее на блошином рынке; она продавалась всего за двадцать пять фэней.

   – Кто знает, как будет дальше? «Суха, мой друг, теория везде, а древо жизни пышно зеленеет»[13], – произнес Чэнь, радуясь, что вовремя вспомнил подходящую по смыслу цитату. Ему хотелось немного ободрить профессора, намекнуть, что у нее есть читатели и последователи, которые с почтением относятся к ее труду.

   – Ах, если бы вы были правы, – вздохнула профессор, – но даже у себя дома я не нашла понимания. Например, Се Жун книгу не читала.

   – Как такое возможно?

   – Я-то надеялась, что она тоже будет изучать литературу, но она, едва закончив среднюю школу, устроилась в отель «Шелдон». С самого начала она зарабатывала втрое больше меня, не говоря уже о бесплатной косметике и чаевых, которые она там получала.

   – Мне очень жаль, профессор Се. Не знаю, что и сказать. – Чэнь вздохнул. – Но экономика развивается; возможно, изменится и отношение людей к литературе. Будем это надеяться.

   Он решил не рассказывать профессору о собственных литературных изысканиях.

   – Вы слышали распространенную поговорку: «Самый бедный – доктор философии, самый глупый – профессор»? Я оказалась и тем и другим. Вполне понятно, почему моя дочь выбрала для себя иную стезю.

   – А почему она ушла из отеля и стала работать в бюро путешествий? – спросил Чэнь, которому не терпелось сменить тему. – А после уволилась из бюро путешествий и уехала в Гуанчжоу?

   – Я спрашивала ее, но она ответила, что я слишком старомодна. По ее словам, сегодня молодые люди меняют работу как перчатки. Неплохое сравнение, согласитесь. Главное, конечно, деньги.

   – Но почему именно Гуанчжоу?

   – Вот это-то меня и беспокоит. Молодая девушка совсем одна в чужом городе…

   – Не рассказывала ли она вам о поездке в Желтые горы в октябре прошлого года?

   – Она не слишком откровенничала со мной насчет своей работы. Но про ту поездку немного рассказывала. Она привезла оттуда зеленый чай. Горный чай сортов «Облако» и «Туман». По возвращении она показалась мне расстроенной.

   – Вы знаете, почему?

   – Нет.

   – Может, именно поэтому она сменила работу?

   – Не знаю, но вскоре после того она и уехала в Гуанчжоу.

   – Вы не можете дать мне ее недавнюю фотографию?

   – Конечно. – Профессор Се Кунь вынула снимок из альбома и протянула Чэню.

   На снимке была изображена молодая худенькая девушка, стоящая на набережной. На ней была белая футболка в обтяжку и очень короткая плиссированная юбка – довольно смелая даже по последней моде.

   – Если отыщете ее в Гуанчжоу, пожалуйста, передайте, что я очень прошу ее вернуться. Наверняка ей одной там нелегко. А я здесь тоже одна – старуха…

   – Передам, – обещал Чэнь, забирая снимок. – Сделаю все, что смогу.

   Выходя из дома профессора Се, он почувствовал, как азарт, охвативший его в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, мало-помалу тает. И дело было не в том, что Се Жун переехала в Гуанчжоу, не оставив адреса, хотя это тоже осложняло поиски. Его огорчил разговор с профессором в отставке.

   Китай стремительно развивается, но, если честных интеллигентов считают «самыми бедными и самыми глупыми», положение причиняет беспокойство.

   Вэй Хун жила на улице Хэтяньлу, в доме номер 60. Новый жилой комплекс. Он несколько секунд нажимал на кнопку звонка – безрезультатно. От досады Чэнь стукнул в дверь кулаком.

   Ему открыла пожилая женщина; она подозрительно смотрела на него.

   – В чем дело?

   – Вы товарищ Вэй Хун? Меня зовут Чэнь Цао. – Он протянул хозяйке свое удостоверение. – Я из управления полиции Шанхая.

   – Старый Хуа, к нам пришли из полиции! – обернувшись, крикнула Вэй, а потом кивнула ему: – Входите.

   Комната была плотно уставлена мебелью. Чэнь совсем не удивился, увидев в прихожей портативную газовую плитку. Планировка жилища Вэй Хун была примерно такой же, как в общежитской комнате Цянь Ичжи. На конфорке стояла кастрюля, из которой шел пар. С серовато-белого кожаного дивана с трудом поднимался седовласый старик. Перед диваном на низком кофейном столике лежал полуразложенный пасьянс «Косынка».

   – Чем мы можем вам помочь, товарищ старший инспектор? – спросил старик.

   – Извините за беспокойство, но мне необходимо задать вам несколько вопросов.

   – Нам?

   – Вопросы касаются не вас, но одной вашей знакомой.

   – Пожалуйста.

   – Несколько месяцев назад вы ездили в Желтые горы?

   – Да, ездили, – ответила Вэй. – Мы с мужем любим путешествовать.

   – Эта фотография сделана там, в горах? – Чэнь вынул из портфеля поляроидный снимок. – В октябре прошлого года?

   – Да, – довольно сварливо ответила Вэй. – Разумеется, я узнаю себя.

   – А вот на обороте написано… – Чэнь перевернул фотографию. – Кто такая Чжаоди?

   – Одна молодая женщина, с которой мы познакомились в той поездке. Она несколько раз фотографировала нас по нашей просьбе.

   Чэнь достал снимок, на котором Гуань выступала с докладом на съезде партии.

   – Это она – женщина по имени Чжаоди?

   – Да, это она. Хотя здесь она выглядит по-другому – понимаете, в другой одежде. А что она сделала? – Увидев, что Чэнь достал блокнот и ручку, Вэй преисполнилась любопытства. – Когда мы прощались – там, в горах, – она обещала позвонить. Но не позвонила.

   – Она умерла.

   – Что?!

   Изумление на лице пожилой женщины было неподдельным.

   – А зовут ее Гуань Хунъин.

   – Да что вы говорите? – вмешался в разговор Хуа. – Неужели Всекитайская отличница труда?!

   – А ее сяньшэн называл ее Чжаоди, – возразила Вэй.

   Настала очередь удивляться Чэню. У слова «сяньшэн», заново вошедшего в обиход в девяностых годах, было несколько значений. Так можно было называть и мужа, и любовника, и друга. В случае Гуань что бы ни означало данное слово, оно указывало на то, что Гуань была в горах не одна, а со спутником.

   – Вы имеете в виду ее любовника или мужа?

   – Мы не знаем, – ответила Вэй.

   – Они путешествовали вместе, – добавил Хуа, – и жили в одном номере гостиницы.

   – Значит, они зарегистрировались как супружеская пара?

   – Наверное, иначе их не поселили бы вместе.

   – Она представила вам его как своего мужа?

   – Нет, она просто сказала нечто вроде «Это мой хозяин». В горах не принято знакомиться официально.

   – Вы не заметили в их отношениях ничего подозрительного?

   – Что вы имеете в виду?

   – Гуань была не замужем.

   – Извините, мы ничего такого не заметили, – ответила Вэй. – У нас нет привычки шпионить за другими.

   – Да перестань, Вэй, – вмешался Хуа. – Старший инспектор просто выполняет свою работу.

   – Спасибо, – поблагодарил старика Чэнь. – Вы не помните, как звали того мужчину?

   – Нас официально не представили друг другу, но, кажется, она называла его Тигренком. Наверное, это его прозвище.

   – Как он выглядел?

   – Высокий, хорошо одет. А еще у него была дорогая иностранная фотокамера.

   – Он говорил немного, но с нами держался вежливо.

   – Не было ли у него акцента?

   – Был, пекинский.

   – Пожалуйста, постарайтесь как можно подробнее описать его внешность.

   – Извините, но, наверное, больше мы ничего… – Неожиданно Вэй осеклась. – Газ!

   – Что?

   – Газ кончается!

   – Газовый баллон, – пояснил Хуа. – Нам в нашем возрасте трудно его заменить.

   – Во время культурной революции нашего единственного сына подвергли критике за ревизионизм и отправили в трудовой лагерь в Цинхае, – сказала Вэй. – Сейчас его реабилитировали, но он решил остаться там вместе с женой.

   – Мне очень жаль. В те годы моего отца тоже посадили в тюрьму. Это была национальная катастрофа, – сказал Чэнь. Интересно, подумал он, вправе ли он извиняться от лица партии. Впрочем, он понимал, почему старики так недоверчивы и подозрительны. – Кстати, где газозаправочная станция?

   – В двух кварталах отсюда.

   – Тележка у вас есть?

   – Да, а что?

   – Позвольте мне съездить туда и обменять пустой баллон на новый.

   – Нет, спасибо. Завтра к нам зайдет племянник. Вы ведь пришли о чем-то спросить нас, товарищ старший инспектор.

   – Но я могу вам и кое-чем услужить. Правила нашего управления это не запрещают.

   – Все равно – не надо. – Вэй покачала головой. – Спасибо.

   – О чем еще вы хотели нас спросить? – поинтересовался Хуа.

   – Если больше вы ничего не помните, тогда ни о чем. Спасибо за все.

   – Извините, мы не очень-то вам помогли. Если у вас будут еще вопросы…

   – Я снова с вами свяжусь, – сказал Чэнь.

   Выйдя на улицу, Чэнь не переставал думать о мужчине, который был вместе с Гуань в горах.

   Тот мужчина говорил с ярко выраженным пекинским акцентом.

   Как и мужчина, который, по словам дядюшки Бао, часто звонил Гуань.

   Высокий, вежливый, хорошо одетый…

   Не тот ли это высокий мужчина, которого соседка Гуань видела в коридоре общежития?

   В горах у мужчины была дорогая фотокамера.

   В альбоме Гуань много первоклассных снимков.

   Старший инспектор Чэнь больше не мог ждать. Вместо работы он поехал прямиком в Шанхайское телефонное бюро. К счастью, в портфеле у него нашелся официальный бланк с шапкой управления. У него не ушло много времени на то, чтобы написать на нем текст официального запроса.

   – Приятно познакомиться, товарищ старший инспектор, – сказал пожилой служащий лет пятидесяти. – Меня зовут Цзя. Можно просто дядюшка Цзя.

   – Надеюсь, этого достаточно. – Чэнь предъявил свое служебное удостоверение и письмо-запрос.

   – Да, вполне достаточно. – Цзя держался вполне дружелюбно и тут же принялся набирать на клавиатуре нужные цифры. – Владельца номера зовут… У Бин.

   – У Бин?

   – Да, номера, начинающиеся с цифр 867, находятся в районе Цзиньгань, и… – Служащий вдруг смутился. – Знаете, там живут высокопоставленные партийные работники.

   – Ах, У Бин! Теперь понимаю.

   У Бин, шанхайский министр пропаганды, последние несколько лет почти все время находился в больнице. О том, чтобы неизвестным мужчиной оказался У Бин, и речи быть не могло, но кто-то из его родных… Чэнь поблагодарил Цзя и быстро вышел.

   Раздобыть сведения о семье У не составило труда. В управлении архивов Шанхая, где у Чэня имелось знакомство, на каждого руководящего работника была заведена отдельная папка. С сотрудником архива Сун Лунсяном Чэнь подружился еще в первый год своей работы в полиции. Чэнь набрал номер Суна из уличного телефона-автомата. Сун даже не спросил, зачем эти сведения понадобились Чэню.

   У товарища У Бина имелся сын по имени У Сяомин.

   Имя У Сяомин уже попадалось Чэню в связи с расследованием.

   Оно значилось в списке, который составил следователь Юй. Список людей, с которыми он беседовал лично или по телефону в поисках возможной информации. У Сяомин работал фотографом в журнале «Красная звезда»; он несколько раз снимал Гуань для «Жэньминь жибао».

   – У тебя есть фото У Сяомина?

   – Да, есть.

   – Можешь переслать мне по факсу в управление? Я вернусь туда через полчаса, буду ждать у аппарата.

   – Конечно. Тебе не нужно сопроводительное письмо, так ведь? Только фото?

   – Да.

   Чэнь решил поймать такси.

   Вскоре он уже держал в руках присланный по факсу снимок У Сяомина. Возможно, его снимали несколько лет назад. Но одно было точно: У Сяомин оказался высоким мужчиной.

   Старший инспектор Чэнь понимал, что надо спешить.

   До конца дня он сделал еще две вещи. Позвонил в редакцию «Красной звезды». Секретарша ответила, что У нет на месте.

   – Мы составляем энциклопедию современных художников, включая и молодых фотохудожников, – заявил Чэнь. – Нам пригодятся любые сведения о работах товарища У Сяомина.

   Его подход себя оправдал. Меньше чем через час ему переслали по факсу список публикаций У Сяомина.

   И Чэнь снова отправился в гости к пожилой чете. Второй визит оказался не таким трудным, как ожидал старший инспектор.

   – Это он, – сразу же заявила Вэй, едва увидев фотографию. – Симпатичный молодой человек и везде носил с собой фотоаппарат.

   – Не знаю, хороший он или плохой, – добавил Хуа, – но с ней он в горах обращался хорошо.

   – У меня есть еще одна фотография. – Чэнь достал снимок Се Жун. – Она ведь была вашим гидом, верно?

   – Да, вообще-то… – Вэй загадочно улыбнулась. – Наверное, она сможет рассказать вам о них больше – гораздо больше.

   – Почему?

   – Во время той нашей поездки Гуань и Се сильно поссорились. Гуань даже назвала Се шлюхой.

16

   Утром в воскресенье старший инспектор Чэнь чистил зубы дольше обычного, однако избавиться от горького привкуса во рту ему так и не удалось.

   Ему не нравилось, как развиваются события. Не слишком впечатляли и предстоящие планы на сегодняшний день: покопаться в старых подшивках журналов в читальном зале шанхайской библиотеки.

   Очевидно, у Гуань Хунъин была интрижка с У Сяомином. Значит, Всекитайская отличница труда вела двойную жизнь. Она поехала в горы под чужим именем. Как и У. Однако ее гибель вовсе не обязательно явилась результатом тайной любовной связи.

   Невзирая ни на какие возможные осложнения, Чэнь преисполнился решимости найти убийцу. Не может он быть старшим инспектором, если не примет вызов. Поэтому он решил побольше узнать об У Сяомине, изучив его работы. Возможно, данный подход заведет его не туда; если следовать «безличной теории» Т.С. Элиота, по трудам творческого человека невозможно понять ничего, кроме уровня его мастерства. Тем не менее попытаться все же стоит.

   Оказавшись в читальном зале, Чэнь вскоре понял, что задуманное им дело гораздо сложнее, чем представлялось накануне. В списке, присланном по факсу, содержались только снимки, опубликованные в журнале «Красная звезда», но фотографии У Сяомина появлялись и в других изданиях. В «Красной звезде» указали только общее количество фотографий, появившееся в других журналах и газетах. К тому же названия печатных органов часто давались в сокращениях. Поскольку большинство журналов не помещали в последнем номере алфавитного указателя опубликованных снимков, Чэню приходилось просматривать номер за номером. К тому же старые журналы держали внизу, в хранилище; приходилось долго ждать каждой новой подшивки.

   Библиотекарша, милая дама, стремительно передвигалась по залу, несмотря на высокие каблуки. Однако она строго придерживалась правил. За один раз она приносила ему годовую подшивку только одного журнала. Чтобы получить подшивку за другой год или подшивку другого журнала, приходилось выписывать новое требование и ждать еще полчаса.

   Чэнь сидел в вестибюле и маялся оттого, что время уходит. Всякий раз, завидев, что сотрудница читального зала выходит из лифта с кипой книг на маленькой тележке, он вскакивал. Но оказывалось, что книги предназначены другим читателям. Поскольку больше всего времени ему приходилось ждать, он начал испытывать смутное раздражение.

   Как давно это было – и вместе с тем как недавно! Нужные фрагменты словно отмечены у него в голове закладками… Другое лето, другая библиотека, другое ожидание, другие надежды… В высоком, голубом пекинском небе ворковали голуби. Он закрыл глаза, отгоняя непрошеные воспоминания.

   Старшему инспектору Чэню необходимо вернуться в настоящее, к его работе.

   В половине двенадцатого он пришел к выводу, что за утро сделано крайне мало. Собрав все свои заметки, он вышел пообедать. Шанхайская библиотека находится на углу улицы Нанкинлу и улицы Хуанпулу. Рядом множество дорогих ресторанов. Он вошел в северные ворота Народного парка; неподалеку, на тротуаре, молодой уличный торговец продавал хот-доги и бутерброды с тележки под зонтиком с рекламой пива «Будвайзер». Кроме того, у него имелись импортная кофеварка и радио, гремевшее рок-н-роллом. Бутерброд с курицей оказался недешевым. Чэнь запил его разогретым, чуть теплым кофе из бумажного стаканчика – конечно, здешнему кофе далеко до того, какое варят в кафе «Риверсайд». Совсем недавно он был там вместе с Ван…

   Вернувшись в библиотеку, он позвонил Ван в «Вэньхуэй». Шутливо посетовал на то, что даже в воскресенье ее можно застать только на работе. Затем сменил тему:

   – Ван, хочу попросить тебя об одной услуге.

   – Люди никогда не приходят в храм без того, чтобы не попросить о помощи.

   – Но они не обнимают Будду за ноги – кроме тех случаев, когда оказываются в отчаянном положении. – Чэнь знал, что его реплика придется ей по душе. Клише в ответ на клише.

   – Обнимают Будду за ноги или цепляются за них? – Ван хихикнула.

   Чэнь объяснил, что намертво застрял в библиотеке.

   – Может быть, ты мне поможешь по своим каналам? Конечно, если ты сейчас не слишком занята.

   – Постараюсь, – ответила она. – Я, конечно, занята, но не настолько.

   – Как приятно знать, что ты не настолько занята для меня.

   – Когда тебе это нужно?

   – Как можно скорее.

   – Я тебе перезвоню.

   – Я в библиотеке. Позвони мне на пейджер.

   В ожидании звонка Ван он снова принялся листать подшивки. Однако за следующие двадцать минут не нашел ни единой статьи, проиллюстрированной снимком У. Ему снова пришлось ждать. И он начал читать другое. Сборник стихов Бянь Цзылинь. Блестящая китайская поэтесса-модернистка, Бянь заслуживала гораздо более внимательного прочтения. Особенно Чэню нравилось короткое стихотворение, названное «Фрагмент»:


Глядя на сцену из окошка сверху,
Ты становишься сценой для кого-то другого.
Луна светит в твое окно,
Ты украшаешь чей-то сон.

   Впервые он прочел стихотворение в пекинской библиотеке, вместе с подругой… Предположительно любовное, стихотворение, возможно, имело гораздо более глубокий смысл: все в мире относительно.

   Запищал пейджер, висевший у него на поясе. Несколько читателей оглянулись. Чэнь поспешно вышел в коридор, чтобы перезвонить.

   – Ван, неужели ты что-то уже нашла?

   – Да. Я позвонила в Ассоциацию фотографов. Будучи ее членом, У Сяомин обязан писать отчет всякий раз, как публикует какую-либо свою работу.

   – Какая ты умная! – восхитился Чэнь. – И как я сам об этом не подумал?

   – Жаль, что я не следователь, – засмеялась Ван, – как та девушка во французском фильме. Как ее звали? Мими? Кстати, как мне передать тебе список?

   – Я могу подъехать к тебе на работу, – предложил он.

   – Не нужно. Сейчас я выезжаю на зерноочистительный комбинат в округе Янпу. На улице Бэйцзинлу мне нужно пересесть на семьдесят первый автобус. Если не будет пробок, я буду там через сорок пять минут. Жди меня на автобусной остановке.

   – Оттуда далеко до комбината?

   – По-моему, еще минут пятьдесят.

   – Ладно, до встречи на остановке.

   Затем Чэнь позвонил в автотранспортный отдел управления – он впервые решил воспользоваться своей привилегией с тех пор, как его назначили старшим группы.

   Трубку снял Малыш Чжоу.

   – Товарищ старший инспектор Чэнь! – воскликнул он. – Вы совсем нас забыли. Если бы все были такими, как вы, мы остались бы без работы.

   Малыш Чжоу, бывший сослуживец Лу Иностранца, поступил на работу в управление в начале года. Старший инспектор Чэнь замолвил словечко за приятеля друга. Однако не по этой причине Чэню не хотелось пользоваться служебной машиной. Теоретически все машины управления предназначались для нужд руководства. Поскольку Чэнь был старшим инспектором, ему по штату полагалась машина. Учитывая повсеместные пробки и то, что автобусы ползли с черепашьей скоростью, привилегия превращалась в необходимость. Чэню было отлично известно: простые сотрудники были недовольны тем, что руководство использует служебный транспорт в личных целях. Но в данном случае Чэнь решил, что имеет право вызвать машину.

   – Знаю, вы так заняты. Мне очень неприятно беспокоить ваших подчиненных.

   – Ни слова больше, старший инспектор Чэнь! Я позабочусь о том, чтобы сегодня вам подали самую роскошную машину.

   Вскоре ко входу в библиотеку подкатил «Мерседес-550».

   Открывая дверцу, Малыш Чжоу пояснил:

   – Начальник управления Чжао улетел на совещание в Пекин. Так почему бы и нет?

   Когда машина подъехала к автобусной остановке на улице Бэйцзинлу, Чэнь заметил на лице Ван удивленную улыбку. Она вышла из очереди пассажиров, ждущих автобус, – многие, сидя на корточках, смотрели на нее с нескрываемой завистью.

   – Садись, – пригласил он, открывая окошко. – Мы тебя довезем.

   – Значит, ты действительно важная персона. – Она села, с наслаждением вытянув в просторном салоне длинные ноги. – В твоем распоряжении «мерседес»!

   – Кто бы говорил! – Чэнь повернулся к Малышу Чжоу. – Товарищ Ван Фэн – журналист из газеты «Вэньхуэй». Она только что составила для нас очень важный список. Давайте подбросим ее.

   – Конечно, мы должны помогать друг другу.

   – Ты из кожи вон лезешь, – заметила она.

   – Да нет, это ты вылезла из кожи ради нас, – возразил он, принимая у нее список. – Там… ну-ка, посмотрим… четыре страницы. И как аккуратно напечатано!

   – Факс не такой четкий; названия журналов в сокращении, и везде какие-то добавления и вставки от руки – то ручкой, то карандашом. Вот и пришлось все для тебя перепечатать.

   – Наверное, это отняло у тебя кучу времени.

   – Честно говоря, я еще не обедала.

   – Правда? Я, кстати, тоже только бутербродом перекусил.

   – Вам необходимо научиться заботиться о себе, товарищ старший инспектор.

   – Совершенно верно, товарищ Ван, – вмешался в разговор Малыш Чжоу, поворачиваясь к ней с широкой ухмылкой на лице. – Наш старший инспектор – просто трудоголик какой-то. Просто необходимо, чтобы кто-нибудь позаботился о нем.

   – Ну что ж, – улыбнулся Чэнь, – на углу улицы Сычуаньлу есть лапшевная. Кажется, она называется «Маленькая семья». Лапша там хорошая, да и в зале не слишком шумно. Можем обсудить твой список там.

   – Я не против.

   – Малыш Чжоу, можете присоединиться к нам.

   – Нет, спасибо. – Малыш Чжоу энергично потряс головой. – Я только что пообедал. Подожду вас снаружи – а пока сосну в машине. Сегодня до трех ночи играли в мацзян. Так что приятного вам аппетита.

   Лапшевная изменилась. Чэнь помнил ее, когда она была уютным местечком всего с четырьмя-пятью столиками. Теперь здесь все было более традиционно и модно. Стены обиты дубовыми панелями, на них висят длинные шелковые свитки с каллиграфическими надписями и классическими пейзажами. Новой была и длинная стойка красного дерева, на которой стоял огромный медный чайник, множество глиняных терракотовых заварных чайничков и чашек.

   К ним тут же подошла молодая хорошенькая официантка – стройная, проворная, в блестящей шелковой национальной юбке пунцового цвета; в длинных разрезах мелькали смуглые бедра. Она провела их к столику в углу.

   Чэнь заказал куриную лапшу с зеленым луком. Ван предпочла салат из жареного угря с лапшой. Кроме того, она заказала бутылку минеральной воды «Гора Лао». Изящным движением сбросив с плеч блейзер, она повесила его на спинку стула и расстегнула воротничок шелковой блузки.

   Чэнь заметил, что на левой руке у нее нет кольца.

   – Большое тебе спасибо, – сказал он.

   Он не раскрывал список, который держал в руках. У него будет достаточно времени, чтобы изучить его в библиотеке. Потом он положил список на стол и, подавшись к ней, похлопал ее по руке.

   – Ты ведь знаешь, кто такой У Сяомин, – сказала Ван, не убирая руку.

   – Да, знаю.

   – И тем не менее хочешь продолжать расследование.

   – Я ведь полицейский.

   – Ты полицейский-романтик, который верит в правосудие, – сказала Ван. – В этом деле нужна крайняя осторожность.

   – Я буду осторожен, – обещал Чэнь. – Знаю, ты волнуешься за меня.

   Их глаза встретились; он понял, что она не собирается ему возражать.

   В такой час они были единственными посетителями и сидели в углу, словно в капсуле, отгороженные от всего мира.

   – Жалко, что они не поставили на столы свечи, – заметила Ван. – Свечи бы подошли к твоему настроению.

   – Может, поужинаем завтра у меня? – спросил Чэнь. – При свечах.

   – Отпразднуем твое зачисление на курсы при Центральной партийной школе?

   – На курсы я еду только в октябре.

   – Ужины при свечах не улучшат твою репутацию.

   Она права, отметил про себя Чэнь. Сейчас интрижка с ней была вовсе не в его интересах.

   – Что толку быть старшим инспектором, – ответил он, – раз нельзя поужинать с другом при свечах?

   – У вас впереди большое будущее, товарищ старший инспектор. Возможность поучиться в Центральной партшколе выпадает не каждому.

   – Постараюсь вести себя осмотрительно. Ван улыбнулась.

   – По-моему, – заметила она, – приезжать в лапшевную на служебном «мерседесе» не слишком-то осмотрительно.

   От необходимости отвечать его избавила официантка, которая принесла им заказ.

   Лапша была вкусной, как раньше. Зеленый лук в бульоне испускал восхитительный аромат. Ван обед тоже понравился; она вытерла испарину со лба розовой бумажной салфеткой.

   После еды Чэнь купил у стойки пачку «Кента».

   – Не для меня, – объяснил он в ответ на удивленный взгляд Ван.

   Сигареты он отдал Малышу Чжоу.

   – Спасибо, но не стоило, товарищ старший инспектор, – сказал Малыш Чжоу. – Кстати, комиссар Чжао собирается в конце года подавать в отставку. Вы не в курсе?

   – Нет, но за информацию спасибо.

   Они сидели на заднем сиденье, соприкасаясь плечами. Чэню было приятно, когда она на поворотах чуть приваливалась к нему. Они почти не говорили. Ван позволила ему взять себя за руку. Машина проехала мимо черного купола нового стадиона, потом повернула к Парку мира. Малыш Чжоу объяснил, почему вынужден ехать в объезд. На нескольких улицах только что ввели одностороннее движение.

   До места назначения они добирались куда дольше, чем планировали, но старший инспектор Чэнь не видел повода для недовольства.

   Но вот Ван уже приказала Малышу Чжоу остановиться. Перед ними был зерноочистительный комбинат, о котором она собиралась писать репортаж.

   – Спасибо, что подбросили, – сказала она.

   – Тебе спасибо, – ответил Чэнь, – что дала возможность тебя подвезти.

   Когда он вернулся в библиотеку, было уже половина четвертого. Малыша Чжоу он отправил назад, в управление. Он понятия не имел, сколько времени еще пробудет здесь, изучая новый список.

   Список оказался внушительным; в него входили самые влиятельные журналы и газеты. Однако Ван значительно облегчила ему поиски: против каждой фотографии был проставлен номер журнала и страница, на которой помещался снимок. Вдобавок здесь перечислялись полученные У награды.

   Вторая половина дня выдалась гораздо более удачной. После трех часов работы Чэнь нашел кое-что интересное. У Сяомин, очевидно, плодовитый художник. Его снимки публиковались во многих изданиях, от ведущих до второ– и даже третьеразрядных журналов. Кроме того, хотя У можно было назвать специалистом широкого профиля, большинство его работ подпадали под две основные категории.

   Первая – политическая. Имея таких влиятельных родственников, У получал доступ к целому ряду известных людей, которые не возражали против того, чтобы их фотографии напечатали в прессе. Снимки становились для них как бы символами славы. В свою очередь, данные снимки способствовали карьерному росту самого У.

   Снимки из второй категории можно было назвать художественными. Они демонстрировали замечательный профессионализм У. Чэнь отметил, что всем фотографиям У Сяомина свойствен характерный почерк. Через некоторое время он научился безошибочно отличать снимки, сделанные У, благодаря своеобразным композиционным приемам. У помещал подборки фотографий с одним и тем же героем, снятым с различных ракурсов. Видимо, ему нравилось делать так называемые «предметные ряды».

   Одним из примеров «предметного ряда» была подборка снимков Гуань, помещенная в «Синмин ивнинг пост». Фотограф запечатлел Гуань на работе, на различных собраниях и дома. На одной фотографии она что-то готовила на кухне. Повязав кружевной фартук, в алых домашних тапочках, Гуань жарила рыбу; на лбу явственно выступили капли пота. Кухня, очевидно, была чья-то чужая: яркая, просторная, с изящным полукруглым окошком над мойкой. Снимок подчеркивал мягкость и женственность Всекитайской отличницы труда, уравновешивая другие фотографии подборки.

   Большинство героев У Сяомина были в своих областях также людьми известными. Особенно понравилась Чэню подборка фотографий Хуан Сяобая, прославленного каллиграфа. Снимки запечатлели Хуана, наносящего кисточкой штрихи иероглифа «чэн»: горизонтальная линия, точка, косая линия, вертикальная линия – как если бы линии представляли разные фазы его жизни, достигая кульминации в иероглифе, обозначающем «искренность».

   С удивлением он разглядывал снимки Цзян Вэйхэ, приобретающей известность молодой женщины-скульптора. Чэнь был с ней знаком; они несколько раз встречались по разным поводам. На одной из фотографий Цзян ваяла скульптуру. В коротком комбинезоне, босоногая, она была всецело поглощена работой. Скульптура изображала обнаженного фотографа, единственным аксессуаром которого была камера, нацеленная на нее. Называлась композиция «Творчество». Оригинально, ничего не скажешь!

   Кроме того, У сотрудничал также с журналами мод. В основном героинями снимков были молодые красивые девушки. В Китае больше не запрещали снимков полуголых и совсем голых красоток, но тем не менее вопрос оставался спорным. Чэня поразило разнообразие моделей, позировавших У.

   В небольшом провинциальном журнале под названием «Цветочный город» Чэнь наткнулся на снимок обнаженной красавицы, лежавшей на боку. Контуры тела словно сливались с фоном – белой простыней и белой стеной. Единственным пятнышком была родинка на шее красавицы; она лишь подчеркивала белизну кожи и плавность линий. Отчего-то женщина на фото показалась ему знакомой, хотя лица ее не было видно. Наконец он вспомнил. Нахмурившись, Чэнь отложил журнал.

   К закрытию библиотеки Чэнь еще не закончил свои изыскания. Он взял домой журнал «Цветочный город». Библиотекарша проявила милосердие: обещала придержать остальные журналы, чтобы назавтра Чэнь мог возобновить работу, не ожидая, пока их снова принесут. Он поблагодарил добрую женщину, гадая, удастся ли ему провести в библиотеке и следующий день. И потом, здесь оказалось трудно сосредоточиться. Что-то тонкое, незримое в здешней атмосфере беспокоило его. В атмосфере – а может, в его подсознании? Старший инспектор Чэнь решительно помотал головой. Сейчас не время заниматься самоанализом. Его задача – расследовать преступление.

   Он понимал, что в деле наступил первый серьезный прорыв, – но на сердце легче не становилось. То, что в деле замешан У Сяомин, вело к неожиданным для Чэня последствиям.

   Противоборство с У – перспектива не из приятных.

   У – типичный «партийный сынок», представитель золотой молодежи.

   Вернувшись к себе в кабинет, он позвонил Ван. К счастью, она была еще на работе.

   – Огромное тебе спасибо за помощь.

   – Не за что. – Звонкий голос Ван звучал сейчас очень близко. – Успехи есть?

   – Кое-какие, – ответил он. – Ты там одна?

   – Да, мне обязательно нужно закончить статью к сроку, – ответила Ван. – Кстати, я кое-что узнала о твоем подопечном, но, думаю, ничего нового я тебе про него не скажу.

   – И все-таки?

   – Номинально У – всего лишь член редколлегии «Красной звезды» в Шанхае, но, возможно, он гораздо влиятельнее. Как всем известно, журнал является органом ЦК партии, то есть У может напрямую связываться с некоторыми людьми на самом верху. Более того, опубликовав снимки этих людей, он вошел с ними в приятельские отношения.

   – Так я и подозревал.

   – Кроме того, ходят слухи о его скором повышении – его собираются назначить исполняющим обязанности министра культуры Шанхая.

   – Что?

   – Да. Говорят, У одновременно и «красный», и «специалист» – молодой, талантливый; получил диплом, учась на вечернем отделении вуза. Его тоже собираются отправить на курсы при Центральной партшколе, как и тебя.

   – Что ж… – сказал Чэнь. – Как гласит пословица, враги должны сойтись на узкой дорожке. Насчет этого я не волнуюсь, только…

   – Только… В чем дело? – поспешно перебила его Ван.

   – Скажем так. Когда расследуешь преступление, очень важно выявить мотив. Должна быть причина, повод, из-за которого человек, например, совершил убийство. В данном случае я такой причины не вижу.

   – Значит, не имея мотива, ты не можешь двигаться дальше?

   – Вот именно. Несмотря на то что косвенные улики указывают на У, у нас нет убедительной версии, которая доказывала бы, почему он убил ее.

   – Может, нам стоит выпить еще по чашечке кофе в кафе «Риверсайд»? – спросила она. – Там мы могли бы снова побеседовать о деле.

   – Лучше приходи завтра вечером ко мне, – заявил Чэнь. – Ты ведь не отказалась от моего приглашения?

   – Еще одна шумная вечеринка?

   – Нет, будем только ты и я.

   – В романтической обстановке, при свечах?

   – Если отключат электричество.

   – Кто знает? – сказала она. – До завтра!

17

   Утром в понедельник старший инспектор Чэнь присутствовал на собрании в городском совете.

   На обратном пути в управление он купил у уличной торговки кусок прозрачной рисовой лепешки и съел, не чувствуя вкуса.

   В общем зале следователя Юя не оказалось. Зато у себя на столе Чэнь обнаружил большой коричневый конверт. Его положили, видимо, совсем недавно. В конверте оказалась кассета с ярлыком: «Запись допроса Лай Гоцзюня, проведенного в управлении полиции Шанхая 2 июня 1990 г. в 15.00. Допрос вел следователь Юй Гуанмин. Присутствовал сержант Инь Вэй».

   Чэнь вставил кассету в магнитофон. Следователю Юю не позавидуешь; на него свалилась вся повседневная, рутинная работа отдела. Он тоже трудится без выходных. Наверное, запись была сделана в то время, когда они с Ван болтали в лапшевной. Сначала Чэнь услышал голос Юя, который произнес необходимое вступительное заявление. Затем пошел другой голос; судя по выговору, допрашиваемый был уроженцем Нинбо. Закинув ноги на стол, Чэнь начал слушать, но не прошло и минуты, как он вскочил с места и перемотал пленку к самому началу.

   «Юй. Вы Лай Гоцзюнь, тридцать четыре года, живете в Шанхае, район Хуанпу, улица Хэнаньлу, дом номер 472? Вы инженер, десять лет работаете в Народной химической компании. Вы женаты, имеете дочь пяти лет. Все правильно?

   Лай. Да, все верно.

   Юй. Довожу до вашего сведения, что ваши ответы помогут следствию. Мы высоко ценим вашу помощь.

   Лай. Пожалуйста, спрашивайте.

   Юй. Мы намерены расспросить вас о Гуань Хунъин. Месяц назад ее убили. Вам об этом известно?

   Лай. Да, я прочел о ее убийстве в газете. И понял, что вы придете ко мне – рано или поздно.

   Юй. Некоторые вопросы могут затрагивать интимные подробности вашей жизни, но ничто из сказанного вами в этой комнате не будет использовано против вас. Все, что вы скажете, останется между нами. Я переговорил с вашим начальником, и он тоже полагает, что вы станете с нами сотрудничать. Он сам предложил присутствовать при допросе. Я ему отказал.

   Лай. Разве у меня есть выбор? Начальник ведь и со мной побеседовал. Я отвечу на любые ваши вопросы.

   Юй. Вы можете очень помочь следствию, и тогда убийца или убийцы будут схвачены и понесут наказание.

   Лай. Именно этого я и хочу. Я сделаю все от меня зависящее…

   Юй. Когда вы познакомились с Гуань?

   Лай. Лет десять назад.

   Юй. Летом 1980 года?

   Лай. Да, в июне.

   Юй. При каких обстоятельствах вы познакомились?

   Лай. Мы встретились на квартире у моей двоюродной сестры, Лай Вэйцин.

   Юй. На вечеринке?

   Лай. Нет. Это была не совсем вечеринка. Сослуживица Вэйцин была подругой Гуань; вот они и придумали нас с ней познакомить.

   Юй. Короче говоря, Лай Вэйцин и ее сослуживица решили вас сосватать. Они вас познакомили.

   Лай. Ну да, можно сказать и так. Но все проходило не так официально.

   Юй. Как прошла ваша первая встреча?

   Лай. Гуань изрядно меня удивила. Когда тебя знакомят, как-то не ожидаешь увидеть молодую красивую девушку. Чаще всего знакомят с дурнушками за тридцать и без образования. Гуань было всего двадцать два года; она была очень хорошенькая. Отличница труда; к тому же в то время она училась на заочном отделении института. В общем, вы про нее все знаете. Я так и не понял, почему она согласилась на то, чтобы ее с кем-то знакомили. Ведь вокруг нее наверняка увивалось множество ухажеров!

   Юй. Какие еще впечатления о ней сложились у вас в тот день?

   Лай. Она была очень неуклюжей и застенчивой. Невинной, почти наивной.

   Юй. Это у нее было первое свидание?

   Лай. Точно не знаю, но она не представляла, как вести себя в моем обществе. Когда нас оставили наедине, у нее буквально язык прилип к нёбу.

   Юй. И как же развивались ваши отношения?

   Лай. Ну, как говорят некоторые, мы с ней поладили и без особых разговоров. В первый раз мы пробыли вместе недолго, а на следующей неделе пошли в кино, а потом поужинали в „Мэйлун Чжэн“.

   Юй. И на втором свидании она тоже больше молчала?

   Лай. Нет, мы много говорили – о наших родителях, о потерянных годах культурной революции. Оказалось, у нас много общих интересов. Через несколько дней я, не говоря ей побывал на ее выступлении во Дворце молодежи. На сцене она казалась совершенно другим человеком.

   Юй. Интересно. В чем это проявлялось?

   Лай. Когда она была со мной, она почти не говорила о политике. Один или два раза я пытался поднять эту тему, но мне показалось, что она неохотно поддерживает разговор. А на сцене она выглядела такой уверенной; она произносила пламенные речи и казалась совершенно искренней. Я радовался, что она не говорит о политике со мной, потому что скоро мы стали любовниками.

   Юй. В каком смысле любовниками?

   Лай. Что вы имеете в виду?

   Юй. У вас была физическая близость?

   Лай. Да.

   Юй. Когда?

   Лай. Через четыре или пять недель.

   Юй. Быстро!

   Лай. Быстрее, чем я ожидал.

   Юй. Инициативу проявили вы?

   Лай. Понимаю, о чем вы. Мне обязательно отвечать на такие вопросы?

   Юй. Товарищ Лай, я не могу вас принуждать. Но ваши ответы могут существенно помочь следствию. А заодно избавят меня еще от одного визита к вашему начальнику.

   Лай. Хорошо, я отвечу. Это произошло в пятницу вечером, насколько я помню. Мы ходили на танцы, которые устраивались в Западном зале дома Шанхайского союза писателей. Билеты нам достал один мой приятель. Во время танца я заметил, что она возбудилась.

   Юй. В каком смысле – возбудилась?

   Лай. В самом прямом. Дело было летом. Она прижималась ко мне всем телом. Ее грудь – я заметил – ну, знаете, на такой вопрос трудно ответить подробнее.

   Юй. А вы? Вы тоже возбудились?

   Лай. Да.

   Юй. Что было потом?

   Лай. Мы вернулись ко мне с несколькими друзьями. Поговорили, выпили.

   Юй. В ту ночь вы много выпили?

   Лай. Нет, всего кружку пива „Циндао“. Мы с ней даже пили из одной кружки. Я запомнил, потому что потом… потом мы целовались. Мы целовались впервые, и она сказала, что мы пахнем друг другом – ведь пили из одной кружки.

   Юй. Звучит в самом деле романтично.

   Лай. Да, так оно и было.

   Юй. А потом?

   Лай. Гости уходили. Она могла уйти вместе с ними. Было уже половина первого ночи, но она осталась. Потрясающая смелость! Она заявила, что хочет помочь мне прибраться.

   Юй. Должно быть, ее предложение вам очень понравилось?

   Лай. Вообще-то я просил ее оставить все как есть. В такую ночь не стоило беспокоиться из-за грязных тарелок и остатков еды.

   Юй. На вашем месте я бы сказал то же самое.

   Лай. Она меня не послушала. Начала суетиться по дому, убираться на кухне. Она делала все: мыла посуду, подметала пол, заворачивала остатки еды и убирала их в бамбуковую корзину на балконе. Сказала, что так еда не испортится; в то время у меня еще не было холодильника.

   Юй. Очень домовитая и разумная девушка.

   Лай. Да, именно так поступила бы жена. И тогда я в первый раз поцеловал ее.

   Юй. Значит, вы все время оставались с ней на кухне?

   Лай. Да, я в изумлении наблюдал за ней. А когда она закончила, мы вернулись в комнату.

   Юй. Продолжайте.

   Лай. Ну, мы были одни. Она не выказала намерения уйти. И я предложил сфотографировать ее. Я тогда только что купил новую камеру, „Никон-300“. Брат привез мне ее из Японии.

   Юй. Хорошая вещь.

   Лай. Она присела на кровать, говорила что-то о том, что женская красота преходяща. Я согласился. Она хотела, чтобы на фотографиях запечатлелась ее молодость. После нескольких кадров я предложил, чтобы она завернулась в белое полотенце. К моему удивлению, она кивнула и только попросила меня отвернуться. И тут же начала раздеваться.

   Юй. Она раздевалась в вашем присутствии?

   Лай. Я не видел. Но потом увидел, конечно.

   Юй. Потом – конечно. Итак, что же было потом?

   Лай. Наверное, это и так понятно… не стоит и спрашивать.

   Юй. Нет, стоит. Лучше расскажите нам обо всем как можно подробнее. Что произошло между вами в ту ночь?

   Лай. Подробности так необходимы, товарищ Юй?

   Юй. Понимаю ваши чувства, но подробности могут оказаться очень важными. Знаете ли, мы имеем дело с убийством на сексуальной почве.

   Лай. Хорошо, если вы считаете, что мой рассказ окажется вам полезным.

   Юй. Потом вы вступили с ней в интимные отношения?

   Лай. Она объявила о своем желании с предельной ясностью. Именно она посылала мне недвусмысленные сигналы. Поэтому то, что я сделал, было вполне естественным. Вы ведь тоже мужчина. Должен ли я продолжать?

   Юй. Я все понимаю, но вынужден настаивать на подробностях.

   Лай. Куда уж подробнее!

   Юй. Для нее или для вас это было впервые?

   Лай. Для нее – да, для меня – нет.

   Юй. Вы уверены?

   Лай. Да, хотя она была не слишком стыдлива.

   Юй. Сколько времени она пробыла у вас в ту ночь?

   Лай. Всю ночь. И даже более того. Рано утром она позвонила на работу и отпросилась по болезни. Практически мы провели в комнате все следующее утро. Мы снова занимались любовью. Днем мы кое-что купили в магазине. Я подарил ей белый шерстяной свитер с красной азалией на правой груди.

   Юй. Она приняла подарок?

   Лай. Да, приняла. И я сразу заговорил о свадьбе.

   Юй. Как она отреагировала?

   Лай. По-моему, в тот день ей не хотелось об этом говорить.

   Юй. Насколько я понял, вы потом не раз предлагали ей выйти за вас замуж.

   Лай. Я был по уши влюблен – смейтесь надо мной, если хотите, – поэтому пару раз говорил о свадьбе. И всякий раз мне казалось, будто она избегает разговоров на эту тему. Наконец, когда я попытался обсудить с ней наши отношения серьезно, она бросила меня.

   Юй. Почему?

   Лай. Я не знал. Я был просто ошеломлен. И, как вы, наверное, догадываетесь, мне было очень больно.

   Юй. Вы с ней поссорились?

   Лай. Нет.

   Юй. Значит, все произошло внезапно? Странно. Вы замечали в ней нечто необычное перед тем, как она заговорила о разрыве?

   Лай. Нет. Все произошло через три или четыре недели после той ночи – когда мы с ней переспали. За то время она несколько раз приходила ко мне. Всего одиннадцать раз, считая тот, первый. Могу сказать, почему я помню так точно. Всякий раз, как мы с ней оставались вместе, я рисовал на календаре звездочку. Мы никогда не ссорились. И вдруг ни с того ни с сего она меня бросила – без всякого повода с моей стороны.

   Юй. Да, действительно странно. Вы просили ее объясниться?

   Лай. Да, но она ничего не отвечала. Все твердила, что сама во всем виновата и ей очень жаль.

   Юй. Обычно, когда девушка, особенно девственница, переспит с мужчиной, она настаивает на том, чтобы мужчина на ней женился. Как говорится, чтобы избежать позора. Но она так не сделала и говорила, что сама во всем виновата. В чем виновата?

   Лай. Я так и не понял. Требовал от нее объяснения, но она не отвечала.

   Юй. Может, у нее появился другой?

   Лай. Нет, вряд ли. Не такая она была женщина. Вообще-то я наводил справки через двоюродную сестру, и она сказала, что у Гуань никого нет. Она просто ушла безо всякого объяснения. Я пытался выяснить, почему она меня бросила. Вначале я даже подумал, что она нимфоманка.

   Юй. Почему? В ее сексуальном поведении прослеживались какие-то отклонения от нормы?

   Лай. Нет. Она просто была немного… несдержанной. В первый раз, когда у нее произошел оргазм, она кричала и плакала. После того она всякий раз кричала и кусалась, когда кончала; мне казалось, что я устраиваю ее как мужчина. Но теперь, когда ее больше нет, я бы не хотел говорить о ней плохо.

   Юй. Должно быть, после разрыва вам было очень больно?

   Лай. Да. Внутри было пусто. Но постепенно я привык. Так или иначе, с ней я не мог быть счастлив. В перспективе я был не тем человеком, который может осчастливить такую женщину, как она. А если бы мне не удалось сделать счастливой ее, я сам был бы несчастен. Но она была по-своему замечательной.

   Юй. Говорила ли она что-нибудь еще при расставании?

   Лай. Нет, только повторяла, что сама во всем виновата. Даже предложила, если я хочу, остаться у меня на ночь. Я отказался.

   Юй. Почему? Я спрашиваю просто так, из любопытства.

   Лай. Если ее душа уже решилась оставить меня навсегда, что толку обладать ее телом еще одну ночь?

   Юй. Понимаю. По-моему, вы правы. С тех пор вы не пытались увидеть ее снова?

   Лай. После расставания – нет.

   Юй. А как-то по-иному связаться с ней – письма, открытки, телефонные звонки?

   Лай. Это ведь она меня бросила. Так зачем мне связываться с ней? И потом, она становилась все более и более знаменитой; во всех газетах печатали ее большие портреты. Я волей-неволей постоянно видел образ Всекитайской отличницы труда.

   Юй. Понимаю. Мужская гордость и уязвленное самолюбие. Вам пришлось нелегко, товарищ Лай, но вы нам очень помогли. Спасибо.

   Лай. Надеюсь, все, что я рассказал, останется между нами? Сейчас я женат. Я никогда не рассказывал о Гуань жене.

   Юй. Конечно. Я ведь обещал вам в начале разговора.

   Лай. Когда я вспоминаю о ней, до сих пор испытываю замешательство. Надеюсь, вы поймаете убийцу. По-моему, я никогда ее не забуду».

   Последовала долгая пауза. Очевидно, беседа закончилась. Затем Чэнь услышал голос Юя:

   «– Товарищ старший инспектор Чэнь, я разыскал инженера Лай Гоцзюня через Хуан Вэйчжуна, бывшего секретаря парткома 1-го универмага. По словам Хуана, когда Гуань начала встречаться с Лаем, она сообщила об этом в партийный комитет своего предприятия. Партком изучил анкету Лая. Оказалось, что у Лая имелся дядя – контрреволюционер, осужденный и казненный в ходе земельной реформы. Поэтому партком потребовал от Гуань, чтобы она порвала отношения с Лаем. Ей, передовику производства, члену партии, ни к чему жених с таким пятном в биографии. Она согласилась, но доложила Хуану о разрыве с Лаем только через два месяца. Сообщила кратко и сухо, не вдаваясь в подробности.

   Я, конечно, взял Лая в разработку, но не думаю, что он наш подозреваемый. В конце концов, после их разрыва прошло столько лет! Извините, но сегодня я не могу быть на работе: Циньцинь заболел. Надо везти его в больницу. Вернусь домой в два – в половине третьего. Позвоните мне, если я вам понадоблюсь».

   Чэнь выключил магнитофон. Откинулся на спинку кресла и вытер со лба пот. Опять становится жарко. Он достал из холодильника бутылку газировки, постучал по крышке, но потом поставил газировку на место. В комнате летала мушка. Вместо газировки он налил себе стакан холодной воды.

   История потрясла его до глубины души.

   Старший инспектор Чэнь никогда не верил в такое мифическое олицетворение самоотверженного духа Коммунистической партии, как товарищ Лэй Фэн. Чэню стало очень грустно. Какая нелепость – позволять политике настолько вмешиваться в твою жизнь. Если бы Гуань вышла замуж за Лая, она, может, и не стала бы Всекитайской отличницей труда. Зато она стала бы обычной женой. Вязала бы мужу свитеры, меняла газовые баллоны, возила их на багажнике своего велосипеда. Торговалась бы из-за каждого гроша, покупая на рынке продукты. Иногда ругалась бы с мужем или пилила его за те или иные недостатки. Играла бы со славным малышом, который сидел бы у нее на коленях. И главное – она была бы сейчас жива.

   Сейчас решение Гуань казалось нелепым, но еще совсем недавно, в начале восьмидесятых, ее поступок был вполне понятным. В то время и речи быть не могло о том, чтобы отличница труда связала свою жизнь с человеком вроде Лая, имевшим родственника-контрреволюционера. Лай принес бы своим близким одни несчастья. Чэнь вспомнил о собственном дядюшке, которого он ни разу в жизни не видел. Как ни странно, именно незнакомый дядюшка определил его судьбу.

   Итак, можно сказать, что, хотя партком 1-го универмага принял суровое решение, он действовал в интересах Гуань. Будучи известной на всю страну отличницей труда, Гуань должна была соответствовать своему образу. Вмешательство партии в ее личную жизнь было совсем неудивительным, однако ее реакция поражала. Она отдалась Лаю, а потом рассталась с ним, не назвав ему истинной причины разрыва. В соответствии с партийным кодексом ее поступок был нетерпимо «либеральным». Однако Чэню показалось, что он понимает Гуань. Она оказалась более сложным человеком, чем ему представлялось. И однако, все это случилось десять лет назад. Имеет ли та давнишняя история какое-либо отношение к ее гибели?

   Возможно, разрыв отношений с Лаем, который явно был ей небезразличен, был очень мучителен для Гуань. И именно поэтому у нее много лет не было любовника – до тех пор, пока она не встретила У Сяомина.

   Кроме того, именно Гуань начала действовать первой – несмотря на политику.

   А может, было что-то еще?

   Чэнь позвонил Юю домой.

   – Циньциню гораздо лучше, – сказал Юй. – Скоро я вернусь на работу.

   – Нет, не нужно. Здесь ничего особенного не происходит. Хорошенько заботьтесь о сынишке дома. – Помолчав, Чэнь добавил: – Я получил вашу запись. Вы отлично поработали.

   – Я проверил алиби Лая. В ночь убийства он был на конференции в Наньнине вместе с группой других инженеров.

   – На работе Лая его алиби подтверждают?

   – Да. Я также побеседовал с его коллегой, с которым они жили в одном номере. По словам коллеги, Лай всю ночь не выходил из номера. В общем, у него твердое алиби.

   – Связывался ли Лай с Гуань в последние полгода – по телефону или как-то иначе?

   – Говорит, что нет. Вообще-то Лай только что вернулся из Америки. Он целый год проработал там в университетской лаборатории. – Юй продолжил после паузы: – По-моему, этот след нас никуда не приведет.

   – Да, наверное, вы правы, – согласился Чэнь. – Прошло столько времени. Если бы Лай захотел отомстить Гуань, он не стал бы так долго ждать.

   – Да. Сейчас Лай один или два раза в год ездит в командировки в американские университеты. Он много получает в долларах; пользуется заслуженным авторитетом в своей области. Хороший семьянин. В сегодняшних рыночных условиях скорее Гуань, чем Лаю, следовало бы сожалеть о том, что случилось десять лет назад.

   – И, кроме того, в нашем обществе можно было бы считать, что мезальянс совершает Лай – ведь он скорее победитель, чем побежденный. Наверное, вспоминая прошлое, Лай не слишком сожалеет о той давнишней связи.

   – Вот именно. Однако из его рассказа мы узнали немало любопытного о Гуань.

   – Да. Какой позор!

   – Что вы имеете в виду?

   – Ну, тогда для нее все было политикой, а сейчас это политика для нас.

   – Да, вы правы, шеф.

   – Позвоните, если появится что-то новое о Лае.

   Чэнь решил сходить с рапортом к комиссару Чжану. Он давно уже не докладывал ему, как движется расследование.

   Когда в кабинет вошел Чэнь, комиссар Чжан читал журнал о кино.

   – Каким ветром вас занесло сюда сегодня, товарищ старший инспектор? – Чжан отложил журнал в сторону.

   – Боюсь, дурным ветром.

   – Что такое?

   – Заболел сынишка следователя Юя; ему пришлось везти его в больницу.

   – Ах вот оно что. Значит, сегодня Юй не сможет выйти на работу?

   – Юй все время напряженно трудится.

   – Новые зацепки есть?

   – Девять или десять лет назад у Гуань был приятель. Но, повинуясь решению партии, она порвала с ним. Юй беседовал с бывшим секретарем парткома 1-го универмага Хуаном – тогда Хуан был ее начальником, – а также с инженером Лаем, ее бывшим возлюбленным.

   – Я в курсе той истории. Я тоже беседовал с секретарем парткома в отставке. Он все мне рассказал. Она поступила правильно.

   – А вы знаете, что она… – Чэнь осекся. Он точно не знал, как отреагирует Чжан, узнав о «либерализме» Гуань. – Когда ей приказали бросить жениха, она очень расстроилась.

   – Вполне понятно. Она была молода и, может быть, слегка влюблена в него, но она поступила правильно, согласившись с решением партии.

   – Да, но, возможно, та история нанесла ей душевную травму.

   – Еще один ваш западный модернистский термин? – раздраженно осведомился Чжан. – Не забывайте: поскольку Гуань Хунъин была членом партии, она обязана была жить, руководствуясь прежде всего интересами партии!

   – Я просто стараюсь понять, насколько сильное влияние та история оказала на личную жизнь Гуань.

   – Значит, следователь Юй по-прежнему разрабатывает инженера?

   – Нет. По мнению следователя Юя, инженер Лай вряд ли имеет отношение к делу. Та история случилась много лет назад.

   – Я тоже так считаю.

   – Вы правы, комиссар Чжан, – кивнул Чэнь. Интересно, почему Чжан раньше не поделился с ним своими сведениями? Неужели дело только в том, что комиссару не хочется развенчивать светлый образ Гуань?

   – Не думаю, что та версия куда-либо нас приведет. Как и ваша версия с икрой, – заявил Чжан. – Тут политическое дело, как я уже многократно повторял.

   – Все можно рассматривать под политическим углом. – Чэнь встал и обернулся с порога. – Но политика – это еще не все.

   Сейчас подобные речи были возможны, хотя едва ли их можно было считать политически грамотными. Многие сотрудники были против повышения Чэня; он понял это, услышав, как некоторые его противники восхваляют его «открытость», а доброжелатели задаются вопросом, не слишком ли он открыт.

18

   Как только старший инспектор Чэнь вернулся в кабинет, зазвонил телефон.

   Звонил Лу Иностранец. Он еще раз повторил, что успешно начал собственное дело – ресторан в русском стиле «Подмосковье» на улице Хуайхайлу. Там подают икру, густые супы и водку; гостей обслуживают две русские официантки в мини-платьях. Голос Лу излучал самодовольство и уверенность. Чэнь не в силах был понять, как Лу удалось так много сделать за такой короткий срок.

   – Значит, дела идут неплохо?

   – Не просто неплохо, приятель. Отлично! Толпы посетителей! Все в восхищении от нашего меню, нашего ассортимента водок и наших высоких, грудастых русских девушек в прозрачных блузках и юбках!

   – У тебя и правда есть деловая хватка.

   – Как сказал Конфуций, «красота пробуждает голод».

   – Нет, он говорил по-другому. «Она так красива, что ее можно слопать», – поправил Чэнь. – Вот как говорил Конфуций. Кстати, где ты откопал этих русских девушек?

   – Сами пришли. Один мой приятель ведет картотеку иностранцев, которые хотят получить у нас работу. Славные девчонки. Здесь они зарабатывают вчетверо-впятеро больше, чем на родине. Сегодня дела в Китае идут гораздо лучше, чем в России.

   – Это правда. – Гордость за свою страну невольно передалась от Лу Чэню.

   – Помнишь, раньше принято было называть русских нашими «старшими братьями»? Колесо Фортуны повернулось. Теперь я зову моих девчонок-официанток «младшими сестренками». В некотором роде так и есть. Они во всем зависят от меня. Например, им негде жить, а гостиницы слишком дороги. Я купил несколько раскладушек, и теперь они могут ночевать в комнатах за рестораном и экономят кучу денег на жилье. Ради их удобства я даже сделал им душ с горячей водой.

   – Значит, ты хорошо о них заботишься.

   – Вот именно. И открою тебе один секрет, приятель. У них, у этих русских девушек, растут волосы на ногах! Пусть их гладкая кожа и красота тебя не обманывают. Неделя без мыла и бритвы – и их потрясающие ноги зарастут волосами.

   – Ты прямо как Элиот, Лу Иностранец.

   – О чем ты?

   – Да так. Просто вспомнил кое-что из Элиота. У него что-то было о голых, белых ногах, украшенных браслетами; при свете видно, что они поросли пушком.

   Или это было у Джона Донна?

   – Элиот или кто другой – мне все равно. Но насчет волос на ногах – правда, я видел собственными глазами; душевая кабина полна рыжими и черными волосами.

   – Ты шутишь.

   – Приходи, сам увидишь. Не только ноги – вообще посмотришь, как идут дела. В конце недели, хорошо? Я приставлю к тебе одну из блондинок. Самую сексуальную. Особая услуга. Настолько особая, что тебе тоже захочется ее слопать. Удовольствие по Конфуцию гарантировано.

   – Боюсь, для моего кошелька это будет непомерная нагрузка.

   – О чем это ты? Ты мой самый лучший друг, и тебе я отчасти обязан своим успехом. Разумеется, все за мой счет.

   – Приду, – обещал Чэнь, – если на той неделе мне удастся выкроить свободный вечер.

   Интересно, подумал старший инспектор Чэнь, пойдет ли он в ресторан Лу Иностранца, даже если ему удастся выкроить свободный вечер. Он читал рапорт о так называемых «особых услугах» в некоторых ресторанах, пользующихся дурной славой.

   Он посмотрел на часы. Половина четвертого. Наверное, в столовой уже ничего не осталось. После разговора с Лу Иностранцем он ощутил голод.

   Вдруг он вспомнил кое о чем. Совсем забыл! Он ведь пригласил Ван Фэн на ужин!

   Все заботы сразу отступили на второй план. Дела могут подождать до завтра. При мысли об ужине при свечах сердце старшего инспектора невольно забилось чаще. Он поспешно направился на продуктовый рынок на улице Нинхайлу, который находился в пятнадцати минутах ходьбы от его квартиры.

   Как всегда, на рынке толпился народ. Покупатели ходили с бамбуковыми корзинами, надетыми на руку, с пластиковыми пакетами в руках. Карточки на свинину и яйца Чэнь уже отоварил. Сейчас он надеялся купить здесь рыбы и овощей. Ван любит морепродукты. К рыбному прилавку выстроилась длинная очередь. Кроме людей, стоящих друг за другом, в очереди также были всевозможные корзины, сплющенные картонные коробки, табуретки и даже кирпичи – поставленные вместо отошедших на время людей. Продвигаясь на шажок, стоявшие сзади люди подталкивали корзины, оставленные теми, кто стоял впереди. Чэнь понял, что корзины, кирпичи и прочее знаменуют собой отошедшего на время человека, его место в очереди. Когда корзина придвинется ближе к прилавку, появится ее владелец. Значит, очередь из пятнадцати человек впереди него на самом деле может состоять из пятидесяти. При той скорости, с какой движется очередь, ему придется стоять не меньше часа.

   Чэнь решил попытать счастья на коммерческом продуктовом базаре, который находился всего в квартале от рынка Ниньхай. Названия у коммерческого базара еще не было, но о его существовании знали все. Там обслуживали лучше и товары были качественнее. Единственной разницей была цена – обычно в два или три раза дороже, чем на рынке Ниньхай.

   Мирное сосуществование: государственный и частный рынки. Социализм и капитализм бок о бок. Некоторые ветераны партии выражали беспокойство в связи с неизбежным столкновением двух систем. Но покупатели, видимо, совершенно не думали ни о социализме, ни о капитализме. Чэнь невольно залюбовался яркими пятнами свежей зелени под ханчжоуским зонтиком. Он купил пучок зеленого лука. В виде премии продавец положил в его сумку еще и маленький кусочек имбиря.

   Не спеша он выбрал продукты к ужину. Благодаря авансу из издательства «Лицзян» он смог себе позволить купить килограмм ягнятины, корзинку устриц и упаковку шпината. Потом, повинуясь внезапному порыву, он покинул рынок и направился в новый ювелирный магазин, что открылся недавно на улице Лунмэньлу.

   Когда он вошел в магазин, на лице продавца появилось удивленное выражение. Чэнь понял, что, должно быть, являет собой невиданное зрелище: полицейский в форме, в руке пакет с продуктами. Но он оказался хорошим покупателем. Он не стал понапрасну тратить время, рассматривая украшения на витрине. Его внимание сразу же привлекло жемчужное колье, лежавшее на серебристом атласе в пурпурной бархатной коробочке. Украшение обошлось ему в восемьсот юаней с лишним, но он подумал, что колье очень пойдет Ван. Рут Ренделл, наверное, обрадовалась бы, узнав, как он тратит деньги, полученные авансом за перевод ее книги. И потом, ему необходим дополнительный стимул для того, чтобы закончить перевод следующего романа, «Советник мандарина».

   Вернувшись домой, он впервые понял – к своему изумлению, – как неприглядно бывает жилище холостяка. В раковине грязные пиалы и миски; на полу у дивана валяются джинсы; повсюду книги; на подоконниках серые полосы пыли. Даже стеллаж, стоящий сбоку от письменного стола, показался ему некрасивым. Чэнь немедленно принялся за уборку.

   Впервые она приняла его приглашение поужинать с ним наедине – у него дома. После новоселья их отношения развиваются по нарастающей. В ходе расследования он попутно выяснял о Ван все больше и больше. Она не только симпатичная и живая, но и умная – интуитивно проницательна, даже больше, чем сам Чэнь.

   И не только это. В ходе расследования Чэнь задавался вопросами о собственной жизни. Ему пора решаться – как много лет назад решилась Гуань.

   Ван пришла около шести. Поверх простого черного платья с узкими бретельками, больше похожего на комбинацию, она накинула белый шелковый блейзер. Он помог ей снять блейзер: под флуоресцентной лампой плечи ее казались соблазнительно белыми.

   Она принесла бутылку белого вина. Отличный подарок по такому случаю. В баре у него нашлись подходящие бокалы.

   – Поразительная чистота для занятого старшего инспектора!

   – У меня был стимул, – объяснил Чэнь. – Когда заходит друг, приятно, если в доме чисто.

   Стол был накрыт белой скатертью; на нем лежали свернутые розовые салфетки, палочки красного дерева и серебряные ложки с длинной ручкой. Чэнь решил, что не станет изобретать ничего сложного. В центре стола, на спиртовке, стояла кастрюлька, в которой кипела вода. Вокруг спиртовки были разложены закуски: тонюсенькие кусочки ягнятины, пиала со шпинатом, блюдо с дюжиной устриц, переложенных дольками лимона. На столе также стояли маринованные огурчики и маринованный чеснок – в маленьких плошках. Кроме того, для каждого из них было приготовлено блюдце с соусом.

   Они опускали ломтики мяса в кипяток, держали секунду-другую, а потом окунали мясо в соус, приготовленный по особому рецепту, которому Чэня научил Лу Иностранец. Надо смешать соевый соус, кунжутное масло, тофу и молотый перец; добавить горсть мелконарезанной петрушки. Еще розоватое мясо было нежным и таяло во рту.

   Он откупорил вино. Перед тем как выпить, они чокнулись; пузырьки игристого вина плясали в приглушенном свете.

   – За тебя, – сказал он.

   – За нас.

   – За что? – спросил он, поворачивая в соусе кусочек мяса.

   – За сегодняшний вечер.

   Она вскрывала устричную раковину. Ее маленькие нежные пальчики ловко орудовали ножом; вскоре она отделила устрицу от раковины и поднесла ее ко рту. К раковине пристала зеленая нить водорослей. Он увидел влажно блестящую внутреннюю поверхность раковины; ее несравненная белизна подчеркивалась алым цветом ее губ.

   – Как вкусно! – с наслаждением выдохнула Ван, откладывая пустую раковину в сторону.

   Он любовался ею поверх своей пиалы, следя, как ее губы прикасаются к устрице, а потом к чашке. Она отпила вина, промокнула губы бумажной салфеткой и взяла следующую устрицу. К его удивлению, окунув устрицу в соус, Ван подалась вперед и предложила устрицу ему. Ее жест был исполнен поразительной интимности. Почти как молодая жена. Он раскрыл рот и позволил ей положить туда устрицу. Устрица тут же растаяла у него на языке.

   Все было для него внове. Он впервые находился наедине с женщиной, которая ему нравилась, в комнате, которую он считал своим домом. Они о чем-то разговаривали, но Чэню казалось, что можно вообще ничего не говорить. Видимо, Ван тоже так считала. Иногда оба замолкали и просто смотрели друг на друга.

   Заморосил мелкий дождик, но и большой город ночью тоже казался более мирным, уютным; уличные огни сверкали, уходя в бесконечность.

   После ужина Ван предложила помочь ему с уборкой.

   – Я на самом деле люблю мыть посуду после того, как вкусно поела.

   – Тебе не нужно ничего делать.

   Но она уже встала, сбросила сандалии и отняла у него фартук, который он снял с дверной ручки. Приятно было наблюдать, как она без особых усилий скользит по комнате – как будто живет здесь уже очень давно. В белом фартуке, повязанном вокруг тонкой талии, она казалась очень домашней.

   – Сегодня ты моя гостья, – настаивал Чэнь.

   – Не могу же я стоять сложа руки и смотреть, как ты возишься на кухне.

   Собственно, кухней крошечное помещение назвать было сложно – просто небольшая ниша с газовой плитой и раковиной. Здесь было так тесно, что вдвоем они, пожалуй, и не поместились бы. Они стояли близко друг к другу, соприкасаясь плечами. Чэнь открыл окошко над раковиной. Ему было хорошо. Во-первых, от сознания того, что они только что вкусно поели и выпили вина, а во-вторых, приятно было находиться у себя дома.

   – Давай просто оставим здесь все как есть, – предложил он, снимая фартук. – И так сойдет.

   – Скоро в твоей новой квартире заведутся тараканы, – с улыбкой возразила она.

   – Уже завелись. – Он отвел ее назад, в комнату. – Давай еще выпьем – по стаканчику на ночь.

   – Как скажешь.

   Чэнь сходил на кухню за вымытыми бокалами. Вернувшись, он увидел, что Ван сидит в кресле-качалке у кровати и раскачивается взад-вперед. Когда она откидывалась назад, короткое платье задиралось и виднелась белая полоска кожи.

   Чэнь подошел к комоду и положил руку на ручку ящика, в котором лежала коробочка с жемчужным колье.

   Казалось, Ван поглощена тем, что любуется игрой вина в бокале.

   – Ты не посидишь рядом со мной минутку?

   – Мне проще смотреть на тебя отсюда, – сказал Чэнь. Он остался стоять с бокалом вина в руке. «Стаканчик на ночь». Как трудно перевести эту идиому на китайский! Он узнал о романтическом значении этого выражения из американского фильма, в котором супружеская чета выпивает по бокалу вина перед тем, как лечь в постель. Интимная атмосфера, возникшая между ними, одурманила его.

   – Кстати, а свечи ты забыл, – заявила Ван, отпивая вино.

   – Можно зажечь их сейчас, – предложил Чэнь. – И поставить диск с «Болеро».

   Это тоже было в кино. Пара занималась любовью под музыку – волнующую, возбуждающую…

   Ван пристально смотрела на него, приложив тонкий палец к щеке, – как если бы видела его впервые. Потом закинула руки за голову, стянула резинку со своего хвостика и встряхнула головой, распуская волосы по плечам. Вид у нее был расслабленный; ей явно было здесь хорошо и уютно.

   Чэнь опустился на колени у ее ног:

   – Что это?

   – Что?

   Он провел пальцем по ее босой ступне. На мизинце ноги осталось пятно от соуса. Он вытер его пальцами.

   Ее рука скользнула вниз, поймала его руку. Чэнь поднял голову и, посмотрев на безымянный палец Ван, увидел тонкую полоску более белой кожи под суставом – там, где раньше было обручальное кольцо.

   Они сидели, держась за руки.

   Глядя на ее вспыхнувшее лицо, Чэнь подумал, что смотрит в открытую, манящую книгу. Или, может, он просто зачитался?

   – Сегодня все так чудесно, – сказала Ван. – Спасибо тебе.

   – Лучшее еще впереди, – отозвался Чэнь, вспоминая полузабытое стихотворение.

   Он так долго ждал этой минуты.

   Под легким платьем без труда угадывались изгибы стройного тела Ван. Она снова показалась ему незнакомкой – зрелой, женственной и соблазнительной.

   Сколько же в ней прячется разных женщин?

   Ван качнулась назад; кресло чуть отодвинулось. Потом погладила его по щеке. Рука у нее была легкой, как облачко.

   – Ты опять думаешь о том деле?

   – Нет. Сейчас – нет.

   Он ответил правду, но сам себе удивился. Почему дело об убийстве Гуань так занимало его мысли? Оттого ли, что в нем обнажились неприкрашенные человеческие чувства? Возможно, его собственная личная жизнь настолько прозаична, что ему просто необходимо разделять чужие страсти. Или, может быть, ему просто страстно хочется драматических перемен в своей жизни?

   – Я хочу попросить тебя об одной услуге, – вдруг сказала она.

   – Проси что угодно, – ответил Чэнь.

   – Пожалуйста, пойми меня правильно. – Она глубоко вздохнула и некоторое время помолчала. – Между нами что-то происходит, правда?

   – А ты сама как думаешь?

   – Я поняла это с нашей первой встречи.

   – И я тоже.

   – Знаешь, до знакомства с тобой я была помолвлена с Яном, но ты никогда не спрашивал меня об этом.

   – Ты тоже у меня ничего не спрашивала. – Он сжал ее руку чуть крепче. – Это не так уж и важно.

   – Но у тебя впереди многообещающая карьера. – Ее тонкие черты едва заметно исказились. – Она очень важна для тебя – и для меня тоже.

   – Многообещающая карьера… ну, не знаю… – Ее слова были похожи на прелюдию, предисловие. – К чему сейчас говорить о моей карьере?

   – Я заранее заготовила целую речь, но все оказалось труднее, чем я думала. А сейчас, когда ты так добр ко мне, мне еще хуже… гораздо хуже.

   – Ван, в чем дело? Объясни!

   – Ладно… Сегодня я ездила в Шанхайский институт иностранных языков. Институт требует возмещения средств, затраченных на обучение Яна – ну, ты понимаешь… Они требуют компенсации за его учебу, медицинскую страховку, за все, чем он пользовался во время учебы. Иначе мне не выдадут паспорт. Сумма большая, двадцать тысяч юаней. Может, ты сумеешь замолвить за меня словечко в паспортном отделе? Тогда мне выдадут паспорт и без справки из института иностранных языков.

   – Ты хочешь получить паспорт… чтобы уехать в Японию? Все обернулось совсем не так, как он ожидал.

   – Да. Несколько недель назад я подала заявление.

   Чтобы уехать из Китая, ей нужен паспорт. Для получения паспорта необходимо написать заявление и приложить характеристику из трудового коллектива. А поскольку считается, что она замужем за Яном – пусть их брак чисто номинален, – ей нужно представить также справку из трудового коллектива мужа.

   То, о чем она просит, трудно, но не невозможно. Раньше для получения паспорта никакого согласия трудового коллектива не требовалось. Старший инспектор Чэнь вполне в состоянии тут помочь.

   – Значит, ты едешь к нему. – Он встал.

   – Да.

   – Зачем?

   – Он получил для меня все необходимые документы; теперь я могу к нему приехать. Он даже договорился о том, что меня возьмут на работу – на китайский телеканал в Токио. Канал небольшой, никакого сравнения с тем, что есть здесь, но все же это работа по моей специальности. Между ним и мной особенно ничего нет, но такую возможность упускать нельзя.

   – Но ведь у тебя здесь тоже многообещающая карьера.

   – Многообещающая карьера… – губы Ван скривились в горькой усмешке, – ради которой я должна громоздить горы лжи.

   Все так – в зависимости от того, как воспринимать журналистику в Китае. Будучи сотрудницей партийного печатного органа, Ван должна была писать статьи, которые не шли бы вразрез с линией партии. Интересы партии – превыше всего. О другом даже речи быть не может.

   – Все-таки и у нас ситуация постепенно налаживается, – сказал Чэнь, потому что надо ведь было что-то сказать.

   – С такой черепашьей скоростью… Может, лет через двадцать я и смогу писать то, что хочу. Но через двадцать лет я буду старая и седая.

   – Нет, я так не думаю. – Чэнь хотел сказать, что она никогда не будет старой и седой – по крайней мере, для него. Но он не докончил фразу.

   – Ты другой, Чэнь, – продолжала Ван. – Ты не такой, как я. Ты в самом деле способен что-то сделать здесь.

   – Спасибо за то, что ты мне это говоришь.

   – Тебя зачислили на курсы повышения квалификации при Центральной партийной школе! Ты, наверное, высоко взлетишь. А я… вряд ли поспособствую твоему взлету. – Помолчав, она добавила: – Я имею в виду, что едва ли послужу на пользу твоей карьере. И даже хуже…

   – Главное, – медленно проговорил он, – ты уезжаешь в Японию.

   – Да, уезжаю, но некоторое время – по крайней мере пару месяцев – я еще пробуду здесь, пока мне не выдадут паспорт и визу. И мы будем вместе – как сегодня. – Она подняла голову и приложила руку к правому плечу, как будто хотела спустить бретельку платья. – И однажды, когда здешняя политическая карьера перестанет быть для тебя такой важной, ты, может быть, приедешь туда ко мне.

   Он отвернулся и посмотрел в окно.

   Улица расцвела многочисленными пестрыми зонтиками. Прохожие спешили по делам или домой, а может, шли в гости. Чэнь все время внушал себе, что брак Ван закончился крахом. Невозможно разрушить брак, если он не треснул изнутри. И то, что муж остался в Японии, подставив жену, – явное тому доказательство. И тем не менее она по-прежнему хочет уехать к своему мужу. С ним, Чэнем, она не останется.

   А два месяца ничего не решают. И ничего не изменят.

   Не этого он ожидал. Совсем не этого.

   Отец Чэня, выдающийся представитель неоконфуцианской школы, исподволь внушил сыну свой моральный кодекс; его усилия не пропали втуне.

   Да и многолетнее членство в партии не спишешь со счета.

   Она чужая жена – и продолжает оставаться чужой женой.

   Есть граница, которую он не может переступить.

   Чэнь повернулся к ней.

   – Раз ты собираешься воссоединиться с мужем, – сказал он, – по-моему, нам с тобой не стоит больше встречаться так, как сейчас. Конечно, мы останемся друзьями. А твою просьбу я постараюсь выполнить. Сделаю все, что от меня зависит.

   Ван словно застыла на месте. Она безмолвно стиснула кулаки, а потом закрыла лицо руками.

   Он вытащил из мятой пачки сигарету и закурил.

   – Мне так трудно, – прошептала она. – И ведь я поступаю так не только ради себя самой!

   – Понимаю.

   – Нет, не понимаешь! Я много думала. Так будет неправильно – для тебя.

   – Не знаю. – Чэнь пожал плечами. – Но обещаю сделать все возможное, чтобы тебе дали паспорт.

   Больше он ничего не мог сейчас сказать.

   – Я знаю, сколь многим тебе обязана.

   – Для чего же еще нужны друзья? – спросил он, как будто в голове у него включилась пластинка с набором шаблонных фраз.

   – Тогда я пойду.

   – Да, уже поздно. Давай я вызову тебе такси.

   Она подняла голову; в глазах у нее стояли слезы. Лицо побледнело, черты заострились.

   Краешком сознания Чэнь отметил, что она стала еще красивее.

   Ван наклонилась, собираясь надеть туфли. Он подал ей руку и помог встать. Они молча посмотрели друг на друга. Вскоре приехало такси. Они услышали из-за дождя, как таксист нажал на клаксон.

   Чэнь заставил ее надеть дождевик. Неуклюжий черный полицейский дождевик с большим капюшоном.

   На пороге она помедлила, повернувшись к нему. Под капюшоном ее лица почти не было видно. Чэнь не видел ее глаз. Потом она отвернулась. Ван была почти одного роста с ним; в черном полицейском плаще ее могли принять за него. Чэнь смотрел, как высокая фигура, закутанная в плащ, скрывается за пеленой дождя.

   Ему вспомнились строки, написанные Чжан Цзи, поэтессой эпохи Тан. Насвистывая, Чэнь выдвинул верхний ящик комода. У него даже не было случая достать жемчуг раньше. Сейчас колье красиво сверкнуло под лампой.


Слезы блестят на глазах. Возвращаю тебе жемчуга;
Жаль, что не встретился ты раньше, еще до замужества.

   Некоторые критики считали, что стихотворение было написано в тот момент, когда Чжан решила ответить отказом на предложение премьер-министра Ли Юаня, правившего во времена императора Дэчжуна в начале VIII века. Отсюда и политическая аналогия.

   Потирая кончик носа, Чэнь думал: все дело в интерпретации. Какой же он дурак! Ван ведь выразилась предельно ясно. Сейчас у них могла быть первая ночь, которой он так страстно жаждал; и она не стала бы единственной. При этом он бы не был связан никакими обязательствами.

   Но он сказал: «Нет».

   Наверное, он никогда не сумеет дать рациональное объяснение своему поступку.

   Ночную тишину нарушил велосипедный звонок.

   Он может логично рассуждать о чужих жизнях, но не о своей собственной.

   Возможно ли, чтобы на его решение повлияла кассета с записью допроса, которую он прослушал утром? Видимо, в подсознании сработали какие-то параллели. Он вспомнил о желании Гуань отдаться Лаю перед разлукой; и вот теперь – Ван перед отъездом в Японию, к мужу, фактически предлагает ему то же самое.

   Старший инспектор Чэнь успел совершить множество ошибок. Наверное, сегодняшняя – еще одна, о которой он потом будет горько сожалеть.

   В конце концов, человек – это сделанный им выбор.

   Некоторые вещи мужчина сделает; некоторых вещей мужчина не сделает никогда. Еще одно конфуцианское изречение, которому научил его отец. Возможно, в глубине души он консервативен, придерживается традиционных взглядов, даже старомоден – или политически грамотен. Не важно. Главное – он отказал ей.

   Что бы он ни сделал, кем бы ни стал, он дал себе зарок: он обязательно найдет убийцу Гуань. Только так он, старший инспектор Чэнь, искупит свои грехи.

19

   Перед званым ужином Юй пришел домой довольно поздно.

   Пэйцинь уже заканчивала готовить на общей кухне.

   – Тебе помочь?

   – Нет, иди в комнату. Циньциню сегодня лучше; помоги ему сделать домашнее задание.

   – Да, из-за болезни он не ходит в школу уже два дня. Должно быть, пропустил много уроков.

   Но Юй ушел не сразу. При виде Пэйцинь, деловито хлопочущей на кухне, он почувствовал себя виноватым. На кухне было жарко. Даже белая рубашка с закатанными рукавами прилипла к телу. Присев на корточки у бетонной мойки, Пэйцинь перевязывала живого краба соломинкой. Несколько янчэньских крабов шумно ползали по усыпанному кунжутом днищу деревянной бадьи.

   – Их надо связывать, – пояснила Пэйцинь, заметив его непонимающий взгляд, – иначе клешни в кипятке оторвутся.

   – А зачем ты насыпала в бадью кунжут?

   – Чтобы крабы не худели. Кунжут для них питателен. Мы купили крабов сегодня, рано утром.

   – В наши дни крабы – большая редкость.

   – Да и старший инспектор Чэнь нечасто к нам заглядывает.

   Именно Пэйцинь предложила пригласить Чэня на ужин. Юй ее, конечно, поддержал. Она предложила званый ужин ради него, ведь именно ей предстояло все приготовить в их единственной комнатке площадью одиннадцать квадратных метров. И тем не менее она настояла на ужине.

   Накануне вечером Юй рассказал жене о заседании парткома управления. Комиссар Чжан выразил недовольство его, Юя, равнодушием и халатностью. Недовольство Чжана было Юю не в новинку. Однако на собрании Чжан дошел до того, что предложил парткому отстранить Юя от дела. Предложение Чжана поставили на голосование. Юй не входил в состав парткома, поэтому не мог защищаться. Поскольку следствие зашло в тупик, многие считали, что можно сменить лошадей – по крайней мере, перепоручить ответственное задание другому. Казалось, секретарь парткома Ли готов с этим согласиться. Юй занимался убийством Гуань неохотно, но его отстранение от дела могло сработать по принципу домино. Его судьба была бы предрешена – по словам лейтенанта Лао, который присутствовал на заседании, – если бы не заступничество старшего инспектора Чэня. Чэнь удивил членов парткома, произнеся целую речь в защиту Юя. Он уверял, что наличие разных мнений по делу – явление совершенно нормальное. Такой подход отражает демократизм нашей партии и совершенно не умаляет достоинств следователя Юя, способного сотрудника полиции.

   – Если кому-то не нравится работа особой следственной бригады, – заявил в заключение Чэнь, – то ведь ее возглавляю я. Я и несу за все ответственность. Увольте меня.

   Именно благодаря эмоциональному заступничеству Чэня Юй остался в составе особой следственной бригады.

   Юй с удивлением выслушал рассказ Лао; он не ожидал, что его начальник окажет ему такую поддержку.

   – Твой старший инспектор умеет разговаривать на партийном языке, – спокойно заметила Пэйцинь.

   – Да уж. К счастью, сейчас он был на моей стороне, – сказал Юй.

   – Давай пригласим его к нам на ужин! – предложила Пэйцинь, выслушав рассказ мужа. – В наш ресторан привезут живых крабов из озера Янчэнь по госцене. Я возьму дюжину; к крабам можно приготовить лишь несколько закусок.

   – Хорошая мысль. Но тебе придется столько возиться!

   – Нет, мне даже приятно, ведь у нас так редко бывают гости. Я приготовлю такой пир, который твой старший инспектор не скоро забудет.

   Чэнь, опять-таки к удивлению Юя, охотно принял приглашение, сказав, что после ужина хочет кое-что обсудить с ним.

   Стоя рядом с женой и печально глядя на нее, Юй думал о том, какая жизнь ей досталась. Пэйцинь деловито сновала в тесном кухонном закутке, где умещались только угольная печка и столик, над которым висел бамбуковый шкафчик. На столе едва хватало места для того, чтобы она могла расставить все миски и тарелки.

   – Иди в комнату, – повторила Пэйцинь. – Не стой и не смотри на меня.

   Стол в комнате, накрытый к ужину, являл собой внушительное зрелище. Палочки, ложки и закусочные тарелки были украшены свернутыми бумажными салфетками. Посреди стола располагались крошечный медный молоточек и стеклянная миска с водой. Однако это был не совсем обеденный стол, потому что за ним же Пэйцинь также шила и штопала, Циньцинь делал уроки, а Юй просматривал папки с делами.

   Юй заварил себе зеленого чая, пристроился на ручке дивана и отпил маленький глоток.

   Они жили в старомодном трехэтажном доме стиля шикумэнь, популярного в начале тридцатых годов. Только в тридцатых годах в таком доме жила одна семья. Сейчас, шестьдесят лет спустя, в доме жило больше двенадцати семей. Все комнаты поделили перегородками, чтобы вместить побольше народу. Прежней осталась только выкрашенная в черный цвет входная дверь. Войдя в дверь, жильцы попадали в маленький внутренний дворик, заваленный всяким хламом, – нечто вроде общественной помойки. Оттуда можно было пройти в холл с высоким потолком, от которого отходили два крыла – восточное и западное. Некогда просторный холл давно превратили в общую кухню и кладовую. Два ряда угольных печей и горы угольных брикетов обозначали, что на первом этаже обитает семь семей.

   Комната Юя находилась в восточном крыле, на первом этаже. Старого Охотника поселили сюда в начале пятидесятых. Ему даже была дарована роскошь в виде дополнительной комнаты – гостиной. Теперь, в девяностых годах, в четырех комнатах, отведенных когда-то Старому Охотнику, жили четыре семьи: сам Старый Охотник с женой; две их дочери: одна с мужем и дочерью, вторая, тридцатипятилетняя, незамужняя; и его сын, следователь Юй, который жил с женой Пэйцинь и сыном Циньцинем. В результате каждая комната одновременно служила спальней, гостиной, столовой и ванной.

   До уплотнения в комнате Юя была столовая; площадь ее составляла около одиннадцати квадратных метров. Комната была не идеальной, так как в северной стене было всего одно окно не больше бумажного фонаря. Особенно трудно было принимать в ней гостей, так как, чтобы попасть туда, нужно было пройти через комнату Старого Охотника, некогда гостиную, выходившую в холл. Вот почему семейство Юй редко приглашало к себе гостей.

   Чэнь пришел в половине седьмого. В одной руке он нес керамическую бутылочку с шаосинским рисовым вином «Красная дева». Такое вино отлично сочетается с крабами! В другой его руке был, как обычно, черный кожаный кейс.

   – Добро пожаловать, старший инспектор, – встретила его Пэйцинь, идеальная шанхайская хозяйка, вытирая руки о фартук. – Как гласит пословица, «ваше общество осветило наше скромное жилище».

   – Любое жилище, в котором устраивают пир с крабами, – великолепное жилище, – возразил Чэнь. – Спасибо вам за вашу доброту.

   В комнате вокруг стола едва разместилось бы четыре стула. Поэтому они втроем сели на стулья, а с четвертой стороны тихо сидел на кровати их сынишка Циньцинь.

   Циньцинь был длинноногий, большеглазый, круглолицый; впрочем, увидев гостя, он от смущения спрятал мордашку за книгой с картинками. Стесняться он перестал, только когда на столе появились крабы.

   – Где ваш отец, Старый Охотник? – спросил Чэнь, кладя палочки на стол. – Я еще не поздоровался с ним.

   – Его нет дома; он патрулирует рынок.

   – По-прежнему в строю?

   – Да, это долгая история. – Юй покачал головой.

   Выйдя в отставку, Старый Охотник записался в добровольную народную дружину. В начале восьмидесятых, когда частные уличные торговцы были вне закона или, на политическом жаргоне, считались «капиталистами», старик взял на себя ответственность по охране святости государственного рынка. Однако вскоре частную торговлю узаконили и даже провозгласили необходимым дополнением к социалистическому рынку. Правительство больше не вмешивалось в частный бизнес – если предприниматели исправно платили налоги. Но старый сыщик все равно продолжал ходить на рынок, как на работу, хотя дел у него там теперь не было. Ему просто приятно было чувство, что он может принести хоть какую-то пользу социалистическому строю.

   – Поговорим за едой, – вмешалась Пэйцинь. – Крабы ждать не могут!

   Крабовый пир удался на славу. Круглые красно-белые крабы в маленьких бамбуковых пароварках красиво смотрелись на фоне белоснежной скатерти. Среди сине-белых блюдец лежал медный разделочный молоточек. Рисовое вино было подогрето до нужной температуры. Оно стояло под лампой и оттого горело, как янтарь. На подоконнике в стеклянной вазе стоял букет хризантем – пусть он слегка поредел, поскольку был срезан два-три дня назад, он все еще смотрелся выигрышно.

   – Жаль, что я не догадался захватить мой «кэнон». Надо бы сфотографировать стол, крабов и хризантемы, – сказал Чэнь, потирая руки. – Как будто иллюстрация из «Сна в Красном тереме».

   – Вы ведь имеете в виду двадцать восьмую главу? Баоюй и его «сестры» сочиняют стихи на крабовом пиру. – Пэйцинь вынула из крабовой ножки мясо для Циньциня. – Увы, нашу комнату не сравнишь с Садом Роскошных зрелищ.

   Юю было приятно, что они только что побывали в том Саду. Теперь он тоже в состоянии оценить сравнение.

   – Но ведь наш старший инспектор – настоящий поэт. Он прочтет нам свои стихи.

   – Не просите меня читать, – возразил Чэнь. – Когда я ем крабов, мне не до стихов!

   – На самом деле для крабов сейчас еще не сезон, – словно извиняясь, проговорила Пэйцинь.

   – Да нет, они очень вкусны.

   Очевидно, Чэню понравилась изысканная стряпня Пэйцинь. Особенно он налегал на соус чжису, который ему то и дело приходилось подливать. Доев золотистую пищеварительную железу самки, Чэнь вздохнул от удовольствия:

   – Однажды Су Дунибо, поэт эпохи Сун, сказал: «О, если бы я мог наслаждаться крабами без того, чтобы рядом не сидел винный надзиратель!»

   – Что еще за винный надзиратель? – Циньцинь первый раз подал голос во время ужина, выказав интерес к истории.

   – Винный надзиратель был мелким чиновником в XV веке, – пояснил Чэнь, – как в наши дни офицер полиции среднего звена. В его обязанность вменялось лишь одно: следить за поведением других чиновников на парадных пирах и праздниках.

   – Ну, вам не нужно об этом беспокоиться, старший инспектор Чэнь. Пейте в свое удовольствие, – засмеялась Пэйцинь. – Ужин у нас не парадный, а начальник тут вы – ведь вы начальник Юя.

   – Госпожа Юй, я в восхищении от вашего ужина. Крабовый пир! Я долго, очень долго мог только мечтать о нем.

   – Все благодаря Пэйцинь, – сказал Юй. – Ей удалось достать крабов по госцене.

   Все отлично знали, что купить крабов по госцене – неслыханная удача. По крайней мере, по официальной цене. Так называемые госцены еще существовали, но в основном в газетах и в данных государственной статистики. На свободном рынке цены были выше в семь-восемь раз. Однако государственным ресторанам время от времени, в начале и в конце сезона, привозили одну-две бочки крабов. Вот только до посетителей эти крабы почти никогда не доходили. Как только их привозили, их распределяли между сотрудниками ресторана.

   – Чтобы покончить с ужином, съедим еще лапшу. – Пэйцинь держала в руках огромную супницу; на поверхности бульона плавали кусочки розовой ветчины Цзиньхуа.

   – Что это?

   – Лапша «из-за моста», – пояснил Юй, помогая жене водрузить на стол супницу, полную прозрачной рисовой лапши, а также расставить тарелочки с закусками: нарезанной тонкими ломтиками свининой, рыбным филе и зеленью.

   – Ничего особенного, – улыбнулась Пэйцинь, – просто блюдо, к которому мы привыкли, когда как представители «грамотной молодежи» жили в провинции Юньнань.

   – Лапша «из-за моста»… Кажется, я слышал об этом необычном блюде. – В голосе Чэня слышалась радость истинного гурмана. – А может, читал о нем. Его называли очень специфическим, но пробовать его мне еще ни разу не доводилось.

   – Вот что о нем рассказывают. – Юй, неожиданно для себя, пустился в разъяснения. – В эпоху династии Цин один образованный муж занимался в уединенном домике на острове, готовясь к экзамену на должность чиновника. Жена приготовила мужу одно из его любимых блюд, куриный суп с лапшой. Чтобы принести суп мужу, жене нужно было перейти длинный деревянный мост. Когда она дошла до острова, лапша остыла и утратила свой свежий, хрустящий вкус. Поэтому в следующий раз жена понесла две чаши: одну с горячим бульоном, сверху которого она налила масло, чтобы суп не остыл, а в другой миске она несла промытую лапшу. Она не смешивала лапшу с бульоном, пока не доходила до домика. Естественно, суп получился изумительный; ее муж, ощутив после обеда прилив сил, хорошо подготовился и успешно сдал экзамен.

   – Счастливчик, – заметил Чэнь.

   – А Пэйцинь готовит еще лучше, – хихикнул Юй. Юю тоже очень понравилась лапша; суп оживил воспоминания о днях, проведенных в Юньнани.

   Потом Пэйцинь подала чай в глиняном терракотовом чайнике на черном лакированном подносе. Чашки были изящными, как плоды личжи. Сервиз был предназначен специально для чая сорта «Черный дракон». Все оказалось именно так великолепно, как и обещала Пэйцинь.

   За чаем Юй ничего не спрашивал у гостя о заседании парткома. И Пэйцинь не заговаривала об их работе. Они без труда поддерживали светский разговор. Старший инспектор Чэнь держался просто, как будто и не был начальником Юя.

   В его маленькой красноватой чашечке медленно распускались чайные листья.

   – Какой прекрасный ужин! – воскликнул Чэнь. – Я почти забыл о том, что я полицейский.

   Следователь Юй понял: начальник тонко намекает на то, что пора поговорить о другом. Наверное, сейчас старший инспектор Чэнь раскроет истинную причину своего прихода. Но в присутствии Пэйцинь обсуждать подобную тему может быть неудобно.

   – Сегодня я ушел довольно рано, – сказал Юй. – На работе что-нибудь случилось?

   – Я только что раздобыл ценные сведения – по нашему делу.

   – Пэйцинь, ты не оставишь нас ненадолго?

   – Конечно. Мы с Циньцинем прогуляемся. Ему, кстати, нужно купить точилку для карандашей.

   – Нет, извините, госпожа Юй, – возразил Чэнь. – Лучше прогуляемся мы с Юем. Прогулка нам не повредит – тем более после такого сытного ужина.

   – Даже не думайте, старший инспектор! Вы в первый раз пришли к нам в гости. Выпейте еще вина и спокойно побеседуйте с Юем. Я вернусь где-то через час – и тогда угощу вас домашним десертом.

   Она накинула синюю джинсовую жилетку и вышла вместе с Циньцинем.

   – Итак, что случилось? – спросил Юй, услышав, что за женой захлопнулась дверь.

   – Вы ведь беседовали с У Сяомином? – спросил Чэнь.

   – С У Сяомином… Да, помню, он фотограф из «Красной звезды». Он один из тех, кто знал Гуань. Я провел обычную проверку. – Юй вытащил блокнот и пролистал несколько страниц. – Мы с ним дважды беседовали по телефону. Он сказал, что сделал несколько фотографий Гуань. Снимки были опубликованы в «Жэньминь жибао». Политическое задание. А что? Что-нибудь подозрительное связано с ним?

   – Довольно много. – Чэнь отпил глоток чаю и вкратце рассказал Юю о том, какой неожиданный поворот получило их расследование.

   – Ничего себе! – воскликнул Юй. – Значит, У мне солгал. Давайте его арестуем!

   – Вам известно, из какой он семьи?

   – Что значит – «из какой семьи»?

   – Его отец – У Бин.

   – Что вы говорите?!

   – Да, не кто иной, как У Бин, шанхайский министр пропаганды. У Сяомин – его единственный сын. Кроме того, он – зять Лян Гочжэня, бывшего губернатора провинции Цзянсу. Вот почему я хотел поговорить с вами здесь.

   – Подонок, «партийный сынок»! – выпалил Юй, стукнув кулаком по столу.

   – Что? – Очевидно, Чэня удивила такая бурная реакция.

   – Золотая молодежь! – Юй всячески старался успокоиться, взять себя в руки. – Думают, что всегда выйдут сухими из воды! Но только не на этот раз. Давайте выпишем ордер на арест!

   – Пока нам известно лишь то, что Гуань и У связывали близкие отношения. Для ареста недостаточно.

   – Я не согласен. Ведь все сходится! Давайте посмотрим, – сказал Юй, допив чай. – У ездит на машине; это машина его отца. Значит, у него была возможность выбросить труп в канал. И пластиковый мешок для мусора сюда тоже вписывается. Не говоря уже об икре. Кроме того, поскольку У женат, ему приходилось держать их связь в тайне. Гуань тоже ни к чему было рассказывать о своей связи с женатым мужчиной. Вот почему она так старательно скрывала все, что касалось ее личной жизни.

   – Но все это еще не доказывает, что Гуань убил У Сяомин. Мы располагаем лишь косвенными уликами.

   – У утаил важные сведения. Достаточно для того, чтобы официально допросить его.

   – Именно это меня и беспокоит. Если мы вступим в противоборство с сыном У Бина, мы затронем политические струны.

   – Вы обсуждали это с секретарем парткома Ли?

   – Нет еще, – ответил Чэнь. – Ли еще в Пекине.

   – Значит, можно действовать, не докладывая ему.

   – Да, можно, но необходимо соблюдать осторожность.

   – Вам что-нибудь еще известно об У?

   – У меня имеются только официальные сведения. – Чэнь достал из портфеля папку. – Их немного: биография, самые общие анкетные данные. Вот, почитайте завтра, если хотите.

   – Если вы не возражаете, я бы прочел несколько страниц сейчас, – сказал Юй, поднося зажигалку сначала к сигарете Чэня, а потом закуривая сам.

   Затем Юй начал читать документы, подшитые в папке. Самым подробным было официальное личное дело, добытое Чэнем в Шанхайском архивном управлении. Ничего особо интересного в личном деле не содержалось, но Юй обратил внимание: досье составлено более тщательно, чем те дела, что он видел в обычных управленческих папках. У Сяомин родился в 1949 году. Как говорится, родился с нефритовым браслетом на руке. Его отец, У Бин, был руководящим работником; ведал идеологическим сектором. Он жил в одном из самых роскошных особняков в Шанхае. В школе первой ступени У Сяомин был лучшим учеником. Горделивый юный пионер в развевающемся красном галстуке, потом, в начале шестидесятых, – примерный комсомолец с золотым значком на лацкане. Культурная революция изменила все. Политический противник У Бина, Чжан Чуньцяо, член Политбюро ЦК, отличался безжалостностью к своим врагам. На глазах У Сяомина родителей выволокли из особняка, заковали в наручники и бросили в тюрьму, где его мать и умерла. У с сестрой остались без крыши над головой: их буквально выкинули на улицу. Никто не смел проявить заботу о детях «врагов народа». В течение шести или семи лет У Сяомин занимался тяжелым физическим трудом. Позже его, как представителя «грамотной молодежи», отправили перевоспитываться в деревню, в провинцию Цзянси. В 1974 году ему разрешили переехать поближе к Шанхаю, в округ Цинпу, по причине ухудшения здоровья отца. В конце семидесятых старика выпустили из тюрьмы и реабилитировали. Хотя У Бина восстановили на работе, силы его были подорваны, и трудиться он уже не мог. У Сяомину тоже предложили хорошую работу. В качестве фотографа «Красной звезды» он получал доступ к высшим партийным руководителям. Несколько раз он съездил за границу. Далее в биографии с достойным похвалы тщанием рассказывалось о семейной жизни самого У Сяомина. У женился в провинции Цзянси, когда находился там на перевоспитании. Его жена, Лян Цзюй, также происходила из семьи высокопоставленных партработников. В Шанхай они вернулись вместе. Лян получила работу в муниципалитете, но из-за сильного невроза вот уже несколько лет находится дома. Детей у них нет. Поскольку У Сяомин вынужден заботиться о тяжелобольном отце, они с женой поселились в отцовском особняке.

   В части, касающейся профессиональной деятельности У, Юй нашел несколько более свежих страниц – характеристику, поданную начальством с целью последующего повышения. Характеристику подписал непосредственный начальник У, Ян Ин. Он характеризовал У как фоторедактора журнала, «классного фотографа», которому доверили снимать даже самого товарища Дэн Сяопина во время приезда Дэна в Шанхай. В характеристике подчеркивалась проявленная У преданность делу. У также проявил политическую зрелость, пожертвовав выходными ради выполнения ответственного задания. В конце характеристики Ян Ин «от всей души рекомендовал» своего подчиненного к повышению.

   Закончив читать, Юй заметил, что его сигарета в пепельнице дотлела до конца.

   – Немного, правда? – спросил Чэнь.

   – Для нас – немного, – согласился Юй. – Интересно, кем его собираются назначить?

   – Пока не знаю.

   – Как же нам продолжать расследование?

   – Положение трудное, даже опасное, – сказал Чэнь, – учитывая родственные связи У. Всего одна ошибка – и нас ждут крупные неприятности. Политика!

   – Политика или не политика… У вас есть выбор? – Как у полицейского – нет.

   – Тогда и у меня тоже нет выбора. – Юй встал. – Я с вами.

   – Спасибо, товарищ следователь Юй Гуанмин.

   – Не нужно меня благодарить. – Юй подошел к горке и достал бутылку «Янхэ». – Мы одна команда, правда? Вот, выпейте. Я хранил эту бутылку несколько лет.

   Юй и Чэнь осушили бокалы.

   Юй вспомнил: в «Троецарствии» герои скрепляли вином обет разделять радость и горе.

   – Значит, – сказал Чэнь, – надо его допросить, и как можно скорее.

   – С другой стороны, неразумно дразнить змею, шевеля траву. Тем более змею ядовитую, – заметил Юй, подливая себе еще вина.

   – Но мы обязаны поступать по протоколу, если он наш главный подозреваемый, – медленно проговорил Чэнь. – И потом, У Сяомин все равно, так или иначе, имеет перед нами преимущество.

   – Вы правы, – кивнул Юй. – Я не боюсь укуса змеи, но хочу прикончить ее одним ударом.

   – Знаю, – сказал Чэнь. – Когда, по-вашему, нам стоит начать?

   – Завтра, – заявил Юй. – Может, нам удастся захватить его врасплох.

   К тому времени, как вернулись Пэйцинь с Циньцинем, Юй и Чэнь допили бутылку «Янхэ» и согласовали шаги, которые они предпримут завтра.

   Обещанный Пэйцинь десерт оказался домашним миндальным тортом.

   Потом Юй и Пэйцинь проводили Чэня до автобусной остановки. Перед тем как уехать, Чэнь долго благодарил их.

   – Ну, как прошел вечер? Все удалось? – спросила Пэйцинь, беря мужа под руку.

   – Да, – рассеянно ответил он. – Все прошло отлично.

   Впрочем, не совсем.

   Только вернувшись, Пэйцинь начала убираться на кухне. Юй вышел в маленький внутренний дворик и закурил очередную сигарету. Циньцинь уже спал. Юй не любил курить в комнате. Дворик являл собой некрасивое зрелище – похоже на поле боя, где каждая семья пыталась занять максимум места. Юй смотрел на гору угольных брикетов: двадцать в нижнем ряду, пятнадцать выше, а в верхнем ряду семь – наподобие большой буквы «А».

   Еще одно достижение Пэйцинь.

   Она приносит брикеты из угольного склада неподалеку, хранит их во дворе, а потом топит ими печку. В «Сне в Красном тереме» Дайюй носила белую корзинку с опавшими лепестками.

   Обернувшись, Юй увидел, что Пэйцинь, склонившись над мойкой, отчищает сковороды и кастрюли при тусклом свете лампочки. На лбу у нее выступила испарина. Тихонько напевая что-то себе под нос, она встала на цыпочки и поставила тарелки в навесной бамбуковый шкафчик. Он поспешил на помощь. Закрыв дверцу шкафчика, он остался сзади нее и обнял ее за талию. Она положила голову ему на плечо и не стала его останавливать, когда его руки скользнули у нее по спине.

   – Странно, – сказал он, – но старший инспектор Чэнь мне завидует.

   – Что? – удивилась жена.

   – Он сказал мне, что я счастливчик.

   – Так и сказал?!

   Юй поцеловал жену в затылок. Он был так благодарен ей за сегодняшний вечер!

   – Иди ложись, – сказала она с улыбкой. – Я скоро приду.

   Он лег, но ему не хотелось засыпать, пока Пэйцинь не ляжет. Юй немного полежал, не выключая свет. За окном, на улице, слышался шум транспорта, проезжающего по улице Цзинлиньлу; но иногда выдавалась редкая минута, когда шум затихал в ночи. На клене печально щебетал черный дрозд. С шумом захлопнулась дверь в комнату соседей напротив. Кто-то полоскал горло над цементной общей мойкой; он услышал еще один неясный звук – как будто ударом по стеклу убили москита.

   Потом он услышал, как Пэйцинь гасит на кухне свет и едва слышно входит в комнату. Она переоделась в старый, изношенный шелковый халат, шуршавший на ходу. Тихо звякнув, легли на блюдце серьги. Потом она достала из-под кровати плевательницу и вынесла ее в коридор. Послышались булькающие звуки. Наконец она подошла к постели и скользнула под байковое одеяло.

   Юй не удивился, когда жена прижалась к нему. Он почувствовал, как она передвигает подушку, чтобы было удобнее. Халат ее раскрылся. Он неуверенно провел рукой по ее гладкому животу. От нее шло мягкое тепло. Юй притянул жену к себе. Она посмотрела на него снизу вверх.

   В ее глазах он увидел ожидаемый ответ на свой вопрос.

   Они не хотели будить Циньциня.

   Сдерживая дыхание, он старался двигаться как можно бесшумнее; она помогала ему.

   Потом они еще долго не отпускали друг друга.

   Обычно после этого Юй сразу засыпал, но сейчас вдруг понял, что голова у него совершенно ясная.

   Они с Пэйцинь – обычные китайцы, старательные, усердные и отходчивые. Такой крабовый пир, как сегодня, они могут устроить нечасто. Но они высоко ценят маленькие радости жизни: кино по воскресеньям, поездку в Сад Роскошных зрелищ, песню на новой кассете, свитер с Микки-Маусом для Циньциня. Иногда он проявлял недовольство, как и другие, но в общем считал себя счастливым. Чудесная жена. Замечательный сынишка. Что может быть важнее?

   Старый Охотник однажды сказал ему:

   – Не важно, что у человека в голове – ад или рай. Не в материальном мире живет человек.

   Однако следователю Юю все же хотелось кое-чего. Отдельную квартиру с двумя спальнями и ванной, например. Циньцинь уже большой; ему нужна своя комната. Тогда им с Пэйцинь не нужно будет сдерживаться, когда они занимаются любовью. Газовую плиту вместо угольной. И компьютер для Циньциня. Его собственные школьные годы прошли впустую, а у Циньциня должно быть другое будущее…

   Список был довольно длинным, но хотелось получить хотя бы несколько самых главных вещей.

   Все это, как писали в «Жэньминь жибао», будет доступно в ближайшем будущем. «Будет у нас хлеб, будет и молоко», как говорил верный большевик в фильме о русской революции; он предсказывал жене чудесное будущее молодого Советского Союза. Этот фильм часто показывали, когда Юй заканчивал школу; собственно говоря, «Коммунист» в то время был единственным разрешенным к показу иностранным фильмом. Сейчас Советский Союз практически распался, но следователь Юй по-прежнему верил в китайскую экономическую реформу. Возможно, через несколько лет жизнь обычных китайцев изменится к лучшему.

   Из-под стопки журналов он вытянул пепельницу.

   Ох уж эти «партийные детки»! Вот что особенно осложняет жизнь обычным китайцам. Пользуясь своими родственными связями представители золотой молодежи вытворяли такое, о чем простые люди и мечтать не смели, – и при этом делали стремительную политическую карьеру.

   У, типичный представитель золотой молодежи, должно быть, думает, будто весь мир – сладкая дыня, которую можно нарезать на кусочки ради собственного удовольствия, а жизнь других людей можно выплюнуть, как косточку.

   Следователь Юй давно понял, что жизнь несправедлива. Многое зависело от семейного происхождения, например, хотя нигде оно не имело такого большого значения, как в Китае девяностых годов.

   Но сейчас У Сяомин совершил убийство. В этом Юй был совершенно уверен.

   Глядя в потолок, Юй думал: ему совершенно ясно, что произошло в ночь десятого мая. У позвонил, Гуань приехала к нему домой, они поели икру, позанимались сексом. А после У задушил ее, засунул тело в мешок для мусора, выбросил в канал и уехал…

   – Твоего старшего инспектора что-то гнетет, – сказала Пэйцинь, сворачиваясь калачиком и прижимаясь к нему.

   – Ах, ты еще не спишь? – удивился Юй. – Да, так и есть. Дело трудное, в него вовлечены некоторые важные персоны.

   – А может, из-за другого.

   – Откуда ты знаешь?

   – Я женщина. – Уголки ее губ дрогнули в улыбке. – Вы, мужчины, не замечаете того, что бывает написано у людей на лице. Красивый старший инспектор, к тому же известный поэт – он должен считаться завидным женихом, а вид у него одинокий.

   – Значит, ты тоже неравнодушна к нему?

   – Нет. У меня уже есть такой замечательный муж. Он снова обнял ее.

   Прежде чем Юй заснул, он услышал, как за дверью что-то тихо скребется. Некоторое время он прислушивался, а потом вспомнил: там, в бадье, осталось несколько живых крабов. Они больше не ползали по посыпанному кунжутом днищу бадьи. Он слышал, как лопаются пузырьки пены, которой крабы увлажняли друг друга в темноте.

20

   На следующий день рано утром следователь Юй и старший инспектор Чэнь приехали в шанхайскую редакцию журнала «Красная звезда». Журнал помещался в викторианском особняке на пересечении улиц Улумуцилу и Хуайхайлу – одно из лучших мест в Шанхае. Ничего удивительного, думал Юй, принимая во внимание политическое влияние журнала. «Красная звезда» считается рупором ЦК КПК. И все сотрудники журнала прекрасно осознают выгоду своего положения.

   За мраморной стойкой сидела молодая девица в аккуратном платье в горошек. Она удостоила их лишь беглым взглядом и продолжала сосредоточенно работать на своем переносном компьютере. Удостоверения сотрудников управления полиции, видимо, не произвели на нее особого впечатления. Даже не поинтересовавшись, зачем им понадобился У Сяомин, она сразу сообщила, что в редакции У нет.

   – Вы, наверное, знаете, где находится дом Чжоу? – спросила девица. – Разумеется, сейчас он называется домом У. Так вот, сегодня У работает дома.

   – Работает дома? – переспросил Юй.

   – В нашем журнале такая практика не является необычной.

   – В «Красной звезде» все необычно.

   – Вы лучше позвоните ему заранее, – предупредила девушка. – Если хотите, можете позвонить отсюда.

   – Нет, спасибо. – Юй надменно вскинул голову. – Мы позвоним ему из машины.

   Разумеется, никакой машины у них не было, не говоря уже о телефоне.

   – Я просто не удержался, – проворчал Юй, когда они вышли. – Эта девчонка так задирала нос!

   – Вы правы, – кивнул Чэнь. – Лучше не звонить У заранее. Захватим его врасплох.

   – Что ж, удивленная змея укусит в ответ, – заявил Юй. – Дом У на улице Хэныпаньлу недалеко отсюда. Можем дойти пешком.

   Вскоре они добрались до середины улицы Хэныпаньлу, где за высокими стенами высился внушительный дом У. Изначально дом принадлежал семейству магната по фамилии Чжоу. Когда в 1949 году к власти пришли коммунисты, семья Чжоу бежала на Тайвань, а в дом въехала семья У Бина.

   В этой части Шанхая, в районе улицы Хэныпаньлу, где находился особняк, Юй никогда еще не бывал, хотя всю жизнь прожил в Шанхае. Юй родился и вырос в районе Хуанпу, в основном населенном семьями с низким и средним доходом. Когда в начале пятидесятых Старому Охотнику предоставили там жилье, была эпоха коммунистического равенства. Тогда район считался не хуже других районов Шанхая. Подобно другим детишкам, Юй бегал по окрестным переулкам и играл на узких булыжных мостовых. Ему тогда казалось, что у него есть все, что нужно. Хотя и тогда он знал о том, что в Шанхае есть районы получше, где улицы шире, а дома – больше.

   В школе старшей ступени, после ежедневного обязательного изучения цитатника председателя Мао, Юй с компанией одноклассников шатался по разным районам города. Иногда они даже отваживались заходить в магазины, хотя ничего там не покупали. Время от времени под конец своих экскурсий они угощались в какой-нибудь дешевой забегаловке. Однако по большей части они просто бродили по улицам, оживленно разговаривали, наслаждаясь своей дружбой. Так они познакомились с различными частями Шанхая.

   Кроме одного района, а именно местности вокруг улицы Хэныпаньлу. Тот район им приходилось видеть только в кино, в фильмах, посвященных дореволюционным событиям. На экране показывали баснословно богатых капиталистов, иностранные машины, шоферов в ливреях, молодых горничных в черных платьях, белых фартучках и в накрахмаленных шапочках. Однажды они все-таки забрели туда, но сразу почувствовали себя не в своей тарелке. За высокими стенами виднелись особняки – такие же, как в старых фильмах, внушительные, но безличные. Перед ними, торжественная и тихая, тянулась улица Хэныпаньлу. Улица была почти безлюдной, если не считать вооруженных солдат. Часовые стояли неподвижно по обе стороны железных ворот. Мальчишки знали, что в этом районе живут высокопоставленные партийные кадры и их уровень жизни на порядок выше, чем у всех. Тем не менее тогда всех потрясло, что в огромном особняке живет всего одна семья, тогда как в их квартале в домиках гораздо меньшего размера ютилось по двенадцать и больше семей. Они как будто оказались в чужой, враждебной сказке. Наверное, они задержались перед одним из особняков слишком долго. Им навстречу вышел солдат и велел убираться; они не из этого района. Больше они туда не заходили.

   Сейчас, ранним июньским утром, следователь Юй оказался здесь снова. Он больше не был школьником, но атмосфера этого места по-прежнему действовала на него угнетающе. Когда они проходили мимо, часовой в военной форме отдал им честь. Солдаты, конечно, другие – не те, что охраняли вход много лет назад. Но люди, которые сейчас живут за высокой стеной, не очень-то изменились.

   Белая стена, окружавшая дом У, как будто тоже не изменилась; разве что в нескольких местах поросла плющом. С улицы видна была только красная черепичная крыша, мелькавшая между верхушками деревьев. Дом стоял на огромном участке земли. Сейчас солдат не охранял железные ворота, украшенные спиральными башенками, но от этого особняк еще больше напоминал старые фильмы о дореволюционном Шанхае.

   Следователь Юй нажал кнопку звонка.

   Через какое-то время ворота чуть приоткрылись. На них смотрела женщина лет тридцати пяти, одетая в черно-белую кофточку с короткой юбкой в тон. У нее были искусственные ресницы; веки покрывали ярко-синие тени. Женщина с любопытством воззрилась на них:

   – Кто вы такие?

   – Управление полиции Шанхая. – Юй помахал перед носом женщины удостоверением. – Нам нужно поговорить с У Сяомином.

   – Он вас ждет?

   – Нет, не ждет. Мы расследуем убийство.

   – Идите за мной. Я его младшая сестра.

   Она пропустила их в ворота.

   Так следователь Юй впервые увидел весь особняк целиком. Дом У представлял собой внушительных размеров трехэтажное здание, похожее на осовремененный замок, с резными шпилями и башенками, оставшимися от первоначального проекта. Крылечки и застекленный зимний сад явно пристроили позже. Дом окружала большая ухоженная лужайка с несколькими цветочными клумбами. Посередине находился плавательный бассейн в форме раковины; на фоне ярко-голубого кафеля, которым были выложены стенки и дно бассейна, чистая прозрачная вода казалась еще голубее.

   Поднявшись вслед за сестрой У Сяомина на несколько ступенек, они пересекли просторный холл и оказались в огромной гостиной. Посередине находилась винтовая лестница, ведшая на верхние этажи. Напротив камина, выложенного зеленым мрамором, стоял секционный черный кожаный диван; у дивана – кофейный столик со стеклянной столешницей.

   – Садитесь, пожалуйста, – пригласила их сестра У Сяомина. – Выпьете что-нибудь?

   – Нет, спасибо.

   Юй мельком разглядел цветочный узор на камине, ковер, лежащий на полированном полу, услышал тиканье больших напольных часов красного дерева. Оглядевшись, он поудобнее устроился на диване.

   – Я скажу про вас Сяомину, – заявила женщина и вышла в другую дверь.

   У Сяомин тут же вышел к ним. Ему было лет сорок с небольшим. У оказался высоким, широкогрудым мужчиной, но при этом выглядел на удивление заурядно. Острые, проницательные глаза настороженно смотрели на незваных гостей. Веки тяжелые, как у сестры; от глаз лучиками разбегаются морщины. Он был совершенно не похож на представителя богемы, каких показывают в телесериалах. И на представителя золотой молодежи тоже. Следователю Юю было трудно отождествить стоящего перед ним человека с «партийным сынком», который изготавливал эротические снимки и спал с Гуань, а может быть, и со множеством других женщин. Однако, несмотря на вполне заурядную внешность, У, несомненно, излучал уверенность и силу. У выглядел таким успешным, уверенным в себе. Об этом говорили и его речь, и жесты. Он почти физически светился властью. Он наслаждался властью и обладал ею на самом высшем уровне.

   Может, именно на этот свет власти и слеталось столько глупых мотыльков?

   – Давайте поговорим в кабинете, – предложил У после того, как они представились.

   Они снова вышли в холл, а оттуда попали в просторную комнату, обставленную довольно просто, если не считать единственной картины в золоченой раме на стене, выдающей вкус хозяина. Застекленная дверь за письменным столом красного дерева выходила на лужайку с цветущими деревьями.

   – Это кабинет моего отца, – пояснил У. – Он сейчас, знаете ли, в больнице.

   Юй видел в газетах фотографии старика У Бина: морщинистое умное лицо, волевой нос с горбинкой.

   Легко постучав пальцами по столу, У с удобством устроился в кожаном крутящемся кресле – наверное, тоже отцовском.

   – Чем я могу вам помочь, товарищи?

   – Мы хотим задать вам несколько вопросов. – Юй достал мини-диктофон. – Наша беседа будет записываться.

   – Мы только что побывали у вас на работе, – вступил Чэнь. – Секретарша сказала, что вы работаете дома. Мы расследуем серьезное преступление. Вот почему мы пришли к вам домой.

   – Дело Гуань Хунъин? – спросил У.

   – Да, – кивнул Чэнь. – Видимо, вам известно о нем.

   – Этот офицер, товарищ следователь Юй, несколько раз звонил мне по телефону.

   – Да, – подтвердил Юй. – В последний раз вы сказали, что вас с Гуань связывали на сто процентов профессиональные отношения. Вы опубликовали в газетах и журналах несколько ее снимков. Ведь так?

   – Да, в «Жэньминь жибао». Если хотите на них взглянуть, я сохранил некоторые из них. Для другого журнала я тоже снимал ее – делал подборку фотографий. Вот только не знаю, есть они у меня здесь или нет.

   – Вы встречались с ней всего пару раз, для съемок?

   – Знаете, при моей профессии иногда приходится делать сотни снимков, прежде чем получится хороший кадр. Я точно не помню, сколько раз мы работали с Гуань.

   – Других отношений не было?

   – Да что вы, товарищ следователь. Нельзя же только снимать, снимать и снимать и больше ничем не заниматься. Фотографу необходимо как следует познакомиться со своей моделью, настроить ее нужным образом, так сказать, чтобы поймать в объектив ее душу.

   – Да, – кивнул Чэнь. – Тело и душу. Нужно исследовать все.

   – В прошлом году, в октябре, – вмешался Юй, – вы ездили в Желтые горы?

   – Да. Ездил.

   – Вы ездили один?

   – Нет, я купил путевку в бюро путешествий. В горах я был не один, а в составе туристической группы.

   – Судя по записям в бюро «Восточный ветер», вы купили билеты для двоих. Для кого еще вы заказывали билет?

   – Мм… раз уж об этом зашла речь, – промямлил У, – да, я действительно купил билет для другого лица.

   – Для кого именно?

   – Для Гуань Хунъин. Я упомянул о том, что поеду в горы. Ей тоже захотелось туда съездить. Вот она и попросила меня купить ей билет.

   – А почему билет не был заказан на ее фамилию?

   – Она ведь была известна на всю страну. Ей не хотелось, чтобы даже в отпуске с ней обращались как со знаменитостью. Ей очень недоставало уединения. Кроме того, она боялась, что бюро путешествий воспользуется ее именем в рекламных целях.

   – А вы? – спросил Юй. – Вы ведь тоже не сообщили свое настоящее имя.

   – По той же причине: мое происхождение и все такое, – с улыбкой проговорил У, – хотя я и не так знаменит.

   – По правилам вы должны были предъявить в бюро путешествий удостоверение личности.

   – Люди путешествуют под различными именами. Такое случается довольно часто, даже если показывают настоящие документы. Турагентства сейчас не слишком строго придираются к своим клиентам.

   – Я никогда не слышал о таком, – заметил Юй. – Хотя я – полицейский.

   – Поскольку я профессиональный фотограф, – заявил У, – я много путешествую. Уж поверьте мне, я знаю, как в той сфере делаются дела.

   – И кое-что еще, господин профессиональный фотограф «Красной звезды». – Юй едва удержался от язвительного замечания. – Вы не только зарегистрировались под вымышленными именами, но и назвались супружеской парой.

   – Ах вот оно что! Теперь я понимаю, почему вы ко мне пожаловали. Позвольте объясниться, товарищ следователь Юй. – У достал сигарету из пачки «Кента» на столе и щелкнул зажигалкой, не предложив закурить гостям. – В групповых поездках приходится с кем-то жить в номере. Некоторые туристы такие болтливые; всю ночь не дают уснуть. Хуже того, бывает, сосед оказывается ужасным храпуном. Вот мы с Гуань и решили: чем делить номер с незнакомыми людьми, поселимся вместе.

   – Значит, в продолжение всей поездки вы с ней жили в одном номере?

   – Да.

   – Значит, за время вашего предварительного знакомства, – вмешался Чэнь, – вы успели изучить ее вдоль и поперек и знали: она не будет приставать к вам с разговорами, если вы не в настроении ее слушать, знали, что она не храпит во сне и не мечется на кровати. Ну и конечно, она тоже многое про вас знала.

   – Нет, товарищ старший инспектор. – У легонько стряхнул пепел с сигареты. – Это не то, о чем вы подумали.

   Юю показалось, что он уловил в голосе У нотки замешательства.

   – А о чем мы подумали? Скажите нам, товарищ У Сяомин.

   – Собственно говоря, поселиться вместе предложила Гуань, – заявил У. – Честно говоря, существовала еще одна, более важная, причина, почему она предложила выдавать себя за мою жену. Она хотела сэкономить. Супружеским парам турагентство предлагает огромные скидки. Так сказать рекламный ход. Купите путевку на двоих, и один отдыхает полцены.

   – Так или иначе, – возразил Юй, – а жили вы в одном номере, как муж и жена.

   – Да, мы жили в одном номере, но между нами ничего не было.

   – Вы оставались наедине с молодой красивой женщиной в одном номере целую неделю и не занимались с ней сексом? – спросил Юй. – Вы это имеете в виду?

   – Мне сразу вспомнился Лю Сявэй, – вмешался Чэнь. – Ну просто идеальный джентльмен!

   – Кто такой Лю Сявэй? – спросил Юй.

   – Легендарная фигура; он жил где-то две тысячи лет тому назад, в период Борющихся царств. Говорят, однажды Лю целую ночь держал в своих объятиях обнаженную женщину и не занимался с ней сексом. Конфуций был очень высокого мнения о Лю, поскольку, по конфуцианским законам, нельзя заниматься сексом ни с кем, кроме собственной жены.

   – К чему вы мне рассказываете сказки? – У понемногу начал выходить из себя. – Хотите верьте, хотите нет, но я говорю правду. Ничего, кроме правды.

   – Как вам позволили поселиться в одном номере? – спросил Юй. – На этот счет в бюро путешествий очень строгие правила. Для того чтобы мужчину и женщину поселили в одном номере, они обязаны предъявить свидетельство о браке. Если о нарушении станет известно, бюро путешествий могут лишить лицензии.

   – Поскольку Гуань настаивала, мне удалось добыть для нас справку.

   – Каким образом?

   – Я взял бланк с шапкой журнала и напечатал справку о том, что мы женаты. Вот и все. Нам не нужно было показывать свидетельство о браке. Все турагентства гонятся за прибылью, поэтому им и такой справки достаточно.

   – Подлог юридических документов – преступление.

   – Да перестаньте, товарищ следователь Юй! Всего несколько слов на официальном бланке, и вы называете это юридическим документом? Сейчас многие так поступают.

   – Тем не менее вы нарушили закон, – заметил Чэнь.

   – Если хотите, поговорите с моим начальником. Да, я действительно смошенничал, воспользовался бланком с шапкой журнала. Я не прав. Признаюсь. Но ведь не арестуете же вы меня за это?

   – Гуань была Всекитайской отличницей труда, членом партии с высоким уровнем политической сознательности, делегатом Десятого съезда партии, – сказал Юй. – И вы думаете, будто мы поверим в то, что она поступила так, чтобы сэкономить пару сотен юаней?

   – Никакая экономия не могла бы заставить ее, незамужнюю женщину, целую неделю проживать в одном номере с женатым мужчиной, – сказал Чэнь.

   – Товарищи, я, как мог, старался идти вам навстречу, – заявил У, – но, если вы намерены и дальше заниматься инсинуациями, вам придется показать ордер. Можете отвезти меня в управление.

   – Товарищ У Сяомин, мы расследуем серьезное преступление, – возразил Чэнь. – И должны расспросить всех, кто был связан с Гуань.

   – Но больше я ничего не могу вам сказать. Да, я ездил в горы вместе с ней. Но это ничего не значит. Особенно сейчас. На дворе девяностые годы XX века!

   – Мы не спорим. – Юй кивнул. – Еще один вопрос. Как вы объясните то, что вы звонили ей в ту ночь, когда ее убили?

   – В ту ночь, когда ее убили?

   – Да. Десятого мая.

   – Десятого мая… Хм, дайте подумать. Извините, но я не помню ни о каком телефонном звонке. Я каждый день звоню многим людям, иногда двадцати, тридцати и даже более. Я не могу вспомнить один определенный звонок в один определенный день.

   – Мы навели справки на Центральной телефонной станции. Судя по их данным, последний полученный Гуань телефонный вызов был сделан с вашего номера. Десятого мая, в половине десятого вечера.

   – Возможно… Наверное. Мы собирались сделать еще одну подборку снимков. Так что, может, я действительно звонил ей.

   – А как насчет слов, которые вы просили ей передать?

   – Каких слов?

   – «Встретимся, как договаривались».

   – Не помню. – У покачал головой. – Возможно, они относились к фотосессии, о которой мы условились.

   – Фотосессии после девяти вечера?

   – Вижу, куда вы клоните. – У стряхнул пепел на стол.

   – Мы никуда не клоним, – возразил Чэнь. – Просто ждем ваших объяснений.

   – Я забыл, на сколько времени мы с ней договаривались; возможно, мы должны были встретиться на следующий день или через день.

   – Кажется, у вас на все готов ответ, – заметил Юй. – Вы все предусмотрели.

   – Разве вы пришли не для того, чтобы получить ответы на свои вопросы?

   – Скажите, где вы были вечером десятого мая?

   – Десятого мая? Дайте-ка вспомнить… А, да, припоминаю. Я был у Го Цзяна.

   – Кто такой Го Цзян?

   – Мой друг. Он работает в Народном банке в новом районе Пудун. Раньше его отец был заместителем директора банка.

   – Еще один «партийный сынок».

   – Мне не нравится, когда люди употребляют это выражение, – поморщился У, – но не стану с вами спорить. В общем, в тот день я остался у него ночевать.

   – Почему?

   – В моей лаборатории что-то испортилось. А в ту ночь мне нужно было проявлять пленки. Снимки нужно было изготовить к определенному сроку. Вот я и поехал к нему и проявил пленки у него в кабинете.

   – Разве у вас в доме мало комнат?

   – Го тоже увлекается фотографией – на любительском уровне, разумеется. И у него дома есть кое-какое оборудование. А здесь пришлось бы слишком много всего передвигать.

   – Удобное объяснение. Значит, вы всю ту ночь провели в доме друга. Прочное алиби.

   __ Вот где я был ночью десятого мая. Точка! Надеюсь, мои объяснения вас устраивают.

   _ Не беспокойтесь, – сказал Юй. – Нас устроит, когда мы призовем убийцу к ответу.

   – Товарищи, ну зачем мне было ее убивать?

   – Именно это мы и намерены выяснить, – ответил Чэнь.

   – Перед законом все равны, простые люди и «партийные детки», – добавил Юй. – Дайте нам адрес Го. Нам нужно допросить его.

   – Хорошо, вот, пожалуйста. Адрес Го и номер его телефона. – У что-то нацарапал на клочке бумаги. – Уверяю вас, вы напрасно тратите свое и мое время.

   – Что ж, – сказал Юй, вставая, – до скорого свидания.

   – В следующий раз, пожалуйста, позвоните перед тем, как придете, – заявил У, вставая из отцовского вертящегося кресла. – Надеюсь, выход вы найдете сами?

   – Что вы имеете в виду?

   – Дом У довольно большой. Тут и заблудиться недолго.

   – Спасибо за ценную информацию. – Юй в упор посмотрел на У. – Но мы полицейские.

   Они без труда нашли выход.

   Выйдя за ворота, Юй обернулся и бросил еще один взгляд на особняк, все еще отчасти видимый за высокими стенами. Ничего не говоря, он пошел прочь. Чэнь шел рядом, стараясь не нарушить молчания. Сейчас они понимали друг друга без слов: дело, которым они занимаются, слишком сложное, слишком щекотливое, чтобы говорить о нем посреди улицы. Еще несколько минут они брели молча.

   Можно было сесть на двадцать шестой автобус и доехать до управления, но старший инспектор Чэнь тоже не был знаком с этим районом города. По предложению Чэня они попытались срезать путь до улицы Хуайхайлу, но поворачивали в один переулок за другим, а потом оказались в начале улицы Цюйцилу. Хуайхайлу не было видно. Хотя улица Цюйцилу находилась совсем недалеко от улицы Хэныпаньлу, выглядела она совершенно по-другому. Почти все здешние дома были построены в начале пятидесятых годов – дешевые многоквартирные жилые дома. Сейчас краска облупилась, дома были грязными и как будто осели. Однако именно здесь следователь Юй наконец избавился от чувства подавленности.

   Погода была прекрасной. Синее небо над головой делало более привлекательной даже такую убогую улочку. Пожилая женщина, стоя у замшелой общей мойки, меняла воду в ведерке с рисовыми угрями. Чэнь замедлил шаг. Юй тоже остановился и огляделся. Шлепнув угрем, как хлыстом, по бетонному основанию, торговка протыкала ему голову толстым гвоздем, торчащим из скамьи, с силой тянула гвоздь на себя, вспарывала угрю брюхо, потрошила, вытаскивала внутренности, отсекала голову и осторожно нарезала угря кусками. Должно быть, она торговала угрями на каком-нибудь близлежащем базарчике и зарабатывала немного денег. Ее руки и предплечья были покрыты угриной кровью – как и босые ноги. Отрезанные головы валялись у ее босых ступней, как окрашенные в пунцовый цвет пальцы на ногах.

   – Никаких сомнений. – Юй резко остановился. – Убийца – этот подонок.

   – Вы очень хорошо его обработали, – похвалил Чэнь, – товарищ Молодой Охотник!

   – Спасибо, шеф, – ответил Юй, довольный комплиментом и еще больше тем, что начальник придумал ему прозвище.

   В конце переулка они увидели довольно обшарпанную закусочную.

   – Как пахнет карри! – Чэнь мечтательно потянул носом воздух. – Ну и проголодался же я!

   Юй кивнул в знак согласия.

   Они зашли. Раздвинув бамбуковую штору у входа, они увидели, что в зале на удивление чисто. В закусочной имелось не более трех пластиковых столов, накрытых белыми скатертями. На каждом столике в бамбуковом стакане стояли палочки для еды, стальная коробочка с зубочистками и бутылочка соевого соуса. Меню было написано от руки на шелковой ленте: холодная лапша, холодные пельмени и пара холодных закусок. Однако в огромной кастрюле дымился горячий бульон, приправленный карри. Было четверть третьего – для обеда уже поздновато. Поэтому в зале, кроме них, больше никого не было. Услышав их шаги, из кухни, расположенной за залом, вышла молодая женщина; она на ходу вытирала запыленные мукой руки о фартук с вышитыми цветками жасмина. На лице у нее осталось грязное пятно. Видимо, она была не только владелицей закусочной, но одновременно и поварихой, и официанткой. Подведя их к столику, она порекомендовала им дежурные блюда на сегодняшний день. Как бы в благодарность за сделанный заказ она принесла еще и подарок от заведения – кувшин ледяного пива.

   Сняв бумажную обертку с бамбуковых палочек и щедро сдобрив суп соусом карри, владелица вернулась на кухню.

   – Удивительное место для такого района, – сказал Чэнь, жуя горошек с анисом и одновременно подливая Юю в стакан пива.

   Юй сделал большой глоток и кивнул в знак согласия. Пиво оказалось достаточно холодным, рыбьи головы – хорошо прокопченными, а кальмары – нежными.

   Шанхай действительно полон сюрпризов – как на процветающих современных проспектах, так и в маленьких переулках. В Шанхае люди с любым достатком могли найти для себя что-то приятное – даже в такой вот захудалой с виду, дешевой забегаловке.

   – Ну и что вы думаете?

   – Ее убил У, – повторил Юй. – Я нисколько не сомневаюсь.

   – Возможно, но почему?

   – Все так очевидно – вспомнить только, как он отвечал на наши вопросы.

   – Вы имеете в виду – как он лгал нам в лицо?

   – Никаких сомнений быть не может. В его рассказе столько пробелов! Но дело не только в них. У него на все готов ответ – и он просто-таки рвался ответить, вы не заметили? Как будто он несколько раз репетировал нашу беседу. Простая связь на стороне не стоила бы стольких усилий.

   – Вы правы, – кивнул Чэнь, отхлебывая пиво. – Но какой у него может быть мотив?

   – Может, она ему изменила? У нее появился другой, и У сошел с ума от ревности.

   – Все может быть, но, если судить по записям на телефонной станции, последние месяцы Гуань звонил почти исключительно один У, – возразил Чэнь. – И потом, У – честолюбивый «партийный сынок», впереди ему светит многообещающая карьера. Вокруг него вьются стаи хорошеньких женщин – и, скорее всего, не только на работе. Так зачем У изображать из себя ревнивого Отелло?

   – Не знаю, кто такой ваш Отелло. А может быть, все было как раз наоборот. Допустим, У завел другую – или других; вполне вероятно, он спит со всеми своими моделями. Сначала снимает их голыми, а потом тащит в постель. Может, Гуань не могла этого вынести и устроила безобразный скандал.

   – Даже если и так, не понимаю, зачем У убивать ее. Он мог с ней просто порвать. В конце концов, Гуань не была его женой и не могла ни к чему его принудить.

   – Да, конечно, – сказал Юй. – Если бы оказалось, что Гуань беременна, можно было бы предположить, что она ему угрожала. У меня было похожее дело. Беременная женщина хотела, чтобы ее любовник развелся с женой и женился на ней. Любовник на это пойти не мог, поэтому он от нее избавился. Но вскрытие показало, что Гуань не была беременна.

   – Да. Я на всякий случай еще раз спросил доктора Ся.

   – Итак, что делаем дальше?

   – Проверяем алиби У.

   – Ладно. Я займусь Го Цзяном. Но уверен, что У обо всем с ним договорился заранее.

   – Да. Сомневаюсь, что Го нам что-нибудь скажет.

   – Что еще мы можем предпринять?

   – Допросить других свидетелей.

   – Кого именно?

   Чэнь извлек из кейса журнал «Город цветов» и показал Юю разворот с изображением обнаженной женщины. Она лежала на боку, повернувшись спиной к камере. Лица ее видно не было. Камера подчеркнула крутые изгибы ее тела; полные ягодицы сверкали белизной. Черная родинка на затылке подчеркивала белизну ее кожи, словно таявшей на фоне белой стены.

   – Ух ты, ну и фигурка! – присвистнул Юй. – Это У снимал?

   – Да, снимок был опубликован под его псевдонимом.

   – Ну и везет же сукину сыну! Срывает плоды удовольствия.

   – Плоды удовольствия? – Не дождавшись ответа, Чэнь кивнул. – Понимаю, о чем вы. Везет на женщин. Да, можете сказать, что ему везет, но можете мне поверить, этот снимок – настоящее произведение искусства.

   – А нам-то что до него?

   – Совершенно случайно я знаю, кто служил его моделью.

   – Откуда? – удивился Юй. – Из журнала?

   – Она тоже человек известный. Ничего удивительного, что У, профессиональный фотограф, снимает обнаженных моделей, но не могу понять, зачем она-то согласилась ему позировать.

   – Кто она такая?

   – Цзян Вэйхэ, талантливая молодая художница.

   – Никогда о такой не слышал. – Юй поставил миску на стол. – Вы хорошо ее знаете?

   – Да нет, не очень. Пару раз встречались в Союзе писателей и художников.

   – Значит, вы намерены ее допросить?

   – Думаю, вам это удастся лучше. Во время наших предыдущих встреч мы с ней беседовали исключительно о литературе и искусстве. Мне неудобно приходить к ней в виде полицейского. И я боюсь, что в нужный момент не сумею как следует надавить на нее. Вот почему я предлагаю вам побеседовать с ней.

   – Хорошо, я сам допрошу ее. По-вашему, она может оказаться нам полезной?

   – Пока не знаю. Может, от нее мы ничего не узнаем. Цзян сама художница, представительница богемы, ей ничего не стоит попозировать в чем мать родила. И потом, У снимал ее со спины; наверное, она решила, что так ее никто не узнает. Но если выяснится, что она позировала ню, ей будет не очень-то приятно.

   – Я вас понял, – кивнул Юй. – А вы что намерены делать?

   – Я поеду в Гуанчжоу.

   – На поиски Се Жун, гида из турагентства?

   – Да. В рассказе Вэй Хун меня заинтриговала одна подробность. Гуань поссорилась с Се и назвала ее шлюхой. Такое поведение необычно для Гуань, Всекитайской отличницы труда. Не пристало ей употреблять подобные выражения. Се, возможно, перешла ей дорогу – по крайней мере, она знает об отношениях между У и Гуань.

   – Когда едете?

   – Как только куплю билет на поезд. – Помолчав, Чэнь добавил: – Секретаря парткома Ли не будет еще два или три дня.

   – Ясно. Генерал может делать что хочет, пока император за ним не следит.

   – Откуда вы знаете такую уйму пословиц?

   – От Старого Охотника, конечно! – засмеялся Юй. – А как же наш друг и советник комиссар Чжан?

   – Предлагаю завтра утром созвать совещание особой следственной бригады.

   – Согласен. – Юй поднял стакан с пивом. – За наш успех!

   – За наш успех!

   Как только хозяйка подала им счет, старший инспектор Чэнь быстро схватил его и поспешил расплатиться за двоих. При хозяйке Юю не хотелось спорить. Но, как только они вышли, Юй сбивчиво заговорил: они поели где-то на сорок пять юаней, поэтому он внесет свою долю.

   – Ни слова больше! – заявил Чэнь, отмахиваясь от двадцатки, которую настойчиво пытался вручить ему Юй. – Я только что получил чек из «Вэньхуэй дейли». Мне заплатили целых пятьдесят юаней за коротенькое стихотворение о нашей полицейской работе. Поэтому вполне правильно и честно потратить эти деньги на обед.

   – Да, я видел стихи в факсе, который прислала вам репортер из «Вэньхуэй» – забыл, как ее зовут. Стихи мне понравились.

   – А, Ван Фэн, – не сразу ответил Чэнь. – Кстати, когда вы говорили о том, что он срывает плоды удовольствия, я вспомнил одно старинное стихотворение Цуй Ху – поэта эпохи Тан.

   – Что за стихотворение?

   – О прекрасной девушке под роскошным персиковым деревом. А конец у стихотворения печальный. Через год герой не нашел ее на прежнем месте.


Прекрасной девушки в деревне нет как нет,
Лишь персик не терял веселый алый цвет [14].

   – Красиво, – кивнул Юй.

   – Считается, что в стихотворении отражены истинные события из жизни поэта. После того как Цуй Ху успешно сдал экзамен на чин в столице и, вернувшись домой, не нашел свою возлюбленную, у него разорвалось сердце.

   Вот он, старший инспектор Чэнь, весь как на ладони – рассуждает о стихах эпохи Тан посреди расследования дела об убийстве! Может, Чэнь перебрал пива. Месяц назад следователь Юй воспринял бы слова начальника как лишнее доказательство его романтической эксцентричности. Но сегодня разговор о стихах показался Юю вполне уместным.

21

   У комиссара Чжана день не задался с утра.

   Рано утром он ходил в Шанхайский клуб ветеранов номер один – выбрать подарок по случаю дня рождения боевого товарища, соратника.

   Клуб ветеранов всегда служил воплощением неустанной заботы партии о революционерах старшего поколения. Руководящие работники, даже выйдя на пенсию, могли быть уверены в том, что их образ жизни останется более-менее прежним. Конечно, пропуск в клуб получали не все. Только те, кто дослужился до определенного ранга.

   Вначале Чжан гордился тем, что у него имеется членская карточка клуба ветеранов. Карточка означала уважение, а кроме того, ряд привилегий, недоступных простым смертным. Члены клуба могли покупать дефицитные продукты по госцене, отдыхать на курортах, закрытых для широкой публики, есть в закрытых ресторанах, вход в которые охранялся от «людей с улицы», плавать в бассейне, играть в мяч и гольф в огромном спорткомплексе клуба. На территории клуба имелся также извилистый ручеек, на берегах которого старики могли ловить рыбу, вспоминая о славном прошлом.

   Однако в последнее время Чжан посещал клуб все реже и реже. Уже не так легко было заказать в транспортном отделе машину с шофером. Поскольку он считался ветераном, ему полагалось подать письменное прошение о машине заранее. Клуб находился довольно далеко, а мысль о переполненном общественном транспорте не грела душу. В то утро Чжан взял такси.

   Зайдя в отдел сувениров, Чжан стал искать хороший, но в то же время недорогой подарок. Но все, что ему нравилось, оказывалось ему не по карману.

   – Может, купите бутылку «Маотая» в деревянном ящике? – предложил продавец.

   – Сколько она стоит? – поинтересовался Чжан.

   – Двести юаней.

   – Это госцена? Ничего себе! В прошлом году я покупал такую за тридцать пять!

   – Государственных цен больше нет, товарищ комиссар. Все товары продаются по рыночным ценам. Во всей стране введена рыночная экономика, – добавил продавец, – нравится вам это или нет.

   И дело было не в цене – вернее, не только в цене. Больше всего остального Чжана расстроило равнодушие продавца. Прежний закрытый распределитель превратился в обычный магазин, куда может зайти любой, а он, комиссар Чжан, стал простым стариком, у которого в кармане мало денег. Впрочем, удивляться не приходится. Сегодня люди ценят только деньги. Экономическая реформа, проводимая по инициативе товарища Дэн Сяопина, создала новый мир, который он, Чжан, отказывался узнавать.

   Выйдя из распределителя с пустыми руками, Чжан встретил Шао Пина, бывшего секретаря парткома Шанхайского отделения Академии общественных наук. Они дружно посетовали на дороговизну.

   – Товарищ Шао, вы ведь были секретарем парткома Института экономики. Прочитайте мне лекцию о современной экономической реформе!

   – Я сам ничего не понимаю, – пожал плечами Шао. – Все так быстро меняется…

   – Хорошо ли так зацикливаться на деньгах? – спросил Чжан.

   – Нет, не очень, – отвечал Шао. – Но старую систему необходимо реформировать; согласно «Жэньминь жибао», мы должны двигаться к рыночной экономике.

   – Но народ все больше забывает о руководящей роли партии!

   – А может, просто мы с вами состарились…

   В автобусе Чжану в голову пришла мысль, которая немного утешила его. После выхода на пенсию он стал брать уроки традиционной китайской пейзажной живописи. Можно взять одну из своих картин, купить приличную рамку и порадовать старого товарища удивительным, полным глубокого смысла подарком.

   Однако дальше его ждал очень неприятный сюрприз – совещание особой следственной бригады.

   Председательствовал старший инспектор Чэнь. Несмотря на то что комиссар Чжан был выше по званию, именно Чэнь взял на себя все руководство группой. И Чэнь нечасто просил у него совета – а ведь обещал! Кроме того, Чэнь не сразу докладывал ему обо всех следственных действиях и мероприятиях. Упускал важные детали.

   Присутствие на совещании следователя Юя тоже беспокоило комиссара. В его отношении к Юю не было ничего личного, но Чжан считал, что политическая составляющая данного дела требует от всех участников большей отдачи. К его досаде, Юй остался в группе благодаря неожиданному вмешательству старшего инспектора Чэня. Подобный исход больше, чем что-либо другое, лишний раз подчеркивал незначимость самого комиссара Чжана.

   Союз Чэня и Юя поставил комиссара Чжана в невыгодное положение. Но еще больше беспокоила Чжана идеологическая двусмысленность взглядов старшего инспектора Чэня. Да, конечно, Чэнь – талантливый молодой офицер. Однако Чжан был вовсе не уверен в том, окажется ли он верным продолжателем дела, за которое боролись они, ветераны. Он несколько раз принимался читать стихи Чэня, но не понял ни единой строчки. Он слышал, что Чэня называют странным словом «авангардист» – тут прослеживается явное влияние западного модернизма! А еще ходят слухи, будто у Чэня роман с молодой репортершей, к тому же женой диссидента, невозвращенца.

   Пока Чжан предавался своим невеселым размышлениям, старший инспектор Чэнь закончил вступительные замечания и серьезным тоном произнес:

   – Новое направление поисков чрезвычайно важно. Как учит нас товарищ комиссар Чжан, необходимо идти вперед, не боясь ни трудностей, ни смерти.

   – Подождите, товарищ старший инспектор, – перебил его Чжан. – Начнем с самого начала.

   И Чэню пришлось рассказывать еще раз, начиная со второго обыска в комнате Гуань, с фотографий, которые привлекли его внимание, с номера телефона, записанного дядюшкой Бао, с ее поездки в Желтые горы. Все следы вели к одному человеку. У Сяомин не только часто звонил Гуань, но и ездил вместе с ней в отпуск, где они проживали в одном номере, выдав себя за супругов. После доклада Чэня слово взял Юй. Он кратко пересказал их вчерашнюю беседу с У Сяомином. Ни Чэнь, ни Юй не делали никаких выводов, но направление следствия было очевидным, и оба, видимо, совершенно не сомневались в виновности У.

   От изумления Чжан на некоторое время лишился дара речи.

   – У Сяомин?!

   – Да, сын товарища У Бина.

   – Жаль, что вы раньше не показали мне те фотографии, – заявил Чжан.

   – Я думал об этом, – объяснил Чэнь, – но боялся, что они окажутся очередным ложным следом.

   – Значит, насколько я понял, У сейчас ваш главный подозреваемый?

   – Да. Вот почему сегодня я созвал совещание.

   – Почему вы раньше не доложили мне о допросе – я имею в виду, еще до визита в дом У?

   – Мы пытались связаться с вами, товарищ комиссар, вчера, рано утром, – сказал Юй, – около семи.

   – Вчера утром я занимался тайцзи, – ответил Чжан. – Неужели вы не могли подождать пару часов?

   – Дело не терпело отлагательств, товарищ комиссар.

   – Что вы собираетесь предпринять далее?

   – Следователь Юй допросит нескольких человек, связанных с У, – сказал Чэнь. – А я еду в Гуанчжоу.

   – Зачем?

   – Чтобы найти гида турагентства, Се Жун – свидетельницу, которая, возможно, больше знает о том, что произошло между Гуань и У.

   – Как вы ее нашли?

   – В турагентстве мне сообщили ее имя, а затем Вэй Хун упомянула о ссоре между Се и Гуань в горах.

   – Но может быть, это всего лишь мелкая стычка между гидом и туристкой?

   – Может быть, но не обязательно. Почему тогда Гуань, Всекитайская отличница труда, назвала Се Жун шлюхой?

   – Значит, вы считаете, что поездка в Гуанчжоу приведет к прорыву?

   – На данном этапе у нас нет других зацепок, поэтому приходится идти по этому следу.

   – Ну, допустим, У действительно был любовником Гуань, – сказал Чжан. – Какие у вас основания считать его убийцей? Никаких. Зачем У Сяомину было убивать ее?

   – Именно этим мы и занимаемся, – не выдержал Юй.

   – Именно поэтому я и еду в Гуанчжоу, – поддержал его Чэнь.

   – А как же алиби У на ночь десятого мая? – осведомился Чжан.

   – Алиби У обеспечил его приятель, Го Цзян. Го сказал Юю, что У провел ту ночь у него – проявлял пленки.

   – Что же, значит, его алиби – не алиби, товарищи?

   – Го просто покрывает У Сяомина, – сказал Чэнь. – В доме У есть все необходимое оборудование и даже фотолаборатория. Зачем именно в ту ночь ему понадобилось куда-то ехать?

   – Послушайте, комиссар Чжан, – вмешался Юй. – Го – еще один «партийный сынок», представитель золотой молодежи, хотя и не такая важная птица. Его папаша дослужился всего лишь до тринадцатого ранга, к тому же он уже на пенсии. Возможно, именно поэтому Го заискивает перед У. Эти «партийные детки» способны на все.

   – «Партийные детки»! – Чжан не выдержал. К голове у него прилила кровь, в горле пересохло. – Как вам не стыдно называть так детей всеми уважаемых руководителей нашей партии! Чем они вам не угодили?

   Юй не собирался уступать.

   – О выходках «партийных деток» известно всем! Неужели вы ничего не слышали?

   – Некоторые «партийные детки», как вы их называете, возможно, действительно что-то натворили, однако утверждать, будто в нашем социалистическом Китае так много коррумпированных детей высших руководителей или все они плохи, – наглая ложь! И основывать следственные действия на предубеждениях в высшей степени безответственно, товарищ следователь Юй!

   – Товарищ комиссар, – вмешался Чэнь, – я хотел бы выступить в защиту себя и товарища Юя. Мы с ним оба испытываем глубочайшее уважение к представителям высшего партийного руководства. И к их детям относимся безо всякого предубеждения.

   – И тем не менее вы все равно едете разыскивать свидетельницу в Гуанчжоу? – спросил Чжан.

   – Да, будем разрабатывать эту версию.

   – Неверным курсом идете, – заметил Чжан. – Кстати, вы задумывались о возможных последствиях?

   – Мы пока никого не арестовываем и никому не предъявляем обвинений.

   – Я имею в виду политические последствия. Как по-вашему, что подумают люди, если пойдут слухи, что сын У Бина подозревается в убийстве?

   – Перед законом все равны, – ответил Чэнь. – Я не вижу здесь ничего дурного.

   – Если у вас нет более серьезных улик, считаю, что ваша поездка в Гуанчжоу безосновательна, – заявил Чжан, вставая. – По крайней мере, в бюджет нашей следственной бригады такие большие расходы не заложены.

   – Что касается бюджета, – сказал Чэнь, также вставая, – я, как старший инспектор, имею право воспользоваться деньгами из представительского фонда – триста пятьдесят юаней в год.

   – Вы согласовали свои планы с секретарем парткома Ли?

   – Он еще не вернулся из Пекина.

   – Почему нельзя подождать до его возвращения?

   – Дело не может ждать. Беру на себя всю ответственность, как руководитель следственной бригады.

   – Значит, вам непременно надо настоять на своем?

   – Я вынужден ехать в Гуанчжоу, потому что других зацепок у нас нет. Мы не можем себе позволить игнорировать единственную.

   После совещания Чжан долго сидел у себя в кабинете и думал. Подошло время обеда, но голода он не чувствовал. Он перечитал содержимое большого конверта, полученного из канцелярии управления. В дополнение к извещениям об обычных собраниях ветеранов партии, там имелось также приглашение на закрытый показ в Шанхайский дом кино. Смотреть кино сейчас не хотелось, но необходимо было как-то отвлечься от проклятого расследования.

   Чжан сунул в окошечко кассы свой особый ветеранский пропуск с приглашением. Старым партийным кадрам, таким как он, оставляли билеты – одна из последних сохраненных привилегий.

   Однако у самого входа настроение ему испортили несколько юнцов.

   – Хотите билетик? Закрытый показ!

   – Голые телки. Откровенный секс. Пятьдесят юаней!

   – После такого фильма, папаша, в спальне будешь как тигр!

   Чжан пришел в ужас. Каким образом этим молодым шакалам удается добывать билеты на закрытый просмотр? Предполагалось, что такие фильмы не предназначены для простого народа. Безобразие! Надо, чтобы управление полиции обязательно разобралось со спекулянтами и перекупщиками!

   Чжан поспешил войти; его место было сзади, неподалеку от выхода. К его удивлению, в зале было не так много народу, как он ожидал, особенно в последних рядах. Перед ним сидела только молодая парочка; они перешептывались и обнимались. Показывали какой-то современный французский фильм; неопытный переводчик безуспешно пытался переводить синхронно, хотя при обилии откровенных сцен задача его не была трудной. И так можно было легко понять, что происходит между героями фильма.

   Чжан заметил, что парочка впереди постоянно ерзает. Нетрудно догадаться, чем они занимаются! Вскоре Чжан услышал тихий стон; голова женщины легла на плечо мужчины, потом опустилась ниже и исчезла из вида. А может, он перепутал кинозал с экраном? Одна откровенная сцена сменяла другую…

   Когда фильм наконец закончился, женщина нехотя высвободилась из объятий мужчины. Волосы ее растрепались; она застегивала шелковую блузку. В полутемном зале белело голое плечо.

   Возмущенный до глубины души, комиссар Чжан широким шагом вышел из кинозала. На улице по-прежнему было жарко. У входа стояли машины – иномарки; Они сверкали в лучах вечернего солнца. Эта роскошь тоже была не для него. Кто он такой? Всего лишь отставной партийный функционер… Чжан брел по улице Чэндулу, а машины шуршали мимо, обгоняя его – словно обращенные в паническое бегство звери.

   Домой он вернулся измученным, голодным. Сегодня он только завтракал быстрорастворимой лапшой с зеленым луком. В холодильнике лежала половинка засохшего батона. Чжан вытащил хлеб и заварил себе растворимого кофе, положив три чайные ложки на чашку. Вот и весь обед: хлеб со вкусом картона и кофе – такой крепкий, что им можно закрашивать седину. Затем комиссар Чжан достал папку с делом, хотя уже перечел ее содержимое несколько раз. Поняв, что ничего нового он не найдет, отложил папку и взял журналы, которые ему дали в клубной библиотеке. К его удивлению, в «Озере Цинхай» он увидел стихотворение старшего инспектора Чэня. Оно называлось «Ночной разговор».


Остывший кофе на столе;
Хрустят кусочки рафинада.
Торт изуродован —
Остался
Лишь масляный бутон.
Нож в стороне как сноска.
Есть те, кто время вычисляет
По цвету глаз кошачьих, —
Ты не из них.
Сомненье – как осадок
В бутылке винной…

   Чжан ничего не понял. Но некоторые образы смутно тревожили его покой. Он пропустил пару строф и прочел самый конец:


Как хрупок
В словах сокрытый мир!
Случайно подвернулся
Заголовок, а исход —
Любой исход историей зовется…
В окно не видно звезд.
Пустынна площадь.
Нет никого. Лишь нищенка-старуха
Проходит мимо, собирая крошки
Минут в свою корзинку.

   Его внимание внезапно привлекло слово «площадь». Неужели намек на площадь Тяньаньмэнь? «Пустынна» – в летнюю ночь 1989 года там действительно никого не осталось. Если его догадка верна, стихотворение политически вредно! Да и кусок насчет «истории» тоже. Председатель Мао говорил: историю творит народ, и только народ. Как смеет Чэнь утверждать, будто история – «исход» некоего «заголовка»?

   Чжан не был уверен в том, что правильно понял смысл стихотворения. Поэтому он на всякий случай принялся перечитывать его снова. Однако скоро взор его затуманился. Он вынужден был сдаться. Больше ничего не остается делать. Перед тем как лечь спать, он принял душ. Даже стоя под душем, он продолжал думать о том, что Чэнь зашел слишком далеко.

   Чжан решил, что утро вечера мудренее, однако события дня не давали ему покоя. Где-то в половине двенадцатого он встал, включил свет и надел очки для чтения.

   Как тихо в квартире! Жена его скончалась в начале культурной революции. Без нее он живет – а как будто и не живет. Сколько лет прошло? Уже больше десяти…

   Зазвонил телефон, стоящий на прикроватной тумбочке. Звонок был междугородний; звонила дочь из провинции Аньхой.

   – Папа, я звоню из окружной больницы. Канкан, наш второй сын, заболел; у него температура сорок. Врач говорит, воспаление легких. Голяня сняли с работы. У нас не осталось денег.

   – Сколько надо?

   – Нам надо внести тысячу юаней, иначе его не будут лечить.

   – Отдай им все, что у тебя есть. Скажи, пусть врачи начинают лечение. Завтра с утра я пришлю тебе деньги экспресс-почтой.

   – Спасибо, папа. Извини, что так тебя беспокою.

   – Не нужно так говорить. – Чжан помолчал, а потом добавил: – Это я во всем виноват – во всем, что случилось.

   Так он на самом деле думал. Он считал себя в ответе за все, что произошло с дочерью. Часто, ворочаясь ночью без сна, он с невыносимой горечью вспоминал, как водил ее в школу, крепко держа за руку. То было в начале шестидесятых. Веселая девочка, она гордилась тем, что ее родители – кадровые революционеры. Она прекрасно училась в школе. Будущее ее в социалистическом Китае виделось ясным и безоблачным. Однако в 1966 году все изменилось. Культурная революция превратила его в контрреволюционера, а ее – в дочь «черного капиталистического прихвостня», объекта революционной критики хунвейбинов. Чжана с женой репрессировали, а их дочь, как представительницу «грамотной молодежи», послали перевоспитываться в бедную сельскую коммуну в провинции Аньхой. Она занималась там самым тяжелым сельскохозяйственным трудом всего за десять фэней в день. Чжану становилось страшно при мысли о том, что сталось с его девочкой. Другие «образованные молодые горожане» получали денежные переводы от родственников из Шанхая, а по праздникам им разрешалось даже приезжать в родной город. Ничего такого его дочь себе позволить не могла. Мать умерла, а он в ту пору еще находился в лагере. Когда в середине семидесятых Чжана освободили и реабилитировали, он едва узнал собственную дочь. Она превратилась в худую, изможденную женщину с землистым лицом; на ней было черное домотканое платье, за спиной – ребенок. В Аньхое она вышла замуж за шахтера – возможно, просто ради того, чтобы выжить. В те годы шахтеры зарабатывали прилично: шестьдесят юаней в месяц. Вскоре у них уже было трое детей. В конце семидесятых у дочери появилась возможность вернуться в Шанхай, но она отказалась, потому что не имела права перевозить с собой мужа и детей.

   Иногда Чжану казалось: дочь страдает нарочно, чтобы помучить его.

   – Папа, тебе не за что себя винить.

   – Что еще мне остается делать? В свое время я плохо заботился о тебе. А сейчас я уже старик.

   – Мне не нравится твой голос. Ты что, перетрудился?

   – Нет. Последнее дело, а потом я выхожу в отставку.

   – Береги себя!

   – Хорошо.

   – В следующий раз, когда приеду в Шанхай, привезу тебе парочку кур из Лухуа.

   – Не стоит беспокоиться.

   – Здесь говорят, куры из Лухуа полезны для людей пожилого возраста. Я вырастила полдюжины кур. Настоящей лухуайской породы!

   Дочь все больше и больше превращалась в типичную крестьянку-середнячку.

   Щелчок. Чжан услышал, как дочь повесила трубку. И мертвая тишина. Дочь далеко – в тысяче километров от него. Как много лет прошло с тех пор, когда они с ней разговаривали по душам!

   Чжан медленно вернулся назад, к письменному столу. Папка еще лежала там; он пролистал заметки, которые сделал на совещании, изучив все еще раз. Потянулся через весь стол за сигаретами, но обнаружил, что пачка, валявшаяся рядом со стаканом для ручек, пуста. Он сунул руку в карман и нащупал какую-то скомканную бумажку.

   На бумажке его собственной рукой был записан номер телефона, но чей – Чжан забыл. На секунду ему показалось, будто он гораздо ближе к У Бину, который сейчас один, без сознания, лежит на больничной койке. Всю жизнь товарищ У Бин боролся за дело коммунизма. И что теперь? Овощ, бессильный помочь собственному сыну, которого пытаются обвинить в убийстве. Нет-нет, поспешил убедить себя Чжан, его недовольство ходом расследования вовсе не связано с сочувствием У Бину. И дело вовсе не в том, что на передний план выходят молодые, которые зарабатывают кучу денег, и не в том даже, что старший инспектор Чэнь посмел бросить ему открытый вызов. Сейчас модно винить во всем золотую молодежь, «партийных деток». И подвергать сомнению руководящую роль партии.

   Но что, если У Сяомин все же совершил убийство? Разумеется, преступник должен понести наказание. Но… будет ли это в интересах партии? Учитывая современные веяния, их дело лишь подбросит масла в огонь.

   Чжан никак не мог найти ответ на мучившие его вопросы.

   Что значит возраст! Насколько все было легче, когда он только вступил в партию. В 1944 году он, способный студент, бросил институт и горными тропами, где на ослике, а где пешком, пробрался в Особый район, контролируемый КПК. Он познал все тяготы походной жизни. Жил неподалеку от Яньаня в пещере вместе с четырьмя товарищами, работал по двенадцать часов в день и читал при свечах. Через три месяца, случайно посмотрев на свое отражение в реке, он не узнал себя. Угрюмый, небритый, голодный – в нем почти ничего не осталось от молодого интеллигента из большого города. Но Чжан полагал, что его страдания не напрасны. Он верил в то, что делает нужное дело для своей страны, для народа, для партии. И для себя тоже. Те годы были счастливыми.

   Жизненный путь комиссара Чжана нельзя было назвать гладким. Однако он никогда не сомневался в верности избранного пути.

   Но сейчас…

   Наконец он решился.

   Он напишет Цзян Чжун, старой соратнице, которая до сих пор занимает важный пост в министерстве общественной безопасности. Пусть с данным вопросом разбирается высшее руководство. Они знают, как решить такой щекотливый вопрос, независимо от того, виновен У Сяомин или нет. Интересы партии прежде всего!

   К письму Чжан приложил также текст стихотворения «Ночной разговор», подчеркнув в нем несколько слов. Его прямой долг – поделиться с руководством своей озабоченностью по поводу идеологической незрелости старшего инспектора Чэня. Несмотря на все свои усилия, он так и не понял, что именно пытался сказать Чэнь своими стихами. Однако главное – не то, какой смысл вкладывал в стихи автор. Главное – восприятие читателей. Если у кого-то слово «площадь» вызовет ассоциации с недавними событиями на площади Тяньаньмэнь, такие стихи лучше бы и вовсе не появлялись. Точно так же и их расследование: реакция людей является объектом первостепенной заботы партии.

   Комиссар Чжан прекрасно отдавал себе отчет в том, какую роль может сыграть его письмо в судьбе старшего инспектора Чэня. Ну и пусть – он человек молодой, для него это еще не конец света.

22

   Гуанчжоу.

   Старший инспектор Чэнь стоял на железнодорожном вокзале, заполненном народом. Люди ехали сюда со всех уголков страны. Гуанчжоу, экономический и культурный центр Южного Китая, быстро превращался во второй Гонконг.

   Как ни странно, если верить путеводителю, который держал в руке Чэнь, история Гуанжчоу гораздо древнее истории Гонконга. В путеводителе описывались давние контакты жителей Гуанчжоу с западными торговцами-варварами. В то время Гонконг еще был простой рыбацкой деревушкой. Однако все тридцать лет, прошедших после 1949 года, Гуанчжоу, в силу своей близости к Гонконгу, был объектом особого надзора. В результате его культурное и экономическое развитие замедлилось. И лишь в начале восьмидесятых годов, когда товарищ Дэн Сяопин совершил инспекционную поездку в южные провинции и провозгласил политику открытых дверей, все начало меняться. С развитием рыночной экономики и ростом частного предпринимательства Гуанчжоу и окружающие его города буквально преобразились. В Гуанчжоу, как в Шэньчжэне, соседнем городе, объявленном особой экономической зоной, быстро расли небоскребы. Город стал «особым» – в том смысле, что здесь не действовало большинство ортодоксальных социалистических правил и норм. Преимущества социализма нашли новое определение в смысле лучшей жизни и процветания народа. В город потоком хлынули иностранные капиталы и инвестиции. Гонконг стал еще ближе благодаря недавно построенной железнодорожной ветке.

   Вот почему столько людей устремились в Гуанчжоу – как и Се Жун. На одном конце платформы выстроилась очередь из пассажиров; они ждали нового экспресса Гуанчжоу-Гонконг. В местных газетах печатались отчеты о дискуссиях: одна страна – две системы. Уличные торговцы предлагали «жареного гуся по-гонконгски» и «свинину по-гонконгски», как будто ярлык «гонконгский» автоматически улучшал качество блюда или товара.

   Однако Чэнь, в отличие от возбужденных пассажиров, не думал о том, как попасть в Гонконг. После 1997 года, когда Гонконг перейдет под юрисдикцию Китая, он, наверное, съездит туда – и Гонконг тогда теоретически все еще будет капиталистическим. Но сейчас его главная задача – найти временное пристанище, не выйдя за рамки бюджета.

   Комиссар Чжан недаром упоминал о финансах на совещании особой следственной бригады. Чэнь изложил почти все доводы в пользу поездки, кроме одного. Может, это было и не так важно, однако данная причина сыграла решающую роль. Он хотел как можно больше занять себя расследованием, чтобы не было времени думать о своих личных делах. И возможность на несколько дней уехать из Шанхая – именно то, что надо. Однако, оказавшись в Гуанчжоу, Чэнь понял, что положение его хуже, чем он ожидал. После скачка цен номер в захудалом маленьком отеле на окраине города стоил сорок юаней в день. Чэнь уже потратил сто пятьдесят юаней на билет туда и обратно. Оставшихся двухсот юаней не хватит даже на пять дней проживания. Старший инспектор обычно тратил на еду где-то пять юаней в день, но здесь даже мисочка пельменей с креветками и лапшой, съеденная в уличной забегаловке, обойдется гораздо дороже. Единственный выход – найти дешевую гостиницу, при которой имеется столовая.

   Потратив двадцать минут у вокзальной гостиничной стойки, он решил позвонить товарищу Ян Кэ, председателю местного отделения Союза писателей.

   – Товарищ Ян, говорит Чэнь Цао.

   – Маленький Чэнь! Очень рада слышать твой голос, – ответила Ян. – Я узнала тебя по шанхайскому выговору.

   – Значит, вы еще помните меня?

   – Конечно – и статью, которую ты написал о фильме, тоже. Ты где?

   – Здесь, в Гуанчжоу. Хотел поздороваться; выразить уважение маститому писателю от лица неизвестного молодого литератора.

   – Спасибо, но ты вовсе не неизвестный литератор. Да и уважение молодых к старшим в наши дни становится редкостью.

   Ян, которой сейчас было под семьдесят, в шестидесятых годах написала книгу «Песня революции», сразу ставшую знаменитой – как сказали бы сейчас, бестселлером. Позже по книге поставили популярный фильм; главную роль в нем сыграла Даоцзинь, революционная богиня. Когда «Песня революции» вышла на экраны, Чэнь был еще слишком мал и не видел фильма, однако он хранил дома вырезки из журналов с кадрами из него. Во время культурной революции и книгу, и фильм запретили. Когда позже фильм снова разрешили, Чэнь поспешил посмотреть его. Из кинозала он вышел разочарованным. Знаменитый запрещенный фильм оказался обычной пропагандистской поделкой: краски слишком яркие, героиня слишком серьезна и неподвижна, жесты знакомы по революционным плакатам. И тем не менее Чэнь написал статью об исторической ценности романа.

   – Каким ветром тебя занесло в наши края?

   – Да так, ничего особенного. Все кругом только и говорят, что Гуанчжоу сильно изменился. Вот мне и захотелось взглянуть на город своими глазами. Может, найду здесь новые темы для творчества.

   – Вот именно – поэтому-то сюда и едет столько писателей. Где ты остановился, Чэнь?

   – Еще не решил. Честно говоря, вы – первая, кому я звоню в Гуанчжоу. Кажется, отели здесь слишком дороги.

   – Ну да; вот для чего и создан наш Дом писателей. Ты ведь о нем слышал? Сейчас позвоню, скажу насчет тебя. Поезжай туда. Дом расположен очень удобно, а тебе, как члену Союза, положена крупная скидка.

   – Ах да, кстати, это тоже важно.

   Дом для приезжих писателей размещался в здании, где первоначально располагался Союз писателей Гуанчжоу – местное отделение Союза китайских писателей. Как говорится, не было бы счастья… Номинально общественная организация, Союз китайских писателей всегда снабжался деньгами из правительственных фондов. Власть поддерживала профессиональных литераторов. Однако в последние годы снабжение сильно урезали. Дойдя до крайности, Ян разместила в здании Союза дом для приезжих, а прибыль направила на поддержку Союза.

   – Знаешь, именно этот аргумент я привела местным властям, чтобы они одобрили мой план. Поскольку Гуанчжоу так быстро меняется, писатели будут приезжать к нам, чтобы изучать жизнь. Им надо где-то жить. Отели слишком дороги, а в нашем Доме писателей с членов Союза берут только треть от обычной цены. Наш дом – в интересах социалистического духовного развития.

   – Какая замечательная мысль! – воскликнул Чэнь. – Должно быть, у вас там отбою нет от постояльцев.

   – Сам увидишь, – отвечала Ян. – К сожалению, сегодня я не смогу с тобой увидеться. Уезжаю на конференцию ПЕН-клуба в Гонконге. Зато на следующей неделе мы даем торжественный обед от имени местного отделения Союза.

   – Не волнуйтесь, председатель Ян. Но мне и правда очень хочется повидаться с вами и с другими литераторами.

   – Ты уже давно вступил в Союз китайских писателей. Я помню, что голосовала за тебя. Захвати членский билет. Чтобы получить скидку, тебе надо будет его показать.

   – Спасибо.

   Несмотря на то что Чэнь уже несколько лет являлся членом Союза китайских писателей, он так и не выяснил, как ему удалось туда вступить. Он даже не подавал заявления о приеме. Его стихи не пользовались особой популярностью критики; не обладал он и тщеславием человека, который во что бы то ни стало хочет каждый месяц видеть свое имя на страницах прессы. Может быть, своим избранием он отчасти был обязан тем, что являлся сотрудником полиции. Видимо, его профессия пришлась по душе руководству. Как известно из партийной литературы, в социалистическом Китае писателями становятся представители всех общественных слоев.

   Вскоре он добрался до Дома писателей; в отличие от того, что писали о нем в газетах, дом оказался вовсе не таким роскошным. Расположенный в конце длинной извилистой улицы, он смотрел на улицу классическим колониальным фасадом, однако здание осыпалось, а краска облупилась. По контрасту с новыми или недавно отремонтированными зданиями на склоне холма, он выглядел скромно, даже слегка обшарпанно. Тем не менее дом стоял на вершине холма, откуда открывался великолепный вид на Жемчужную реку.

   – Меня зовут Чэнь Цао, – сказал он регистратору, протягивая членский билет. – Я прибыл по приглашению товарища Ян Кэ.

   На билете под фамилией и именем золотыми иероглифами было написано: «Поэт». Чэнь специально попросил, чтобы здесь не упоминали о его основной профессии – старший инспектор полиции.

   Взглянув на членский билет Чэня, регистратор воскликнул:

   – Значит, вы и есть тот знаменитый поэт, о котором только что предупреждала первый секретарь Ян! Мы оставили для вас очень тихую и светлую комнату. Там вам никто не помешает.

   – Первый секретарь Ян? – Чэня позабавил новый титул пожилой писательницы. Как ни говори, а приятно: хоть раз в жизни членский билет творческого союза сослужил ему хорошую службу.

   – Номер четырнадцать. – Чэнь посмотрел на квитанцию. – Это мой номер?

   – Нет, это номер вашей койки. Номер на двоих, но сейчас там больше никто не проживает. Весь номер в вашем распоряжении. К сожалению, все одиночные номера сейчас заняты.

   – Спасибо.

   Чэнь перешел вестибюль и заглянул в киоск, где купил гуанчжоускую бумагу. Сунув ее под мышку, он поднялся в номер.

   Комната, в которой ему предстояло жить, находилась в конце коридора и была угловой. Тихая и светлая, как и обещал регистратор. И относительно чистая. В номере находились две довольно узкие койки, две тумбочки и маленький стол. Столешница была вся в пятнах от сигаретных ожогов – видимо, хранила следы нелегкого писательского труда. Здесь пахло хозяйственным мылом – как от новых рубашек, которые долго провисели в старых шкафах. Более маленького санузла Чэню еще не доводилось видеть. Воду в туалете надо было спускать, дергая за латунную цепочку, прикрепленную к старинному бачку под потолком. Кондиционера не было – как и телевизора. Только старомодный электровентилятор стоял в изножье кровати. Впрочем, вентилятор работал.

   Чэнь подошел к отведенной ему койке. Под ней стояли пластиковые шлепанцы. На жестком металлическом основании лежала тонкая простыня, напомнившая ему чем-то доску для игры в го.

   Несмотря на усталость с дороги, спать днем он не собирался. Вместо сна Чэнь решил принять душ. Из-за капризов электрического водонагревателя горячая вода неожиданно превращалась в ледяную, но такие перепады даже освежали. Чэнь обернул бедра махровым полотенцем, лег на кровать, подложив под голову пару подушек, и несколько минут полежал с закрытыми глазами. Потом позвонил на стойку регистратора и спросил, как добраться до полицейского управления Гуанчжоу. Регистратор заметно удивился, но Чэнь объяснил, что хочет навестить работающего там друга. Узнав адрес, он оделся и вышел.

   Инспектор Хуа Гоцзюнь принял его в светлом, просторном кабинете. Хуа было под пятьдесят; на его лице постоянно играла широкая улыбка. Перед отъездом из Шанхая Чэнь переслал своему коллеге из Гуанчжоу предварительные сведения.

   – Товарищ старший инспектор Чэнь! Добро пожаловать в Гуанчжоу. Позвольте поприветствовать вас от имени всех моих коллег.

   – Товарищ инспектор Хуа, огромное вам спасибо за помощь. В Гуанчжоу я впервые. И поскольку совершенно не знаю города, мне никак не обойтись без вашей помощи. Вот официальный запрос нашего управления.

   Чэнь вкратце обрисовал ситуацию, не упоминая о происхождении и родственных связях У Сяомина. Пролистав папку, он достал оттуда фотографию.

   – Мы ищем вот эту девушку. Ее зовут Се Жун.

   – Мы навели о ней справки, – ответил Хуа, – однако пока безуспешно. Видимо, для вас очень важно найти ее, товарищ старший инспектор Чэнь, раз вы приехали к нам из самого Шанхая.

   Обычно в таких случаях просто посылали запрос в управление полиции Гуанчжоу; его сотрудники сами искали нужного человека. Если дело было более важным, можно было несколько раз позвонить по телефону. Но не более того. Присутствия старшего инспектора не требовалось.

   – В настоящее время она – наша единственная зацепка, – объяснил Чэнь, – а дело носит политический характер.

   – Понимаю, но разыскать ее будет трудно. В последние несколько лет в Гуанчжоу приехало бог знает сколько народу. И лишь четверть из них – а может, и меньше – зарегистрировались по месту нового пребывания. Вот список людей, которых мы проверили; вашей свидетельницы среди них нет.

   – Значит, она в числе тех, кто проживает в городе нелегально, – сказал Чэнь, беря список. – Кстати, а почему многие приезжие не регистрируются?

   – Они приезжают сюда работать и не спешат заявлять о себе. Их приезд не противоречит закону, но они часто занимаются нелегальной деятельностью. Они просто хотят заработать. Пока им есть где остановиться, они не побеспокоятся о том, чтобы заявлять о себе местным властям.

   – Где же нам ее найти?

   – Поскольку ваша свидетельница – молодая девушка, скорее всего, она устроилась на работу в какое-нибудь кафе или ресторан, – предположил Хуа. – А может, в караоке-клуб или в массажный салон. Для «золотоискательниц» из других городов это сейчас самые популярные профессии.

   – Можно ли проверить все подобные заведения?

   – Раз найти ее для вас так важно, мы разошлем пару человек с проверкой. Возможно, на поиски уйдет несколько недель – и все может оказаться тщетным.

   – Почему?

   – Дело в том, что и работник, и работодатель всячески уклоняются от уплаты налогов. Так зачем хозяевам говорить, кто у них работает? Особенно караоке-клубы и массажные салоны – они чураются нас, как чумы.

   – Что еще можно предпринять?

   – Пока ничего. Нам остается только ждать.

   – А чем могу заняться я? Не хочется сидеть сложа руки.

   – Вы впервые в Гуанчжоу, поэтому расслабьтесь и отдохните у нас. Недалеко отсюда находятся особые экономические зоны Шэньчжэнь и Шэкоу. Туда едет много туристов. Если хотите, связывайтесь с нами ежедневно. Но если вам захочется осмотреться самому – почему бы и нет?

   Возможно, он, Чэнь, действительно переоценивает серьезность дела, на что намекал инспектор Хуа. Выйдя из здания управления полиции Гуанчжоу, Чэнь позвонил Хуан Идину, редактору местного «толстого» журнала, который когда-то напечатал подборку его стихов. В редакции, однако, ему сказали, что Хуан уволился с работы и открыл бар под названием «Полуночный залив» на улице Гурманов. Не очень далеко отсюда. Поэтому Чэнь взял такси и поехал в указанный бар.

   Так называемая улица Гурманов не случайно получила свое название. Под многочисленными вывесками прямо на тротуаре стояли клетки всех форм и размеров с самыми разнообразными экзотическими животными. Кухня провинции Гуандун славится своей смелостью. Змеиный суп, рагу из собачатины, обезьяньи мозги, блюда из рыси и бамбуковой крысы… Будущие деликатесы сидели в клетках, чтобы у клиентов не возникло сомнения в свежести поданных им яств.

   Бар «Полуночный залив» Чэнь нашел без труда, но ему сообщили, что Хуан уехал в Австралию. Больше у Чэня в Гуанчжоу знакомых не было. Идя по улице, он смотрел, как люди едят и пьют – внутри и снаружи ресторанов. Он подозревал, что многие изысканные блюда приготовлены из животных, входящих в Красную книгу. Недавно он как раз читал об этом статью в «Жэньминь жибао». Несмотря на государственные запреты, в ряде ресторанов подают блюда, приготовленные из животных редких и исчезающих видов.

   Чэнь развернулся и бесцельно побрел вдоль берега, к пристани. На деревянных скамьях сидели парочки; они дожидались своей очереди, чтобы покататься на лодке. Кататься в одиночестве Чэню не хотелось. Посидев на лавочке несколько минут, он направился в Дом писателей.

   На горизонте собирались черные тучи. В комнате было душно. Чэнь налил в чашку тепловатой воды из термоса и заварил зеленого чая. Не успел он допить вторую чашку, как пошел дождь – настоящий тропический ливень. Вдалеке гремел гром. Улицы снаружи покрылись грязью. О том, чтобы выйти, и думать было нечего. Чэнь решил перекусить в местной столовой. Столовая оказалась чистенькой; на столах лежали накрахмаленные скатерти и стояли сверкающие стаканы. Однако меню разнообразием не отличалось. Он заказал порцию рыбы (она оказалась жесткой, как резина) с отварным рисом. Не очень вкусно, но, по крайней мере, съедобно. Что еще важнее для него – недорого. Однако вскоре он ощутил неприятное послевкусие от рыбы, и ему стало хуже. Чэнь налил себе еще чаю, надеясь, что чай промоет желудок, но тепловатая вода не помогала. Надо было как-то убить еще два-три часа до сна.

   Вернувшись в номер, Чэнь прислонился к кровати и включил переносной радиоприемник. Местные новости читали на гуандунском диалекте, который он понимал с большим трудом. Радио он выключил. Вдруг он услышал в коридоре шаги. Кто-то подошел к его двери и негромко постучал. Не успел он отозваться, как дверь широко распахнулась. В номер вошел мужчина лет сорока с небольшим – высокий, сухопарый, преждевременно облысевший. На нем был дорогой серый костюм; на рукаве болталась несрезанная бирка иностранной фирмы – признак богатства. На шее висел вышитый шелковый галстук. Багажа у незнакомца не оказалось, он нес в руке только легкий кожаный чемоданчик.

   Судя по виду, подумал Чэнь, незнакомец похож на популярного романиста, автора одного-двух бестселлеров.

   – Здравствуйте. Не помешал?

   – Нет-нет, что вы! – сказал Чэнь. – Вы тоже здесь остановились?

   – Да, притом в этом же номере. Меня зовут Оуян.

   – Чэнь Цао. – Он протянул новому знакомому визитную карточку. – Рад с вами познакомиться.

   – Значит, вы поэт… Ух ты! Еще и член Союза писателей!

   – Ну, не то чтобы… – Чэнь хотел было объясниться, но передумал. Какой смысл представляться старшим инспектором полиции? – Я написал всего пару стихотворений.

   – Чудесно! – Оуян протянул ему руку. – Сегодня редко можно встретить настоящего поэта.

   – Значит, вы – прозаик?

   – Да нет, я… Вообще-то я бизнесмен. – Оуян сунул руку в жилетный карман и извлек оттуда внушительного вида визитную карточку. Имя его было напечатано золотом, рядом перечислялся длинный список компаний. – Всякий раз, приезжая в Гуанчжоу, я останавливаюсь здесь. В Доме писателей можно жить не только писателям. Знаете, почему? Я приезжаю сюда в надежде познакомиться с писателями. И сегодня моя мечта сбылась! Кстати, вы уже ужинали?

   – Да, в местной столовой.

   – Что? Такие столовые – оскорбление для писателей!

   – Много я там не ел.

   – Вот и хорошо, – обрадовался Оуян. – Всего в двух кварталах отсюда есть один ресторанчик. Малое предприятие, семейный бизнес, но кормят там неплохо. Дождь кончился. Давайте сходим туда!

   Вечерело; стало заметно темнее. Следом за Оуяном Чэнь вышел на улицу, пестревшую киосками с едой. Вывески с красно-черными иероглифами подсвечивались бумажными фонариками. На маленьких угольных печках кипели кастрюли. На нескольких кастрюлях было написано на гуандунском наречии: «Повышает аппетит», «Гормоны», «Мужская сила». Эти киоски с едой, как и другие частные предприятия, выросли на улицах Гуанчжоу, как грибы после дождя, после поездки на юг товарища Дэн Сяопина.

   Ресторанчик, в который привел его Оуян, с виду казался самой примитивной забегаловкой: несколько деревянных столиков с семью-восемью скамьями. На открытой кухне помещалась одна большая угольная печь и две печи поменьше. Единственным опознавательным знаком был красный бумажный фонарь с нарисованным в классическом стиле иероглифом «счастье». Под вывеской в наполненных водой деревянных кадках и бадейках извивались и плавали живые угри, лягушки, моллюски и различные виды рыб. Рядом стоял довольно большой аквариум с несколькими змеями различных размеров и форм. Клиенты тыкали пальцем в понравившийся им экземпляр и указывали, как его приготовить.

   Склонившись над бадьей, женщина средних лет снимала кожу со змеи. Несмотря на то что голову ей отсекли, змея продолжала извиваться в деревянной бадье. Однако всего через пару минут кольцо белого мяса будет тушиться в коричневом глиняном горшке. Старик в белом колпаке, помахивая черпаком, обжаривал в воке карпа. Заказы разносила молодая девушка; она проворно сновала между столиками, удерживая в худых руках по нескольку тарелок сразу. Ее деревянные сандалии громко клацали по тротуару. Повара в белом колпаке она называла дедушкой. Семейное предприятие!

   Посетители все прибывали; вскоре все столики оказались занятыми. Очевидно, этот ресторанчик пользуется здесь известностью. Чэнь видел вывеску еще утром, но решил, что питаться здесь ему не по карману.

   – Здравствуйте, почтенный Оуян! Каким попутным ветром вас сегодня занесло к нам? – Очевидно, девушка, подошедшая к их столику, хорошо знала Оуяна.

   – Сегодняшний попутный ветер – наш прославленный поэт Чэнь Цао. Знакомство с ним – большая честь для меня. Нам – как обычно. И лучшее вино. Самое лучшее!

   Оуян картинно шлепнул на стол толстый бумажник.

   – Конечно, самое лучшее! – повторила девушка, уходя. Меньше чем через пятнадцать минут на грубой, некрашеной столешнице появился внушительный ряд мисок, блюд и тарелочек.

   Тень от бумажного фонаря падала на лица и на крошечные чашечки в руках. В Гуанчжоу, как слышал Чэнь, способны приготовить настоящее лакомство из всего, что движется. И сейчас он в этом убедился: им подали омлет с пресноводными моллюсками, мясные шарики «четыре вида счастья», жареного рисового угря, очищенные креветки в помидорах, рис «восемь сокровищ», суп из акульих плавников, целую черепаху в коричневом соусе, соевый творог с крабовым мясом.

   – Несколько самых простых кушаний; придорожная забегаловка, – сказал Оуян, поднимая палочки, и, словно бы извиняясь, покачал головой. – Недостаточно почтения к великому поэту. Завтра пойдем в другое место. Сегодня уже слишком поздно. Пожалуйста, попробуйте черепаховый суп. Знаете, хорошо влияет на инь – нам, мужчинам, это полезно.

   Черепаха была огромная, с мягким панцирем. Весом не менее килограмма. Если учесть, что на рынке в Гуанчжоу такое мясо продается по сто шестьдесят юаней за килограмм, порция супа стоит не меньше ста юаней! Цены взвинчивались благодаря суевериям. Считается, что черепахи, упрямые, живучие земноводные, способствуют долголетию. Чэнь готов был согласиться с тем, что суп из черепахи очень питателен; однако он совершенно не понимал, при чем тут баланс инь и ян в организме.

   Впрочем, времени на размышления у Чэня не было. Радушный хозяин, Оуян постоянно подкладывал ему на тарелку самые, по его мнению, лакомые кусочки. Выпив по второй чашке «Маотая», Чэнь тоже ощутил прилив сил. Настроение стремительно улучшалось. Превосходная еда, приятное на вкус выдержанное вино, молодая официантка – проворная, приветливая, как молодой месяц. Ароматы ночи в Гуанчжоу опьяняли.

   Но пожалуй, более, чем все остальное, старшего инспектора Чэня опьяняла его новая ипостась. Признанный поэт, которому поклоняется преданный почитатель.

   – «У чаши с вином дева – луна,/Чьи сверкают руки белизной», – процитировал Чэнь строки «Воспоминания о юге» Вэй Чжуана. – Так и хочется думать, будто Вэй описывал сцену в Гуанчжоу и все происходило неподалеку от того ресторанчика, где мы сейчас сидим.

   – Надо записать эти строки в блокнот, – заявил Оуян, глотая ложку супа из акульих плавников. – Вот настоящая поэзия!

   – Образ уличной таверны в классической китайской поэзии встречается довольно часто. Возможно, он берет начало в истории любви Чжо Вэньцзюнь и Сыма Сяньжу, живших в эпоху Хань. Оказавшись в труднейших обстоятельствах, влюбленные вынуждены были зарабатывать на жизнь, продавая вино в придорожной закусочной.

   – Вэньцзюнь и Сяньжу! – воскликнул Оуян. – О да! Я видел оперу, посвященную их роману. Сяньжу был великим поэтом, и Вэньцзюнь сбежала с ним.

   Ужин удался на славу; под конец Оуян заказал еще одну бутылку «Маотая», которую они и распили. Чэнь забыл о сдержанности; он взахлеб толковал о поэзии. На работе его литературные опыты не ценили; он воспользовался случаем поговорить о мире слов с благодарным слушателем.

   Молодая официантка все подливала им вина; ее белые руки так и мелькали над столом, деревянные сандалии приятно цокали в ночи. Те же слова и звуки больше тысячи лет назад опьянили Вэй Чжан.

   Попутно, наслаждаясь вкусной едой и вином, Чэнь также выслушивал по кусочкам историю жизни Оуяна.

   – Двадцать лет назад – а помню, словно вчера это было, – говорил Оуян, – не успеешь щелкнуть пальцами…

   Двадцать лет назад, учась в старших классах школы, Оуян вознамерился стать поэтом. Но с приходом культурной революции его мечта разбилась вдребезги – как и окна в школьных классах. Школу закрыли. Его, как представителя «грамотной молодежи», послали в деревню. После того как он растратил восемь лет жизни впустую, Оуяну разрешили вернуться в Гуанчжоу. Как и многие его сверстники, он долго маялся без работы. Вступительный экзамен в институт он завалил, зато ему удалось основать частное предприятие – завод по производству пластмассовых игрушек в Шэкоу, километрах в семидесяти к югу от Гуанчжоу. У Оуяна оказался талант к предпринимательству, и теперь у него было все, кроме времени на занятия стихосложением. Несколько раз он собирался все бросить, но в его памяти еще свежи были воспоминания о том, как он, представитель «грамотной молодежи», работал по десять часов в день, получая жалкие гроши. Он решил вначале заработать достаточно денег, а пока по-разному пытался оживить мечту о литературе. Например, сейчас он приехал в Гуанчжоу не только по делам, но и для того, чтобы посетить литературные курсы, организованные местным отделением Союза писателей.

   – Дом писателей того стоит, – говорил Оуян, – ведь я наконец познакомился с настоящим поэтом – с тобой!

   Не совсем настоящим, подумал Чэнь, отделяя палочками черепашью ногу. Впрочем, сидя рядом с Оуяном, он ощущал себя истинным поэтом, профессионалом. Вскоре он убедился в том, что Оуян – любитель; поэзия для него лишь средство для излияния личных чувств. Несколько строк, которые прочитал ему Оуян, были потоком сознания и страдали отсутствием правильной формы.

   Очевидно, Оуян готов был рассуждать о поэзии сутки напролет. На следующее утро он снова заговорил о стихах за утренним чаем – он пригласил Чэня на чай и пельмени в ресторан «Золотой феникс».

   К их столику официантка подкатила тележку со множеством сладостей и закусок. Они могли есть сколько угодно, если не забывали время от времени заказывать очередной чайник с чаем.

   – Что вам подать сегодня, господин Оуян? – поинтересовалась официантка.

   – Копченые свиные ребрышки с соевым соусом, курицу с клейким рисом, отварной говяжий рубец, свиной окорок «Орешек» и хризантемовый чай с сахаром. – Оуян повернулся к Чэню и улыбнулся. – Это мои любимые здешние закуски к чаю, а ты сам выбирай.

   – Боюсь, – ответил Чэнь, – мы назаказывали слишком много. Ведь сейчас мы всего лишь пьем утренний чай.

   – Насколько мне известно, этот обычай зародился в Гуанчжоу. Просыпаясь, местные жители привыкли первым делом выпивать чашечку отменного чая, – сказал Оуян. – Наверное, кому-нибудь пришло в голову, что к чаю можно подать что-нибудь вкусное. Не полную трапезу, а всякие деликатесы. Так появились крошечные порции закусок к чаю. Вскоре чайные закуски вошли в привычку. Чай сейчас – не главное.

   В зале слышался гул голосов, звяканье чашек. Посетители говорили о делах, поглощая закуски, тележки с которыми катались от кухни к столикам. Молодые официантки расписывали клиентам новые фирменные блюда. Для разговора о поэзии не самое лучшее место.

   – В Гуанчжоу все так заняты, – заметил Чэнь. – Как же местные жители ухитряются выкраивать время на утренний чай?

   – Утренний чай – дело обязательное. – Оуян широко улыбнулся. – За чаем легче обсуждать дела. Подготовиться к важным сделкам. А мы с тобой можем в свое удовольствие потолковать о поэзии.

   Чэня слегка покоробило то, что его новый друг не дал ему заплатить. Оуян разразился страстной речью:

   – Мне удалось заработать немного денег. Ну и что? Что останется через двадцать-тридцать лет? Ничего. Мои деньги перейдут к кому-то другому. Они обесценятся, упадут в цене, потеряют свой смысл. Как говорил наш дорогой учитель Ду Фу? «Ничто не длится вечно, кроме твоего писания». Да, ты – поэт, которого знает вся страна, так позволь мне пару дней побыть твоим учеником, Чэнь, если ты не считаешь это ниже своего достоинства. В древности ученики обязаны были приносить учителю целый окорок Цзиньхуа.

   – Я не учитель и не известный поэт.

   – Вот что я тебе скажу. Вчера я немного посидел в библиотеке Дома писателей – вот еще одно здешнее преимущество: открытый доступ к книгам и газетам всю ночь. И знаешь что? Я нашел не меньше шести статей, посвященных тебе. И везде твои стихи ценятся очень высоко.

   – Шесть! Не знал, что их так много.

   – В самом деле. Я так взволновался, что, как говорится в Книге песен, «ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть».

   Оуян не совсем точно процитировал стихотворение из Книги песен. Ведь в нем, если уж на то пошло, речь велась о любви. Однако в его искренности сомневаться не приходилось.

   После утреннего чая Чэнь пошел в тот отель, где по приезде в Гуанчжоу останавливалась Се. Фасад отеля облупился; вполне подходящее место для приезжих девушек, которые ищут работу. Портье стоически долго рылся в записях и наконец нашел то, что нужно. Он придвинул книгу записи постояльцев к Чэню, чтобы тот прочел сам. Се уехала отсюда второго июля. Куда – никто не знал.

   – Она не оставила никакого контактного адреса?

   – Нет. Эти девчонки не оставляют контактных адресов. Чэню пришлось ходить из одного отеля в другой со снимком в одной руке и картой города – в другой. В незнакомом, на глазах меняющемся городе это оказалось труднее, чем он ожидал, несмотря даже на то, что у него имелся список более-менее подходящих гостиниц.

   Везде в ответ на его расспросы только качали головой.

   – Нет, мы такой не помним…

   – Попробуйте что-нибудь выяснить в городском справочном бюро…

   – Нет, извините. У нас так много постояльцев…

   Короче говоря, Се Жун никто не опознал.

   После обеда Чэнь пошел в маленькую закусочную, стоявшую в глубине, на улице, и заказал миску пельменей с креветками и несколько пончиков в масле. Обедая, он вдруг понял одну характерную особенность Гуанчжоу. Улицу, на которой он сидел, нельзя было назвать центральной, но дела у владельцев закусочной и тут шли хорошо. Постоянно входили-выходили люди, брали пластиковые коробки с комплексными обедами и начинали есть одноразовыми палочками прямо на ходу. Только Чэнь сидел за столиком и ждал, пока его обслужат. Видимо, здесь люди больше спешат, больше ценят время. Что бы ни говорили о произошедших в городе переменах, в Гуанчжоу жив дух, который едва ли можно назвать социалистическим, несмотря на развешанные повсюду лозунги «Построим новый социалистический Гуанчжоу». Такой же лозунг, кстати, висел и на стене в закусочной.

   Гуанчжоу действительно постепенно превращается во второй Гонконг. Деньги льются сюда рекой – как из Гонконга, так и из-за границы. Вот почему сюда так стремятся молодые девушки. Некоторые действительно пытаются найти легальную работу, а некоторые сразу идут на панель. Местным властям нелегко уследить за ними. Они становились еще одной характерной чертой, из-за которой сюда приезжали жители Гонконга и иностранцы.

   Интересно, чем занимается здесь Се Жун – одинокая молодая девушка? Чэнь понимал, почему профессор Се так волнуется за дочь.

   Он позвонил в управление полиции, но никаких новостей у коллег не было. Местные коллеги не горели желанием помочь приезжему из Шанхая. У них свои проблемы, объяснил инспектор Хуа, а людей не хватает даже на раскрытие собственных, местных преступлений.

   В конце третьего дня, также прошедшего зря, Чэнь вернулся в Дом писателей полностью опустошенный. Оуян пригласил его в ресторан «Змеиный царь» на, как он выразился, «особенный ужин». Чэнь почти разуверился в том, что его поездка в Гуанчжоу окажется удачной. Последние несколько дней принесли одни огорчения. Он, словно переместившийся из своей эпохи Дон Кихот, ходил по городу с фотографией в руке и задавал одни и те же вопросы. Перемещался из одного отеля в другой, ища невозможного. Чэнь понимал, что его цель невыполнима, но тем не менее не сдавался. Поэтому он согласился на «особенный ужин», решив, что такой ужин восстановит его силы.

   Их провели в отдельный кабинет с белыми стенами и раскрашенными в голубой цвет херувимами на потолке. Во всем чувствовалось непосредственное влияние Гонконга. Среди яств, перечисленных в меню, он увидел такие деликатесы, как, например, жареный молочный поросенок или медвежьи лапы, но они попросили принести им фирменное блюдо под названием «Битва тигра с драконом». По словам официантки, «Битва» состояла из разных видов змеиного и кошачьего мяса. По просьбе Оуяна она перечислила разнообразные полезные свойства змей:

   – Змея полезна для кровообращения. В медицине ее применяют для лечения анемии, ревматизма, артрита и астении. Желчный пузырь змеи особенно успешно разжижает мокроту и улучшает зрение.

   Чэнь задумчиво листал меню, но вовсе не потому, что предвкушал радость попробовать фирменное блюдо ресторана. Как можно назвать его поездку? Сумасбродной затеей, погоней за несбыточным… Как говорят, «погоня за диким гусем»? Но Се – их единственный след. Если он не отыщет ее, скорее всего, расследование придется прекратить.

   Оуян налил в миску Чэня половник змеиного супа, приговаривая:

   – Без этого никак. «Битва тигра с драконом»! Официантка принесла им бутылку рисовой водки на пробу.

   – «Маотай», – объявила она, поворачивая бутылку так, чтобы стала видна этикетка.

   Оуян отпил глоток и кивнул: годится. Водка оказалась крепкой. Чэнь также осушил свою чашечку одним глотком.

   Будучи человеком светским и искушенным, Оуян заметил, что Чэнь не в духе, но не стал спрашивать о причинах его плохого настроения напрямую. И только через несколько чашечек Оуян заговорил о собственных делах, приведших его в Гуанчжоу:

   – Хочешь верь, хочешь не верь, а ты моя счастливая звезда. Литературная звезда! Я только что получил выгодный крупный заказ. Так что сейчас мы отмечаем сделку.

   Ужин удался на славу. «Битва тигра с драконом» оказалась столь же фантастической на вкус, как и название. Между «драконом» и «тигром» лежало крутое яйцо – оно символизировало огромную жемчужину.

   – Кстати, а что тебя привело сюда – я имею в виду, кроме поэзии? – спросил Оуян, подкладывая своими палочками в тарелку Чэня мясо рыси. – Если у тебя какое-то дело в Гуанчжоу, может, я сумею тебе помочь?

   – Да так, ничего особенного… – неуверенно начал Чэнь, прежде чем отпить еще глоток. Четвертая то была чашечка или пятая – он потерял счет.

   – Можешь мне доверять, – кивнул Оуян.

   – Дельце у меня небольшое, но, может, ты и правда сумеешь мне помочь… С твоими связями…

   – Сделаю что могу, – пообещал Оуян, откладывая палочки в сторону.

   – Я приехал сюда собрать материал для стихов, – заявил Чэнь, – но одна дама-профессор из моего института, которую я уважаю со студенческих лет, просила что-нибудь разузнать о ее дочери. Дочь приехала в Гуанчжоу несколько месяцев назад, но с тех пор не объявлялась, не оставила ни адреса, ни телефона. Старушка-профессор очень волнуется. Я обещал, что постараюсь разыскать ее. Вот фотография дочери.

   – Дай-ка взглянуть.

   – Ее зовут Се Жун. Когда она приехала сюда месяца три назад, то пару дней жила в отеле «Счастливый», а потом съехала, не сказав куда.

   Чэнь не был уверен в том, что Оуян поверил его рассказу. Он не все выдумал, но обязан был сохранить свое расследование в тайне.

   – Давай попробую, – кивнул Оуян. – Я знаком с несколькими здешними мадам.

   – Мадам?

   – Да брось, об этом всем известно. Я имел дела со многими из них. Деловая необходимость; без этого никак. Они прекрасно осведомлены о новых девушках.

   Чэнь был более чем поражен. По правилам, он должен подать рапорт на содержательниц притонов – и, более того, доложить о связях с ними Оуяна. Но он решил этого не делать. Успех его поездки зависит от помощи Оуяна; подобную помощь ему трудно будет получить от местных властей.

   Как и обещал Оуян, «змеиный пир» оказался самой экзотической трапезой из всех, которые когда-либо доводилось пробовать старшему инспектору Чэню.

23

   Следователь Юй некоторое время постоял на площадке довольно богатого жилого комплекса, не решаясь нажать кнопку звонка в форме совы. Жилой комплекс находился всего в двух кварталах от парка Хункоу. Парадная дверь оказалась запертой, поэтому ему пришлось подняться по черной лестнице.

   Задание, которое ему предстояло выполнить, трудно было назвать приятным. Пока Чэнь пребывал в Гуанчжоу, Юй обязан был допросить Цзян Вэйхэ, талантливую молодую художницу. Нет, Юю не хотелось поехать в Гуанчжоу. Поездка, скорее всего, окажется нелегкой – погоня за несбыточным. Просто раньше следователь Юй никогда не имел дела с художниками.

   А Цзян Вэйхэ оказалась к тому же известной художницей; кроме того, взгляды у нее были явно передовые – иначе она не согласилась бы позировать У Сяомину в обнаженном виде.

   Не успел он нажать пальцем на кнопку звонка, как дверь открыла женщина, которая вопросительно воззрилась на него. Ей было лет тридцать с небольшим. Высокая, хорошо сложенная, с длинной грациозной шеей, тонкой талией и потрясающими ногами. Красивое лицо с чувственным ртом, высокими скулами и большими глазами. Волосы спутались в беспорядочный клубок. Под глазом темное пятно от краски. На ней был заляпанный краской комбинезон, прихваченный на талии черным кожаным поясом. Вышла она босиком.

   – Извините, что мешаю вам работать. – Юй торопливо порылся в карманах и протянул женщине свое служебное удостоверение. – Я хочу задать вам несколько вопросов.

   – Полиция? – Опершись о дверной косяк, хозяйка пристально смотрела на Юя, как будто не собираясь приглашать его в дом. Ее взгляд дышал уверенной в себе зрелостью. У нее оказался низкий грудной голос с едва уловимым хэнаньским акцентом.

   – Да, – кивнул Юй. – Может, поговорим внутри?

   – Я что, арестована?

   – Нет.

   – А если так, вы не имеете права вторгаться ко мне.

   – Товарищ Цзян, у меня к вам всего лишь несколько вопросов об одном вашем знакомом. Я не могу принуждать вас беседовать со мной, но мы будем очень признательны вам за помощь.

   – Значит, принудить меня вы не можете?

   – Послушайте. Товарищ старший инспектор Чэнь Цао – вы его знаете – мой начальник. Он предложил, чтобы вначале я просто побеседовал с вами. Это в наших общих интересах.

   – Чэнь Цао… Но в чем дело?

   – Ситуация довольно щекотливая, а вы – человек известный. Не хотелось бы привлекать к вам внимание определенного рода. Навлекать на вас неприятности… Вот, он просил передать вам записку.

   – Внимания мне и без вас хватает, – заметила Цзян Вэйхэ. – Почему я должна беспокоиться?

   Однако записку она взяла и прочитала. Потом нахмурилась, слегка склонила голову, оглядела свои босые ноги, заляпанные краской. Наверное, когда пришел Юй, она работала.

   – Вам надо было сразу упомянуть старшего инспектора Чэня. Входите!

   Квартира оказалась студией, но служила также спальней, столовой и гостиной. Очевидно, художницу мало волновал внешний вид ее жилища. В глазах рябило от множества картин, газет, тюбиков с краской, кистей и разбросанных повсюду предметов одежды. Вдоль стен стояли и лежали книги. На ночном столике также лежали книги; рядом – флакон лака для ногтей. Вокруг кровати валялись многочисленные туфли – не парами, а как попало. Прочая мебель состояла из большого верстака, нескольких ротанговых стульев и огромной кровати красного дерева с высокими столбиками для балдахина. На столе стояли стаканы с водой, две банки с пожухлыми цветами. В пепельнице, сделанной из морской раковины, тлела недокуренная сигара.

   На подиуме посреди комнаты стояла незаконченная скульптура.

   – Я пью кофе – вторую чашку с утра, – заявила художница, беря со стола кружку. – А вы что будете?

   – Спасибо, ничего.

   Цзян придвинула ему стул; на второй стул, напротив, села сама.

   – О ком вы хотите меня спросить?

   – Об У Сяомине.

   – Почему именно я?

   – Он вас снимал.

   – Он многих снимал!

   – Я говорю о тех снимках… в журнале «Город цветов».

   – Значит, вы пришли, чтобы обсудить со мной искусство фотографии? – Хозяйка устроилась поудобнее.

   – Я обычный сыщик. Произведения искусства интересуют меня не сами по себе, но как нечто другое.

   – Вполне понятно. – Цзян цинично усмехнулась. – Раз вы сыщик, вы, должно быть, предварительно навели справки.

   Из-за теней под глазами у нее был немного развратный вид.

   – Если честно, – заявил Юй, – справки наводил не я, а старший инспектор Чэнь.

   Правда, следователь Юй никак не мог взять в толк, как старший инспектор Чэнь сумел опознать ее на тех фотографиях.

   – Неужели?

   – Да. Поэтому нам кажется, что вы предпочтете пойти нам навстречу.

   – Что вы хотите узнать об У?

   – Все, что вам о нем известно.

   – Вы многого хотите. – Художница покачала головой. – Но зачем?

   – Мы считаем, что У совершил убийство. Речь идет о Гуань Хунъин, Всекитайской отличнице труда. Для расследования ее убийства создана особая следственная бригада.

   – А, понимаю. – На лице Цзян не отразилось особого удивления. – А почему ваш старший инспектор Чэнь сам не пришел допросить меня?

   – Он уехал в Гуанчжоу допрашивать свидетеля.

   – Все настолько серьезно?

   – Да.

   – Должно быть, вам известно, из какой У семьи?

   – Именно поэтому нам и нужна ваша помощь. Следователю Юю показалось, что голос художницы слегка изменился. И поведение стало не таким откровенно враждебным. Она медленно помешивала ложкой в кружке с кофе, как будто прикидывая что-то в уме.

   – Вы уверены в том, что вам нужна именно моя помощь?

   – Старший инспектор Чэнь приложил особые усилия для того, чтобы ваше имя не попало в официальные протоколы. Он говорит, что вы женщина умная.

   – Это что, комплимент? – Цзян отпила большой глоток; от молока вокруг губ остался белый след. – Кстати, как он поживает, ваш старший инспектор? Все еще холостяк?

   – По-моему, просто слишком занят.

   – Я слышала, в Пекине у него был роман. Он вернулся с разбитым сердцем.

   – Про Пекин ничего не знаю. – Юй покачал головой. – Он никогда не рассказывал мне об этом.

   – Мне тут тоже почти ничего не известно. Все было так давно. – На губах художницы заиграла загадочная улыбка. – Итак, с чего начнем?

   – Если можно, с самого начала.

   – Во-первых, позвольте объясниться. Все уже давно в прошлом. Я познакомилась с У года два назад, а расстались мы через год. Я хочу особо подчеркнуть данный факт – и не потому, что он подозревается в убийстве.

   – Ясно, – кивнул Юй. – Ну а как вы с ним познакомились?

   – Он приехал ко мне, сказал, что хочет сделать мой портрет. Разумеется, для своего журнала.

   – Готов поспорить, от такого предложения мало кто откажется.

   – Кто откажется от возможности увидеть свой портрет в печати – да еще бесплатно?

   – Значит, ваши снимки были опубликованы?

   – Да, они оказались очень хорошими, – кивнула художница. – Откровенно говоря, У – талантливый фотограф. У него есть дар и нюх. Он знает, когда и где снимать. За его работами многие журналы буквально охотятся.

   – Что было потом?

   – Потом оказалось, что ко мне его влечет не столько профессиональный, сколько личный интерес – так он и сказал мне однажды за обедом. Хотите верьте, хотите нет, но он мне тоже позировал. Ну вот, одно-другое… Знаете, как бывает.

   – Романтическое влечение?

   – Это что, такой эвфемизм?

   – Что, простите?

   – Вас интересует, спали ли мы с ним?

   – Поставлю вопрос по-другому: ваши отношения были серьезными?

   – Смотря что называть «серьезными». Если вы хотите узнать, делал ли У Сяомин мне предложение, – нет, не делал. Мы просто приятно проводили вместе время.

   – Называть одно и то же можно по-разному, – не сдавался Юй. – Скажем, так: вы часто виделись друг с другом?

   – Не очень. Будучи старшим фотографом «Красной звезды», он время от времени уезжал в командировки в Пекин и другие города – один или два раза его даже посылали за границу. Я тоже очень занята работой. Но когда у нас было время, мы проводили его вместе. Первые несколько месяцев он довольно часто приезжал ко мне домой – два-три раза в неделю.

   – Он проводил у вас дни или ночи?

   – И то и другое, хотя на ночь он оставался редко. У него есть машина – машина его отца. Очень удобно.

   – А вы бывали у него?

   – Всего пару раз. Он живет в особняке. Должно быть, вы там были. Знаете, как он выглядит. – Цзян немного помолчала. – Но когда мы были вместе, мне хотелось заниматься тем, ради чего мы были вместе. Так какой смысл находиться там, где невозможно побыть наедине? Даже если бы мы могли запереться в одной из комнат, у меня было бы не то настроение; в любой момент к нам могли войти его родственники.

   – Вы имеете в виду его жену?

   – Нет, она все время проводит у себя – она прикована к постели. Но ведь это дом его отца. Старик в больнице, но мать У и его сестры постоянно дома.

   – Значит, вам с самого начала было известно о том, что он женат?

   – А он этого и не скрывал, но уверял меня, что его брак – ошибка. По-моему, он говорил правду – в известной степени.

   – Ошибка, – повторил Юй. – Он объяснял вам, почему?

   – Во-первых, его жена уже несколько лет тяжело больна, – художница пожала плечами, – так больна, что не может жить нормальной сексуальной жизнью.

   – А что еще?

   – Их брак был, можно сказать, вынужденным. Молодые «грамотные горожане» страдали от одиночества. Жизнь в деревне была очень трудна, а они находились далеко-далеко от дома.

   – Ну, не знаю, – протянул Юй, вспоминая, как они с Пэйцинь жили в Юньнани. – В общем, вы не возражали против связи с женатым мужчиной?

   – Ладно вам, товарищ следователь Юй! На дворе новое время! Кто сейчас живет по законам Конфуция? Если брак удачный, никто со стороны его не разрушит. – Цзян почесала ногу. – И потом, я вовсе не требовала, чтобы У на мне женился.

   Может, он действительно старомоден? Юй показался себе древним стариком рядом с молодой художницей, для которой, наверное, менять любовников было также просто, как переодеться в другое платье. Однако он вдруг почувствовал искушение узнать, каково ее тело под свободным комбинезоном. Может, все дело в том, что он видел его на фотографии? Он уже успел заметить родинку на затылке.

   – Но раз он так несчастлив в браке, почему не разведется?

   – Не знаю. – Цзин покачала головой. – Наверное, развод негативно скажется на его карьере – я имею в виду, в политическом смысле. Я слышала, родственники его жены до сих пор занимают ответственные посты.

   – Да, так оно и есть.

   – А еще мне показалось, что он по-своему любит жену.

   – Почему у вас сложилось такое впечатление?

   – Он говорил со мной о ней. Она пришла к нему, когда он был просто парией, отверженным – «грамотным молодым человеком», который нуждался в перевоспитании, сыном «капиталистического прихвостня». Она пожалела его тогда – и очень любила его. Если бы не она, сказал он однажды, он впал бы в отчаяние.

   – Наверное, в юности она была красавицей, – заметил Юй. – Мы видели несколько ее давних снимков.

   – Может, вы мне не поверите, но отчасти я полюбила его из-за того, что он все-таки сохранял остатки преданности жене. Он не совсем лишен чувства ответственности.

   – Возможно, – кивнул Юй, – но я хочу спросить вас о другом. Много ли он получает за свои фотографии – не от жены, разумеется.

   – Поскольку он «партийный сынок», он, наверное, находит способы зарабатывать. Например, некоторые хорошо платят за то, чтобы их фотографии появились в «Красной звезде». Ему не нужно зарабатывать на жизнь, продавая свои снимки. Насколько мне известно, он на себя денег не жалеет – и с друзьями не скупится.

   – С друзьями какого рода?

   – С людьми из таких же, как у него, семей. Одного с ним поля ягодами.

   – Банда «партийных деток», – проворчал Юй. – Чем же они занимаются?

   – Устраивают вечеринки у него дома. Разнузданные вечеринки, настоящие оргии. Они говорят: просто позор не устроить вечеринку в таком огромном доме.

   – Можете перечислить мне имена его друзей?

   – Я знаю только тех, кто давал мне свои визитные карточки. – Художница взяла с полки пластмассовую коробочку.

   – Это было бы замечательно.

   – Вот, пожалуйста. – Она высыпала несколько визиток на стол.

   Юй проглядел их. Одна визитка принадлежала Го Цзяну, человеку, подтвердившему алиби У в ночь десятого мая. Под именами нескольких владельцев карточек значились внушительные звания.

   – Можно я возьму их на время?

   – Конечно. Вряд ли они мне пригодятся. Дождавшись, пока хозяйка кивнет в знак одобрения, Юй достал пачку сигарет и закурил.

   – Еще один вопрос, товарищ Цзян. Когда вы еще были с У, известно ли вам было о Гуань Хунъин? Например, не встречали ли вы ее у него в особняке? А может, он о ней упоминал?

   – Нет, ее я не помню, – сказала Цзян. – Хотя мне известно, что у него были женщины и помимо меня.

   – Именно поэтому вы с ним порвали?

   – Возможно, вы так думаете, но нет. – Художница вытянула сигарету из его пачки. – На самом деле я ничего не ждала от нашей связи. У него была своя жизнь, у меня – своя. Мы объяснились достаточно недвусмысленно. Пару раз я устраивала ему сцены из-за других женщин, но он клялся, что только фотографировал их.

   – И вы ему верили?

   – Нет, не верила – и, как ни странно, расстались мы именно из-за его фотографий.

   – Фотографий других девушек?

   – Да, но не таких, как эти, – не высокохудожественных… которые вы видели в журналах.

   – Понимаю, – кивнул Юй. – Как вы их нашли?

   – Случайно. Во время одной из вечеринок я была с У в его комнате. Ему нужно было поговорить по телефону в кабинете. Разговор оказался долгим, и я от нечего делать заглянула к нему в стол. Там я нашла фотоальбом. Снимки голых девушек, как вы, наверное, и предполагали, но они были… такие неприличные… и в самых разных ужасных позах… Даже во время соития. Одну из моделей я узнала. Известная актриса, сейчас живет за рубежом с американским миллионером, как я слышала. На снимке она лежала на спине, с кляпом во рту; ее руки были закованы в наручники, а между грудями лежала голова У. Там было много таких же мерзких снимков, но я не успела рассмотреть их все. У отпечатал их профессионально, но к настоящему искусству они не имели никакого отношения.

   – Неслыханно!

   – И еще более неслыханными были надписи, сделанные на обороте каждого снимка.

   – Какого рода надписи?

   – В одном рассказе про Шерлока Холмса преступник хранил фотографии женщин, с которыми вступал в связь, с описанием их семейного и общественного положения, их тайн, а также предпочтений в постели – все интимные подробности их сексуальных отношений… Впрочем, что я вам рассказываю, следователь Юй! Вы наверняка помните тот рассказ.

   – Старший инспектор Чэнь перевел несколько западных детективов, – уклончиво отвечал следователь Юй, который никогда не читал рассказов о Шерлоке Холмсе. – О литературе лучше говорить с ним.

   – Правда? Я думала, он только стихи пишет.

   – Зачем же У понадобились эти снимки?

   – Не знаю, но он не просто Дон Жуан, который все никак не может удовлетворить свое эго, рассматривая голых любовниц.

   – Вот сукин сын, – выругался Юй, который и о Дон Жуане не слышал.

   – С Дон Жуаном я бы еще смогла жить, но его хладнокровный цинизм меня добил. И я решила порвать с ним.

   – Вы очень умно поступили, приняв такое решение.

   – У меня оставалась моя работа. – Художница печально опустила голову. – Я не хотела быть замешанной в скандале. Ну вот, я рассказала вам все, что мне известно.

   – То, что вы рассказали, на самом деле очень важно. Вы очень нам помогли, товарищ Цзян. Мы позаботимся о том, чтобы в официальных отчетах ваше имя не упоминалось.

   – Спасибо.

   Она встала и проводила Юя до двери.

   – Товарищ следователь Юй!

   – Да?

   – Кажется, у меня для вас есть еще кое-что, – заявила Цзян Вэйхэ, – но сначала пообещайте выполнить одну мою просьбу.

   – Сделаю все, что в моих силах.

   – Мы с У расстались. Какие бы чувства я к нему ни питала, я бы не стала швырять камни в тот колодец, в который он упал. Поэтому не стану рассказывать вам то, что я видела и слышала сама. Но случайно я знаю девушку, с которой начал встречаться У после нашего разрыва.

   – Кто она такая?

   – Ее зовут Нин Цзин. Понятия не имею, где У ее подцепил и что он в ней нашел. Может, она просто стала очередной моделью для его коллекции – навести объектив, снять и поместить в альбом. Я упоминаю о ней потому, что ей, возможно, что-то известно об У и Гуань. Видимо, Гуань стала следующей девушкой У после нее.

   – Да, товарищ Цзян, наверное, это важный след. Я обязательно все проверю. А о чем вы собирались меня попросить?

   – Если можно, постарайтесь не привлекать к ней излишнего внимания. Вот о чем я вас прошу. Я к известности привыкла; лишняя статейка в бульварной газетенке не выбивает меня из колеи. А она другая. Я слышала, скоро она выходит замуж.

   – Ясно, – сказал Юй. – Постараюсь. У вас есть ее адрес?

   – Он есть в телефонном справочнике. – Цзян взяла со стола толстый том. – Сейчас найду.

   Юй записал адрес, номер телефона и имя.

   – Спасибо. Я обязательно расскажу старшему инспектору Чэню, что вы нам очень помогли.

   – Передавайте привет старшему инспектору Чэню.

   – Передам. До свидания!

   Спустившись по лестнице, Юй обернулся. Художница так и стояла босиком на пороге своей квартиры. Но на него она не смотрела. Она задумчиво воззрилась куда-то вдаль, на горизонт за разноцветными крышами.

   Славная женщина, хотя ее жизненная философия превыше его понимания. Может, такова цена, которую платишь за то, что ты художник? За то, что ты не такой, как все…

   Совсем как старший инспектор Чэнь – но Чэнь, кроме того, что он поэт, еще и способный полицейский.

   А вот У Сяомин не просто «другой».

   Следователь Юй решил тут же, не мешкая, отправиться домой к Нин Цзин. Скорее всего, приятным такое задание назвать нельзя – как и легким.

   Цзян Вэйхэ охотно пошла ему навстречу, но только после того, как он применил к ней политику кнута и пряника. Страх разоблачения того, что она снималась обнаженной для журнала, плюс записка от Чэня. Но против Нин у него, следователя Юя, ничего нет. Ничего, кроме обрывков информации, полученных от Цзян. Несмотря на свое заявление, Цзян, вполне вероятно, ненавидит соперницу. Значит, у него остается единственный выход – блефовать. Один из самых действенных способов вызвать откровенность потенциального свидетеля, особенно под угрозой «клубничного скандала». Достаточно звонка на ее работу из управления полиции, и вокруг нее поползут слухи, на нее будут показывать пальцами, качать головой, плевать ей вслед и так далее. Для того чтобы девушка попала под подозрение, не обязательно арестовывать ее.

   Квартира Нин находилась на улице Сиканлу, неподалеку от «Ворот радости», ночного клуба, который недавно отремонтировали и вновь открыли.

   Дверь ему открыла молодая женщина.

   – Чего вы хотите?

   На Нин была белая футболка на несколько размеров больше, чем надо. Футболка целиком закрывала шорты. Трудно было угадать, сколько ей лет. Одевалась она как девчонка-подросток – или просто он не разбирается в современной моде. У нее были большие черные глаза и прямой нос; волосы зачесаны назад и стянуты платком. Полные губы чувственные, влажные, даже немного развратные.

   – Я следователь Юй Гуанмин из Шанхайского управления полиции. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

   – Что я такого сделала?

   – Речь идет не о вас, а об одном вашем знакомом.

   – Покажите удостоверение, – потребовала Нин. – Я собираюсь уходить.

   – Это не займет много времени, – обещал Юй, доставая удостоверение. – Мы будем очень признательны вам за помощь.

   – Ладно, заходите.

   Квартирка была маленькой и уютной, но не похоже было, что здесь живет молодая женщина. На незастеленной постели валялось смятое покрывало. На столе – пустая, но невымытая пепельница. На стенах не было фотографий, зато висели вырезанные из журналов снимки машин и кинозвезд. Из-под кровати торчали две пары туфель. Цзян и Нин объединяло одно. У обеих были отдельные квартиры.

   – Чего вы от меня хотите? – спросила она, когда Юй уселся на ротанговый стул.

   – Несколько вопросов об У Сяомине.

   – Об У Сяомине… Но почему я?

   – Вы ведь его подружка?

   – Нет, он просто несколько раз снимал меня для своего журнала.

   – Правда?

   – Да, это все.

   – Значит, вам не о чем беспокоиться и вы легко ответите на мои вопросы. Если вы будете с нами откровенны, все, что вы скажете, не попадет в официальный протокол.

   – О чем вы, товарищ следователь?

   – У подозревается в убийстве.

   – Боже, что… – Ее большие глаза стали просто огромными. – Как?

   – Мы еще не знаем всего, – сказал Юй. – Вот почему мы будем очень признательны, если вы нам поможете.

   – Но чем я могу вам помочь? Я его едва знаю!

   – Можете отказаться сотрудничать, но тогда придется обратиться в ваш трудовой коллектив. Если я не ошибаюсь, вы преподаете в начальной школе Хуанпу, так?

   – Обращайтесь туда, если хотите. Больше я вам ничего не скажу. – Нин нетерпеливо посмотрела в сторону двери.

   Ее враждебность начала раздражать Юя. Почему она так настроена против него? Начало разговора ему не понравилось. К тому же под ним на ротанговом сиденье было что-то твердое, отчего было особенно неудобно сидеть.

   – Боюсь, вам не понравится, если мы пойдем к вам на работу, – продолжал Юй. – Ведь речь пойдет не о фотографиях, которые были помещены в журналах, но о снимках из его альбома. Вам, конечно, известно о них лучше, чем мне.

   – О чем это вы? – Нин непроизвольно дернулась, но постаралась скрыть испуг. – Какие снимки? Покажите мне их!

   – Мы покажем эти снимки вашим начальникам – все до единого. – Юй блефовал. – Подобные снимки никоим образом не подобают школьной учительнице. Их увидят и другие.

   _ Вы не имеете права!

   – Нет, имеем. Мы живем в социалистической стране. Руководство партии призывает народ бороться с буржуазным упадничеством, с тлетворным влиянием Запада. Эти снимки послужат хорошим примером.

   – Как вы можете!

   – Мы поступим со снимками, как сочтем нужным, – продолжал Юй. – Они станут важной уликой в расследовании уголовного преступления. Кроме того, у нас имеется свидетель, который расскажет на суде о вашей связи с У. Так как вы не хотите сотрудничать, у нас не остается другого выхода.

   Нин выпрямилась на краешке дивана, плотно сведя колени. Теперь она не только покраснела. Несмотря на то что Нин старалась не выдавать волнения, на лбу, под линией роста волос, выступили капельки пота.

   – Что вы от меня хотите? – наконец спросила она дрожащим голосом.

   – Расскажите о ваших отношениях с У, – потребовал Юй, – ничего не утаивая. Как в бульварных романах.

   Он уловил в собственном голосе язвительные нотки и тут же пожалел Нин: ни к чему так уж сильно ее мучить.

   – С чего начать?

   – С самого начала.

   – Это было примерно год назад, по-моему. У пришел ко мне как фотограф из «Красной звезды». Спросил, можно ли меня сфотографировать. Сказал, что у меня лицо типичной учительницы и что он выполняет заказ «Жэньминь жибао».

   – Лицо типичной учительницы, – повторил Юй.

   – Не очень-то лестно, но он умел найти подход к людям.

   – Значит, фотографии были опубликованы?

   – Да, но потом он сказал, что публикация была не очень ему нужна. Ему просто хотелось со мной познакомиться.

   – Тот же самый грязный трюк, – кивнул Юй. – На него клевали все.

   – Но он был талантлив и сдержал слово. Те снимки в «Жэньминь жибао» укрепили мою позицию в школе. Так мы постепенно сблизились.

   – И ваше знакомство переросло в любовную связь?

   – Да, мы начали встречаться.

   – Вы не знали, что он женат?

   – Сначала не знала, но он не пытался это скрыть. На третьем или четвертом свидании он рассказал мне о своем браке и добавил, что несчастлив в семейной жизни. Могу понять почему – у его жены серьезная нервная болезнь. У уверял меня: самое главное – что мы вместе. И я поверила, что потом мы что-нибудь придумаем.

   – Он сделал первый шаг к сексуальной близости?

   – Мне обязательно отвечать на этот вопрос? – Нин опустила голову и принялась нервно заламывать пальцы.

   – Да. Если вы ответите сейчас, то избавитесь от большого количества неприятностей впоследствии.

   – Он пригласил меня в гости к себе домой; после вечеринки попросил остаться ненадолго. Я согласилась. Я была немного пьяна.

   – Значит, он овладел вами, воспользовавшись тем, что вы перебрали.

   – Нет, он меня не насиловал. – Нин низко опустила голову и крепко сцепила пальцы на руках. – Я сама этого хотела; надеялась, что он рано или поздно передумает.

   – Передумает?

   – Да. Я надеялась, что он разведется с женой и женится на мне.

   – Сколько времени вы с ним встречались?

   – Пару месяцев.

   – Вы были счастливы… с ним?

   – Вначале, когда все шло гладко.

   – Как часто вы бывали вместе?

   – Два-три раза в неделю.

   – Какой он? – спросил Юй. – Я имею в виду – как мужчина.

   Вопрос потряс Нин. Она потянула за подол футболки и шепотом ответила:

   – Обычный.

   – Вы не боялись забеременеть?

   – Боялась, но я всегда соблюдала осторожность.

   – Тогда почему вы с ним порвали?

   – Он не захотел разводиться с женой.

   – Вы говорили с ним о разводе?

   – Да, но безуспешно.

   – Вы ведь могли бы подать на него в суд или обратиться к нему на работу.

   – А что толку? – По ее щеке медленно сползла слеза. – Кто бы стал меня слушать? Ведь у него такие родственники! И потом, я ведь была «третьей стороной»…

   – Значит, вы просто отпустили его?

   – Я поссорилась с ним, и тут он совершил ужасную вещь. Те снимки – ведь вы их видели? Он заявил: если я и дальше буду к нему приставать, он покажет их всем.

   – Вот подонок! – Юй встал. В окне виднелось серое, унылое небо. Юй достал из кармана сигарету, закурил и снова сел на жесткий ротанговый стул. – Но как вы позволили ему сделать такие снимки?

   – Я позировала ему как модель, – всхлипывая, отвечала Нин. – А потом… я позволила ему сделать более интимные снимки… У него в доме есть фотолаборатория и все необходимое оборудование, поэтому я не беспокоилась. Но самые откровенные снимки – те, где я голая, – он сделал, пока я спала. Не сказав мне, он лег на меня и тоже позировал.

   – Понятно. – Значит, на тех снимках не только Нин, но есть фотографии, где Нин и У сняты вместе. Юй задумался. Очевидно, У делал порнографические снимки не просто для того, чтобы удовлетворять свою похоть; ими он мог шантажировать надоевших любовниц.

   – Значит, на том ваши отношения и кончились? – уточнил он.

   – Да. И больше он мне ни разу не позвонил.

   – Последний вопрос. Когда вы расстались, У Сяомин встречался с кем-то еще?

   – Точно не знаю, но у него на вечеринках бывали другие девушки.

   – Вы не встречали среди них девушку по имени Гуань Хунъин?

   – Нет. Гуань Хунъин – постойте… Всекитайская отличница труда! Не может быть!

   Юй извлек из кармана фотографию Гуань.

   – Вы узнаете ее?

   – Кажется, да. Я видела ее в доме У только один раз. Я запомнила ее, потому что она весь вечер липла к нему. Но в то время я не знала, кто она такая. У ни с кем меня не знакомил.

   – Безусловно, – подтвердил Юй. – Ему ни к чему было знакомить вас с другими. Вам известно о ней что-нибудь еще?

   – Нет. Это все. – Порывшись в сумочке, Нин достала носовой платок.

   – Товарищ Нин, если вспомните что-нибудь еще, позвоните мне.

   – Хорошо, – кивнула она. – Вы ведь никому не расскажете?

   – Сделаю что могу, – ответил Юй.

   Она проводила его до двери. Лицо ее было залито слезами, голова опущена. Нин больше не была враждебной упрямицей, какой казалась час назад. Она нервно теребила подол футболки.

   Блеф удался. Следователь Юй получил неожиданно важную информацию. Однако радости он не испытывал. Нин тоже оказалась жертвой.

   Он отправился в долгий путь домой. Новые факты не приближали их к разгадке, но, казалось, лишь запутывали дело.

   Ну и чудовище этот «партийный сынок»! Интересно, скольких женщин он соблазнил? И даже в самые интимные моменты У не забывал делать свои ужасные фотографии, которые потом намеревался использовать в корыстных целях. Но зачем волочиться за столькими женщинами, если ни с одной из них он не собирался соединять судьбу? В чем смысл?

   В жизни самого Юя была только одна женщина – Пэйцинь. Но именно поэтому он, Юй, счастлив.

   Есть ли такая женщина в жизни старшего инспектора Чэня? Если верить Цзян, одна была – в Пекине, много лет назад. Юй ничего не слышал о той истории, но ходят слухи, что сейчас Чэня часто видят в обществе одной женщины. Однако, по сведениям жилищного комитета управления, никакой постоянной спутницы у Чэня не было. Иначе Чэнь наверняка попытался бы получить квартиру побольше.

   Даже Цзян, кажется, питает слабость к старшему инспектору. По крайней мере, она сразу изменила свое отношение, прочитав его записку. То, что Чэнь узнал ее на фото, тоже озадачивало Юя. Ведь на фотографии не видно ничего, кроме ее голой спины. Может, черная родинка на затылке ее выдала?

   А может, между ними что-то было? Юй искренне понадеялся на то, что он ошибается. Он уже привык считать Чэня своим другом. Чэню пора остепениться – но ему нужна другая жена, не с такими современными взглядами, как у Цзян.

24

   Шел пятый день пребывания инспектора Чэня в Гуанчжоу. Проснувшись, он увидел на тумбочке записку. Там был только адрес и под ним приписка:


   «Се Жун. Улица Синьхэ, дом 60, номер 543. Там ты ее найдешь. Приятного тебе дня! Оуян».


   Улица Синьхэ оказалась довольно захудалой и грязной. Пройдя мимо заштатной турецкой бани с толстухой на пороге и мнимой кофейни с несколькими компьютерами на стеклянных столиках под вывеской «Электронная почта», старший инспектор Чэнь увидел высокое здание под номером 60.

   Старое, полуразвалившееся, оно не было ни учреждением, ни жилым домом. И все же на входе стояла стойка; портье разбирал почту. На Чэня он посмотрел снизу вверх, через очки для чтения. Когда Чэнь показал ему записку с адресом, тот ткнул пальцем в сторону лифта.

   Чэнь прождал минут десять, но лифт все не спускался. Он уже собирался подняться по лестнице пешком, когда кабина наконец спустилась с глухим стуком. Лифт казался еще Древнее, чем само здание, но он все же поднял старшего инспектора на пятый этаж.

   Чэнь толкнул скрипучую дверь и остановился. У него возникло странное чувство, будто он оказался в старом кино о тридцатых годах. «Певичка» – так, кажется, назывался фильм. Коридор был узкий, в нем воняло табачным дымом. В коридор выходило множество подозрительно закрытых дверей. Вот-вот, как в кино, одна из них распахнется, на порог выскочит генерал Янь в ярко-красной шелковой пижаме и возьмет у цветочницы букет роз. Цветочницу играла Чжоу Сюйань – в те дни от нее просто сердце замирало.

   Старший инспектор Чэнь постучал в дверь под номером 543.

   – Кто там? – спросил молодой девичий голос.

   – Чэнь Цао, друг господина Оуяна.

   – Входите, открыто!

   Толкнув дверь, Чэнь очутился в комнате с полузадернутыми бархатными портьерами. Мебели здесь было маловато: двуспальная кровать, большое зеркало на стене над изголовьем, диван, накрытый покрывалом, тумбочка и пара стульев.

   На диване, откинувшись на подушки, с книгой в мягкой обложке в руках, полулежала девушка. На ней был купальный халат в синюю полоску, не скрывавший бедра; голые ноги она закинула на подлокотник дивана. На кофейном столике стояла хрустальная пепельница, заваленная окурками со следами помады.

   – Значит, вы и есть Чэнь Цао.

   – Да. Оуян рассказывал вам обо мне?

   – Конечно. Он уверял, будто вы не такой, как все. Но, боюсь, для меня сейчас рановато. – Она рывком села. – Меня зовут Се Жун. – Девушка встала и, нисколько не смутившись, одернула халатик.

   – Мне нужно было вначале позвонить, но…

   – Все в порядке, – возразила она. – Почетному клиенту я всегда рада.

   – Не знаю, что наговорил вам Оуян, но давайте побеседуем.

   – Садитесь. – Жестом она показала на стул у кровати. Чэнь сел не сразу. В комнате пахло спиртным, сигаретами, дешевой косметикой и – отдаленно – немытым телом.

   – Спасибо, – наконец выговорил он. Старший инспектор Чэнь вдруг понял, что совершенно не предполагал и не ожидал подобного поворота событий. Может, именно поэтому Оуян оставил ему адрес безо всяких разъяснений. История о поэте, который разыскивает девушку в большом городе, должно быть, показалась Оуяну ужасно «романтичной». Этого было достаточно, и вот Оуян свел его с девушкой в порыве своей фантазии. Оуян не виноват – он действовал из лучших побуждений.

   – Ну, приступим.

   Девушка взобралась на кровать, села, скрестив ноги, и пытливо посмотрела на него. Ее поза напомнила ему сиамскую кошку. Во всяком случае, ему не было неприятно. Кстати, она кое-кого ему напоминала.

   – Первый раз, да? – Она неверно истолковала его молчание. – Не нервничай!

   – Нет. Я пришел, чтобы…

   – Может, сначала помогу тебе расслабиться? Японский массаж… ножной!

   – Ножной массаж… – повторил Чэнь. Ножной массаж. Он читал о нем в каком-то японском романе – может, одном из произведений Мисимы. Похоже на творения экзистенциалистов, хотя Мисима ему никогда особенно не нравился. Однако попробовать ужасно хотелось. Чэнь не знал, переступает ли он некие границы, которые он установил для себя сам. Однако отступать уже поздно – разве что достать свое удостоверение старшего инспектора полиции и начать допрашивать ее.

   Но сработает ли такой подход? Для Се Жун, как и для других обычных китайцев, золотая молодежь вроде У Сяомина существовала в более высших сферах – и, конечно, над законом. Так что, скорее всего, девушка не посмеет давать показания против У. Если она откажется отвечать на его вопросы, поездка старшего инспектора Чэня в Гуанчжоу окажется напрасной. В предыдущие дни он уже успел убедиться в ненадежности коллег из местного управления полиции.

   – Почему бы и нет? – Он извлек из кармана несколько купюр.

   – Какие щедрые чаевые! Положи на тумбочку, и идем в ванную.

   – Нет. – Он все еще пытался не переходить определенных границ. – Я приму душ один.

   – Как хочешь, – беззаботно отозвалась Се Жун. – Ты и правда не такой, как все.

   Она спрыгнула с кровати, опустилась возле него на колени и принялась развязывать шнурки у него на ботинках.

   – Не надо, – снова возразил он, совершенно смутившись.

   – Уж ботинки тебе придется снять – ты ведь не хочешь быть невежливым.

   Он не успел ничего сказать и сделать, а она уже расстегивала ему рубашку. Чувствуя ее жаркое дыхание на плече, он отступил на шаг назад. Се достала из-за двери халат и кинула ему. Он поспешил в ванную – по-прежнему одетый, с халатом, перекинутым через плечо. Одновременно он думал, что похож сейчас на какого-то персонажа из комедии положений.

   Ванная оказалась не больше той, что была в его номере в Доме писателей; в ней умещалась овальная, выложенная кафелем ванна с вращающейся душевой головкой и большое полотенце на сушилке из нержавеющей стали. Над потрескавшимся голубым унитазом висело зеркало. Перед унитазом на полу лежал линялый коврик. Однако горячая вода здесь была.

   Чэнь согласился на ее предложение, потому что ему нужно было подумать. Но он понимал, что не может оставаться в ванной надолго. Под душем в голове появились кое-какие мысли; он вышел, кое-как натянув на себя ее грязный фланелевый халат. Длинные концы истертого пояса щекотали голые лодыжки.

   Ожидая его, Се Жун сидела со скрещенными ногами на кровати и красила ногти на ногах ярко-алым лаком. Сквозь грязное окно свет падал на простое белое покрывало. Затем она вытянула ноги, не спеша пошевелила пальцами, чуть приподняла ступню, показывая ему накрашенные ногти, и хихикнула.

   – Да, – сказала она, – так гораздо лучше.

   Над диваном висел маленький плакат с изображением девушки в бикини. Под ним крупно было написано: «Время – деньги!» Новый политический лозунг, который уже неоднократно попадался Чэню на глаза здесь, в Гуанчжоу.

   – Снимай халат, – приказала она, уверенно нанося на ногти последние штрихи. Затем она плотно завинтила флакон с лаком и отставила его на тумбочку. К его удивлению, она легла на спину и задрала ноги вверх, как будто занималась синхронным плаванием. В воздухе мелькнули ярко-алые ногти.

   – Так надо?

   – Тебе что, помочь?

   К его изумлению, она соскочила с кровати и помогла ему снять халат. К счастью, он после душа надел трусы. Се Жун отвела его к кровати, на которую он лег. Она перевернула его на живот. Чэнь забеспокоился, поняв, что девушка тоже взобралась на кровать.

   Она ухватилась обеими руками за металлическую перекладину, свисающую с потолка. Подтянувшись, как гимнастка, она принялась массировать ногами его спину.

   Такого со старшим инспектором еще не бывало! В первые две-три минуты Чэнь покрылся испариной от беспокойства. В любую секунду она может прыгнуть ему на позвоночник всей своей тяжестью – на позвонки, межпозвоночные диски, связки, нервы… Но вскоре ощущения изменились. Она мягко надавливала на те или иные участки спины пальцами или пятками, и ему казалось, что в нем одновременно встретились лед и пламя. Беспокойство лишь усиливало удовольствие.

   Наверное, она закончила какие-то специальные курсы массажисток. Пальцы ног уверенно нащупывали проблемные зоны, разминали закаменевшие мышцы. Вскоре напряжение стало мало-помалу отпускать его. Он больше не волновался – ни за исход дела, ни за финансы, ни за политические проблемы.

   – Ты разогрел мне ноги. – Закончив массаж, она склонилась к нему. Лицо разгорелось, лоб покрыт испариной.

   – Чудесно, – похвалил он.

   – Я и сама неплохо размялась.

   – Со мной такое впервые.

   – Знаю, – сказала она, касаясь руками пояса своего халата. – Ну а как насчет полного комплекса услуг?

   Полный комплекс услуг?! Нет. Эту границу он не мог переступить. Настало время показать служебное удостоверение. А дальше старший инспектор Чэнь обязан был отвести девушку в полицейское управление и арестовать по обвинению в проституции. Но как же профессор Се? Он ведь ей обещал… Весть о том, чем занимается дочь, станет ужасным ударом для пожилой интеллигентной женщины, которая и без того много страдала. Кроме того, арест девушки неизбежно затронет его нового друга Оуяна. И потом, если ее возьмут под стражу здесь, Чэнь вовсе не был уверен в том, что здешние его коллеги помогут ему в его расследовании. Он не был уверен, что ему удастся освободить Се, если даже та пообещает рассказать ему об У Сяомине.

   – Ты вся вспотела, – заговорил он, словно обычный клиент, чтобы девушка ничего не заподозрила. – Иди и прими душ. А я немного полежу с закрытыми глазами.

   – Да, что может быть лучше дневного сна! – кивнула Се Жун. – Я вернусь через пятнадцать минут.

   Как только она скрылась за дверью ванной, Чэнь достал мини-диктофон и сунул его под подушку. Прежде чем лечь и закрыть глаза, он, однако, надел рубашку и застегнул несколько пуговиц. К собственному удивлению, он задремал. Когда, услышав стук двери, он открыл глаза, то не сразу понял, где находится.

   Она вышла из ванной голая, если не считать накинутого на плечи большого купального полотенца. Длинноногая, стройная, она была похожа на школьницу, которая приготовилась к медосмотру, – если не считать широкой полосы черных волос внизу живота. Она осмотрела себя в зеркало; под лампой дневного света с кожи стекали капли воды. Лицо казалось матовым. Потом Се Жун заметила, что он следит за ней в зеркало. Вздрогнув, она запахнулась в полотенце, закрывая бедра, но затем встряхнула мокрой головой и пристально посмотрела на него.

   Она медленно двинулась к кровати. От ее кожи пахло мылом; она была еще влажной после душа. Чистая, свежая. Тело ее как будто мерцало.

   – Ты не такой, как все, – прошептала она.

   Ее близость была так осязаема… Чэню пришлось напрячь всю силу воли, чтобы не дать ей дотронуться до себя.

   – Давай поговорим, – предложил он.

   – Нет. – Она приложила палец к его губам. – Тебе не нужно ничего говорить!

   – Но мы еще не знаем друг друга.

   – Разве мы мало говорили? – спросила она. – Разве что ты хочешь побеседовать о деньгах.

   – Ну…

   – Господин Оуян заплатил за целый день, а ты еще дал мне щедрые чаевые, – сказала Се Жун. – Так что можешь не торопиться и остаться тут на весь день – и на всю ночь. Если потом захочешь угостить меня ужином…

   – Нет. – Он решительно сел. Все-таки не пропали даром лекции о моральном кодексе сотрудника народной полиции! Чэнь решил не поддаваться на ее провокацию. – Я хочу поговорить с тобой о другом.

   – О чем?

   – Я полицейский. – Он вытащил служебное удостоверение. – И пришел, чтобы кое о чем тебя расспросить.

   – Ах ты, сукин сын! – Одной рукой она прикрыла грудь, а другой – волосы на лобке.

   Его удивила ее внезапная стыдливость – как будто узнав, что он полицейский, она перестала быть проституткой.

   – Если пойдешь мне навстречу, у тебя не будет никаких неприятностей, – сказал он. – Даю слово.

   – Тогда почему ты не признался с самого начала?

   – Когда я пришел к тебе, я не был готов к тому, что увижу. Оуян просто сообщил, что ты – та, кого я ищу. Поняв, чем ты занимаешься, я удивился, а ты мне слова не дала вставить. – Он протянул ей халат. – На, оденься, а то простудишься.

   – Я тебе не верю, – заявила Се, натягивая халат. – Зачем мне идти тебе навстречу?

   – Я ведь могу тебя арестовать, – заявил Чэнь, доставая из-под подушки диктофон. – Оказавшись в тюрьме, ты все равно заговоришь, но это не то, чего я хочу.

   – Подлый предатель!

   – Я сотрудник полиции.

   – Ну тогда давай арестовывай!

   – Оуян мой друг. И потом…

   – Почему ты солгал Оуяну – сказал, что поэт?

   – А я и не солгал. Я действительно поэт.

   Чэнь с трудом извлек из бумажника членский билет Союза писателей.

   – Тогда какого черта тебе от меня надо?

   – Ответь на несколько вопросов.

   – Ты просто чудовище! – Се Жун вдруг разрыдалась от страха и унижения. – А я уже была готова…

   Внезапно раскрыв свою подлинную сущность, он приобрел власть над ней. Тем не менее обстановку, в какой они находились, можно было назвать театральной: он в полузастегнутой рубашке и трусах, она – в купальном халате. Ему мешало сознание того, что под халатом на ней ничего нет; мягкая фланель лишь подчеркивала все изгибы и выпуклости ее тела. Чтобы успокоить ее и себя, он налил ей чашку чаю.

   Девушка взяла чашку и начала пить; ярко-алые ногти были похожи на опавшие лепестки. Она немного успокоилась.

   Чэнь прекрасно помнил прикосновение пальцев ее ног.

   – Пошли в ресторан, – предложил он. – Я проголодался.

   – Что?

   – Ты ведь сама намекала, что потом не прочь поужинать.

   – Зачем? Снова хочешь меня обмануть?

   – Нет. Просто хочу угостить тебя ужином. Как насчет отеля «Белый лебедь»? Оуян говорит, там тихо. А твое время…

   – Не волнуйся. Оуян заплатил за целый день.

   – Значит, я, по крайней мере, могу накормить тебя. Он сэкономил достаточно денег, чтобы позволить себе такой жест – благодаря Оуяну, который постоянно угощал его утренним чаем и ужином.

   – Почему нельзя остаться здесь?

   – Послушай, – заявил Чэнь, – я полицейский, но ведь я еще и мужчина. Если я останусь здесь, наедине с тобой, я поневоле буду отвлекаться.

   – Значит, я не внушаю тебе отвращения?

   – Нам нужно нормально поговорить.

   – Хорошо, если ты так хочешь.

   Она встала и ушла в ванную, не закрыв за собой дверь. Халат упал на пол у ее ног; голые груди и бедра были хорошо видны ему в зеркало. Чэнь отвернулся к окну.

   Когда она вышла, на ней было белое летнее платье; на плече висела сумочка. Бюстгальтер она не надела, и сквозь легкую материю просвечивали соски. Чэнь уже собирался попросить ее переодеться, но потом передумал и открыл перед ней дверь.

   На улице он заметил, что его спутница то и дело оглядывается через плечо, как будто хочет проверить, не следят ли за ними. На некотором расстоянии за ними действительно следовал какой-то мужчина, но старший инспектор Чэнь не видел причин, почему за ними кто-то должен следить.

   Отель «Белый лебедь» оказался новым зданием на юго-восточном побережье острова Шамянь. Огромная белая башня, словно перенесенная сюда из Гонконга, с того берега залива. В фойе они увидели потрясающе красивый водопад. В восточном крыле здания располагались несколько ресторанов западной кухни; китайский ресторан помещался за водопадом. У входа их встретила улыбающаяся хостес.

   Чэнь не собирался увлекаться, но понимал, что обязан потратить немного денег. Ему не нравилось, что за все платит Оуян – даже за «услуги» Се Жун. Кроме того, надо признать, ножной массаж – вещь хорошая.

   Они выбрали отдельный кабинет – зал «Сампан». Он оказался уютной комнатой, оформленной в стиле каюты сампана на Жемчужной реке и соответственно украшенной. Стол и стулья были из кедра – грубые, неполированные, как те, что он видел в старых черно-белых фильмах. Мягкий алый ковер на полу отличал ресторан от настоящего сампана, но ковер прекрасно смотрелся здесь, создавая у посетителя ощущение роскоши. Здесь они могли говорить, не опасаясь, что их подслушают.

   Вошла молодая официантка в темно-синей домотканой кофточке и мини-юбке. Она была босиком; на лодыжках позвякивали серебряные браслеты. Типичная девушка-рыбачка из южных провинций – если не считать меню в руках.

   Чэнь передал меню Се. К его удивлению, она выбрала несколько вполне недорогих блюд, а в ответ на предложение официантки отведать фирменный деликатес – голубя в рыбном соусе – покачала головой:

   – Очень дорого.

   – Что будете пить?

   – Мне чашку воды.

   – Принесите два холодных пива.

   – Зачем ты заказал пиво? – спросила Се Жун, когда официантка вышла. – Напитки здесь стоят в три раза дороже обычного. – Она вела себя как добродетельная жена которая стремится сэкономить каждый грош.

   Хорошо! Старший инспектор Чэнь вдруг забеспокоился что ему не хватит денег.

   – Я думала, ты отведешь меня в участок, – призналась она.

   – Зачем?

   – Может, еще отведешь. – Она порылась в кожаной сумочке и достала сигареты, но закуривать не спешила. – Рано или поздно.

   – Что ты делаешь, меня не касается, – заявил Чэнь. – Хотя, по-моему, не следует тебе заниматься… этим ремеслом.

   – Какой ты благородный, – заметила его собеседница. – Мне вот тоже не нравится то, чем ты занимаешься, но против обеда с тобой я вовсе не возражаю.

   Улыбнувшись, она подняла бокал. По мере того как на столе появлялось все больше закусок, она расслаблялась. Ресторан славился своей превосходной кухней на всю провинцию Гуандун.

   Однажды их палочки нечаянно пересеклись, когда обоим захотелось морского гребешка на подушке из молодой белоснежной фасоли.

   – Бери ты, – предложила она.

   – Нет, – возразил он. – Ты столько трудилась, что заслужила его.

   Морской гребешок был похож на большой палец ее ноги. Белый, мягкий, округлый.

   Она ела с удовольствием; проглотила четыре блинчика с жареной уткой и зеленым луком, съела мисочку пельменей с креветками и почти всю порцию рубца. Сам Чэнь много не ел, но подкладывал ей самые лакомые кусочки и медленно пил пиво «Циндао».

   – Ты всегда так мало ешь? – поинтересовалась Се Жун.

   – Я не голоден, – ответил Чэнь, боясь, что на двоих еды не хватит.

   – Какой ты романтик, – заметила она.

   – Правда? – Странный комплимент, подумал он, для полицейского.

   К его колену под столом что-то прикоснулось. Когда это «что-то» двинулось выше, он понял, что это ее голая нога. Се скинула туфли. Он схватил ее за щиколотку и, обхватив пальцами, словно браслетом, потянул вниз. Мизинец на ее ноге, прижатый к остальным пальцам, отвлекал его. Он осторожно поставил ее ногу на пол.

   Конфуций сказал: «Есть и спариваться свойственно человеческой натуре».

   – Как насчет фирменного десерта? – спросил он вслух.

   – Нет, спасибо.

   Они разделили между собой дольки апельсина и запивали его жасминовым чаем – присланным в подарок от ресторана.

   – Ну вот, я наелась, – сказала Се Жун. – Можешь начинать допрос. Но сначала скажи, как ты меня нашел?

   – Сначала я познакомился с твоей матерью. Она понятия не имеет, чем ты занимаешься в Гуанчжоу. Она очень волнуется за тебя.

   – Она всегда волнуется – всю жизнь – то за одно, то за другое.

   – По-моему, она разочарована, что ты не пошла по ее пути.

   – Вот как, по ее пути? – спросила Се Жун. – Дорогой товарищ старший инспектор, да как вы можете расследовать преступления, не понимая, что общество изменилось? Кого сейчас интересует литература?

   – Например, меня. Если честно, я читал статьи твоей матушки.

   – Я не о тебе. Как сказал старина Оуян, ты не такой, как все.

   – Очередной заученный комплимент?

   – Нет, я правда так считаю, – возразила девушка. – А мама… Я ее люблю. Ее жизнь не была простой. Она защитила диссертацию в Соединенных Штатах. И что же с ней произошло, когда в начале пятидесятых она вернулась на родину? Ее объявили правой ревизионисткой, а в шестидесятых – контрреволюционеркой. И лишь после культурной революции ей снова разрешили преподавать.

   – Но ведь она преподает в престижном университете.

   – Как по-твоему, много ли зарабатывает профессор университета Фудань? В месяц она получает меньше, чем я получала в неделю, когда работала гидом экскурсионного бюро!

   – Деньги – еще не все. Если бы не ирония судьбы, я, возможно, сейчас тоже преподавал бы западную литературу.

   – Поблагодари судьбу за такую иронию – в чем бы она ни заключалась.

   – Жизнь подчас бывает несправедлива; особенно не повезло людям поколения твоей матери. И тем не менее у нас есть основания верить в то, что в будущем все наладится.

   – У вас – может быть, товарищ старший инспектор. Кстати, спасибо за лекцию о политическом положении. – Се Жун улыбнулась. – По-моему, вам пора начинать допрос.

   – Знаешь, на некоторые мои вопросы тебе, может быть, неприятно будет отвечать. Но даю тебе слово: все, что ты мне расскажешь, останется между нами.

   – Я расскажу тебе все, что мне известно, после такого-то вкусного обеда!

   – До приезда в Гуанчжоу ты работала гидом в бюро путешествий?

   – Да. Я бросила эту работу пару месяцев назад.

   – Во время одной поездки в Желтые горы ты познакомилась с мужчиной по имени У Сяомин?

   – У Сяомин? Ах да, помню его.

   – В поездке он был со спутницей, так?

   – Да, – кивнула Се Жун, – но сначала я этого не поняла.

   – А когда поняла?

   – На второй или третий день поездки. А что, товарищ старший инспектор? Почему вы из-за меня приехали в Гуанчжоу?

   – Месяц назад ее убили.

   – Что?!

   Чэнь достал из портфеля фотографию. Се Жун взяла ее, и руки у нее сразу задрожали.

   – Это она.

   – Ее звали Гуань Хунъин. Всекитайская отличница труда. Мы подозреваем, что У Сяомин ее убил. Поэтому все, что тебе о них известно, может оказаться очень важным.

   – Прежде чем я начну рассказывать, – Се Жун посмотрела на свой бокал, а потом подняла взгляд на Чэня, – хочу спросить тебя кое о чем.

   – Спрашивай.

   – Ты знаешь, кто его родня?

   – Конечно. Мне все известно.

   – И тем не менее ты хочешь продолжать расследование?

   – Это моя работа.

   – Прекрати. В Китае столько полицейских! Ты не единственный. Почему ты так предан своей работе?

   – Ну… Как ты сама сказала, я – полицейский-романтик. Я верю в правосудие. Если угодно, можешь назвать это поэтической верой в правосудие.

   – Думаешь, тебе удастся его прищучить?

   – Такая возможность есть. Вот почему мне так важно, чтобы ты пошла нам навстречу.

   – Ах, – тихо проговорила она, – ты и правда не такой, как все. Ничего удивительного в том, что старина Оуян так тебя любит. Ну вот, после того, как ты ответил на мой вопрос, я отвечу на твои.

   – Каково было твое первое впечатление о них?

   – Точно не помню, но я сразу заметила: имена у них вымышленные.

   – Как ты догадалась?

   – У забронировал места для них обоих в конторе нашего бюро, а подпись была явно подделанной.

   – Ты очень наблюдательна, – заметил Чэнь. – Измененную подпись трудно заметить.

   – Более того, они зарегистрировались как супружеская пара и попросили номер на двоих, но предъявили не свидетельство о браке, а простую справку на официальном бланке. Обычно куда проще показать свидетельство о браке.

   – Ясно, – кивнул Чэнь. – Ты не поделилась своими сомнениями с начальством?

   – Нет. Просто сразу подумала: тут что-то не так. А в горах я заметила и другое.

   – Что именно?

   – Кажется, это было на второе утро. Я случайно проходила мимо их комнаты. День чудесный, и все туристы наслаждались прогулкой на свежем воздухе. Дверь была приоткрыта; мне показалось, я увидела вспышку. Мне стало любопытно – и показалось, что я в ответе за то, что происходит. В общем, я заглянула внутрь. Я была поражена, когда увидела, что Гуань позирует голой. Она стояла на четвереньках, широко раздвинув ноги и опустив предплечья – как собака. Он ее фотографировал. Меня заинтересовало, зачем супружеская пара уезжает так далеко в горы, чтобы делать такие снимки.

   – Да, – кивнул Чэнь, – тут ты права. Ты кому-нибудь говорила о том, что увидела?

   – Конечно нет. Но потом У сам подошел ко мне.

   – Как?

   – Конечно, он заявил, что он – профессиональный фотограф. Показал, какое навороченное оборудование у него с собой. Импортные камеры. Очень дорогие. У него был еще альбом с увеличенными снимками красоток – в том числе актрисы, пользующейся двусмысленной славой, и несколько модных фотомоделей, и вырезки из известных журналов.

   – Зачем он все это тебе показывал?

   – Сказал, что он делает отличные снимки как профессионал. Все эти женщины сами просили его их сфотографировать и напечатать снимки. Он предложил снять и меня.

   – Ясно, – сказал Чэнь. – Значит, ты приняла его предложение.

   – Нет, то есть не сразу. Я все вспоминала Гуань, которая ползала у его ног, как побитая собачонка, – мне просто тошно становилось. А еще мне не хотелось позировать незнакомому человеку.

   – Верно, в наши дни осторожность прежде всего. Что же он сделал потом?

   – Показал мне свою визитную карточку. Только тогда я узнала, кто он такой, – узнала его настоящее имя. Конечно, он рассказал мне о своей семье. Я спросила, почему он хочет снимать простую девушку вроде меня. Он ответил, что увидел во мне то, что никогда не видел прежде. Утраченную невинность или еще что-то. Обещал потом познакомить меня с режиссерами.

   – Должно быть, на ту же наживку он поймал многих женщин.

   – А еще он обещал отдать мне все фото. Подборка художественных снимков, сделанных в студии на улице Нанкинлу, стоит целое состояние, но мне не придется платить ему ни гроша.

   – Ну и каким он оказался фотографом?

   – Настоящим профессионалом. За час извел пять роликов пленки. Постоянно менял освещение и ракурс, заставлял меня переодеваться и менять позы. Сказал, что хочет заснять меня в самом выгодном свете.

   – Как романтично!

   – Не успела я ничего сообразить, как уже он попросил позировать в одном купальном полотенце. Сам расправил складки, поправил мне руки, ноги и то и дело трогал меня. Одно, другое – и в постель. Думаю, что от подробностей можно воздержаться.

   – Значит, вы с ним были вместе несколько раз?

   – Нет, только дважды, если тебя это интересует. Днем я бывала занята – мне нужно было удовлетворить все требования туристов. В группе было человек двадцать. А он мог приходить ко мне только по вечерам – после того, как Гуань засыпала.

   – Каков он был в постели?

   – Что ты имеешь в виду?

   – В сексуальном плане.

   – Тебе правда интересно?

   – Да, в таком деле детали могут играть важную роль.

   – Мне с ним было хорошо.

   – Пожалуйста, поподробнее.

   – Поподробнее? Как скажешь. Мне нравится, когда мужчина сильный, когда доводит меня до изнеможения. Примерно таким он и был. С ним бросало то в жар, то в холод.

   – Никаких извращений?

   – Нет, он всегда укладывал меня на спину и подкладывал подушку под бедра, широко разводил мне ноги. Никаких отклонений, никаких извращений. – Помолчав, Се Жун язвительно добавила: – Если бы мы остались у меня, я бы продемонстрировала тебе все на практике.

   – Нет, – покачал головой Чэнь, – этого я не хочу. Я полицейский, поэтому мне приходится задавать тебе такие вопросы. Извини.

   – Тебе не за что извиняться. Кто я такая? Девушка из дешевого массажного салона. Офицер полиции способен сделать со мной все, что угодно.

   – Еще вопрос… – поспешно сказал он, уловив в ее голосе истерические нотки. – Отчего Гуань с тобой поскандалила?

   – Наверное, она что-то заподозрила. У приходил ко мне в комнату больше одного раза. А может, она увидела мою фотографию, сделанную поляроидом.

   – Когда это случилось?

   – Через два или три дня после фотосессии. Я была в комнате одна и отдыхала. Вдруг врывается она. Обвинила меня в том, что я сплю с ее мужем. Но я-то знала, что она ему не жена. У рассказал мне. Так что не ей было меня упрекать!

   – Что ты ей ответила?

   – «Заткнись и убирайся». После этого она накинулась на меня, как тигрица. Была в дикой ярости. Визжала, царапалась обеими руками.

   – На шум прибежала охрана отеля?

   – Нет, прибежал У. Он встал на ее сторону и всячески старался успокоить ее. Мне он не сказал ни единого доброго слова, как будто я была старой тряпкой, которую можно использовать и выкинуть! А она просто взбесилась – накинулась и на него тоже.

   – Помнишь, что она кричала?

   – Нет, я была просто опустошена. Даже сейчас, как вспомню… Дай-ка сигарету.

   От дыма у нее заслезились глаза.

   Чэнь внимательно смотрел на нее сквозь дымовую завесу, выжидая.

   – Что она от него хотела? – спросил он.

   – По-моему, чтобы он обращался с ней как муж, а может, чтобы женился на ней. Она кричала что-то неразборчивое. Вела себя как ревнивая жена, которая застигла неверного мужа на месте преступления.

   – Позволь задать тебе еще один вопрос, – сказал Чэнь. – Ты именно из-за того скандала уволилась из бюро путешествий?

   – Не только. Все произошло за закрытыми дверями. Даже если кто-то что-то и подслушал, скандал никого не касался. Гуань угрожала пойти к моему начальству, но я понимала, что ничего подобного она не сделает.

   – Конечно, – кивнул Чэнь, – не то у нее было положение.

   Ее салфетка упала на пол. Чэнь из вежливости присел на корточки и поднял ее. Под столом он увидел, что ее босая нога закрутилась вокруг ножки стола, как будто отрезанная белой скатертью.

   – Спасибо, – поблагодарила она, вытирая салфеткой губы. – Наверное, больше я ничего не помню, товарищ старший инспектор.

   – Спасибо, Се Жун. То, что ты рассказала, очень важно. Счет оказался больше, чем ожидал старший инспектор Чэнь, но информация, полученная от Се, того стоила. Официантка проводила их к выходу, вежливо пропустив их вперед и придержав им дверь.

   Когда они отправились назад, к ее дому, оба молчали. Се заговорила лишь тогда, когда они оказались у двери ее дома.

   – Ты еще не старый, а уже старший инспектор, – проговорила она, замедляя шаг.

   – Я старше тебя, – сказал Чэнь. – Намного старше.

   Луч света упал на ее распущенные волосы, высветил четкий профиль. Они стояли рядом; голова ее почти касалась его плеча.

   – Когда я была маленькая, мама часто рассказывала мне сказку. Благородный рыцарь на белом коне спасает принцессу из темницы, которую охраняют черные демоны… Для мамы мир либо черный, либо белый.

   – А для тебя?

   – Нет. – Се Жун покачала головой. – Все не так просто.

   – Понимаю, – кивнул Чэнь. – Но я обещал твоей матери передать тебе ее слова. Ты ее единственная дочь; она хочет, чтобы ты вернулась домой.

   – В этом нет ничего нового, – сказала Се Жун.

   – Если все-таки вернешься в Шанхай и захочешь сменить работу, возможно, я сумею тебе помочь.

   – Спасибо, – сказала она. – Но сейчас я зарабатываю по-своему, как могу. Здесь я сама себе хозяйка, и никто не пудрит мне мозги политической дребеденью.

   – Ты собираешься заниматься этим всю жизнь?

   – Нет. Я еще молода. Когда заработаю достаточно, начну что-то другое, то, что мне по душе. Вряд ли ты захочешь снова подняться ко мне в комнату.

   – Да. Мне пора. У меня много дел.

   – Мог бы и не говорить.

   – Надеюсь, мы еще встретимся, – сказал Чэнь, – при других обстоятельствах.

   – Я была… нормальной, начала всего два-три месяца назад, – сказала она. – Хочу, чтобы ты знал.

   – Я знаю.

   – Знаешь – как старший инспектор полиции?

   – Нет. – Чэнь покачал головой. – А еще… Ты очень красивая.

   – Ты правда так думаешь?

   – Да. Но я полицейский. Я уже несколько лет служу в полиции. Я так живу.

   Она кивнула, подняла на него глаза, словно собираясь что-то сказать, но потом, видимо, передумала.

   – А моя жизнь… я тоже не слишком-то ею доволен, – продолжал Чэнь.

   – Ясно.

   – Так что береги себя. Пока! – Чэнь развернулся и пошел прочь.

   Когда он сел в автобус, чтобы вернуться в Дом писателей, в воздухе снова запахло дождем. В переполненном автобусе его замутило. Он снова с ног до головы покрылся испариной. Едва войдя в номер, он сразу же направился в душ. Уже второй раз за день. А горячей воды снова было мало. Чэнь поспешно вышел из ванной. Сел на кровать, закурил.

   Тот, предыдущий душ в комнате Се был гораздо лучше. Ему было жаль Се, но не в его власти было что-то изменить в ее судьбе. Она сама выбрала, как ей жить. Если ее ремесло – всего лишь временное занятие, как она уверяет, будущее зависит от нее самой. Ему, как сотруднику полиции, полагалось написать рапорт о том, что девушка нелегально занимается проституцией. Но Чэнь решил этого не делать.

   Оуян еще не возвращался.

   Старший инспектор Чэнь понял: пора уезжать из Гуанчжоу. Поскольку его миссия выполнена, надо бы пригласить Оуяна на прощальный ужин. Однако он бы чувствовал себя виноватым, если бы пришлось и дальше скрывать от нового друга, что он не поэт – вернее, не только поэт. Поэтому Чэнь написал Оуяну короткую записку, что ему приходится вернуться в Шанхай по срочному делу и что он обязательно свяжется с ним. Он оставил номер своего домашнего телефона.

   В конце записки он добавил две строчки из Ли Бая:


Как ни глубоко Персиковое озеро,
Еще глубже песня, которую ты поешь мне.

   После этого он освободил номер.

25

   – Старший инспектор Чэнь, – сказал он, снимая трубку аппарата в кабинете. То было первое утро Чэня на работе после возвращения из Гуанчжоу. Он едва успел заварить себе чай «Черный дракон» – подарок Оуяна.

   – Говорят из шанхайского отделения комиссии по проверке дисциплины. Товарищ директор Яо Лянся вызывает вас к себе.

   Неожиданный звонок; неприветливый женский голос.

   – Товарищ директор Яо? – удивился Чэнь. – В чем дело?

   – Вы обо всем узнаете от товарища Яо. Полагаю, вы знаете, где мы находимся.

   – Да, конечно. Скоро буду.

   Яо Лянся, чей покойный муж был в шестидесятых годах членом Политбюро ЦК, сама считалась влиятельной фигурой в партийных кругах. Интересно знать, зачем он вдруг понадобился директору Яо?

   Чэнь выглянул из своего кабинетика. Следователь Юй еще не пришел. Секретарь парткома Ли, как правило, не появлялся на работе до десяти. Рапорт о пребывании в Гуанчжоу можно составить и после возвращения из комиссии по проверке дисциплины.

   Комиссия находилась в особняке Чжунхуэй, внушительном строении в колониальном стиле на углу улицы Сычуаньлу и улицы Фучжоулу. Он много раз проходил мимо этого здания, но до сих пор не осознавал, сколько учреждений в нем располагается: Общество здоровья пожилых людей, Комитет по правам женщин, Ассоциация прав потребителей, Комитет по правам детей… Ему пришлось несколько минут изучать справочник на входе, прежде чем он отыскал кабинет директора Яо на тринадцатом этаже.

   В бронзовом лифте, видимо, побрызгали каким-то дорогим освежителем воздуха; от этого в кабине было невыносимо душно. Чэнь никак не мог отделаться от ощущения, что он в клетке, – даже после того, как вышел из лифта, который остановился напротив двери кабинета Яо.

   Комиссию по проверке дисциплины основали в начале восьмидесятых годов. Центральный комитет находился в Пекине; отделения имелись во всех крупных городах. После культурной революции стало ясно, что партия, обладающая неограниченной властью, не в состоянии противостоять коррупции, подрывающей ее авторитет. Поэтому была основана комиссия, в основном состоящая из верховных партийных функционеров в отставке. В ее задачу входило предотвращать злоупотребление властью и коррупцию со стороны членов партии. Комиссия по проверке дисциплины была наблюдательным и контролирующим органом, однако считалось, что она может лишь давать рекомендации. Несмотря на то что членам комиссии удалось раскрыть несколько внутрипартийных дел о коррупции, большую часть времени этот «сторожевой пес» не кусался, а лаял. Однако мнение комиссии учитывалось при назначении на должность и повышении молодых партийных кадров.

   На стук Чэня дверь открыла женщина средних лет, которая вопросительно посмотрела на него. Когда он показал удостоверение, женщина-секретарь, которую он узнал по голосу (это она звонила ему), провела его в элегантно обставленную приемную. В ней стоял большой серо-белый кожаный диван, по бокам – два кресла красного дерева; в углу – высокая старинная вешалка для шляп.

   Чэнь решил, что директор Яо примет его не сразу, какое-то время «помаринует» в приемной. К его удивлению, Яо тут же вышла к нему и крепко пожала ему руку. Она провела его в кабинет и усадила в кожаное кресло за огромным дубовым столом.

   Несмотря на пожилой возраст (ей было под семьдесят), Яо была крепкой и решительной женщиной; на ее квадратном лице выделялись густые брови. Темный костюм сидел на ней безупречно, без единой складочки. Никаких украшений. Почти никакой косметики. Она сидела с прямой спиной; накрахмаленный воротник-стойка придавал ей еще более суровый и несгибаемый вид. Окно за ее спиной выходило на оживленную улицу. Сидя в низком кресле, Чэнь смотрел на Яо снизу вверх, и ему вдруг показалось, будто он попал в застенки средневековой инквизиции. Ему стало не по себе.

   – Товарищ старший инспектор Чэнь, рада с вами познакомиться. – Из-за того, что в речи Яо явственно чувствовался шаньдунский выговор, она напомнила Чэню персонаж из фильма «Дело о черной пушке» – старую марксистку-бюрократку, которая через слово поминает Маркса и Мао. Чэнь смотрел тот фильм с Ван; Ван еще поддразнивала Чэня: мол, он и сам постепенно превращается в «молодого марксиста».

   – Для меня большая честь познакомиться с вами, директор Яо.

   – Возможно, вас это не удивит, но мы, старшие товарищи, высоко ценим вас. Я побеседовала о вас с несколькими людьми, и все в один голос называют вас умным и преданным молодым партийцем. Насколько мне известно, вы зачислены на курсы при Центральной партийной школе?

   – Да, но я еще молод и неопытен. Мне многому предстоит научиться у старших товарищей.

   – Знаю, вы работаете, не жалея сил. Ведь сейчас вы очень заняты, товарищ старший инспектор?

   – Да, у нас не хватает людей.

   – Ведете ли вы сейчас какое-нибудь ответственное дело?

   – Для нас все дела одинаково ответственны.

   – Я слышала, вы расследуете убийство Гуань Хунъин, Всекитайской отличницы труда.

   Чэнь не понял, был ли то вопрос или утверждение, поэтому он просто кивнул. Интересно, откуда она узнала?

   – Есть ли какие-то результаты?

   – Несколько перспективных версий, но не более того. Ничего определенного. Мы многого пока не знаем.

   – Чего именно?

   – У нас нет прямых улик, нет свидетелей, и мотив убийцы пока неясен. – Чэню становилось все больше и больше не по себе. Уголовное расследование не входит в компетенцию комиссии Яо. – Пока все еще только на стадии версий.

   – Я попросила вас прийти, – сурово заявила Яо своим шаньдунским говором, – потому что хочу знать, как продвигается расследование.

   – Убийство – уголовное преступление. Мы следуем установленному протоколу.

   – У вас уже есть подозреваемый, так?

   – Да. – Чэнь не видел смысла скрывать очевидное. – На данном этапе нашим главным подозреваемым является У Сяомин.

   – Сын товарища У Бина?

   – Да.

   – Возможно ли такое? Мы с У Бином соратники; помню, в начале пятидесятых мы даже сидели в одном кабинете. У Сяомин, помню, часто играл с нашими детьми – они ходили в один и тот же детский сад. В последнее время я его не видела, но знаю, что он хорошо работает. Я навела о нем справки в отделе кадров журнала «Красная звезда». Там о нем очень высокого мнения.

   – Я не отрицаю, что У – хороший работник, однако у него была связь с Гуань. Более того, он звонил ей в ту ночь, когда ее убили.

   – Вот как!

   – Да, у нас есть доказательства.

   – Что за доказательства? Чэнь решил ответить уклончиво:

   – Пока только косвенные.

   – Значит, руководствуясь косвенными доказательствами, вы пришли к выводу, что сын У Бина совершил убийство! – резко воскликнула Яо.

   – Нет, мы пока не пришли ни к какому выводу. Следствие еще не окончено.

   – Тем не менее новость станет ужасным ударом для У Бина – а его здоровье и так слишком слабое.

   – Товарищ У Бин – старый партиец, которого я всегда уважал. Мы знаем, что сейчас он в больнице. Мы помним его заслуги. Поэтому стараемся соблюдать крайнюю осторожность.

   – Какими бы ни были родственные связи У Сяомина, я не собираюсь его прикрывать. И даже более того! Если окажется, что он виновен, он должен понести наказание. Такова политика партии.

   – Спасибо за поддержку, товарищ директор Яо.

   – Но, товарищ старший инспектор Чэнь, вы подумали, какова будет реакция народа на ваше расследование?

   Три стены в кабинете директора Яо были уставлены книжными стеллажами, на которых стояли произведения классиков с золотыми обрезами. Вся мебель в ее кабинете была массивной, внушительной. Все как будто призвано было подчеркивать незыблемость власти.

   – Реакция? – переспросил Чэнь. – Я не совсем понял, о какой реакции вы говорите.

   – Народ скажет: «Как, сын У Бина совершил убийство! Опять эти „партийные детки“!» Такая реакция не будет полезной для образа нашей партии.

   – Товарищ директор Яо, как член партии, а не только как сотрудник полиции, я всегда считал своей первейшей обязанностью защищать светлый образ нашей партии. Но я не понимаю, каким образом наше расследование подвергает его опасности.

   – Товарищ старший инспектор Чэнь! – Яо еще больше выпрямилась и скрестила лежащие на столе ладони. – Наша партия добилась невероятных успехов в проведении экономической и политической реформы. Но сейчас страна переживает переходный период. И в ходе данного периода возможны некоторые проблемы, которые вызывают недовольство народа. В частности, сейчас наблюдается негативное отношение к детям высшего партийного руководства – так называемым «партийным деткам», или представителям золотой молодежи. Бытует мнение, будто они способны на какие угодно злодеяния. Разумеется, такая точка зрения является ложной.

   – Понимаю вас, товарищ директор Яо, – кивнул Чэнь. – Еще в начальной школе я усвоил, как много руководящие кадры – революционеры старшего поколения – сделали для нашей родины. Какое же предубеждение могу я испытывать по отношению к их детям? Наше расследование не имеет ничего общего с предубеждением против так называемых «партийных деток». Мы имеем дело с самым обыкновенным уголовным преступлением, для раскрытия которого создана особая следственная бригада. Мы особо постарались, чтобы подробности дела не просочились в СМИ. По-моему, люди ничего не узнают о ходе нашего расследования.

   – Кто знает, кто знает, товарищ старший инспектор… – Яо переменила тему: – Насколько мне известно, вы только что вернулись из Гуанчжоу.

   – Да, я ездил допросить свидетеля.

   Чэню стало не по себе. Откуда Яо знает о его поездке? Ни в Шанхае, ни в Гуанчжоу управление полиции не обязано докладывать о деятельности своих сотрудников в комиссию по проверке дисциплины. Более того, о его поездке вообще знали немногие. Он уехал в Гуанчжоу, ничего не сообщив секретарю парткома Ли. В курсе его планов были только комиссар Чжан и следователь Юй.

   – Гуанчжоу находится очень близко от Гонконга. Особая экономическая зона! Должно быть, вы увидели там совершенно другую жизнь – отличную от нашей.

   – Нет. Я проводил там расследование. Какова бы ни была разница между двумя системами, у меня не было времени ее почувствовать. Верьте мне, товарищ директор Яо, я работаю добросовестно.

   – Не поймите меня превратно, товарищ старший инспектор Чэнь. Конечно, партия вам доверяет. Вот почему я сегодня пригласила вас к себе. Кроме того, я хотела бы сделать вам одно предложение. Когда речь идет о таком деликатном – в политическом смысле! – деле, по-моему, нам всем надлежит действовать с величайшей осторожностью. Лучше всего будет передать дело в руки сотрудников общественной безопасности.

   – При чем тут общественная безопасность?! Товарищ директор Яо, речь идет об убийстве! Не вижу необходимости.

   – А вы подумайте о возможных политических последствиях, и тогда все поймете.

   – Если выяснится, что У Сяомин невиновен, мы ничего не сделаем. Но если он виновен… Перед законом все равны. – Помолчав, Чэнь добавил: – Конечно, товарищ директор Яо, мы проявили осторожность и всегда будем помнить ваши наставления.

   – Значит, вы намерены во что бы то ни стало продолжать расследование.

   – Да. Это мой долг.

   – Что ж… – вздохнула Яо, – мое дело дать вам совет. Вы ведете дело, и решать вам. И все же я была бы вам очень признательна, если бы вы время от времени докладывали мне о ходе расследования – если вскроются какие-либо подробности. Наше сотрудничество в интересах партии.

   – Прекрасно, – кивнул Чэнь, стараясь снова уклониться от прямого ответа. Он вовсе не считал, что обязан докладывать Яо о ходе дела. – Я член партии. И буду действовать в соответствии с законодательством – и в соответствии с интересами партии.

   – Все говорят о том, что вы очень преданы своей работе. Кажется, похвалы окружающих вполне оправданны. – Яо встала из-за стола. – Товарищ старший инспектор Чэнь, у вас впереди большое будущее. Мы стареем. Рано или поздно нам придется передать знамя молодым вроде вас. Значит, надеюсь, мы с вами скоро увидимся.

   – Спасибо, директор Яо, – сказал Чэнь. – Ваши советы и наставления очень важны для меня.

   Кивая, Чэнь думал: Яо похожа на ожившую страницу из учебника политграмоты.

   – Кроме того, – продолжала Яо тем же серьезным голосом, – нас беспокоит ваша личная жизнь.

   – Моя личная жизнь?

   – Вы молодой, перспективный кадровый работник; вполне естественно, ваша судьба нам небезразлична. Сколько вам лет? Тридцать пять – тридцать шесть, верно? Вам пора остепениться.

   – Спасибо, товарищ директор Яо. Просто я все время так занят…

   – Да, знаю. Я читала статью о вашей работе, написанную той репортершей из «Вэньхуэй».

   Яо проводила его до лифта. На прощание они снова официально пожали друг другу руку.

   На улице неустанно моросил дождь. Вмешательство директора Яо – зловещий знак.

   Дело не только в том, что партийная работница высшего звена хорошо знакома с У Сяомином. Семьи Яо и У вращаются в одних и тех же кругах. Поскольку она сама кадровая партийка старшего поколения, ее реакция на обвинения в адрес сына старого соратника вполне объяснима. Но то, что ей известны все подробности, настораживает. Она проявила чрезмерное любопытство относительно его поездки в Гуанчжоу и даже относительно его личной жизни – в том числе дала знать, что ей известно и о «той репортерше из „Вэньхуэй“». Яо вообще-то не положено лезть в его личную жизнь – разве что сам он, Чэнь, находится под следствием.

   Комиссия по проверке дисциплины могла оказать существенное влияние на карьерный рост. Неделю назад старшему инспектору Чэню казалось, что путь наверх открыт. Он был исполнен стремления служить своей стране, своему народу.

   Сейчас он уже ни в чем не был уверен.

26

   Старший инспектор Чэнь вернулся в управление в первом часу дня.

   Секретаря парткома Ли все еще не было. Как и следователя Юя. Когда Чэнь вошел к себе в кабинет, телефон у него на столе буквально разрывался. Сначала позвонил коллега из пекинского управления. Речь шла об одном давно раскрытом деле. Чэнь понятия не имел, почему старшему инспектору Цяо Дасину, его пекинскому коллеге, непременно нужно говорить с ним о давнем деле по телефону. Цяо проговорил по межгороду больше двадцати минут, но не сообщил ему ничего нового или существенного. Под конец он заявил, что ждет не дождется приезда Чэня в столицу. Он обещал угостить его уткой по-пекински в ресторане на улице Ванфуцзин.

   Второй звонок также удивил его. Ему позвонили из «Вэньхуэй дейли», но не Ван Фэн, а редактор, которого он едва знал. Одна читательница написала в газету письмо. Она просила поблагодарить поэта за реалистическое описание повседневного труда сотрудников народной полиции. Как странно, подумал Чэнь. Еще никто раньше не называл его стихи реалистическими.

   Самым неожиданным стал звонок от Старого Охотника, отца следователя Юя.

   – Узнаете, старший инспектор Чэнь? Знаю, вы очень заняты, но мне нужно кое-что обсудить с вами. Гуанмин, этот молодой негодник, хочет загнать меня в могилу!

   – Что вы такое говорите?! Насколько мне известно, Гуанмин – самый почтительный сын из всех, кого носит земля!

   – В общем, если у вас получится уделить мне полчаса вашего драгоценного времени, я буду очень рад. Догадываюсь, на обед у вас какая-нибудь быстрорастворимая лапша. Такая еда только портит желудок! Приглашаю вас в чайную «Усинтин» на озере – за храмом Чэнхуанмяо. Я угощу вас чашечкой настоящего зеленого чая «Лунцзин». Он очень полезен для пищеварения. Я звоню из телефона-автомата.

   Старший инспектор Чэнь не мог отказать старику – и не только из-за дружбы со следователем Юем. Старый Охотник прослужил в полиции более тридцати лет. Несмотря на то что старик сейчас вышел в отставку, он по-прежнему считал себя в строю – к тому же у него сохранились обширные связи как в самом управлении, так и вне его.

   – Хорошо, я приду туда минут через двадцать. И не волнуйтесь за Гуанмина, у него все хорошо.

   Однако Чэнь сомневался, что сумеет стать идеальным посредником, если речь пойдет о каком-то серьезном разногласии между отцом и сыном. К тому же сейчас не самое лучшее время для разбирательства семейных неурядиц. Недавняя беседа в комиссии по проверке дисциплины оставила в душе неприятный осадок. Чэнь поспешно проглотил быстрорастворимую лапшу из пластмассовой миски и вышел на улицу.

   Говорят, Чэнхуанмяо – храм Хранителя города – построили в XV веке, в эпоху Южной династии Сун. Впоследствии храм не раз перестраивали и достраивали; последняя перестройка датируется 1926 годом. Главный зал тогда укрепили бетоном, позолотили глиняные статуи. В начале шестидесятых годов, после того как Мао провозгласил борьбу с «Четырьмя пережитками» – старыми обычаями, старой культурой, старыми привычками, старыми идеями, – хунвейбины разбили храмовые статуи на мелкие кусочки. Позже в храме Чэнхуанмяо устроили продовольственный склад. И только в начале восьмидесятых храм начали восстанавливать. В нем разместили торговый центр, где продавались и выставлялись произведения искусства и народных промыслов. Постепенно храму вернули первоначальный вид: выкрасили стены в желтый цвет, отреставрировали и покрыли черным лаком ворота. Внутри рябило в глазах от сверкающих стеклянных витрин и полок с изделиями народных промыслов. На двери выгравировали стихи:


Кто честен, тот спокойно спит.
Твори добро и будь угоден Богу.

   Конечно, коммунисты не верили ни в какого Бога – ни в восточного, ни в западного, но тем не менее, с точки зрения полицейского, призыв творить добро и быть честным весьма уместен.

   Итак, здесь сейчас служат не Богу, а мамоне.

   Однако перед храмом старший инспектор Чэнь увидел группу пожилых женщин. Некоторые из них стояли на коленях прямо на земле. Одна низко кланялась; в руках у нее были пучки горящих благовонных палочек. Она бормотала себе под нос:

   – Хранитель города… защити… нашу семью…

   Очевидно, храм все же оставался храмом – по крайней мере, для верующих.

   Видимость и реальность.

   Некоторые говорили: рано или поздно из торгового центра снова сделают храм. Однако в том, что сейчас в культовом месте торгуют, Чэнь усматривал глубокий смысл. Обожествляются товары, предметы потребления. А может, он не прав. Чэнь окончательно сбился с толку.

   Храм со всех сторон окружал базар. В многочисленных ларьках и лавочках также торговали изделиями народных промыслов. Однако неповторимый характер базару придавали множество ресторанчиков, закусочных и забегаловок. Еда здесь была недорогой; над базаром плавали умопомрачительные ароматы. Такого больше нигде не встретишь. Однажды в выпускном классе Лу Иностранец и Очкарик Цзян позвали Чэня с собой. Они вознамерились за один день обойти все тамошние закусочные. Целью их компании было отведать все. Каждый пробовал по маленькому кусочку, не больше. Так, они отведали суп с куриной и утиной кровью, по крошечному ломтику пирога с редисом, пельмени с фаршем из мяса и креветок, лапшу с говяжьим бульоном, жареный творог тофу, тоненькую вермишель… Их затея не увенчалась успехом. На полпути у них закончились деньги. Но то был один из счастливейших дней в жизни Чэня.

   Во время культурной революции Очкарик Цзян бросился в колодец. У Лу Иностранца теперь свой ресторан. А он, Чэнь… он теперь старший инспектор полиции.

   Хотя во время своего честолюбивого похода они не заходили в чайную «Усинтин», Чэнь неоднократно любовался двухэтажным пятиугольным павильоном в форме пагоды. Чайная расположилась посередине рукотворного озера, напротив ресторана «Журавль и сосна». Чтобы попасть туда, надо было пройти по каменному мосту с девятью изгибами. Изгибы призваны были защитить посетителей от злых духов. И сейчас на каждом изгибе моста толпились жители Шанхая и туристы; все любовались цветками лотоса, покачивающимися на теплом ветерке, бросали хлебные крошки золотым карпам, плававшим в воде, или фотографировались на фоне чайной.

   В зале на первом этаже посетителей было немного. Чэнь огляделся, но не увидел Старого Охотника. Поэтому он поднялся по лестнице с ярко-красными перилами. На втором этаже любителей чая было еще меньше; старик сидел за столиком у окна. Перед ним стоял заварочный чайник. Увидев Чэня, Старый Охотник помахал ему рукой:

   – Присаживайтесь, товарищ старший инспектор Чэнь! Чэнь опустился на сиденье рядом.

   – Спасибо, что пригласили меня, – сказал он. – Здесь так красиво!

   Отсюда открывался прекрасный вид на искусственное озеро, заросшее лотосами. Умиротворяющее зрелище!

   – Здесь, наверху, все стоит вдвое дороже. Но за красоту не грех и доплатить. Иногда я выпиваю здесь чашечку чаю – единственная роскошь, которую я могу себе позволить после отставки.

   Чэнь кивнул. Наверное, старику часто хочется отдохнуть от тесноты и духоты родного дома. После того как Старый Охотник уступил самую большую комнату сыну и его семье ему, наверное, совсем неуютно.

   В зале слышалась тихая музыка: бамбуковая флейта. Возможно, где-то спрятан магнитофон. К ним подошел пожилой официант с серебряными волосами; он нес тяжелый, начищенный до блеска медный чайник с кипятком. Вода изящной струей полилась в крошечную чашечку, стоящую перед Чэнем. Старший инспектор как завороженный наблюдал за отточенными движениями официанта. В старину тех, кто работал в чайных домах, величали «докторами чая», а чайная была местом духовного совершенствования. Кроме того, посетители обменивались там новостями.

   – Знаю, вы тоже любите хороший чай, – продолжал Старый Охотник. – Не люблю пышных фраз, товарищ старший инспектор Чэнь, но поверьте мне: в мире не так много людей, с кем мне хочется пить чай.

   – Спасибо, – поблагодарил Чэнь.

   Это правда, подумал он. Характер у Старого Охотника непростой. Но к нему, Чэню, он всегда относился хорошо.

   – У меня кое-что для вас есть, товарищ старший инспектор. Поскольку я никак не могу найти Гуанмина, с тем же успехом могу сообщить об этом вам.

   – Он очень занят, – сказал Чэнь. – Я тоже сегодня еще не видел его.

   – Вы продолжаете расследовать убийство отличницы труда?

   – Да, а что?

   – В общем, я позвал вас не для того, чтобы поговорить о Гуанмине. Я хочу поговорить о том самом деле. Гуанмин кое-что мне рассказывал… Вы ведь знаете, я не посторонний вам человек. Кроме того, у меня сохранились кое-какие связи…

   – В самом деле, уважаемый господин Юй, «старый имбирь крепче молодого». – Чэнь обрадовался, что вовремя вспомнил поговорку. – У вас настоящий дар раздобывать нужные сведения!

   – По словам одной женщины по имени Цзяо Наньхуа, у Гуань незадолго до смерти был любовник.

   – Кто такая Цзяо Наньхуа?

   – Она торгует пельменями на улице, где жила Гуань, – стоит на углу, у входа в продуктовый магазин. Знаете, типичная уличная торговка из тех, кто «все свое носит с собой» на бамбуковом коромысле. На одном конце у нее жаровня и кастрюля с водой, на другом – поднос с заготовками для пельменей, свиным фаршем, овощами, мисками, ложками и палочками. Она выходит на улицу вечером, когда закрываются рестораны, и кормит своими пельменями припозднившихся прохожих. Три минуты – и у вас в руках мисочка с дымящимся бульоном!

   – Вот здорово! Жаль, что такой торговки нет в нашем квартале, – сказал Чэнь. Он вспомнил, что у Старого Охотника есть и другое прозвище – Оперный певец из Сучжоу. Как известно, исполнители популярных опер славились бесконечными ариями. – И что же она говорит?

   – Я как раз подхожу к сути дела. – Старый Охотник отпил маленький глоток; на лице его появилось выражение затаенной радости. – Историю нужно рассказывать с самого начала. Потерпите немного, товарищ старший инспектор. И вот несколько раз, очень поздно вечером, Цзяо замечала, как на улицу заворачивает машина. Она останавливалась всего в трех-четырех метрах от нее. Оттуда выходила молодая женщина и спешила ко входу в общежитие, расположенное в начале переулка Цинхэ. Общежитие находится чуть дальше от того места, где обычно располагалась Цзяо, поэтому точно она не видела, куда идет женщина, да и не обращала на нее особого внимания. Она уверяет, что терпеть не может совать нос в чужие дела. И все же ей становилось все любопытнее. Почему машина не подъезжает к самому входу, а останавливается у поворота? Ведь водителю не составило бы никакого труда въехать в переулок. Молодой женщине, должно быть, неприятно одной идти по темной улице посреди ночи. Кроме того, Цзяо было обидно, что таинственная женщина никогда не подходила к ней и не покупала у нее пельмени. Однажды она устроилась со своей жаровней на другой стороне улицы. Она имеет право вести торговлю на всей улице Хубэйлу, поэтому могла стоять где угодно. И машина появилась снова…

   – Кого же узнала ваша торговка? – не выдержал Чэнь.

   – Гуань Хунъин. Собственной персоной! Знаменитую Всекитайскую отличницу труда. Цзяо тут же узнала ее, ведь фотографии Гуань так часто появлялись в газетах и по телевизору. Гуань шагала очень быстро и ни разу не оглянулась по сторонам.

   – Видела ли она кого-нибудь еще, кроме Гуань?

   – Нет, кроме человека, который вел машину.

   – Она хорошо разглядела его?

   – Нет. Он оставался в машине.

   – Какая была машина?

   – Роскошная. Белая. Возможно, заграничная. В марках машин торговка не разбирается. Но твердо уверена в том, что это было не такси. Она не видела на крыше таблички.

   – А может, в машине, кроме шофера, сидел кто-то еще?

   – Нет, моя информаторша так не думает. Более того, она вполне уверена в том, что в машине сидел только один человек.

   – Откуда такая уверенность?

   – Цзяо заметила, что делала Гуань. Всякий раз, прежде чем отправиться в общежитие, Гуань обходила машину и подходила к окошку со стороны водителя.

   – Что бы это значило?

   – Гуань склонялась к окошку для долгого, страстного поцелуя.

   – Понятно… – Описание начинало смахивать на сцену из романтического фильма, но, возможно, торговка права.

   – У нее явно богатое воображение. – Старый Охотник хихикнул. – Ну и женщина!

   – Извините, уважаемый господин Юй, мне просто интересно, – перебил его Чэнь. – Как же она все это вам рассказала?

   – Ну, – Старый Охотник нарочно медленно отпил глоток чаю, оттягивая кульминацию истории, – открою вам один секрет, только не говорите Гуанмину или кому другому. А честь находки можете приписать себе.

   – Я никому не скажу, но честь пусть остается при вас.

   – Еще одна длинная история. После того как я вышел в отставку, я решил никому не докучать. Немало моих сослуживцев, выйдя на пенсию, начинают следить за каждым шагом своих внуков. А мне просто захотелось погулять по городу в свое удовольствие, посмотреть те его кварталы, которые я еще не видел. Шанхай сильно изменился. На месте трущоб выросли автостоянки, на месте парков – заводы, а несколько улиц вообще исчезли. Но вскоре я везде побывал и увидел все, что хотел. Чтобы не сидеть сложа руки, записался в добровольный комитет охраны порядка – стал кем-то вроде дружинника. В частности, я регулярно патрулирую продовольственный рынок на улице Фучжоулу.

   Эту часть истории Чэнь хорошо знал. Следователь Юй рассказал ему об увлечении отца. Сначала патрулирование как будто пошло старику на пользу. Поскольку официально свободный рынок по-прежнему называли черным, то есть нежелательным конкурентом государственной системы распределения, Старый Охотник выявлял тех, кто торгует без официальной лицензии, и безжалостно переворачивал ногой бамбуковые корзины частных торговцев. Платили за его труд мало, но он получал от своей деятельности моральное удовлетворение: он носил красную нарукавную повязку и радовался, что может приносить пользу. Потом времена изменились; свободный рынок стал необходимым дополнением к социалистическому государственному рынку, и старик вдруг утратил цель в жизни.

   – Вы по-прежнему там работаете?

   – Да. В наши дни все так быстро меняется. Гуанмин и другие дети упрашивают меня уйти на покой, но я все равно продолжаю трудиться. Не ради денег – просто чтобы что-нибудь делать. И потом, ряд торговцев по-прежнему мухлюют, продают некачественный товар и дерут с покупателей три шкуры. Моя задача – застукать таких негодяев на месте преступления. Работы у меня не слишком много, но все лучше, чем ничего не делать. Кто-то ведь должен приглядывать за ними.

   – Понятно, – кивнул Чэнь. – По-моему, вы правы. Значит, вы патрулируете рынок на улице Фучжоулу?

   – Я могу расположиться в любом месте поблизости от Рынка или в прилегающих кварталах. Сейчас торговцы уже не обязаны стоять в строго отведенном месте в пределах рынка. Вот недавно я расположился поблизости от улицы Цинхэлу и случайно увидел, как торговка Цзяо начиняет пельмени несвежим фаршем. За такое нарушение у нее вполне могли отобрать лицензию. Я объяснил ей, что раньше служил в полиции и что мой сын работает в управлении. Она ужасно перепугалась. Я понял: она, должно быть, слышала о смерти Гуань, раз торгует тут неподалеку. Я подошел к делу осторожно издалека. Попросил ее сообщать мне все, что покажется ей любопытным или подозрительным. И разумеется, она рада была мне услужить – за то, что я не отвел ее в участок.

   – Уважаемый господин Юй, вы по-прежнему в строю! Ваш бесценный опыт и ваша находчивость очень нам пригодились!

   – Рад, что оказался полезен. Если нужно, Цзяо подтвердит свои показания на суде. Я об этом позабочусь.

   – Большое вам спасибо. Не знаю, что и сказать…

   – А ничего говорить и не нужно. Догадайтесь, зачем я захотел повидаться с вами. – Старый Охотник смотрел не на Чэня, а в свою чашку. – У меня до сих пор сохранились старые связи – и в нашем управлении, и в других местах. Я ведь пенсионер, я теперь никто, поэтому в разговорах со мной многие забывают об осторожности.

   – Конечно, вам все доверяют, – кивнул Чэнь.

   – Я старик, – возразил Юй-старший. – Никто со мной особенно не считается. А вы еще молоды. Ваше дело правое. Вы честный полицейский; таких, как вы, сейчас осталось немного. Но некоторым – там, наверху, – не нравятся ваши методы.

   Значит, Старый Охотник не случайно пригласил его сюда. Он навел справки среди своих знакомых. Их расследование, фигурально выражаясь, взбаламутило стоячую воду. Неужели за ним установили слежку?

   – Те, кому вы перешли дорогу, могут быть опасными. В их власти поставить на прослушку ваш телефон, квартиру, машину. Вы имеете дело не с любителями. Так что будьте осторожны!

   – Спасибо, уважаемый господин Юй. Буду.

   – Вот и все, что я хотел вам сказать. Поверьте, я очень рад, что Гуанмин работает с вами.

   – Я по-прежнему верю в победу справедливости, – заявил Чэнь.

   – Я тоже. – Старый Охотник поднял чашку. – Позвольте мне выпить чаю за ваш успех.

   Выходя на запруженную народом площадь перед храмом Хранителя города, Чэнь уныло подумал: если он будет упорствовать и продолжит искать улики, скорее всего, убийство Гуань станет его последним делом в должности старшего инспектора. Или вообще последним делом. Потому что, если он поддастся давлению и откажется от расследования, он больше не сможет считать себя ни честным полицейским, ни человеком с чистой совестью.

27

   Дойдя до улицы Хэнаньлу, Чэнь задумался. Ему показалось, он уже видел сегодня мужчину средних лет в коричневой футболке. Мужчина упорно шел за ним, держась на расстоянии, но не выпуская его из виду. Слежка! Чэню стало не по себе. За ним ходят по пятам, фиксируют каждый его шаг. Но когда он вошел в продуктовый магазин, мужчина в коричневой футболке прошел мимо, не замедлив шага. Чэнь облегченно выдохнул. Может, он просто перенервничал. Уже пятый час. Возвращаться на работу что-то нет настроения. Он решил навестить мать; ее дом располагался в маленьком, тихом, усыпанном гравием переулке, отходящем от улицы Цзюцзянлу.

   По пути он зашел в «Неземное блаженство», недавно открытый частный магазин деликатесов, и купил полкило жареного поросенка. Шкурка молочного поросенка была золотистой и хрустящей. Маме понравится. Хотя маме уже за семьдесят, у нее еще все зубы свои. Чэню стало стыдно. Он много дней не вспоминал о матери. Даже забыл купить ей что-нибудь в Гуанчжоу. Ну и ну – единственный сын!

   Старый дом показался ему незнакомым и чужим, несмотря на то что много лет прожил в нем вместе с матерью, а в отдельной, собственной квартире живет всего несколько месяцев. Общая цементная мойка у входной двери от сырости поросла мхом. Потрескавшиеся стены явно нуждались в новой покраске и ремонте. На лестнице было душно и темно; площадки завалены картонными коробками и плетеными корзинами. Некоторые явно пролежали здесь уже много лет.

   Чэнь еще снизу увидел в чердачном окне мамин силуэт; она смотрела на него из-за наполовину отдернутой шторы.

   – Давно не звонил, сынок.

   – Извини, мама. В последние дни я был очень занят, – сказал он, – но я постоянно думал о тебе. И о нашей комнате тоже.

   Знакомая – и вместе с тем незнакомая комната. На покосившемся комоде фотография в рамочке. Отец снялся в сороковых годах, в шапочке и мантии. Молодой ученый с серьезным взглядом; его ждало блестящее будущее. Фотография блестела на свету. Мама стояла возле.

   Она так никогда по-настоящему и не оправилась после смерти отца, хотя внешне вроде бы держалась стойко. Сейчас мама каждый день ходит за продуктами на рынок, болтает с соседями, по утрам занимается гимнастикой тайцзи. Несколько раз Чэнь пытался дать маме деньги, но она всегда отказывалась. Мама настаивала, чтобы он откладывал деньги для себя.

   – За меня не волнуйся, – заявила мать, особо выделив «за меня». – У меня много дел. Почти каждый день разговариваю по телефону с твоим дядей, а по вечерам смотрю телевизор. С этого месяца телеканалов стало еще больше.

   Мама приняла от него всего два подарка: телефон и цветной телевизор.

   Телефон, строго говоря, был не совсем его. Управление полиции распорядилось в свое время установить аппарат для своего сотрудника вне очереди. После того как Чэнь получил отдельную квартиру, ему провели телефон и туда. Теоретически старшему инспектору следовало сдать прежний телефон, но он настоял на том, что обязан каждый день говорить с матерью. Ей уже за семьдесят, и живет она совсем одна. Секретарь парткома Ли тогда не стал возражать; Чэню все равно что вручили чек на три тысячи юаней. Сам телефонный аппарат стоил совсем недорого, но очередь на установку телефона в Шанхае была нескончаемой. При данных обстоятельствах установка телефона вне очереди стоила бы целое состояние, не говоря уже об огромном количестве документов, которые следовало собрать, чтобы доказать, что телефон необходим.

   Для мамы телефон – бесценное лекарство от одиночества.

   И телевизор тоже. Он купил его по госцене, на распродаже – вполне доступно при его уровне зарплаты. К тому же заведующий магазином хорошо его знал. Почему бы и нет? Во время культурной революции дом, в котором жили родители, разграбили хунвейбины. Вначале восьмидесятых, после реабилитации, им возместили убытки. Но убытки подсчитывали в соответствии с ценами пятнадцатилетней давности. Например, обручальное мамино кольцо с бриллиантом в пять каратов оценили в треть стоимости небольшого цветного телевизора!

   – Чаю выпьешь? – спросила мать.

   – Да.

   – А к чаю – засахаренный боярышник из Сучжоу.

   – Вот здорово!

   Чэнь взял у мамы чашку и блюдце. В изумлении посмотрел, как она вынимает из волос цветок жасмина и бросает себе в чашку. Он никогда не видел, чтобы жасминовый чай делали таким странным образом. На темно-зеленой поверхности чая медленно раскрывались белые лепестки.

   – Думаю, в моем возрасте могу немного побаловать себя. Всего двадцать фэней за веточку.

   – Чай со свежими цветками жасмина! – воскликнул Чэнь. – Замечательная мысль!

   Он обрадовался, что мама не бросила цветок и в его чашку.

   Чэнь понимал, что маме приходится экономить буквально на всем. Несмотря на то что ее муж был известным ученым, он не оставил после себя практически ничего, кроме книг, которые она никак не могла решиться продать. Будучи вдовой известного человека, мама считала себя выше торговли. Но на ее пенсию едва можно свести концы с концами. В следующий раз надо будет купить ей настоящий жасминовый чай, пообещал себе Чэнь. Знаменитый чай сорта «Облако и туман» с Желтых гор.

   Мама поставила чашку на стол и качнулась в ротанговом кресле-качалке.

   – Итак, – сказала она, – расскажи, как у тебя дела.

   – Все нормально, – ответил Чэнь.

   – А как же самое главное дело в жизни?

   Этого вопроса он заранее боялся. Мама имела в виду свидания с девушкой, женитьбу, рождение ребенка. Он всегда отговаривался занятостью, что, собственно, было правдой.

   – Мама, у меня сейчас столько дел на работе…

   – Значит, у тебя не хватает времени даже на то, чтобы задуматься о женитьбе? Верно? – спросила мама, хотя заранее знала, каков будет ответ.

   Он кивнул, будучи почтительным сыном, хотя и вспомнил изречение, которое приписывают Конфуцию: «Есть три вещи, которые делают человека плохим сыном, и отсутствие потомства – самая серьезная из них».

   – А как же Ван Фэн?

   – Она уезжает к мужу в Японию. – Помолчав, Чэнь добавил: – А я помогаю ей с получением визы.

   – Ну что ж… – Чэнь не услышал в мамином голосе разочарования, – возможно, сынок, для тебя так даже и лучше. Если честно, я рада. Она ведь замужем – по крайней мере, номинально. Ты не разрушишь чужую семью; это достойный поступок. Будда благословит тебя за него. Но с тех пор как ты расстался с той девушкой в Пекине, кажется, Ван единственная, кто тебе небезразлична.

   – Мама, давай о чем-нибудь другом, ладно?

   – Помнишь Янь Хун, телеведущую? Сейчас она на Восточном канале настоящая знаменитость. Все говорят, какая она красавица. Золотой голос – и золотое сердце. На прошлой неделе я случайно встретила ее в 1-м универмаге. Раньше она часто звонила тебе по вечерам – я узнавала ее по голосу, – но ты никогда ей не перезванивал. Сейчас она счастливая мать; у нее славный круглолицый сынишка. Но она по-прежнему ласкова ко мне, называет тетушкой.

   – Нас с ней связывали сугубо профессиональные отношения.

   – Перестань, – отмахнулась мать, нюхая жасминовые лепестки в чашке. – Ты прячешься от жизни, как рак-отшельник в свою раковину!

   – Жаль, что у меня нет настоящей раковины. Может, она бы меня защитила. Последние две недели у меня столько дел! Сегодня первый раз мне удалось урвать пару часов, – сказал Чэнь, пытаясь переменить тему. – Вот я и приехал к тебе.

   – За меня не волнуйся, – повторила мать, – и не уклоняйся от разговора. Учитывая твою теперешнюю зарплату и твое положение, тебе нетрудно найти себе жену.

   – Мама, даю слово, – сказал Чэнь, – в ближайшем будущем я найду тебе превосходную невестку.

   – Не мне, а себе.

   – Да, ты права.

   – Надеюсь, у тебя есть время, чтобы поужинать со мной?

   – Если только ты не будешь ради меня возиться.

   – Не буду. – Мать встала. – Просто разогрею вчерашние остатки.

   Остатков не так много, решил Чэнь, заглядывая в маленький навесной бамбуковый шкафчик. Покупка холодильника для нее непозволительная роскошь.

   В шкафчике оказалось только блюдце с квашеной капустой, бутылочка соевого соуса и полтарелки холодных побегов сои. Но после недели экзотических деликатесов в обществе Оуяна миска водянистой рисовой каши и капуста оказались вполне съедобными.

   – Не беспокойся, мама, – сказал Чэнь, сдабривая рис каплей соевого соуса. – В октябре меня отправляют на курсы при Центральной партшколе. После этого у меня будет больше времени на себя.

   – Неужели ты всю жизнь собираешься быть полицейским? – спросила она.

   Чэнь изумленно воззрился на мать. Он не был готов к подобному вопросу. Особенно сегодня. Горечь в ее голосе потрясла его. Он знал, что его профессия ей не по душе. Мама надеялась, что ее единственный сын станет ученым, пойдет по стопам отца. Но ведь в полицию он попал не по собственной воле. Странно, что она заговорила о смене профессии только сейчас, после того как он стал старшим инспектором.

   – Мам, у меня все хорошо. – Чэнь похлопал ее по худой руке с синими прожилками вен. – Мне даже выделили отдельный кабинет – правда, и ответственности стало больше.

   – Значит, работа в полиции стала твоим призванием на всю жизнь.

   – Ну, этого я не знаю… – Помолчав, Чэнь продолжал: – Я часто задаю себе тот же самый вопрос, но ответа на него пока не знаю.

   Сказав так, он не покривил душой. Время от времени он спрашивал себя, что было бы с ним, продолжи он свои занятия литературой. Наверное, был бы сейчас доцентом или профессором в университете. Занимался бы научной работой, преподаванием, писал стихи – когда-то он мечтал о такой карьере. Однако в последние несколько лет Чэнь вдруг увидел перед собой иные горизонты. Жизнь для большинства людей непростая штука, особенно во время переходного периода, который переживает Китай: велик разрыв между социалистической политикой и капиталистической экономикой. Сейчас есть гораздо более важные вещи, чем течения модернизма и постмодернизма в современной литературе.

   – Сынок, ты ведь по-прежнему стремишься к другой жизни – научной работе, литературе, творчеству?

   – Не знаю. На той неделе случайно прочел критический очерк, еще одно истолкование стихотворения о бабочке из «Сна в Красном тереме». Автор горделиво объявляет, что его интерпретация – тридцать пятая по счету. Но какое это все имеет отношение к жизни нашего народа?

   – Но… разве ты больше не хочешь преподавать в университете Фудань или Тунцзи?

   – Хочу, но не понимаю, что плохого в том, чем занимаюсь я сейчас.

   – Значит, ты предпочитаешь зарабатывать на жизнь, служа в полиции?

   Чэнь подумал: заработать на жизнь можно по-разному. И литература тоже может стать статьей дохода – как и все прочее на современном рынке. Если карьера ученого обеспечит его всего лишь спокойствием и жизненными стандартами среднего класса, что еще надо для счастья?

   – Мама, я не имел этого в виду. И все же, пока я своим трудом могу помешать одному существу обижать и убивать других, я считаю свою работу достойной.

   Больше он ничего не сказал. Не было смысла оправдываться. Однако Чэнь помнил, что когда-то говорил ему отец: «Ради той, кто его ценит, мужчина готов умереть; ради того, кто ее ценит, женщина становится красавицей». Еще одно изречение Конфуция. Чэнь не боготворил Конфуция, но некоторые его высказывания вошли в его плоть и кровь.

   – Ты хорошо ориентируешься в политике партии, – заметила мать.

   – Да, – кивнул он, – до сих пор мне везло.

   Однако именно сейчас удача, возможно, изменила ему. Странно, защищая свое право на выбор профессии, он забыл, какие тучи сгущаются у него над головой. Чэню не хотелось огорчать маму своими проблемами. Ей и без того нелегко живется.

   – И все равно, сынок, позволь дать тебе один совет.

   – Какой?

   – У тебя есть и удача, и талант, но для такой работы требуются определенные задатки, которых у тебя нет. Уж я-то тебя знаю, ты мой единственный сын. Поэтому отрешись от политики. Попробуй заняться чем-нибудь таким, что нравится тебе по-настоящему.

   – Мама, я подумаю над тем, что ты сказала. Он и сам часто об этом думал.

   «Если над чем-то очень напряженно трудиться, дело становится частью тебя, несмотря на то что на самом деле оно тебе не по душе и ты понимаешь, что все это ненастоящее».

   Так он написал под стихотворением «Чудо», которое послал далекому другу в Пекин. Строка могла относиться как к стихам, так и к службе в полиции.

28

   Старший инспектор Чэнь вернулся к себе домой только в девять вечера.

   На автоответчике горела лампочка. Многовато сообщений за один день. Он снова ощутил тупую боль в висках – предвестник очередного приступа мигрени. Может, головная боль – сигнал, призывающий его остановиться? Но Чэнь все равно нажал кнопку автоответчика, не успев даже поставить на пол кейс.

   «Товарищ старший инспектор Чэнь, говорит Ли Гохуа. Пожалуйста, когда вернетесь, перезвоните мне. Сегодня я допоздна задержусь на работе. Сейчас без десяти пять». Голос секретаря парткома Ли, официальный и серьезный даже по телефону.

   Он позвонил в управление; трубку сняли с первого же звонка. Ли ждал его.

   – Приезжайте на работу, товарищ старший инспектор. Нам нужно поговорить.

   – Буду где-то через полчаса. Вы у себя?

   – Да, я вас жду.

   – Выезжаю.

   На самом деле он вошел в кабинет секретаря парткома не через полчаса, а гораздо позже. Ли ужинал растворимой лапшой со вкусом говядины. Пластиковая миска стояла среди бумаг, разбросанных на письменном столе красного дерева. На изящном подносе из фуцзяньского кварца, расписанном драконами, громоздилась кучка сигаретных окурков.

   – Товарищ секретарь партийного комитета, разрешите обратиться. – Чэнь решил приветствовать Ли по всей форме.

   – С возвращением, товарищ старший инспектор Чэнь!

   – Спасибо.

   – Как дела?

   – Все хорошо, – сказал Чэнь. – Я собирался зайти к вам еще утром, но не застал. А потом почти весь день бегал по делам.

   – Расследование отнимает много сил, – кивнул Ли. – Расскажите, как ваши успехи.

   – Мы сдвинулись с мертвой точки. – Чэнь открыл кейс. – Как вам, возможно, докладывал следователь Юй, перед моей поездкой в Гуанчжоу мы определились с главным подозреваемым. Им стал У Сяомин. А сейчас мы добыли новые улики, которые вписываются в нашу версию.

   – Новые улики?

   – Во-первых, подозреваемый последним звонил Гуань десятого мая. Согласно квитанции, оставленной на телефонной станции улицы Цинхэлу, Гуань звонили примерно в девять тридцать вечера, то есть за три-четыре часа до ее смерти. И звонил ей не кто иной, как У Сяомин. Сведения проверены. – Чэнь выложил на стол корешок. – И дело не в одном конкретном звонке. Более полугода У регулярно звонил ей – в среднем три-четыре раза в неделю, причем часто поздно вечером. Гуань тоже ему звонила. Их связывали не просто профессиональные отношения, как утверждает У.

   – Возможно, в этом что-то есть, – сказал Ли, – но У Сяомин был фотографом Гуань. Поэтому вполне возможно, он связывался с ней время от времени – по работе, например.

   – Да нет, речь не о работе. Мы нашли еще двух свидетелей. Одна из них – уличная торговка; она жарит пельмени на углу улицы Хубэйлу. По ее словам, несколько раз незадолго до смерти Гуань она видела, как Гуань возвращается в общежитие поздно ночью. Она приезжала на шикарной белой машине в обществе мужчины. У водит белый «лексус», который выделили его отцу.

   – Но может быть, Гуань приезжала на такси?

   – Вряд ли. Торговка уверяет, что таблички такси на крыше не было. Она также рассказывает, что Гуань подходила к окошку со стороны водителя, наклонялась и целовала мужчину, сидевшего за рулем.

   – Вот как! – Ли швырнул пустую пластиковую миску в корзину для мусора. – И тем не менее в Шанхае немало машин белого цвета. Сейчас столько выскочек!

   – Также нам удалось, среди прочего, установить, что У в октябре прошлого года совершил поездку в Желтые горы в обществе Гуань. Они путешествовали под вымышленными именами и представили в бюро путешествий поддельную справку о том, что они женаты. Зарегистрировались как супружеская пара и проживали в одном гостиничном номере. Это могут подтвердить несколько свидетелей.

   – У жил в гостинице в одном номере с Гуань?

   – Вот именно. Более того, У там фотографировал Гуань обнаженной; после этого они поссорились.

   – Но в предыдущем рапорте вы писали, что во время, предшествующее ее гибели, Гуань не имела ни жениха, ни любовника!

   – Дело в том, что они ото всех скрывали свою связь.

   – Это уже что-то, – сказал Ли, помолчав. – Но любовная связь не обязательно ведет к убийству.

   – Там, в горах, отношения у них разладились. Одна из наших свидетельниц может это подтвердить. Гуань хотела, чтобы У развелся с женой. У не соглашался. Вот что, как мы полагаем, и явилось причиной ссоры.

   – Значит, по-вашему, именно поэтому У Сяомин убил ее, а труп выбросил в канал?

   – Совершенно верно. В начале расследования мы со следователем Юем установили две предпосылки: то, что у убийцы имеется машина, и то, что он хорошо знаком с окрестностями канала Байли. В семидесятых годах У Сяомин, как представитель «грамотной молодежи», провел несколько лет в деревне в округе Цинпу, откуда минут за пятнадцать можно пешком добраться до канала. Должно быть, У понадеялся на то, что ее тело пролежит на дне канала долгие годы, а потом вообще исчезнет без следа.

   – Допустим, ваша версия верна – гипотетически, конечно. Допустим, у Гуань и У была любовная связь, а потом они поссорились. – Ли говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. – Зачем У заходить так далеко? Он ведь просто мог бы отказать Гуань, а потом перестать с ней встречаться…

   – Да, но, возможно, Гуань, чтобы вынудить У поступить так, как она хочет, пошла на какой-нибудь отчаянный шаг, – возразил Чэнь.

   – А по-моему, нет. Гуань прекрасно понимала, что на нее равняется вся страна. Она не могла так рисковать своей репутацией! Скажем, она пригрозила бы сообщить обо всем на работу У. Ну и что? Как по-вашему, руководство журнала придало бы большое значение интрижке своего сотрудника?

   – Может, да, а может, и нет – кто знает?

   – Ваша версия объясняет многое, но у нее имеется изъян. Я не вижу в его поступке настоящего мотива.

   – Именно мотив мы сейчас и ищем.

   – Как насчет алиби У?

   – Согласно показаниям Го Цзяна, У Сяомин всю ночь провел в его студии, где печатал фотографии. Поскольку У профессиональный фотограф, у него в доме имеется все необходимое оборудование и даже фотолаборатория. Почему именно в ту ночь ему понадобилось поехать к Го?

   – У как-то объяснил свой поступок?

   – Сказал, в его лаборатории что-то испортилось, но в это верится с трудом. Го не профессионал; у него даже нет необходимого оборудования. Какой смысл У ехать к нему? Зато нам известно, что Го – закадычный приятель У. Он просто пытается покрыть своего дружка.

   – Ну все-таки алиби есть алиби. – Ли с сомнением покачал головой. – Что вы намереваетесь делать дальше?

   – С ордером на обыск мы сможем заполучить больше улик.

   – Чем вы при данных обстоятельствах сумеете обосновать необходимость продолжать расследование в отношении У?

   – Пока мы не предъявляем ему обвинение в убийстве. Для начала более чем достаточным основанием является фальшивая справка о браке. Свидетельница, которую я нашел в Гуанчжоу, может дать показания против У, ей известно не только насчет подделки документа. Она своими глазами видела, как У делал порнографические снимки Гуань. Можно обвинить его в буржуазно-декадентском разложении.

   Ли хмыкнул.

   – Буржуазно-декадентское разложение! Модное обвинение. – Внезапно секретарь парткома встал и раздавил на подносе недокуренную сигарету. – Товарищ старший инспектор Чэнь, я не случайно так поздно вызвал вас к себе. Я хотел обсудить с вами не только ход расследования, но и кое-что другое.

   – Что же?

   – На вас поступил рапорт.

   – Рапорт? На меня? – Чэнь тоже встал. – Что я натворил?

   – В рапорте говорится о вашем буржуазно-декадентском разложении – как ни странно, вам вменяется в вину то же, что вы намерены предъявить У. Так, сообщается, что в ходе пребывания в Гуанчжоу вы были неразлучны с неким бизнесменом, обладающим сомнительной репутацией; вы ходили во всевозможные дорогие рестораны по три раза в день…

   – Товарищ секретарь парткома, я знаю, о ком вы говорите. Речь ведь идет о господине Оуяне, не так ли? Да, он бизнесмен, ну и что такого? Сейчас правительство поощряет людей открывать собственное дело. Да, он пару раз угостил меня, но только потому, что он тоже пишет стихи.

   – Я еще не закончил, – сказалЛи. – В рапорте также говорится, что вы посещали так называемый массажный салон.

   – Ах вот оно что! Массажный салон! Да, я ходил туда, потому что мне нужно было найти Се Жун, свидетельницу, о которой я только что упомянул. Она там работает.

   – Согласно копии чека из массажного салона, вы оплатили ей так называемый «полный набор услуг». Сотрудники общественной безопасности раздобыли копию чека; всем известно, что значит «полный набор» тамошних так называемых услуг!

   Вот уже второй раз в течение одного дня при Чэне упоминали сотрудников общественной безопасности. Сначала директор Яо, теперь Ли. Один из отделов министерства общественной безопасности занимается как раз внутренними проверками; сотрудников этого отдела полицейские боятся как огня.

   – Почему общественная безопасность вдруг заинтересовалась мной?

   – Если вы не сделали ничего плохого, вам не нужно беспокоиться о том, что посреди ночи к вам в дверь постучит дьявол.

   – Не представляю, как им удалось раздобыть копию чека из массажного салона. Такого чека нет даже у меня. Честно говоря, за меня заплатил господин Оуян. Я собирался встретиться со свидетельницей и даже не знал, где она работает. Что же касается «полного набора услуг»… Не знаю, что это означает для других. Я не воспользовался ни одной тамошней «услугой».

   – Но зачем приходить к свидетельнице в салон? – спросил Ли, прикуривая очередную сигарету. – Вот мне, например, непонятно, почему вы не велели привести девушку в управление полиции Гуанчжоу для допроса. Так, во всяком случае, положено поступать по закону.

   – Ну… я решил, что, если приду к ней, она будет откровеннее.

   Старший инспектор Чэнь подумывал о том, чтобы отвести девушку в участок, но он ведь дал слово профессору Се, а кроме того, ему не хотелось подставлять Оуяна, которому он был многим обязан. И потом, секретарю парткома Ли, который живет в жилом комплексе для руководящих партийных работников в западной части улицы Хуайхайлу, невдомек, как боятся связываться с властями простые люди вроде Се Жун. Се не осмелилась бы давать показания против У в управлении полиции.

   – Я пробыл в Гуанчжоу всего пять дней, – продолжал Чэнь. – Поскольку здесь у меня много дел, я не мог себе позволить не спеша расследовать убийство Гуань Хунъин обычным порядком. Да и сотрудники управления в Гуанчжоу слишком заняты; у них не было времени для того, чтобы помочь мне. У меня не оставалось другого выбора.

   – В массажном салоне вы провели более двух часов наедине с девушкой. Потом вы повели ее в отель «Белый лебедь», где заказали отдельный кабинет. За ужин вы заплатили свыше пятисот юаней – больше вашего месячного жалованья. И это вы называете расследованием, товарищ старший инспектор Чэнь?!

   Значит, за каждым шагом Чэня в Гуанчжоу следили. Он понял, что отпираться бесполезно. Секретарь парткома Ли прекрасно осведомлен о его поездке.

   – Товарищ секретарь парткома Ли, у меня есть объяснение.

   – В самом деле?

   – Да. Я угостил девушку, чтобы заручиться ее поддержкой. Да, ужин дорого обошелся мне, но в Гуанчжоу все очень дорого. И кстати, за ужин я расплачивался из собственного кармана – своими деньгами, а не казенными.

   – Угощать девушку из массажного салона! Вот настоящая щедрость!

   – Товарищ секретарь парткома Ли, я ведь расследовал там убийство. Я решил найти подход к свидетельнице способом, который счел нужным и правильным. Кстати, почему за каждым моим шагом в Гуанчжоу так пристально следили?

   – Ваши тамошние похождения, возможно, возбудили подозрения.

   – Товарищ секретарь парткома, именно вы дали мне рекомендацию в партию. Если вы мне не доверяете, какой мне смысл оправдываться дальше?

   – Я вам доверяю, товарищ старший инспектор Чэнь. Кстати, я заверил сотрудников общественной безопасности: все, что вы делали в Гуанчжоу, необходимо для расследования. Я даже сказал, что вы предварительно все обсудили со мной.

   – Спасибо, товарищ секретарь парткома Ли! Вы столько делаете для меня с первых дней моей службы в управлении! Я очень вам признателен.

   – Не стоит благодарности. – Ли покачал головой. – Я знаю, что вы все делаете правильно. В том числе и сейчас.

   – Значит, нам нужно… – Чэнь неожиданно закашлялся и поспешно закрыл рот рукой, – продолжать следственные действия?

   – Об этом даже не мечтайте. – Ли вздохнул и подался вперед. – На вас собирались подать официальную жалобу. Вот почему я как могу защищаю вас. Но вряд ли мне удастся многое для вас сделать.

   Чэнь, который приподнялся было, снова упал на стул и, подняв голову, принялся рассматривать висевшие на стене фотографии – вехи долгого и непростого жизненного пути хозяина кабинета. Потом полез в карман за сигаретами. Заметив его жест, Ли протянул ему лежащий на столе портсигар.

   – Со мной все кончено? – спросил Чэнь.

   – Нет, если только вы не будете дразнить гусей. Пусть все остынут. Я пообещал им, что вы пока займетесь другими делами.

   – Значит, расследование убийства Гуань придется приостановить?

   – Да.

   – Они не за теми охотятся! Надо искать улики на преступника, а они пытаются в чем-то уличить меня.

   – Это не обычное убийство.

   – Обычных убийств вообще не бывает.

   Чэню показалось, что секретарь парткома слегка смутился.

   – Наверное, в чем-то вы правы, но ведь у других имеется своя точка зрения, товарищ старший инспектор.

   – Вот как?

   – Вам когда-нибудь приходило в голову, какие последствия может иметь дело Гуань, – я имею в виду политические последствия?

   – Какие-то последствия, безусловно, будут, – согласился Чэнь, поразмыслив с минуту.

   – Некоторые полагают, что последствия будут весьма значительными, – заявил Ли.

   Чэнь не стал ничего отвечать, понимая, что Ли еще не закончил.

   – Самое главное сейчас – текущий политический момент. Нельзя забывать о сложностях переходного периода… Как по-вашему, способствует расследование укреплению светлого образа нашей партии? – Для вящего эффекта Ли немного выждал, а потом продолжал: – Кто вовлечен в дело? Всекитайская отличница труда и женатый «партийный сынок» – если, конечно, ваша версия подтвердится. Что подумает народ? Крушение всех идеалов! Хуже того, многие уже сейчас считают, будто такие «партийные детки» есть порождение нашей политической системы. Отсюда недалеко и до обвинения во всех нынешних бедах партийцев старшего поколения! Наверняка найдутся и такие, кто рад будет, воспользовавшись делом Гуань, порочить руководство партии и правительства. После прошлогодних событий на площади Тяньаньмэнь вера многих в социалистические идеалы и так поколеблена!

   – Неужели все настолько серьезно? – удивился Чэнь. – Учитывая происхождение У, представители средств массовой информации, скорее всего, вообще сделают вид, будто никакого дела и не было. А народ… По-моему, вряд ли простые люди отреагируют на исход дела так, как вы говорите.

   – Но ведь такой вариант возможен? В настоящее время, товарищ старший инспектор, самое главное – политическая стабильность. Поэтому официально расследование будет продолжаться, и ответственность за его ход по-прежнему лежит на нас. Но, если вы не остановитесь, можете быть уверены: сотрудники МОБ проведут свое, параллельное расследование. Они будут всеми доступными им способами вставлять вам палки в колеса, а если понадобится – постараются опорочить вас.

   – Параллельное расследование. Ясно!

   – Не давайте ни малейшего повода к вам придраться. Иначе от вас мокрого места не останется!

   Старший инспектор Чэнь прекрасно понимал, что уже предоставил своим врагам предостаточно поводов для придирок, как выразился Ли. И речь идет не только о поездке в Гуанчжоу.

   Секретарь парткома погрузился в глубокое раздумье.

   – И потом, несмотря на то что многие факты укладываются в вашу версию, – заявил он вдруг, – свидетелей преступления все равно нет. Нет орудия преступления. Нет прямых доказательств, обладающих юридической силой. У вас нет ничего, кроме косвенных улик, которые подтверждают, в сущности, всего лишь гипотезу, теорию. И наконец, у вас нет мотива преступления. Зачем У было убивать ее? В общем, товарищ старший инспектор Чэнь, пока ничто не оправдывает необходимости продолжать расследование.

   – Что ж… – с горечью проговорил Чэнь, – этого не может оправдать никакая политика!

   – Считайте, что дело закрыто – по крайней мере, временно. Не нужно громко объявлять об этом. Давайте подождем. Когда политический ветер переменится или когда вы добудете неопровержимые доказательства или найдете мотив, вот тогда мы и вернемся к этому разговору.

   Ждать можно до бесконечности. Никто не может предсказать, когда переменится политический ветер. И о каких неопровержимых доказательствах можно говорить, раз одни и те же улики могут быть использованы по-разному?

   – Товарищ секретарь парткома, а если ветер не переменится?

   – Товарищ старший инспектор, вы хотите, чтобы вся система прогнулась под вас? – нахмурился Ли. – Полагаю, я ясно выразился: я не намерен официально объявлять о том, что вы отстранены от расследования. Да, именно я дал вам рекомендацию в партию, но, поскольку я прежде всего член партии, я должен защищать интересы партии. Вы тоже член партии. Значит, предполагается, что мы оба осведомлены о первостепенной важности служения интересам партии.

   Чэнь понял: дальнейшие возражения бессмысленны. Он встал.

   – Мне все ясно, товарищ секретарь парткома.

   – Не понимаю, – заявил Ли, – почему вы так цепляетесь за это дело.

   Старший инспектор Чэнь и сам этого не понимал до конца.

   Он размышлял о разговоре с Ли всю дорогу домой, но так ничего и не придумал. Включив свет, он рухнул в кресло. Комната выглядела голой и запущенной – потрясающе пустой и заброшенной.

   В голову пришло сравнение: комната как женщина. Она также обладает тобой. И потом, чтобы заставить ее любить тебя, на нее приходится тратить целое состояние.

   Может, он где-то вычитал такое сравнение, а может, только что придумал сам. Чэнь уже ни в чем не был уверен. Поэтические образы чаще всего являлись ему в самые неожиданные моменты.

   Он понимал, что уснуть не сможет, но после такого насыщенного дня хорошо было просто полежать в постели. Разглядывая тени, мелькающие на потолке, он готов был завыть от одиночества и тоски. Иногда ночное одиночество бывало даже приятно. Но сейчас ему было не просто грустно оттого, что он один. Все складывалось так, словно само его существование поставлено под сомнение.

   Должно быть, Гуань тоже страдала от одиночества; трудно даже представить, как она тосковала, лежа без сна в своей комнатке, больше похожей на тюремную камеру.

   Чэнь встал, пошел в ванную и сполоснул лицо холодной водой. Надо заставить себя принять точку зрения секретаря парткома. Однако уговоры не помогали: мысли его все время возвращались к Гуань.

   Выглянув в окно и посмотрев на тусклый свет уличного фонаря, старший инспектор Чэнь снова поразился. До чего же они, в сущности, похожи – убитая женщина и он сам. До последнего времени у них обоих в жизни все было гладко – по крайней мере, со стороны. Они достигли высот, которые и не снились их ровесникам. Лу Иностранец не уставал повторять: удача упала Чэню на колени. Вполне понятно, что ему многие завидуют. Гуань завидовали тоже – иначе чем объяснить неприязнь к ней со стороны соседок по общежитию?

   А еще они с Гуань считались и молодыми, и не очень молодыми одновременно. В последние годы даже возник неологизм: «зрелые молодые люди». Возможно, в домкоме таких людей уважают, но в остальном… Нельзя не признать некоего второго, не слишком приятного, значения неологизма. Называя кого-то «зрелым молодым человеком», люди подразумевают, что ему (или ей) давно следовало бы обзавестись семьей.

   Успех на политическом поприще мало помогает в личной жизни. А часто даже, наоборот, мешает. Особенно в наши дни и особенно в Китае. Согласно уставу партии, коммунист своим первым долгом считает верность партии, что едва ли нравится потенциальному спутнику жизни. Мужчины наверняка предпочтут пламенной коммунистке спокойную, домашнюю женщину, которая на первое место будет ставить интересы не партии, а мужа и детей.

   Чэнь не понаслышке знал о том, что партийная карьера отнюдь не способствует созданию семьи. Он сам постоянно на виду – холостой старший инспектор, которому уже давно за тридцать. Ему все время приходится разрываться между личной жизнью и общественной работой. Возможно, поэтому он до сих пор и не женился. Скорее всего, то же самое могла бы сказать про себя и Гуань – если бы была жива.

   Однако сейчас не время для сентиментальности! Чэнь еще раз попытался взглянуть на дело с точки зрения Ли. Безусловно, в доводах секретаря парткома есть рациональное зерно. После долгих лет всевозможных перегибов Китай наконец совершил реальный рывок вперед. Ежегодный прирост ВВП определяется двузначными цифрами; люди начинают жить лучше. Кроме того, заметна и демократизация общества. Но страна находится на перепутье; важнейшей предпосылкой дальнейшего прогресса является политическая стабильность – лозунг, ставший популярным после трагических событий лета 1989 года. В данный исторический момент очень существенно, чтобы авторитет партии никоим образом не ставился под сомнение.

   Поэтому расследование необходимо приостановить – дабы не ставить под удар авторитет партии и политическую стабильность страны.

   А как же жертва?

   Сама Гуань Хунъин жила интересами партии. Кажется вполне логичным то, что и ее смерть должна послужить интересам партии. Кроме того, приостановка расследования также в ее собственных интересах – ни к чему бросать тень на светлый образ отличницы труда.

   Убийство Гуань станет не первым и не последним делом, списанным в архив. Об истинных причинах приостановки расследования догадаются немногие. Подумаешь, ну и что?

   Если он, Чэнь, смирится, если послушает совета старших товарищей, то, возможно, и спасет свою шкуру. Но при этом потеряет лицо.

   «Не только вы удивляетесь моему упрямству, товарищ секретарь парткома, – думал Чэнь. – Я и сам себе удивляюсь…»

29

   Его разбудил телефонный звонок.

   – Алло!

   – Это я, Ван Фэн. Знаю, сейчас уже поздно, но мне обязательно нужно увидеться с тобой.

   Взволнованный голос Ван казался таким близким, как если бы она стояла за дверью, но в то же время он казался и очень далеким.

   – Что случилось, Ван? – спросил Чэнь. – Где ты?

   Он посмотрел на часы. Половина первого. Не такого звонка он ожидал. Особенно от нее. И в такой час.

   – Я в телефоне-автомате на той стороне улицы.

   – Где?

   – Будку видно из твоего окна.

   – Может, поднимешься ко мне?

   На углу улицы действительно находилась телефонная будка, модная, современная; оттуда можно было звонить как с помощью монет, так и с помощью телефонной карточки.

   – Нет, лучше ты спустись.

   – Хорошо. Сейчас приду.

   Они с Ван не виделись с той самой ночи. Понятно, почему она не хочет подниматься. И голос… Наверное, у нее крупные неприятности.

   Чэнь торопливо надел форму, схватил кейс и сбежал вниз по лестнице, застегиваясь на ходу. На всякий случай лучше выглядеть по-деловому, особенно в такой поздний час.

   Ни в телефонной будке, ни рядом никого не оказалось.

   Чэнь пришел в замешательство, но решил подождать. Вдруг зазвонил телефон-автомат. В первые несколько секунд он просто стоял и смотрел на него, затем понял, что, может быть, звонят ему.

   – Алло!

   – Хвала Небесам! Это я, – услышал он голос Ван. – Я боялась, что ты не догадаешься снять трубку.

   – Что-то случилось?

   – Да, но не со мной. Сегодня в паспортном столе мне вернули заявку на получение паспорта. Я так беспокоюсь за тебя!

   – За меня?!

   Чэню показалось, что Ван не в себе. Ей отказали в выдаче паспорта, но почему из-за этого она волнуется за него? Неужели невыдача паспорта стала для нее таким ударом, что она утратила свои обычные собранность и сдержанность?

   – Я упомянула твое имя, но они смотрели на меня тупо, как бараны. Один из них сказал, что ты висишь на волоске; он назвал тебя выскочкой, который сует нос не в свои дела, а о себе позаботиться не может.

   – Кто так сказал?

   – Сержант Ляо Кайцзюй.

   – Вот сукин сын! Плюнь ты на него. Он мелкая сошка. Места себе не находит от зависти с тех пор, как я стал старшим инспектором.

   – Все из-за дела Гуань?

   – Нет, мы еще не довели расследование до конца.

   – Чэнь, я очень встревожена. Я навела справки по своим каналам. Дело Гуань сложнее, чем тебе кажется. Некоторые там, наверху, кажется, восприняли твое расследование как намеренную атаку на революционеров старшего поколения. А тебя считают представителем либеральных реформаторов.

   – Ты ведь знаешь, это неправда. Политика меня сейчас не волнует. Я расследую обычное уголовное преступление, только и всего.

   – Знаю, но не все с тобой согласны. Как я слышала, У сейчас в Пекине развил бурную деятельность. А он близко знаком со многими важными шишками.

   – Ничего удивительного!

   – Кроме того, критикуют твои стихи. Кое-кто называет их политически вредными. Якобы стихи – лишнее доказательство твоей ненадежности как члена партии.

   – Возмутительно! Не понимаю, какое отношение к делу имеют мои стихи!

   – Хочу дать тебе один совет – если ты примешь его от меня. – Не дожидаясь ответа, Ван продолжала: – Перестань пробивать лбом кирпичную стену!

   – Спасибо за совет. Не волнуйся, Ван, я решу свои проблемы… и твои тоже.

   Она молчала. Чэнь слышал в трубку ее учащенное дыхание. Когда Ван заговорила снова, старший инспектор уловил в ее голосе неподдельное беспокойство – и что-то еще.

   – Чэнь!

   – Что?

   – Представляю, как ты измучен. Хочешь, я приеду к тебе? Если, конечно, ты не против.

   – Я просто немного устал, – почти механически ответил Чэнь. – Надо выспаться, и все будет нормально. А кроме сна мне вроде бы ничего и не нужно.

   – Уверен?

   – Да. Спасибо тебе большое.

   – Тогда… береги себя.

   – Ты тоже.

   Он повесил трубку, но из будки вышел не сразу.

   Истина в том, что он понятия не имеет, как решить свои проблемы. Не говоря уже о ее проблемах.

   Прошло две или три минуты. Тишина. Чэнь отчего-то ждал, что она позвонит еще. Но телефон молчал.

   Ван волнуется за него. Она журналистка и сразу чувствует перемены в политической ситуации. Когда Чэнь обращался к Ляо по поводу выездной визы для Ван, тот обещал помочь; но тогда над старшим инспектором еще не сгустились тучи. А сейчас… Чэнь вполне понимал ход мыслей Ляо. Зачем помогать человеку, чью карьеру можно считать конченой?

   Он медленно вышел из будки. На улице больше не было невыносимой жары; сквозь густую листву пробивался мягкий лунный свет. Отчего-то ему не хотелось возвращаться домой. Голова лопалась от мыслей. Чэнь побрел по пустынной улице куда глаза глядят. Через некоторое время он огляделся по сторонам и понял, что ноги сами вынесли его к набережной Вайтань.

   На пересечении с улицей Сычуаньлу стояло двухэтажное краснокирпичное здание. Когда-то в нем была его школа Яоцзин – он закончил ее во время культурной революции. Сейчас здесь уже не школа, а ресторан под названием «Красный дворец» – отдаленный намек на роскошь «Сна в Красном тереме». Наверное, местоположение здания сочли слишком выгодным с коммерческой точки зрения. Школе здесь явно не место. Чэню вдруг захотелось зайти в бывшую школу и выпить кофе, но он преодолел искушение. Сегодня неподходящая ночь для ностальгии. На фоне яркой неоновой вывески чернели силуэты валютчиков; они обменивали деньги иностранцам. За двумя пожилыми американцами гналась девушка, размахивая пачкой юаней. В годы культурной революции Чэнь, как и остальные пионеры, помогал транспортной полиции. Они выслеживали велосипеды без номерных знаков или с незаконно прикрепленными детскими сиденьями. Да, в те дни они охотились за нарушителями ревностно – и добровольно.

   Впереди показалась водная гладь.

   От реки тянул ветерок; он нес с собой пряный аромат воды и доков. Так пахнет только в Шанхае. Несмотря на поздний час, на набережной кое-где попадались молодые влюбленные парочки; они гуляли рука об руку или сидели на лавочках неподвижно, как статуи.

   До 1949 года Шанхай называли «городом, который никогда не спит», а набережную – «складками яркого свернутого пояса».

   Дойдя до моста Вайбайду, Чэнь остановился. От реки тянуло мазутом и мусором, хотя вода была уже и не такая черная; в ней отражались неоновые отблески. Он перегнулся через парапет. К арке моста подходил буксир.

   Чэнь попытался разобраться в мыслях, теснящихся у него в мозгу.

   Он раздавлен, уничтожен, хотя и не признался в том в разговоре с Ван. Его добило то, что уголовному преступлению приписали политический смысл. Оказывается, он, сам того не желая, принял участие во внутрипартийной борьбе.

   Дав старт экономической реформе, Дэн Сяопин способствовал повышению своих более молодых сторонников, так называемых реформистов. Кроме того, был принят закон о выходе на пенсию старых руководящих работников. Руководителей высшего звена закон не касался, однако он весьма чувствительно задевал интересы партработников рангом ниже. У реформы Дэна нашлось много противников. После недоброй памяти событий лета 1989 года Дэн вынужден был умаслить «старую гвардию» – как уже вышедших на пенсию, так и ожидавших отставки партработников. Некоторые их привилегии были восстановлены. С тех пор ситуацию можно было охарактеризовать словами «шаткое равновесие». Новый лозунг – «политическая стабильность» – не сходил со страниц органов партийной печати.

   Однако достигнутое равновесие легко было поколебать. «Старые кадры» ревностно относились к каждому новому шагу реформистов. Они расценили расследование в отношении У как атаку на себя. У поехал в Пекин жаловаться своим покровителям. Принимая во внимание его связи, можно было предположить, что он без труда добьется желаемого исхода. И вот результат не заставил себя ждать. Свидетельств тому немало. Вызов из комиссии по проверке дисциплины. Разговор с секретарем парткома Ли. И слежка за ним, организованная сотрудниками МОБ.

   Нельзя трогать старого партийца У Бина, который сейчас лежит без сознания с кислородной маской в больнице. Неприкосновенен не только он сам, но и его особняк, его машина и, естественно, его дети.

   Если Чэнь будет упорствовать, скорее всего, дело Гуань Хунъин станет его последним делом.

   Может, все-таки прекратить расследование?

   А может, уже слишком поздно…

   Если уж угодил в черный список, обратного пути нет. Интересно, долго ли еще секретарь парткома Ли будет защищать его?

   Скорее всего, нет, ведь его падение затронет также и самого Ли. Чэнь был уверен: Ли, опытный политикан, не станет поддерживать заведомого неудачника.

   На него уже завели дело – в отместку за то, что он копает против У Сяомина. Что ждет его впереди?

   Долгие годы «трудового воспитания» в провинции Цин-хай, тюремная камера или даже пуля в затылок. Возможно, сейчас он слишком драматизирует события, но в одном можно быть уверенным: из управления его выкинут.

   Положение безнадежное. Ван попыталась его предостеречь.

   Ночью на набережной так хорошо – так мирно дышится!

   За его спиной, на той стороне улицы Чжуншаньлу, высится отель «Мир» с черно-красной крышей с башенками. Еще совсем недавно Чэнь мечтал, что обязательно пригласит Ван в тамошний джаз-бар. Они будут слушать импровизации пианиста и саксофониста; наблюдать, как официанты с салфетками, перекинутыми через руку, разносят гостям коктейли – «КровавуюМэри», «Манхэттен», «Черныйрусский»…

   Теперь об этом не может быть и речи.

   За нее Чэнь почему-то не беспокоился. У молодой, красивой и умной Ван полно «нужных» знакомых. Рано или поздно она сумеет раздобыть и паспорт, и выездную визу, и билет на самолет японской авиалинии. Наверное, она права, что решила уехать. Будущее Китая непредсказуемо.

   В Токио она станет прекрасной женой. Будет носить легкое шелковое кимоно, стоять на коленях на циновке и подогревать чашку сакэ для мужа… На фоне заснеженной вершины Фудзиямы розовеют цветки сакуры…

   Ночью, услышав случайный пароходный гудок, вспомнит ли она о нем – далеком, на том берегу моря, по ту сторону гор?

   Чэнь вспомнил несколько строк Лю Юна, написанных в эпоху Сун:


Завтра похмелье пройдет; Где окажусь я?
Там, у реки, где растут плакучие ивы,
Тонет в воде луна. С утра поднимается ветер…
Годы пройдут – далеко-далеко я буду,
Далеко от тебя.
Я увижу много красот,
Но зачем мне они?
Нет тебя рядом – ничто мне не мило.

   Только с ним все наоборот. В стихотворении Лю покинул любимую, а в жизни – Ван покидает его.

   Стихи Лю считаются классикой. Однако жизнь поэта не была легкой. Он был богат, но разорился; пил, мечтал, прожигал жизнь в борделях. Говорили даже, будто любовные стихи его губили. При жизни Лю был презираем современниками; истинные конфуцианцы гневно обличали его пороки. Лю умер в нищете; за ним ухаживала лишь бедная проститутка, которой нравились его стихи. Впрочем, возможно, образ спутницы у смертного одра был вымышлен. Кубик сахара в чашке горечи.

   Вернется ли Ван когда-нибудь на родину – счастливая, процветающая женщина? Что станется с ним к тому времени? Он больше не будет старшим инспектором. Обнищает, как Лю. В зарождающемся материалистическом обществе кому нужен книжный червь, не способный ни на что, кроме писания сентиментальных стихов?

   Чэнь вздрогнул от неожиданности: большие часы на здании шанхайской таможни заиграли новую мелодию. Мелодия была незнакомой, но понравилась ему.

   Когда он учился в старших классах, часы отзванивали другую мелодию – «Алеет восток». То была песня, посвященная председателю Мао.

   Времена изменились.

   Тысячу лет назад Конфуций сказал: «Время утекает, как вода в реке».

   Чэнь всей грудью вдохнул летний ночной воздух, словно выбираясь из бурного потока. Он повернулся и направился на Центральный почтамт.

   Центральный почтамт Шанхая, расположенный на углу улицы Сычуаньлу и улицы Чапулу, работал круглосуточно. На входе, как положено, сидел привратник – даже в столь поздний час. Чэнь кивнул ему. В просторном зале стояли длинные дубовые столы, за которыми можно было писать, но сейчас старший инспектор увидел лишь нескольких людей, сидящих перед телефонными кабинками – они ждали междугородних и международных звонков.

   Чэнь присел за стол и достал бланк с шапкой управления. Как удачно, что у него при себе оказался такой бланк! Он не хочет, чтобы письмо носило личный характер. Дело серьезное. В интересах партии.

   Лишь только начав писать, он изумился: слова как будто полились сами собой. Он сделал паузу только однажды, когда поднял голову и посмотрел на висящий на стене плакат. Плакат напомнил ему другой, виденный много лет назад – черный дрозд, парящий над горизонтом и несущий на спинке оранжевое солнце. Под картинкой тогда было написано: «Что будет, то будет».

   Время – птица, то присядет, то улетит…

   Дописав письмо, он спросил у зевающего служащего за конторкой:

   – Сколько стоит отправить заказное в Пекин?

   – Восемь юаней.

   – Дайте, пожалуйста, конверт, – попросил Чэнь. Дело того стоило. Письмо у него в руках, возможно, его последний козырь. Хоть он и не игрок, попробовать все же нужно. Хотя прошло столько лет… Возможно, он все только придумал… Скорее всего, письмо – последняя соломинка, за которую хватается он, утопающий.

   Когда он вышел из здания почтамта, часы пробили два. Он снова кивнул привратнику, неподвижно сидящему у входа. Тот даже не поднял головы.

   За углом Чэня бурно приветствовал уличный торговец; в кастрюльке на угольной жаровне кипели яйца в чайных листьях. Запах ему не понравился; он пошел дальше.

   На пересечении улиц Тяньтиньлу и Сычуаньлу он заметил башню из стекла и бетона. Ее темный силуэт резко контрастировал с узкими переулками-хутунами, застроенными старыми домами в стиле сыхэюань. Такие дома состоят из четырех флигелей, расположенных по периметру квадратного двора. А совсем рядом кипела стройка. В ярких лучах прожекторов видна была нескончаемая вереница грузовиков и тачек – поток стройматериалов поступал на площадку и днем и ночью. Ради того, чтобы строительство не прерывалось, пришлось даже перекрыть движение на улице Тяньтиньлу. По сути, весь Шанхай превратился в одну огромную стройплощадку. Город изо всех сил стремится соответствовать своему статусу торгового и промышленного центра страны. Чэнь попытался срезать путь, повернув к рынку Ниньхай. Рынок был пустынен, если не считать длинного ряда корзин всех мыслимых форм и размеров – пластмассовых, бамбуковых, ротанговых. Вереница корзин начиналась у бетонного прилавка под деревянной вывеской, на которой мелом было написано: «Желтый горбыль». Самая вкусная рыба, по мнению шанхайских домохозяек. Корзинки оставили добродетельные жены, отошедшие домой на часок-другой. Скоро они вернутся и займут свое место в очереди, протирая заспанные глаза.

   Чэнь увидел в конце ряда, у холодильного павильона, только одного рабочего ночной смены; подняв до самых ушей ворот ватника, рабочий разбивал молотом огромную глыбу замороженной рыбы.

   Оказалось, что сквозного прохода через рынок нет. Чэню пришлось возвращаться назад. Домой он добрался позже, чем рассчитывал.

   Конечно, за свою жизнь он успел сделать немало ошибок – и крупных, и мелких, принять много неверных решений. Однако именно в результате принятых им решений он стал тем, кем стал. Чего же он добился? Сейчас он временно отстранен от следственной работы, хотя официально и не уволен. На политической карьере можно ставить жирный крест. Но по крайней мере, он старался быть честным и судил по совести.

   Пока неясно, не стала ли отправка письма в Пекин еще одной, очередной, ошибкой. Чэнь принялся не в лад насвистывать песенку, выученную много лет назад:


Вчерашнюю мечту уносит ветер,
Вчерашний ветер еще мечтает…

   Что-то он расчувствовался – совсем как герой стихов Лю Юна.

30

   В пятницу вечером следователь Юй, сидя за письменным столом, просматривал дела особой бригады.

   Старшего инспектора Чэня в кабинете не было. Его назначили переводчиком и сопровождающим делегации американских писателей. Накануне это неожиданное поручение дал ему секретарь парткома Ли. Поскольку Чэнь сам был писателем и переводчиком, ему, по словам Ли, доверили представлять Союз китайских писателей.

   Чэня откомандировали так неожиданно, что у Юя едва хватило времени перекинуться со старшим инспектором парой слов. Они не виделись со дня возвращения Чэня из Гуанчжоу. А уже на следующий день, утром, не успел Юй войти в общий зал, как Чэня неожиданно отозвали. Чэнь почти сразу же уехал в аэропорт.

   Такое поручение – судя по всему, неплохой признак. Возможно, новое назначение даже означает, что партия по-прежнему доверяет старшему инспектору Чэню. И все же на душе у Юя было неспокойно. После «крабового пира» он привык считать Чэня и союзником, и другом. Старый Охотник рассказал ему о том, почему приостановлено расследование, и о том, в какую беду попал Чэнь. К тому же его неожиданно вызвал к себе секретарь парткома Ли. Ли сообщил, что Юй временно командируется в Цзядин – охранять делегатов партконференции.

   – А как же убийство? – удивился Юй.

   – Какое убийство?

   – Убийство Гуань Хунъин.

   – Не волнуйтесь, товарищ Юй. Через пару дней вернется старший инспектор Чэнь.

   – Кроме того, у нас скопилось много повседневной работы…

   – Постарайтесь до отъезда сделать как можно больше. В понедельник вы уже должны быть в Цзядине. О здешних делах позаботятся другие. – Не глядя на него, Ли добавил: – Не забудьте напомнить в бухгалтерии, чтобы вам выписали суточные и талоны на еду. Возможно, вы пробудете там несколько дней.

   К пяти часам Юй еще не разобрался с делами. На столе перед ним высились стопки папок. Дело хэнаньской шайки – ее члены похищали девочек и продавали их в жены крестьянам в отдаленные провинции. Хэнаньской шайкой пусть занимается управление полиции провинции Хэнань. Но как же быть с хищениями на 2-м сталеплавильном комбинате? Они стали там постоянным явлением и велись в особо крупных размерах. Вынесенные с завода материалы рабочие продавали, получая таким образом своеобразную «прибавку к зарплате». Несунов, пойманных с поличным, штрафовали или увольняли. Но согласно недавно принятому постановлению ЦК КПК о хищениях на госпредприятиях теперь рабочего, уличенного в краже с завода, можно было осудить на двадцать лет. Еще несколько дел получили гриф «особое» только потому, что правительство города намеревалось провести ряд показательных процессов – пусть они тем или иным способом послужат предупреждением молодежи.

   Юй с досадой захлопнул очередную папку, взметнув над столом облачко табачного пепла. Правосудие похоже на связку разноцветных шариков в руках фокусника. Шарики постоянно меняют цвет и размер – в зависимости от политического курса.

   Убийца гуляет на свободе, а у них связаны руки!

   Впрочем, от него мало что зависит; он должен повиноваться приказам старших по званию.

   Без четверти шесть зазвонил телефон.

   – Следователь Юй, – сказал он в трубку.

   – Почему ты до сих пор на работе? – услышал он раздраженный голос Пэйцинь.

   – А что такое?

   – Забыл, что сегодня у Циньциня в школе родительское собрание?

   – Ой… Забыл. Я был так занят!

   – Я не зануда, но мне надоело самой постоянно ходить в школу и воспитывать сына без твоей помощи.

   – Извини.

   – У меня сегодня тоже трудный день.

   – Знаю. Уже еду.

   – Тебе не надо приезжать домой только ради меня. Все равно на собрание ты опоздал. Но помни, что вчера говорил твой отец.

   – Помню я, помню.

   Вчера Старый Охотник рассказал им о неприятностях старшего инспектора Чэня, и Пэйцинь разволновалась не на шутку. Значит, она звонит вовсе не отругать его за то, что он забыл о собрании. Она беспокоится потому, что муж продолжает расследование. Пэйцинь умна и не станет по телефону говорить с ним о деле.

   Юй пошел в полицию добровольно – хотя выбор у него был невелик. Начиная службу, он не думал о высоких идеалах, не внушал себе, что закон и порядок – краеугольный камень общества. Просто решил, что служба в полиции не только подходит ему по характеру, но и поможет самореализоваться. Юй искренне верил в то, что способный полицейский может сделать многое. Однако вскоре после того, как он поступил на службу в полицию, он утратил почти все связанные с этой службой иллюзии.

   Чем больше Юй размышлял о комиссаре Чжане, тем больше расстраивался. Наверное, старый несгибаемый марксист, на чьем лице навсегда отпечаталась политкорректная улыбка, предупредил кое-кого там, наверху. Предупредил кого-то, в чьей власти защитить У любой ценой. В результате они оба – и старший инспектор Чэнь, и следователь Юй – находятся в подвешенном состоянии.

   На улице солнце заволокли тучи. Юй надеялся, что Чэнь все же позвонит ему. Сейчас поздно, и в общем зале уже никого нет. Юй выключил из розетки электрочашку – подарок от директора 1-го универмага. Директор выразил ему благодарность за то, что он расследует убийство Гуань. Но сейчас чашка стала для него лишним грустным напоминанием.

   Прошло сорок пять минут, а Юй по-прежнему сидел за столом. Перед ним лежал чистый лист бумаги – отражение его мыслей.

   Зазвонил телефон. Юй схватил трубку с несвойственным ему обычно рвением.

   – Особая бригада.

   – Здравствуйте. Мне нужен следователь Юй Гуанмин. Голос незнакомый, какой-то булькающий.

   – Я вас слушаю.

   – Меня зовут Ян Шухуэй. Я работаю на бензозаправочной станции номер шестьдесят три в округе Цинпу. Мне кажется, у меня есть для вас сведения.

   – Какого рода сведения?

   – Те самые, за которые ваш отдел предложил награду. Юй встрепенулся. Они предложили награду за информацию, которая касалась всего одного дела.

   – Не вешайте трубку. – На всякий случай он решил уточнить: – Речь идет о трупе, выловленном из канала, так?

   – Да, вот именно. Извините, я забыл номер дела.

   – Послушайте, товарищ Ян, я уже выхожу с работы, но хочу встретиться с вами сегодня же. Скажите, где вы сейчас находитесь.

   – Дома. Я живу на улице Хуанпулу, возле развлекательного центра «Большой мир».

   – Отлично. Мне все равно надо кое-что купить на рынке Цзинлин, а он недалеко от вас. На углу улицы Сычуаньлу есть ресторан «Хунань». Кажется, один из залов называется «Беседка Юэян». Пожалуйста, приходите туда минут через сорок пять. Я постараюсь успеть.

   – Предложение о награде остается в силе? – спросил Ян. – Объявление-то вы давали давно. Я только сегодня прочел его в старой газете.

   – Да, триста юаней, и ни фэнем меньше. Какой ваш номер телефона? – почти механически добавил Юй. – Впрочем, ладно, не волнуйтесь. Я уже выхожу.

   У ворот управления старый привратник товарищ Лян протянул ему конверт.

   – Это вам, – сказал он.

   – Мне?

   – Сегодня утром старший инспектор Чэнь получал здесь командировочные. В конверте вместе с программой лежали и билеты. Ему положили несколько лишних билетов – на случай, если в последнюю минуту к группе захочет присоединиться кто-то еще. Но никто так и не присоединился. Вот он и оставил два билета на пекинскую оперу для меня и два билета в караоке для вас.

   – Шанхайское бюро по связям с иностранцами не жалеет расходов на прием американцев, – заметил Юй. – Какой он заботливый!

   – Да, старший инспектор Чэнь – человек порядочный, – согласился товарищ Лян. – Вы его заместитель, и вам тоже работы хватает.

   – Да, знаю. Спасибо, товарищ Лян.

   Сунув билеты в карман, Юй поспешил в ресторан. Встреча с товарищем Яном оказалась еще плодотворнее, чем ожидал Юй. Он подробно расспрашивал свидетеля более часа и записал его показания на миниатюрный диктофон. После этого Юй вспомнил одну из любимых пословиц Старого Охотника: «В сетях Господних крупные ячеи, однако они ничего не упускают».

   Каков будет следующий шаг? Что бы ни намеревался сделать следователь Юй, необходимо связаться со старшим инспектором Чэнем. Дело становится тем более срочным, что всю следующую неделю ему придется провести вдали от дома, в Цзядине.

   Должно быть, в Гуанчжоу Чэнь что-то обнаружил – и он, Юй, тоже. Он допросил Цзян и Нин, а также только что получил новые доказательства от Яна. Сложив все кусочки мозаики вместе, они с Чэнем сумеют довести расследование до конца.

   Однако связаться с Чэнем будет нелегко. Поскольку Чэнь сопровождает делегацию американских писателей, ему нужно повсюду их водить. А в отеле «Цзиньцзян», где остановился Чэнь вместе со своими американскими гостями, показываться небезопасно.

   По словам Старого Охотника, на Чэня написали донос. За ним следят. Возможно, за ним, Юем, тоже установили слежку, Малейший признак того, что они продолжают расследование, – и против них предпримут дальнейшие меры. Юй не боялся рисковать, просто… Сейчас они уже не имеют права на ошибку.

   Надо найти способ обсудить положение с Чэнем – но так, чтобы не возбудить ничьих подозрений.

   На автобусной остановке вдоль ограды выстроилась небольшая очередь пассажиров. Юй пристроился в конец. Все возбужденно обсуждали какое-то новое экзотическое шоу в театре «Мэйсинь», однако слушал он вполуха, рассеянно.

   Когда он приехал домой, он так ничего и не придумал.

   В комнате свет не горел. Уже поздно – одиннадцатый час. Циньциню надо рано ложиться спать, потому что завтра в школу. Пэйцинь пришлось целый день как-то справляться одной. Она звонила в шесть, и он обещал немедленно выйти с работы. Закрывая за собой входную дверь, Юй виновато покачал головой.

   К его удивлению, Пэйцинь еще не спала – она ждала его.

   – А, ты вернулся, – сказала она, садясь.

   Он присел на бамбуковую табуретку и принялся снимать туфли. Она подошла к нему босиком. Легко опустилась на колени, чтобы помочь. Их головы сблизились.

   – Проголодался? – спросила она. – Я тут кое-что тебе оставила.

   Юй с жадностью набросился на рисовый колобок с начинкой из свиного фарша и овощей.

   Она села напротив за стол и молча наблюдала за тем, как муж ест.

   – Извини, Пэйцинь. Я опоздал.

   – Это ты извини. Не надо было днем пилить тебя.

   – Нет, ты была права. Как вкусно! – проговорил Юй с набитым ртом. – Где ты раздобыла рецепт?

   – Помнишь, как мы жили в Юньнани? Тогда девушки-дайки всю ночь танцевали и пели. Когда они чувствовали голод, они доставали из карманов такие вот рисовые колобки с начинкой.

   Конечно, он все помнил. В те долгие ночи в Сишуанбаньне они наблюдали, как танцуют дайские девушки против бамбуковых домиков, выстроившихся в прямую линию, и время от времени откусывают кусочки от рисовых колобков. Оба они тогда решили, что такие рисовые колобки – это очень удобно.

   Вдруг Юю пришла в голову замечательная мысль.

   – Знаешь, – сказал он, – в отеле «Цзиньцзян» есть дайский ресторан. Называется «Сычуаньский дворик». Говорят, сказочное место!

   – Да, «Сычуаньский дворик», – кивнула жена. – Я читала о нем в газете.

   – Так вот. Может, завтра вечером сходим туда?

   – Ты шутишь!

   От ее удивления он испытал укол совести. Впервые после рождения Циньциня он куда-то ее приглашает. К тому же приглашает не развлекаться, а, можно сказать, по делу…

   – Я не шучу. Просто мне необходимо туда попасть. У тебя ведь нет других планов на завтрашний вечер? Так почему бы не посидеть в ресторане и не отдохнуть немного?

   – Думаешь, нам тот ресторан по карману?

   – Вот два входных билета. Все включено – напитки танцы и пение под караоке. Ты ведь знаешь, караоке сейчас очень модное развлечение. Билеты достались мне бесплатно. – Юй извлек два билета из кармана рубашки. – Если бы пришлось платить из собственного кармана, они обошлись бы нам в сто пятьдесят юаней каждый. Поэтому я считаю, что мы просто обязаны пойти!

   Почему Чэнь оставил ему билеты? Может быть, Чэню просто не хотелось, чтобы билеты пропали. А может, Чэнь специально хотел, чтобы он, Юй, оказался в том ресторане.

   – Где ты их раздобыл?

   – Один человек дал их мне.

   – Я не умею танцевать, – неуверенно проговорила Пэйцинь. – А петь караоке – тем более.

   – Жена моя, всему можно научиться.

   – Легко сказать! – Видимо, Пэйцинь и самой ужасно хотелось провести вечер в необычной обстановке. – Мы с тобой уже старые… Давно женаты.

   – На Народной площади каждый день танцуют и поют старики.

   – Надо же… С чего бы ты вдруг приглашаешь меня в ресторан?

   – Почему бы и нет? Мы с тобой заслужили отдых.

   – Товарищ следователь Юй, это совсем на тебя не похоже – наслаждаться отдыхом в разгар расследования.

   – Вот именно – в разгар расследования, – кивнул Юй. – Кстати, поэтому я тоже хочу, чтобы ты пошла со мной.

   – Что ты имеешь в виду?

   – Я хочу, чтобы ты кое-что передала старшему инспектору Чэню. Не исключено, что он тоже там окажется. Но сам я подойти к нему не смогу. Мне бы не хотелось, чтобы нас с ним увидели вместе.

   – Значит, ты приглашаешь меня не развлекаться. – Пэйцинь не скрывала разочарования. – Наоборот, ты просишь, чтобы я включилась в расследование!

   – Извини, Пэйцинь. – Юй подался вперед и погладил жену по голове. – Я знаю, ты беспокоишься за меня, но позволь кое-что сказать в защиту старшего инспектора Чэня – и в мою защиту тоже. От исхода дела зависит наша дальнейшая судьба. Более того, Чэнь готов ради справедливости пожертвовать своей карьерой.

   – Понимаю. – Пэйцинь взяла мужа за руку. – Старший инспектор Чэнь не хочет поступаться принципами. И ты тоже. Тебе не нужно оправдываться.

   – Пэйцинь, если мое предложение тебя расстроило, мы никуда не пойдем. Считай, что ничего не было. Я просто неудачно пошутил. Может быть, это мое последнее дело. Мне бы раньше послушать твоего совета!

   – Ах нет! – возразила она. – Я просто хочу знать, что за сведения мне нужно ему передать.

   – Сейчас скажу, но сначала послушай. Как только мы завершим расследование, я начну искать другую работу. Совсем другую. И тогда я смогу проводить больше времени с тобой и Циньцинем.

   – Перестань, Гуанмин. Ты прекрасный полицейский.

   – Я введу тебя в курс дела, и тогда тебе станет ясно, прекрасный я полицейский или нет.

   Юй начал рассказывать. Через полчаса Пэйцинь знала все. Под конец он снова напомнил жене о том, как важно обменяться сведениями с Чэнем.

   – Такая работа стоит затраченных усилий – и твоих, и старшего инспектора Чэня.

   – Спасибо, Пэйцинь.

   – Что мне надеть?

   – Насчет одежды не волнуйся. Это не званый вечер.

   – Перед тем как идти в ресторан, я заеду домой и приготовлю Циньциню ужин. Мы ведь можем задержаться.

   – Ну а я поеду туда прямо с работы. Конечно, не в форме. Увидимся в «Сычуаньском дворике», но будем делать вид, будто мы с тобой незнакомы. После всего встретимся на улице.

   – Ясно, – кивнула Пэйцинь. – А может, тебе на всякий случай вообще там не появляться? Мало ли что…

   – Нет, я уж лучше пойду – вдруг произойдет что-то непредвиденное. Правда, вряд ли такое возможно. – Помолчав, Юй сказал: – Извини, что втравливаю тебя в опасное предприятие.

   – Не говори так, Гуанмин, – возразила жена. – Я пойду туда не только ради тебя, но и ради себя.

31

   Уже третий день Чэнь сопровождал делегацию американских писателей.

   Делегация прибыла по обмену; программу спонсировал Комитет выдающихся ученых и Общество дружбы Китай-США. Уильям Розенталь, известный профессор, критик и поэт, прибыл вместе с женой, Викки. То, что Розенталь возглавлял Американский союз писателей, придавало визиту больше солидности. Шанхай стал последним пунктом их маршрута.

   В отеле «Цзиньцзян» Чэню отвели номер на том же этаже, что и Розенталям. Американские гости жили в роскошном люксе. Хотя номер Чэня был гораздо скромнее, он был вполне доволен. По сравнению с Домом писателей в Гуанчжоу – небо и земля. Спустившись вниз, он вместе с американцами пошел в сувенирную лавочку, чтобы помочь гостям выбрать подарки.

   – Как я рад, что могу поговорить с таким человеком, как вы. Именно для того мы и затеяли культурный обмен. Представляешь, Викки, мистер Чэнь перевел на китайский Элиота! – Розенталь обернулся к жене, но ее всецело занимали разложенные на прилавке украшения из жемчуга. – Он перевел даже «Бесплодную землю»! – Очевидно, Розенталь заранее навел справки о творчестве Чэня, однако ему, скорее всего, не сообщили о том, что Чэнь, кроме поэзии, переводит еще и детективы, а также служит в полиции.

   – В Пекине и Сиане переводчики также хорошо говорили по-английски, – ответила Викки, – но почти не разбирались в литературе. Стоило Биллу сесть на своего любимого конька, они сразу сникали.

   – Я многому научился у профессора Розенталя, – сказал Чэнь, доставая из кармана программу. – Боюсь, нам уже пора выходить из отеля.

   У них был плотный график. За несколько дней до прибытия делегации все мероприятия были подробно расписаны и посланы по факсу в отдел внешних сношений Шанхайского отделения Союза писателей. Чэню вменялось в обязанность следить за соблюдением программы. Утро – посещение храма Хранителя города, затем обед с местными писателями, после обеда – прогулка на речном трамвайчике по реке Хуанпу, затем поход по магазинам на улице Нанкинлу, вечером – посещение спектакля пекинской оперы… Несколько пунктов программы были обязательными. Например, нельзя было отказаться от посещения дома в бывшем французском квартале, в котором в 1921 году на нелегальном собрании была учреждена Коммунистическая партия Китая. Обязательным был также осмотр развалин трущоб фаньгуа, сохранившихся со времен правления Гоминьдана. После трущоб гостям показали строительство нового района Пудун на восточном берегу Хуанпу. Всю обязательную программу они уже выполнили.

   – Куда мы пойдем?

   – Сейчас у нас по плану посещение храма Хранителя города.

   – Это церковь? – спросила Викки.

   – Не совсем. Это рыночная площадь, в центре которой стоит храм, – объяснил Чэнь. – Поэтому шанхайцы иногда называют то место, куда мы сейчас поедем, базаром «храм Хранителя города». Довольно много магазинчиков – в том числе и внутри самого храма – торгуют всевозможными произведениями местных ремесленников и художников.

   – Замечательно!

   Как обычно, на базаре вокруг храма было много народу. Недавно восстановленный фасад с красными колоннами и огромными черными воротами не произвел на американцев особого впечатления. Выставка произведений народного искусства также оставила их равнодушными. Они не захотели даже погулять в парке Юйюань. Зато их глаза разгорелись при виде разнообразных ресторанов и закусочных.

   – По-моему, кулинария – неотъемлемая часть китайской цивилизации, – сказал Розенталь, – иначе у вас не существовало бы столько кухонь.

   – И стольких гурманов, – весело добавила Викки, – которые наедаются вволю.

   Согласно программе, составленной для них в отделе внешних сношений, они должны были перекусить кока-колой и мороженым. В программе было расписано все до мелочей – вплоть до того, в каких местах им следовало есть, с указанием цен. Расплачиваясь, Чэнь должен был обязательно требовать от владельцев чек.

   Розентали остановились перед закусочной под названием «Желтый дракон». Молодая официантка нарезала жареную утку, из зашитой гузки которой еще шел пар. На соуснике сидела большая муха, переливавшаяся всеми цветами радуги. Несмотря на явную антисанитарию, закусочная была переполнена посетителями – она славилась обилием всевозможных закусок. Чэнь вдруг решил отступить от программы. Он повел гостей внутрь. По его совету Розентали заказали фирменное блюдо – шарики из клейкого риса с начинкой из свиного и креветочного фарша. Когда Чэнь учился в школе первой ступени, за один такой шарик надо было заплатить шесть фэней; сейчас же стоил в пять раз дороже. И тем не менее он решил, что может себе позволить угостить американцев из собственного кармана, если ему не вернут деньги.

   Он не знал, понравится американцам такая еда или нет, но, по крайней мере, они с его помощью отведают настоящее шанхайское блюдо.

   – Как вкусно! – воскликнула Викки. – Вы такой заботливый.

   – С вашим знанием английского, – заявил Розенталь с набитым ртом, – вы могли бы преуспеть в Штатах.

   – Спасибо, – поблагодарил Чэнь.

   – Как завкафедрой английского языка, буду рад принять вас в нашем университете.

   – И у нас дома вы всегда будете желанным гостем, – поддержала мужа Викки, с удовольствием поедая прозрачную утиную кожицу. – Приезжайте к нам! Мы живем в Сафферне, в штате Нью-Йорк. У нас вы познакомитесь с американской кухней и напишете стихи по-английски.

   – Было бы замечательно позаниматься в вашем университете и побывать у вас в гостях. – Раньше, особенно в самом начале службы, Чэнь не раз подумывал об учебе за границей. – Может быть, как-нибудь потом… Сейчас у меня много дел здесь.

   – В вашей стране ситуация непредсказуема.

   – Все постепенно налаживается, хотя и не так быстро, как нам бы хотелось. В конце концов, Китай – огромная страна с более чем двухтысячелетней историей. Многие проблемы не решить за одну ночь.

   – Да, вы многое можете сделать для своей родины, – сказал Розенталь. – Мне известно, что вы не только замечательный поэт.

   Чэнь подосадовал на себя. Шаблонные фразы выскочили у него словно сами собой. Как будто в голове автоматически включилась кассета с записью статьи из «Жэньминь жибао». Время от времени такие клише произносить можно, в них ведь нет ничего дурного. Но совсем другое дело, когда это превращается в привычку.

   А ведь Розентали говорили искренне!

   – Не уверен, что способен на многое, – задумчиво ответил Чэнь. – Лу Ю, поэт эпохи Сун, мечтал сделать для своей родины что-нибудь великое. Мечты окрыляли его стихи, наполняли их жизнью. Однако чиновник из него получился весьма посредственный.

   – То же самое можно сказать и об У.Б. Йетсе, – кивнул Розенталь. – Он не был государственным деятелем, но рождению его лучших стихов способствовало пылкое сочувствие ирландскому освободительному движению.

   – Или пылкая страсть к Мод Тонн, женщине-политику, которую Йетс так любил, – перебила мужа Викки. – Я весьма близко знакома с любимой теорией Уильяма.

   Они дружно рассмеялись.

   Тут Чэнь заметил у двери телефон-автомат.

   Он извинился, подошел к телефону и взял лежащий тут же справочник. Пролистав страницы, он отыскал номер ресторана «Четыре моря» и попросил позвать Пэйцинь.

   – Пэйцинь, говорит Чэнь Цао. Извините, что отрываю вас от дела. Никак не мог отыскать Юя.

   – Не нужно извиняться, старший инспектор Чэнь, – ответила Пэйцинь. – Мы все так волнуемся за вас! Как у вас дела?

   – Нормально. Сейчас я работаю с американской делегацией.

   – Посещаете одну достопримечательность за другой?

   – Вот именно. Кстати, и обедаем в одном ресторане за другим. Как поживает ваш муж?

   – Он так же занят, как и вы. И тоже жалуется, что не может связаться с вами.

   – Да, сейчас это непросто. Если нужно, он – или, если получится, вы – может связаться с одним моим другом. Его зовут Лу Тунхао. Он владелец нового ресторана под названием «Подмосковье» на улице Шаньсилу. Или он свяжется с вами.

   – Хорошо. Про ресторан «Подмосковье» я слышала. Он открыт всего пару недель, но уже наделал много шуму. – Неожиданно Пэйцинь спросила: – Кстати, вы сегодня вечером будете в «Сычуаньском дворике»?

   – Да, но как… – Чэнь быстро осекся.

   – Замечательное место, – продолжала Пэйцинь, – там можно хорошо отдохнуть, попеть караоке.

   – Спасибо.

   – Берегите себя. До свидания!

   – И вы тоже. До скорого!

   На душе у Чэня стало неспокойно. Почему Пэйцинь вдруг заговорила о караоке? И почему так быстро закончила разговор? Может, ее кабинет тоже прослушивается?

   Маловероятно. А вот отель прослушивается наверняка. Именно поэтому он не стал звонить Юю оттуда. Наверное, Пэйцинь удивилась. Надо было ей сказать, что он звонит из телефона-автомата на площади возле храма Хранителя города.

   Следующий звонок он сделал Лу Иностранцу.

   Лу звонил ему на работу в тот день, когда Чэнь вернулся из Гуанчжоу. Чтобы не вовлекать Лу в беду, Чэнь тогда быстро свернул разговор, сославшись на то, что ему надо срочно убегать. По рабочему телефону они не могли спокойно поговорить.

   – «Подмосковье».

   – Это я, Чэнь Цао.

   – А, дружище! Не представляешь, как я из-за тебя переволновался – чуть не умер, правда. Я знаю, почему ты позавчера так быстро повесил трубку.

   – Не волнуйся. Я по-прежнему старший инспектор. Не о чем беспокоиться.

   – Где ты сейчас? Что там за шум?

   – Я звоню из автомата на площади Чэнхуанмяо.

   – Я все про тебя знаю. Ван говорит, у тебя неприятности. Серьезные неприятности.

   – Тебе звонила Ван?! – удивился Чэнь. – Не знаю, что она там тебе наговорила, все не настолько серьезно. Я только что чудесно позавтракал с американцами; сейчас поедем кататься на речном трамвайчике. Разумеется, для американских гостей выделили каюту первого класса. Но все же мне нужно попросить тебя об одной услуге.

   – Какой?

   – Тебе может позвонить одна женщина, точнее, жена моего напарника, ее зовут Пэйцинь. Она работает в ресторане «Четыре моря».

   – Знаю я этот ресторан. Там готовят отличную лапшу с креветками.

   – Не звони мне ни на работу, ни в отель. Если будет что-то срочное, позвони ей или приди к ней на работу. Кстати, заодно, раз уж окажешься в «Четырех морях», можешь отведать миску креветочной лапши.

   – Не беспокойся, – заявил Лу. – Я опытный ценитель. Никто ничего мне не скажет, если я буду хоть каждый день есть там лапшу.

   – Смотри, будь осторожнее!

   – Понимаю, – сказал Лу, а потом добавил: – А ты не можешь зайти ко мне? У меня к тебе тоже есть дело. Важное дело!

   – Правда? В последние несколько дней я очень занят, – ответил Чэнь. – Вот сверюсь с программой и посмотрю, что можно сделать.

   По программе после обеда они отправлялись на прогулку по реке Хуанпу.

   Чэнь уже много раз катался на речном трамвайчике, сопровождая иностранные делегации. И текст экскурсии практически выучил наизусть. Он не возражал против того, чтобы воспроизвести иностранным гостям отдельные места из путеводителей, а заодно попрактиковаться в английском. Просто повторение одного и того же все сильнее надоедало ему. Впрочем, на пристани Чэнь порадовался тому, что сопровождает важных иностранцев. К кассе выстроилась длинная очередь, а он получил заранее заказанные билеты в отдельном окошке под вывеской «Для иностранных туристов».

   Когда они стояли на палубе, вдыхая загрязненный воздух, Чэнь подслушал, как Розенталь говорит Викки: мол, жители Шанхая регулярно травятся угарным газом. Чэнь подумал: вот еще одна серьезная проблема, хотя власти города в последнее время делают многое для улучшения экологической обстановки. Но спорить не хотелось, и он промолчал.

   Как всегда, иностранных гостей разместили в особом помещении на верхней палубе. В их каюте работал кондиционер и спутниковое телевидение. По телевизору шел гонконгский боевик с Брюсом Ли – еще одна привилегия, ведь по обычным программам и в кино фильмов с Брюсом Ли не показывали. Но Розенталям не хотелось смотреть кино. У Чэня ушло довольно много времени на то, чтобы найти нужную кнопку и выключить телевизор.

   Их ни на минуту не оставляли в покое. В каюту то и дело без стука входили официанты. Улыбаясь, они предлагали иностранным гостям то напитки, то фрукты, то закуски. Китайские пассажиры, проходя мимо их двери, с любопытством заглядывали внутрь. Чэню казалось, будто они сидят в стеклянной клетке.

   Невдалеке от них всеми красками расцветала набережная Вайтань; на ней начиналась вечерняя жизнь. Внимание привлекал восточный берег, который менялся просто стремительно, – сейчас он представлял собой одну огромную стройплощадку. Ускоренными темпами возводился новый район Пудун.

   – А мне вспомнились стихи о другой реке, – сказал Розенталь. – В «Ист Коукер» Элиот сравнивает реку с суровой богиней.

   – Один древний китайский философ сравнил народ с речной водой, – сказал Чэнь. – «Вода может нести лодку, но может и перевернуть лодку».

   – Снова блуждаете по своей любимой «Бесплодной земле»? – насмешливо поинтересовалась Викки. – Жаль, если мы из-за нее не насладимся всеми красотами этой прекрасной реки.

   Долго наслаждаться беседой им было не суждено. В дверь снова постучали – потом еще несколько раз, настойчивее.

   – Волшебное представление! Первоклассное шоу! – Официант размахивал билетами, которые держал в руке. – Добро пожаловать на первую палубу.

   Как и фильм по телевизору, «волшебное представление» было еще одной привилегией. И конечно, средством не дать иностранцам побыть наедине. Отказаться посетить представление после столь настойчивого приглашения было невежливо.

   Никакой сцены не было. Просто часть палубы отгородили стойками, а между ними протянули шнур. На палубе уже собрались зрители. В центре фокусник пылко махал волшебной палочкой.

   Дверца распахнулась, и на палубу вышла молодая женщина, очевидно ассистентка фокусника. Фокусник коснулся волшебной палочкой ее плеча, и женщина вмиг сделалась неподвижной; она как будто застыла в холодном голубом свете. Когда фокусник приблизился к ней, она упала к нему в объятия. Держа ее одной рукой, он медленно поднял ее вверх. Она лежала, вытянувшись, и ее длинные черные волосы волочились по полу, подчеркивая ее стройную шею, почти такую же белую, как корень лотоса. И такую же безжизненную. Затем фокусник закрыл глаза, сосредотачиваясь. Под приглушенную барабанную дробь он скользящим движением выпростал из-под ассистентки руку, и ее тело осталось в воздухе на целую секунду. Зрители зааплодировали.

   Значит, вот что такое гипноз любви. Подходящая метафора. Зачарованная. Беспомощная. Неужели и Гуань Хунъин тоже была такой? Невесомая, бесплотная, обыкновенный реквизит, игрушка в руках У?

   Чэнь вспомнил о Ван.

   В любви возможно все. Неужели он тоже был таким влюбленным?

   Ответа он не знал.


Над Рекою дожди и туман-Туман, над Рекою пышна трава,
Там Шесть Династий прошли, как сон, и птичий напрасен плач [15].

   Почему он вспомнил эти строки, написанные Вэй Чжуаном? Официально считается, что речь в стихах идет о политике, но Чэню казалось, что критика ошибается. Вэй Чжуан писал о женщине и любви. Ради любви женщина готова на все. Как Ван, которая проявила настоящую смелость тогда, у него дома – и в другую ночь, в телефонной будке.

   А несколько лет назад так же повела себя Гуань, которая отдалась инженеру Лаю, прежде чем расстаться с ним…

   Когда «волшебное представление» закончилось, Чэнь не сразу отыскал Розенталей, которые затерялись в толпе зрителей. Поднявшись наверх, он увидел, что супруги-американцы стоят, облокотившись о перила, и смотрят, как белые барашки волн разбиваются о борт. Они его не заметили. Чэнь решил ненадолго оставить их наедине и заодно сходить вниз за сигаретами.

   Спустившись, он увидел ассистентку фокусника. Она сидела на табурете у подножия трапа. Она успела снять свой облегающий блестящий костюм и выглядела сейчас намного старше. Лицо в морщинах, волосы тусклые. На соседнем табурете, ссутулившись, сидел и сам фокусник. С ним произошла еще более разительная перемена. Сняв грим, он превратился в лысого пожилого мужчину с большими мешками под глазами. Выглядел он довольно неряшливо – галстук распущен, рукава закатаны, шнурки не завязаны. Куда подевалось волшебство? Но Чэню показалось, что оба – и фокусник, и ассистентка – расслаблены, чувствуют себя непринужденно. Они по очереди пили из стакана какой-то напиток розового цвета. Скорее всего, они муж и жена. Закуривая, Чэнь подумал: на сцене они обязаны играть роль. Когда же занавес падает, можно снять маску и стать самими собой.

   Мир – это сцена; сцен может быть много.

   Так бывает у всех.

   Так было и у Гуань.

   На людях ей приходилось постоянно носить маску передовика производства; ничего удивительного, что в личной жизни она предпочла другую роль.

   Сигарета дотлела до фильтра, а он и не заметил.

   – Все прекрасно, – заявил Розенталь, когда они встретились в каюте.

   – Вы успели насладиться уединением? – поинтересовалась Викки.

   – Слово «уединение» трудно переводится на китайский.

   Чэнь несколько раз спотыкался на этом слове. Перевести английское «уединение» на китайский можно только описательно, словосочетанием или даже целой фразой.

   На обратном пути в гостиницу Розенталь поинтересовался, какова программа на вечер.

   – На сегодня – ничего особенного, – ответил Чэнь. – В программе написано «свободное время», поэтому вы можете заниматься чем вам угодно. А в половине девятого мы идем в «Сычуаньский дворик», где будем петь караоке.

   – Замечательно, – оживился Розенталь, – значит, сегодня наша очередь угощать вас ужином. Выберите хороший китайский ресторан.

   Чэнь предложил поужинать в ресторане «Подмосковье».

   И не только потому, что он много раз обещал Лу Иностранцу посетить его ресторан. Возможно, в «Подмосковье» он что-то узнает от Пэйцинь. Поскольку он будет вместе с иностранцами, сотрудники общественной безопасности не сочтут его поведение подозрительным, а Лу получит какую-никакую прибыль. Потом можно даже написать статью «Розентали в Шанхае» и упомянуть о ресторане «Подмосковье».

   «Подмосковье» не обмануло его ожиданий. Ресторан и вправду оказался замечательным – Лу не преувеличивал. Фасад, похожий на дворец; золотой купол; панорамные фотографии на стенах. Лу совершенно преобразил когда-то заштатный ресторанчик. У входа гостей встречала высокая светловолосая русская девушка. Талия ее была тонка, как ствол русской березки из песни, популярной в шестидесятых годах.

   – Кажется, современные экономические реформы на самом деле преобразуют Китай, – заметил Розенталь.

   Чэнь кивнул. Частные предприятия, вроде ресторана Лу, в последнее время действительно вырастают, как бамбуковые побеги после дождя. Сейчас один из самых популярных лозунгов звучит на китайском как «Сян цянь кань», то есть «Следи за деньгами». В семидесятых годах, когда иероглиф «цянь» писался по-другому, лозунг можно было перевести как «Смотри в будущее!».

   По залу разгуливали пышнотелые блондинки в мини-юбках; судя по всему, ресторан процветал. Все столики были заняты. Среди посетителей Чэнь заметил и нескольких иностранцев.

   Розенталей и Чэня отвели в отдельный кабинет. Белоснежная скатерть, сверкающие бокалы, полированные канделябры и тяжелые столовые приборы – такими не погнушались бы есть и цари в Зимнем дворце.

   – Зарезервировано для самых почетных гостей, – горделиво объявил Лу, собственноручно открывая для них бутылку водки.

   Водка оказалась неподдельной. А еще Лу подал им икру. Обслуживали их безупречно. Русские официантки держались предупредительно, подавая блюда так незаметно, словно их и не было.

   – Чудесно, – кивнула Викки.

   Розенталь предложил тост:

   – За китайскую экономическую реформу!

   Все подняли бокалы.

   Когда Лу Иностранец извинился и вышел, Чэнь проводил его в комнату отдыха.

   – Как я рад, приятель, что сегодня ты смог ко мне выбраться, – сказал покрасневший от водки Лу. – Я очень беспокоюсь за тебя с тех пор, как позвонила Ван.

   – Значит, ты в курсе.

   – Да, если все, что говорила Ван, правда – а по-другому и быть не может.

   – Не волнуйся. Партия по-прежнему доверяет мне, иначе сегодня я не пришел бы к тебе с американскими гостями.

   – Я знаю, что ты не хочешь делиться со мной подробностями – совершенно секретно, интересы партии, ответственность полицейского и так далее, – сказал Лу. – Но может, послушаешь, что я хочу тебе предложить?

   – А что ты хочешь мне предложить?

   – Бросай свою работу и становись моим партнером. Я все обсудил с Жужу. Знаешь, что она сказала? «Даже не притрагивайся ко мне больше, если не поможешь старшему инспектору Чэню!» Правда, верная жена? И дело не только в том, что ты прислал нам на свадьбу лимузин с красным флагом, и не в том, что ты замолвил за нее словечко, когда она решила поменять место работы. Ты всегда был нам самым лучшим другом. Я уж не говорю о том, что без тебя нам не удалось бы купить «Подмосковье». Жужу согласна со мной: без тебя мы бы не преуспели.

   – Очень мило с ее стороны, что она так считает. И с твоей стороны тоже.

   – Послушай, я собираюсь открыть еще один ресторан, на сей раз интернациональный – там будут и американские гамбургеры, и русские щи, и картофель фри, и немецкое пиво. На самом деле международный ресторан. А ты будешь его управляющим. Мы с тобой станем равноправными партнерами. Пятьдесят на пятьдесят. Ты уже внес свою долю, дав мне заем. Если ты согласен, я нотариально засвидетельствую соответствующие документы.

   Чэнь развел руками:

   – Я ведь совершенно не разбираюсь в бизнесе. Как же я стану твоим партнером?

   – В бизнесе разбираться не обязательно, – заявил Лу. – Главное – вкус. А он у тебя есть. Ты настоящий гурман, а для ресторатора это самое главное. Да и твой замечательный английский здесь пойдет только в плюс.

   – Спасибо тебе за великодушное предложение, но давай обсудим его как-нибудь в другой раз. Меня ждут американцы.

   – Подумай о моем предложении, дружище. И ради меня, кстати, тоже.

   – Подумаю, – обещал Чэнь. – А теперь скажи, представилась тебе возможность потолковать с Пэйцинь?

   – Да. Как только я повесил трубку, сразу и пошел к ней в «Четыре моря». Заодно съел миску лапши с жареным угрем. Вкус изумительный!

   – Что она тебе сказала?

   – Почти ничего. Она очень сдержанна – настоящая жена полицейского. И потом, в ресторане было столько народу. Но она упомянула о том, что сегодня ты идешь на вечеринку с караоке.

   – Ясно, – кивнул Чэнь. Надо обязательно уговорить Розенталей пойти туда. – Больше ничего?

   – Ну да. А теперь послушай меня. Ван но-настоящему волнуется за тебя. Позвони ей – если сочтешь нужным.

   – Конечно позвоню.

   – Славная девушка. Мы хорошо с ней поговорили.

   – Знаю.

32

   Пэйцинь все больше нервничала. Она сидела одна за столиком в «Сычуаньском дворике» и наблюдала за тем как тают пузырьки в ее бокале.

   В первую секунду, войдя в ресторан, она даже растерялась. Обстановка живо напомнила ей о прошлом. Вот она снова в импровизированной трапезной с бамбуковым полом, бамбуковыми стенами и разнообразными бамбуковыми украшениями. Прислуживали официанты и официантки, одетые в пестрые дайские костюмы. На небольшой бамбуковой сцене в конце просторного зала оркестр исполнял дайские мелодии. Пока они с Юем перевоспитывались в Юньнани, Юй несколько раз приглашал ее посмотреть на дайские праздники. Тамошние девушки танцевали очень грациозно; ножные браслеты посверкивали в лунном свете. Они пели как жаворонки, и их длинные юбки развевались, словно во сне. Один или два раза крестьяне-дайцы приглашали их к себе домой. Там они беседовали с хозяевами, сидя на корточках на бамбуковых верандах, и пили из бамбуковых чашек. Однако они, гости, ни разу не танцевали.

   Пэйцинь достала из сумки зеркальце и посмотрела на себя. То же отражение она видит и дома, но зеркальце оказалось слишком маленьким. Она встала, чтобы посмотреться в большое настенное зеркало. Пригладила волосы пальцами, повертелась, пытаясь разглядеть себя с разных сторон. Она решила, что еще вполне ничего, несмотря на то что у нее все время было странное чувство: из зеркала на нее смотрит какая-то чужая женщина – незнакомка в новом платье. Платье ей дала подруга, владелица ателье мод. Пришлось немного ушить в талии, зато теперь выгодно подчеркивается ее стройная фигура. Пэйцинь невольно вспомнилась пословица: «Глиняную статуэтку Будды нужно пышно позолотить, а женщину – красиво одеть».

   Однако, оглядевшись по сторонам, Пэйцинь поняла, что она, пожалуй, несколько переусердствовала. Сидевшие за соседним столиком девушки были одеты настолько скудно, что их груди провокационно просвечивали сквозь прозрачные блузки и футболки с низкими вырезами. На длинных ногах девушек были потертые джинсы. Одна просто завернулась в кусок материи наподобие того, как оборачивались девушки-дайки, купаясь в реке.

   Для Пэйцинь прошлое и настоящее наложились друг на друга. Вдруг она заметила Юя, который направлялся к ней. Пол у входа в ресторан также был из бамбука. Ей показалось, будто она слышит, как под ногами мужа поскрипывают половицы – тот же самый звук, который она слышала по ночам много лет назад. На Юе был темный костюм, галстук с цветочным рисунком, солнечные очки. Кроме того, он наклеил фальшивые усы. Он тоже поймал ее взгляд и улыбнулся. Пэйцинь уже собралась поздороваться с мужем, как вдруг заметила, что он не смотрит в ее направлении. Его взгляд был устремлен куда-то в противоположный конец зала.

   Она все поняла. Он не хочет, чтобы их видели вместе – чтобы не навлекать на них неприятности. Теперь Юй стал ей еще ближе, чем раньше. Именно его прямота и честность заставляли его продолжать расследование, несмотря ни на что, а ее привязывали к нему.

   Заиграла музыка. Юй прошел через весь зал к столику у барной стойки. Пэйцинь решила, что он собирается купить себе напиток. Но вместо того он пригласил потанцевать какую-то девицу. Та встала из-за столика с безразличным видом, но, оказавшись на танцплощадке, всем телом прижалась к своему партнеру.

   Юя нельзя было назвать прирожденным танцором. Это Пэйцинь разглядела даже издали. На работе всех полицейских обязали посещать танцевальный кружок, но Юй никогда особенно не стремился применить полученные знания на практике. Девица, которую он пригласил, была почти такой же высокой, как и он сам. На ней было черное платье рубашечного покроя и черные босоножки без задников; ее движения были замедленными и томными, как будто только что встала из постели. Несмотря на неуклюжесть партнера, она легко двигалась в его объятиях и что-то шептала ему, прикасаясь к нему грудью. Он кивнул. Тогда девица стала прищелкивать пальцами и завертела бедрами.

   – Бесстыжая, наглая потаскушка! – пробормотала Пэйцинь себе под нос. Юя она не винила; он не имел права возбуждать подозрения, оставшись один. Но тем не менее смотреть, как он обнимает какую-то наглую девчонку, было неприятно.

   Тем временем зазвучала другая мелодия. Через скрытые динамики понеслась музыка джунглей – барабаны, флейты, – и на танцпол высыпало больше посетителей.

   Во время короткой паузы перед следующим танцем Пэйцинь пошла к бару, чтобы принести себе попить. Юй сидел за столиком и, подавшись вперед, беседовал о чем-то с высокой девицей, которая соблазнительно улыбалась ему, скрестив длинные ноги и демонстрируя полоску ослепительно-белой кожи на бедрах.

   Пэйцинь стояла всего в нескольких шагах от них. Против ее воли взгляд ее то и дело падал на парочку. Она понимала, что ведет себя по-детски, но ничего не могла с собой поделать.

   Неожиданно, словно из ниоткуда, к ней подошел молодой человек с рыжеватыми бакенбардами. Поклонился и пробормотал нечто похожее на приглашение. Не дожидаясь ответа, он схватил ее за руку. Хотя Пэйцинь было очень и очень не по себе, она следом за своим кавалером вышла на танцпол и задвигалась в танце, механически вовремя поворачиваясь в такт музыке, в то же время пытаясь сохранить между собой и партнером безопасное расстояние.

   Ее кавалеру было лет двадцать пять – двадцать восемь; высокий, мускулистый, загорелый. На нем была рубашка поло и джинсы фирмы «Ли». На шее висела толстая золотая цепь. Симпатичный и вроде не нахальный. Зачем такому молодому человеку танцевать с пожилой женщиной? Пэйцинь сама изумлялась.

   От него явственно пахло пивом.

   – Я здесь первый раз, – призналась она. – Никогда раньше не танцевала.

   – Да ладно, что тут такого? – отозвался ее кавалер, и рука его скользнула ниже ее талии. – Просто двигайся под музыку, и все… Пусть твое тело слушается музыки.

   От смущения она наступила ему на ногу.

   – Ты забыл сказать, что мне надо делать ногами, – сказала она, извиняясь.

   – Для новичка ты двигаешься совсем не плохо, – покровительственно заметил юноша.

   Пэйцинь понемногу успокаивалась. Партнер кружил ее все быстрее и быстрее. Быстро глянув через плечо молодого человека, она заметила, что Юй со своей спутницей тоже вышел танцевать. Девица буквально повисла у Юя на шее. Ее голые руки были похожи на змей.

   – Ты прирожденная танцорша. – Когда музыка кончилась, молодой человек дружелюбно ухмыльнулся. – Правда-правда! У тебя здорово получается. – Он отошел, чтобы принести им обоим попить. Пэйцинь вздохнула с облегчением, заметив, что у барной стойки к ее кавалеру подошла какая-то девушка и потянула его за цепь.

   Пэйцинь с большой осторожностью пробралась сквозь толпу назад к своему столику, стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание. Однако это не помешало ей увидеть, что Юй уже общается с какой-то другой женщиной.

   Именно в ту минуту она заметила, как в зал входит старший инспектор Чэнь вместе с парой американцев.

   Внезапно Пэйцинь показалось, будто она участвует в кино, которое она видела много лет назад, – Даоцзинь, молодая героиня, под покровом ночи расклеивает листовки ради своего любимого, коммуниста Лу Цзячуаня. Тихий переулок, вокруг лают собаки, вдалеке завывают сирены. В ту ночь Даоцзинь не до конца понимала, что делает; впрочем, сегодня Пэйцинь тоже ничего не понимала. Достаточно лишь знать, что она помогает мужу – и то, что она поступает правильно.

   Американцы тоже пошли на танцплощадку. Несмотря на пожилой возраст, двигались они очень грациозно. Чэнь остался за столиком, один, при мерцающем желтоватом свете одинокой свечки.

   Как он не похож на ее мужа – почти его полная противоположность во всем. Тем не менее они подружились.

   Пэйцинь встала и двинулась к нему. Увидев ее, Чэнь явственно удивился, однако поспешно вскочил с места.

   – Позвольте вас пригласить, – улыбнулась Пэйцинь.

   – Почту за честь. – Шепотом Чэнь добавил: – Как вы здесь оказались?

   – Вы же сами оставили Гуанмину билеты! Он тоже здесь, но хочет, чтобы с вами поговорила я.

   – Но ему вовсе не нужно было… – Чэнь помолчал, а потом заговорил громче: – Вы просто прелесть!

   Она поняла, что его слова предназначены для ушей посторонних. Улыбаясь, она взяла Чэня за протянутую руку.

   Чэнь оказался не настолько одаренным, как ее первый партнер, но сейчас играли тустеп, чувственный и медленный, и им обоим было нетрудно танцевать. Пэйцинь очень помогли только что усвоенные навыки. В самом деле, как и говорил ее предыдущий партнер, надо просто слушать музыку, и тело само сделает все, что нужно.

   – Юй просил кое-что передать вам, – зашептала Пэйцинь почти в самое ухо Чэня. – Он нашел свидетеля, который видел У Сяомина в округе Цинпу в ночь убийства.

   – В округе Цинпу?

   – Да, Цинпу, километрах в восьми от места преступления, на бензоколонке. У заехал туда заправиться. Он был на белом «лексусе», а свидетель – работник бензоколонки, он хорошо разбирается в марках машин. Кроме того, у него сохранилась копия талона, который дал водитель, чтобы получить бензин с пятидесятипроцентной скидкой. На талоне записан регистрационный номер машины.

   – Просто невероятно!

   – И еще…

   – Сегодня вы просто обворожительны, – заявил Чэнь, обаятельно улыбаясь. – Совершенно обворожительны!

   – Спасибо. – Пэйцинь вспыхнула, несмотря на то что понимала: комплимент предназначен для посторонних ушей. А все-таки приятно, когда тебе говорят комплименты! Особенно когда предназначенный тебе комплимент слышит мужчина, что сидит у тебя за спиной. Если верить Юю, старший инспектор Чэнь не раз говорил своему подчиненному, как ему повезло со спутницей жизни.

   Затем Пэйцинь отругала себя за такие мысли. Она просто помогает мужу. Точка. И что на нее вдруг нашло? Она неисправима! Должно быть, слишком часто перечитывает «Сон в Красном тереме». Пэйцинь опустила голову, чтобы скрыть румянец. Но призналась себе, что вечер просто замечательный. И оттого, что рука старшего инспектора Чэня лежит у нее на талии, ей приятнее, чем она ожидала. Впрочем, и раньше, танцуя с незнакомым молодым человеком, она тоже испытывала приятное волнение.

   А еще Юй допросил Цзян Вэйхэ и Нин Цзин, – поспешно сказала она.

   – Кто такая Нин Цзин?

   – Еще одна подружка У Сяомина. Про нее Юю рассказала Цзян.

   – Почему?

   – Цзян ничего не знала об отношениях Гуань и У. Нин стала подружкой У после Цзян, вот Цзян и решила, что Нин, возможно, что-то известно о Гуань.

   – А ей действительно известно? – Чэнь широко улыбнулся встречной паре, которая едва не столкнулась с ними.

   – Не очень много. Но Нин встречала Гуань на вечеринке в доме У.

   – Вы великолепно танцуете, – сказал Чэнь, живо взглядывая поверх ее плеча.

   – Спасибо. – Пэйцинь снова вспыхнула.

   Они задвигались быстрее. Из-за постоянно мелькающих огней все стало странным; как во сне. Немного поколебавшись, Чэнь крепче прижал Пэйцинь к себе.

   – Это еще не все…

   – Большой шаг!

   – Вот как. – Она не поняла, к чему относятся его слова. – Что такое «большой шаг»?

   – Дайте подумать…

   Разговор постоянно прерывался. Как только рядом с ними оказывались другие, Чэнь тут же менял тему. В танцевальном зале пары постоянно сталкивались. Из-за шума Пэйцинь было непонятно, слышит ли Чэнь ее шепот.

   Затем Чэнь познакомил ее с пожилым американцем, которого он сопровождал. Американец тут же пригласил ее танцевать.

   – Вы очень красивая, – сказал американец по-китайски.

   – Спасибо, – ответила она по-английски. Английским она вот уже несколько лет – с перерывами – занималась на вечерних курсах. Главным образом ради сынишки. По крайней мере, она всегда может помочь Цинь-Циню с уроками. И сейчас Пэйцинь стало приятно, что она в состоянии обменяться со своим американским партнером парой самых простых фраз на его языке.

   Старший инспектор Чэнь тоже с кем-то танцевал.

   Пэйнииь поняла: так нужно. Это ради Юя. И ради нее самой.

   Когда она вернулась к себе за столик, ее газировка стала теплой. Она слегка тряхнула головой, глядя в сторону Юя. Увидел ли он ее жест, разгадал ли его значение? Пэйцинь отвела со лба прядь волос.

   На сцену вышла девушка-дайка и объявила конкурс «Пойте с нами!», или пение караоке.

   Несколько человек проворно втаскивали на сцену телевизор. На большом экране молодые влюбленные дайцы плескались в реке и пели; внизу экрана шли субтитры.

   Пэйцинь растерялась. Она понятия не имела, как передать оставшиеся сведения старшему инспектору Чэню. Она заметила, что к нему обращается официантка. Он внимательно слушал ее, а потом обменялся несколькими словами с парой американцев. Оба кивнули. К ее удивлению, мистер Розенталь подошел к ее столику. За ним следовал Чэнь, который переводил его слова.

   – Мы приглашаем вас спеть с нами караоке в отдельном кабинете.

   – Что?!

   – По мнению профессора Розенталя, для караоке нам нужна партнерша, – сказал Чэнь. – Кроме того, профессор считает, что вы очень хорошо говорите по-английски.

   Пэйцинь покачала головой:

   – Но я никогда в жизни не пела караоке, а по-английски могу произнести лишь пару самых простых предложений.

   – Не волнуйтесь, – успокоил ее Чэнь. – Я буду вам переводить. А в отдельном кабинете нам никто не помешает говорить.

   – А, понятно.

   Пэйцинь давно заметила, что с одной стороны устроены бамбуковые навесы, отделенные от общего зала перегородкой. Она решила, что навесы – просто декорация, изображающая типичные дайские жилища. Оказалось, однако, что навесы и есть отдельные кабинеты.

   Пол в кабинете, куда их провели, был устлан роскошными коврами. На стене – телевизор и видеомагнитофон, на столе, вокруг которого стоят кожаные диваны, лежат два микрофона. Посередине стола – корзинка с фруктами.

   Те кто хотел участвовать в конкурсе, должны были заплатить вступительный взнос, а потом им предстояло выбрать какую песню они будут исполнять. Но из-за того, что в зале собралось довольно много народу, каждому участнику приходилось довольно долго ждать своей очереди. Кроме того, в зале пение заглушал фоновый шум.

   – Должно быть, отдельный кабинет и обслуживание стоит очень дорого, – сказала Пэйцинь. – Вам придется за это платить?

   – Да, дорого, – кивнул Чэнь. – Но, поскольку мы с официальной делегацией, все расходы за счет государства.

   – Мы здесь впервые, – сказал мистер Розенталь. – Мы слышали, что караоке очень любят в Японии; видимо, у вас оно тоже пользуется популярностью.

   – Такое пение тесно связано с нашей культурой, – объяснил Чэнь. – Мы считаем, что петь на публике без музыкального сопровождения слишком самоуверенно.

   – А может, мы просто не слишком хорошо поем, – сказала Пэйцинь и сделала паузу, чтобы Чэнь ее перевел. – Но, если есть музыкальное сопровождение, отсутствие голоса не так заметно!

   – Да, мне так больше нравится – потому что я тоже не пою как жаворонок, – улыбнулась миссис Розенталь.

   Официантка принесла им «песенное меню» на английском и китайском языках. Под каждой песней стоял порядковый номер. Им всего лишь нужно было нажать на соответствующую цифру на пульте дистанционного управления. Чэнь выбрал американцам несколько песен, чтобы они спели дуэтом.

   Когда Пэйцинь и Чэнь склонились над списком, притворившись, будто обсуждают, что им выбрать, ей наконец удалось передать Чэню копию талона на бензин и запись разговора Юя с Ян Шухуэем, работником бензоколонки, а также записи бесед Юя с Цзян и Нин.

   Чэнь внимательно выслушал ее до конца, что-то помечая для себя на салфетке, и сказал:

   – Попросите Юя, чтобы он пока ничего не предпринимал. Как только я завершу работу с делегацией, я займусь нашим делом.

   – Юй просит вас быть очень осторожным.

   – Хорошо, – кивнул Чэнь. – И никому ничего не говорите. Даже секретарю парткома Ли.

   – Может, я смогу помочь вам чем-то еще? Старый Охотник тоже рвется в бой. Сейчас у старика есть временная работа – он помогает транспортной полиции и поэтому сейчас патрулирует не рынки, а улицы.

   – Нет, пожалуйста, ничего не делайте – ни вы, ни Старый Охотник. Это слишком… опасно, – сказал Чэнь. – И потом, вы и так очень нам помогли. Не знаю, сумею ли когда-нибудь отблагодарить вас.

   – Не нужно меня благодарить. – Пэйцинь покачала головой.

   – Возможно, Лу еще заглянет к вам в ресторан – он у нас известный гурман и любитель лапши.

   – У нас много постоянных клиентов. Я знаю, как обходиться с такими гурманами, как он.

   Их разговор снова резко оборвался. Мистер Розенталь посмотрел на часы. Чэнь объяснил Пэйцинь, что на следующий день у американцев запланирована обширная программа.

   Когда они вышли из отдельного кабинета, публика уже начинала расходиться. Юй тоже ушел. Может, действительно пора. А может, ему неприятно видеть, что его жена пользуется популярностью у других мужчин – включая его начальника и пожилого американца.

   Пэйцинь тепло распрощалась со старшим инспектором Чэнем и Розенталями.

   Вечер для нее прошел замечательно. Если ей чего-то и не хватало, то только общества мужа. Она бы с большим удовольствием потанцевала и попела с ним. Из-за столика у входа поднялся какой-то коротышка. Он вышел из зала следом за Чэнем и иностранцами. Возможно, она чересчур подозрительна, но все же, перед тем как выйти и отправиться на поиски Юя, Пэйцинь убедилась в том, что за ней никто не следит.

   Ночной ветерок приятно холодил лоб и щеки. Юй курил, стоя под цветущим кизиловым деревом. Он так и не снял солнечные очки. За его спиной Пэйцинь заметила черную машину. К ее удивлению, из окошка высунулся Ши Цюн и помахал ей. Ши Цюн был старым другом – он вместе с ними был в Юньнани. После возвращения в Шанхай Ши устроился водителем на нефтеперерабатывающий комбинат.

   Некоторых других посетителей тоже ждали автомобили. Кроме того, «дачжун» Ши нельзя было назвать роскошным. Совместная продукция Шанхая и фирмы «Фольксваген». И все же Пэйцинь ужасно обрадовалась. Прекрасное окончание такого вечера. Юй обо всем позаботился – он такой романтик!

   Сейчас нет ничего отвратительнее, чем толкаться в автобусе – особенно в такую летнюю ночь, да еще если учесть, что платье на ней чужое.

   Высокая девица тоже вышла из зала; при виде машины она с новым интересом заулыбалась Юю, однако, заметив, что Юй открыл дверцу для Пэйцинь, девица высокомерно зашагала прочь.

   – Хорошо повеселились? – спросил Ши.

   – Да. Спасибо за машину!

   – Всегда пожалуйста, – ухмыльнулся Ши. – По словам твоего мужа, ты сегодня пользовалась бешеным успехом. Вот ему и пришлось караулить тебя у входа.

   – Не в том дело, – улыбнулась в ответ Пэйцинь, – ему просто захотелось покурить на улице.

   По дороге домой Юй вовсе не говорил с ней о деле. Она тоже. Они обсуждали песни, которые пели сегодня – пусть и не вместе. Пэйцинь не надо было напоминать, что при Ши необходимо соблюдать осторожность.

   Она легко провела рукой по белой рубашке мужа. Он сам выгладил ее, готовясь к походу в ресторан.

   – Надо же! Совсем неплохо получилось! – Она склонила голову набок и улыбнулась чуть насмешливо.

   Сейчас, когда Юй крепко сжимал ее руку на заднем сиденье машины, Пэйцинь казалось, что ей больше ничего не надо для счастья.

33

   В понедельник старший инспектор Чэнь вернулся в управление.

   Номинально Чэнь по-прежнему считался начальником особой бригады. Почти все сослуживцы дружелюбно здоровались с ним, но он уловил легкую перемену в отношении. Никто не заговаривал о деле Гуань; все заводили лишь легкие, ни к чему не обязывающие светские разговоры. Наверное, всем уже известно, что расследование приостановлено.

   Ему сказали, что комиссар Чжан взял отпуск, но никто не знал, надолго ли он уехал и куда направился.

   Следователь Юй находился в командировке, то есть был как и он, временно отстранен от дела.

   Вскоре позвонил секретарь парткома Ли.

   – Товарищ старший инспектор, с возвращением! Вы прекрасно потрудились. Американские гости только что прислали факс, в котором выражают свою благодарность особенно вам за ваш нелегкий труд. Они о вас очень высокого мнения.

   – Спасибо за добрые слова.

   Однако похвальный отзыв американцев может сыграть на руку тем, кто считает, будто он подпал под влияние западной буржуазной культуры.

   – Пока отдыхайте, – посоветовал Ли. – Через пару дней мы обсудим, что вам делать.

   Голос секретаря парткома звучал спокойно и неторопливо, но его слова лишь укрепляли подозрения Чэня.

   – Хорошо, – сказал он, – но меня и так не было на работе несколько дней.

   – Не перерабатывайте, молодой человек. Мы всерьез считаем, что вам необходимо отдохнуть.

   – Отпуск мне не требуется, товарищ секретарь парткома. Я и так вдоволь насмотрелся достопримечательностей и спектаклей.

   – Не волнуйтесь, товарищ старший инспектор Чэнь. На следующей неделе я обязательно вызову вас к себе.

   Речь секретарь парткома, как всегда, обтекаема и уклончива. О деле он ни разу не упомянул. Оба прекрасно понимали: не стоит обсуждать его по телефону.

   Он ничего не мог предпринять по делу Гуань; однако Чэнь ни на чем по-настоящему не мог сосредоточиться. На столе лежали документы, скопившиеся за время его отсутствия. Его всегда обременяла необходимость расписываться на партийных циркулярах после прочтения. В висках снова запульсировала кровь. Он выдвинул ящик и достал оттуда флакон с аспирином. Высыпал на ладонь две таблетки, проглотил, запил водой. Оглядел свой кабинетик. Почти все сотрудники ушли обедать. Заперев дверь, Чэнь достал кассету на которой был записан разговор Юя с Цзян. Он снова прослушал запись от начала до конца.

   Если Цзян нашла порнографические снимки, значит, их мог найти и кто-то другой – например, Гуань. Цзян отнеслась к своей находке достаточно спокойно, в конце концов, она ведь художница-авангардистка. Интересно, а как на ее месте отреагировала бы Гуань? Ведь Гуань хотела заполучить У только для себя одной!

   Что бы она предприняла в таком случае?

   Посмотрев на часы, Чэнь спустился в столовую. Она закрывалась через полчаса. Купил себе маленькую порцию лапши и отбивную, тушенную в соевом соусе. Столовая была переполнена, однако ему без труда удалось найти отдельный столик. Сотрудники старались держаться от него подальше. Никто не хотел сесть с ним. Чэнь их не винил. Все дело в политике.

   Однако позже, когда он уже заканчивал обедать, к нему подсел Малыш Чжоу с миской свинины в кисло-сладком соусе и риса.

   – А вы немного едите, – заметил Малыш Чжоу.

   – Успел наесться с американцами, – объяснил Чэнь.

   – Ах эти банкеты! – Малыш Чжоу рассмеялся. – Что-то вы и выглядите сегодня неважно.

   – Все в порядке, просто голова побаливает.

   – Сходите в баню и полежите в горячей воде. Когда пропотеете, завернитесь в толстую простыню, выпейте большую чашку имбирного чая и сразу станете как новенький!

   – Да, наверное, это полезно – особенно травяной чай. Потом Малыш Чжоу шепотом добавил, подавшись вперед и делая вид, что смахивает крошки со стола:

   – Вчера вечером я возил секретаря парткома Ли на собрание. В машину ему позвонили.

   – И что?

   – Не у многих есть сотовый номер Ли. Вот мне и стало любопытно. И я услышал, что в разговоре пару раз упоминали ваше имя.

   – В самом деле?

   – Я как раз ехал по эстакаде номер один. Там движение просто сумасшедшее, и всех подробностей разговора я не уловил. Ли вроде бы сказал… кажется… «да, вы правы товарищ старший инспектор Чэнь очень хорошо работает он прекрасный, преданный молодой кадр». Что-то в таком роде.

   – Малыш Чжоу, вы, наверное, шутите!

   – Нет, не шучу. Именно это я и услышал. Кто бы ни позвонил Ли, должно быть, он занимает высокое положение. Ли говорил с ним так почтительно!

   – А когда мое имя упомянули во второй раз?

   – Я еще больше насторожился, но не понял точно, о чем они говорили. По-моему, речь зашла о какой-то молодой женщине из Гуанчжоу. В общем, что виноваты не вы, а она. И Ли снова пытался замолвить за вас словечко, а потом согласился со своим собеседником.

   – Они еще говорили о той женщине?

   – Вроде бы у нее неприятности – то ли ее арестовали, то ли еще что – за незаконное занятие проституцией.

   – Ясно. Большое спасибо, Малыш Чжоу, но вам не следовало так рисковать ради меня.

   – Даже не думайте, товарищ старший инспектор! – Помолчав, Малыш Чжоу добавил: – Я за вас и всегда был на вашей стороне с самого первого дня, как работаю в управлении. И не потому, что вы меня сюда устроили, а потому, что вы делаете нужное дело. Ваш и мой приятель, Лу Иностранец, поклялся, что разобьет мне машину, если я не помогу вам. Вы ведь знаете, каким он иногда бывает! Если я разузнаю что-то еще, то обязательно сообщу вам. Только будьте осторожнее!

   – Да, спасибо за заботу. – Затем Чэнь возвысил голос: – На самом деле я как раз собираюсь в обеденный перерыв зайти в аптеку, в отдел лекарственных трав.

   Однако, выйдя из здания управления, Чэнь свернул в переулок и подошел к будке, где размещалась своеобразная «телефонная станция» – такая же, как и в переулке Цинхэ. Оглянувшись, он убедился, что за ним не следят, и зашел в будку. Ему кивнул служитель – инвалид; он закашлялся, приложив ладонь ко рту. Чэнь набрал номер Лу Иностранца.

   – Ты меня разоришь, товарищ старший инспектор! – пожаловался Лу.

   – Как это?

   – Там такая вкусная лапша с жареным угрем! Бульон жирный, наваристый, много ветчины и зеленого лука, но уж очень дорого, – пояснил Лу. – Двенадцать юаней за миску. Я хожу туда каждое утро.

   – А, ты имеешь в виду ресторан «Четыре моря»! – Чэнь вздохнул с облегчением. – Ну, я за тебя спокоен. Сегодня у тебя полные карманы денег, и ты можешь себе позволить пировать, как настоящий миллионер-хуацяо.

   – Лапша того стоит, приятель! Кстати, у меня для тебя есть важные сведения.

   – Что такое?

   – Старый Охотник, папаша твоего напарника, заметил, что в квартале, где живет У, ездит белая машина. Новенький «лексус», совсем как машина У. Поскольку он временно исполняет обязанности регулировщика уличного движения, старик расположился в районе улицы Хэньшаньлу. У сейчас нет в Шанхае, вот старику и стало интересно, кто ездит на его машине.

   – Да, за той машиной имеет смысл последить. Передай ему, пусть запишет номер, – сказал Чэнь.

   – Старик готов на все. Пэйцинь говорит, он просто рвется помочь. Кстати, она сама тоже. Прекрасная жена, – заявил Лу и после паузы добавил: – И вот еще что. Не забудь перезвонить Ван. Она уже несколько раз мне звонила – все волнуется за тебя. Она говорит, ты знаешь, почему она не связывается с тобой лично.

   – Да, знаю. Я позвоню ей сегодня.

   Чэнь позвонил Ван, но оказалось, что ее отправили на задание. Он не стал ничего ей передавать. Ему даже стало легче, когда выяснилось, что Ван нет на месте. Что он может ей сказать?

   Потом он проверил сообщения, пришедшие на его автоответчик. Аппарат зафиксировал только одно – от Оуяна из Гуанчжоу.

   Жаль, что не застал тебя сегодня. Как мне недостает наших разговоров о поэзии за утренним чаем! Я только что купил две книги стихов. Одна из них – сборник Ли Шанъиня.


Когда же вместе мы зажжем
Светильник на окне твоем,
О черной ночи говоря
И горном крае под дождем?

   Другая книга – тоже стихи, Янь Жуй. Мне особенно понравилось стихотворение, из которого взял образ председатель Мао:


Что уйдет – уйдет,
Что останется – останется.
Когда горные цветы украсят мне волосы,
Не спрашивай, где мой дом.

   Очень характерно для Оуяна, который никогда не забывал уснащать свои речи поэтическими цитатами. Чэнь прослушал сообщение во второй раз. Оуян точно хорошо его знал, раз процитировал Ли Шанъиня. Но почему Янь Жуй? Данное стихотворение перепечатывалось в антологиях классической поэзии главным образом потому, что с ним была связана романтическая история. Если верить легенде, поэтесса была красивой куртизанкой, влюбленной в генерала Юэ Чжуна. Политический противник Юэ бросил ее в тюрьму, но она отказалась опорочить любимого и не призналась в их связи. Считается, что стихотворение прославляет несгибаемость духа в пучине несчастий. Неужели таким образом Оуян намекает на Се Жун – дает ему понять, что девушка не бросит на него тень?

   Если так, Оуян ошибается. Между ним и Се ничего не было. Но сообщение Оуяна подтвердило сведения, полученные от Малыша Чжоу. Се Жун попала в беду – скорее всего, ее арестовали. Не из-за ее работы в так называемом «массажном салоне», а из-за него, старшего инспектора Чэня. Видимо, за нее взялись сотрудники общественной безопасности.

   Возможно ли, что у Оуяна тоже неприятности? Может быть, и нет. По крайней мере, Оуян все еще на свободе и у него хватает денег на долгий междугородний звонок. Оуян человек хладнокровный и сообразительный – для передачи важных сведений придумал воспользоваться стихами древних поэтов. Хотя его конспирация наводит на невеселые мысли. Видимо, у самого Оуяна тоже положение не из простых.

   Надо попросить Лу Иностранца позвонить Оуяну от его имени и – также с помощью стихотворной цитаты – намекнуть, чтобы Оуян был поосторожнее.

   Когда он вернулся на работу, он вспомнил подходящее к случаю четверостишие Ван Чжанлина:


Если дворня и друзья в Лояне
Спросят обо мне,
Скажи: мое сердце крепче льда,
Словно хрустальная ваза оно.

   Разобравшись с личными делами, Чэнь занялся работой.

34

   В семь часов старший инспектор Чэнь собрался уходить. У ворот его неожиданно задержал привратник, товарищ Лян:

   – Погодите минуту, товарищ старший инспектор Чэнь! У меня тут кое-что для вас есть.

   «Кое-чем» оказался большой конверт экспресс-почты, лежавший на верхней полке.

   – Пришло два дня назад, – как бы оправдываясь, проговорил Лян, – но я вас не видел.

   Экспресс-письмо из Пекина! Возможно, в нем решается его судьба. Товарищ Лян должен был сразу же позвонить ему – но не позвонил. Чэнь ежедневно проверял сообщения, оставленные на его рабочем автоответчике. Может, старик, как и все остальные, уже слышал, что Чэнь задел кого-то на самом верху. Зачем утруждать себя, раз старшего инспектора скоро снимут?

   Он расписался в получении, не сказав старику ни слова.

   – Товарищ старший инспектор, – проговорил товарищ Лян, понизив голос, – тут одни типы повадились просматривать всю входящую почту. Вот я и решил передать вам письмо лично, из рук в руки.

   – Ясно, – кивнул Чэнь. – Спасибо.

   Чэнь не стал вскрывать конверт сразу. Он вернулся, к себе в кабинет и закрыл за собой дверь. Он сразу узнал почерк, которым был написан адрес.

   Внутри большого конверта лежал еще один, поменьше со штампом «Центральный комитет Коммунистической партии Китая». Адрес был надписан тем же почерком.

   Он вынул письмо.

...

   «Дорогой Чэнь Цао!

   Рада, что ты обратился ко мне.

   Получив твое письмо, я сразу пошла к товарищу Вэн Цзецзы, министру общественной безопасности. Он в курсе проводимого тобой расследования. Он говорит, что всецело доверяет тебе, однако некоторые люди, которые занимают высокие посты, – и не только те, кому ты перешел дорогу в Шанхае, – очень озабочены. Вэнь обещал, что сделает все возможное, чтобы уберечь тебя от беды. Вот его подлинные слова: „Пусть не форсирует события до дальнейших указаний. Он может быть уверен в том, что это произойдет очень скоро“.

   По-моему, он прав. Время играет здесь решающую роль. А еще – время летит!

   Помнишь тот день, когда мы в последний раз виделись в парке Бэйхай – „Северное море“? Белая пагода отражалась в зеленой воде на фоне ясного неба, и брызги попали на твою книгу стихов? Мне кажется, с тех пор прошло сто лет.

   У меня все по-старому. Занята, вечно занята; повседневная работа в библиотеке отнимает много времени. Сейчас я работаю в отделе внешних сношений; кажется, я уже писала тебе об этом. В июне, возможно, буду сопровождать американскую делегацию в поездке по южным провинциям. Не исключено, что нам с тобой удастся повидаться.

   Нам домой провели прямую линию – телефон стоит у отца в кабинете. В экстренных случаях можешь звонить. 987-5324. Твоя Лин.

   P. S. Мне пришлось сказать министру Вэню, что я твоя подружка, потому что он спросил, какие у нас с тобой отношения. Надеюсь, ты не обидишься».

   Чэнь сунул письмо обратно в конверт, а конверт положил к себе в кейс. Потом подошел к окну. Улица Фучжоулу была запружена транспортом. Вдалеке горела неоновыми огнями фиолетовая реклама «фольксвагена». В голову вдруг пришло словосочетание «фиолетовый час». Должно быть, попадалось в какой-то книге. Сейчас время, когда люди торопятся с работы домой, когда такси, подрагивая, ждут седоков и город приобретает фантастические, причудливые очертания.

   Чэнь достал папку с делом Гуань и стал составлять подробный рапорт с учетом последних полученных сведений. Он пытался утвердиться в необходимости сделать следующий шаг. Нет, он не станет подавать рапорт сейчас; он составляет его больше для себя самого.

   Прошло несколько часов, прежде чем он вышел из управления. Товарищ Лян уже ушел; будка у железных ворот опустела. Посмотрев на часы, Чэнь понял, что на последний автобус он тоже опоздал. В гараже управления еще горел свет, но мысль о том, чтобы ехать домой на казенной машине в то время, как его неофициально отстранили от должности, он отмел, как неподходящую.

   Лицо приятно холодил ночной ветерок. К его ногам упал лист – в форме сердца. Лист напомнил Чэню об узкой полоске бамбука с предсказанием, которая выпала ему несколько лет назад в храме Сюаньмяо в Сучжоу. Смысл предсказания был загадочным. Ему стало любопытно, но он отказался платить даосу-гадальщику десять юаней за то, чтобы тот все ему истолковал. К чему знать свое будущее?

   Неизвестно, что будет с расследованием.

   Неизвестно, что будет с ним.

   Чэнь понимал одно: ему никогда не удастся отплатить Лин за все то, что она для него сделала.

   Он попросил ее о помощи. Но не ожидал, что она примет его проблемы так близко к сердцу.

   Ноги снова как будто сами понесли его на набережную Вайтань. Даже в такой поздний час здесь было много парочек – молодые влюбленные, которые шепчут друг другу на ухо нежные признания. Именно здесь ему в голову пришла мысль написать ей – когда пробили большие часы на здании шанхайской таможни. Они заиграли новую мелодию…

   Настоящее, даже в то время, когда ты о нем думаешь, уже становится прошлым.

   Тот день в парке «Северное море»… «Помнишь тот день, когда мы в последний раз виделись в парке Бэйхай – „Северное море“? Белая пагода отражалась в зеленой воде на фоне ясного неба, и брызги попали на твою книгу стихов?» Чэнь прекрасно помнил тот день, хотя всячески старался не думать о прошлом. Парк «Северное море»… Там он впервые встретил Лин возле здания пекинской библиотеки – и там же расстался с ней.

   Когда они с ней познакомились, он понятия не имел из какой она семьи. В начале лета 1981 года он учился на третьем курсе Пекинского института иностранных языков. Тем летом он остался в Пекине, потому что в Шанхае, в своей комнатке на чердаке, он никак не мог сосредоточиться. Тогда он писал курсовую о Т.С. Элиоте и каждый день ходил заниматься в библиотеке.

   Здание пекинской библиотеки размещалось в одном из бесчисленных залов Запретного города. После 1949 года «Жэньминь жибао» официально объявила о том, что Запретного города больше нет; теперь обычные люди могут проводить в бывших царских залах целые дни за книгами. Что касается местоположения, то лучшего и желать было нельзя. Библиотека примыкала к парку «Северное море» со знаменитой Белой пагодой. А перейдя Белокаменный мост, читатели попадали в Наньхай – парк «Южное море». Однако для книгохранилища и читальни бывший дворец подходил не слишком. Деревянные окна с решетками, в которые вставили тонированные стекла, почти не пропускали света. Поэтому каждое место в читальном зале было оборудовано настольной лампой. Не было в библиотеке и зала открытого доступа. Читателям приходилось заполнять требования, а библиотекари приносили им книги из хранилища в цокольном этаже.

   Лин работала в библиотеке – в отделе литературы на иностранных языках. Обычно она с сослуживицами сидела в нише окна-фонаря, отделенной от общего зала длинной извилистой стойкой. Все служащие по очереди шепотом объясняли новым читателям правила пользования библиотекой, выдавали книги, а в перерыве писали отчеты. Именно ей он в то утро передал свой список литературы. Ожидая, пока ему принесут книги, он поневоле всматривался в нее. И почему он раньше не обращал на нее внимания? Симпатичная девушка лет двадцати – двадцати двух; она проворво бегала по залам, несмотря на высокие каблуки. Ее белая блузка простого покроя выглядела довольно дорогой. А еще на шее у нее висел серебряный амулет на красном тонком шнурке. Отчего-то он запомнил все подробности, хотя Лин почти всегда сидела повернувшись к нему спиной и тихо переговаривалась с коллегами или читала. Когда она заговорила с ним, улыбаясь, ее большие глаза были такими ясными что напомнили ему безоблачное осеннее небо над Пекином.

   Наверное, она тогда тоже его заметила. Его читательские требования являли собой странную смесь: книги по философии, поэзии, психологии, социологии – и детективы. Курсовая шла трудно. Детективы нужны были ему для того, чтобы немного освежиться. Несколько раз она сама предлагала ему книги, в том числе детективы. Она понимала его без слов. Как-то Чэнь заметил, что на читательских требованиях, всунутых между страницами заказанных книг, его имя подчеркнуто.

   Приятно было проводить дни в библиотеке: заниматься при свете лампы под зеленым абажуром, гулять в древнем дворике, в котором посетителей встречали бронзовые статуи журавлей, думать на ходу, гуляя по веранде, любоваться наклонными свесами черепичных крыш в виде желтых драконов, расписанных белыми облаками… Или просто исподтишка наблюдать за хорошенькой библиотекаршей. Она тоже читала, полностью отрешившись от мира, слегка склонив голову к правому плечу. Время от времени она отрывалась от страницы и задумывалась, глядя на тополь, росший за окном, затем снова погружалась в чтение.

   Иногда они обменивались любезными словами, а иногда – не менее любезными, благосклонными взглядами. Однажды утром, когда Лин вышла ему навстречу в розовой блузке без рукавов и белой юбке, неся в руках груду заказанных им книг, ему в голову вдруг пришел образ: цветок персика, который вырастает из белого бумажного веера. Он даже начал складывать слова в строфы, но ему помешали несколько шумных подростков-читателей. На следующей неделе случилось так, что его стихи напечатали в известном журнале, и он вместе с обычным читательским требованием вручил ей и экземпляр журнала со своими стихами. Лин смутилась, но тем не менее от души поблагодарила его Чэню показалось, что девушке стихи понравились. Когда он ближе к вечеру возвращал книги, то полушутя рассказал ей о незаконченном стихотворении, навеянном ее образом. Она снова залилась румянцем.

   Еще одним неудобством в библиотеке было то, что столовая в соседнем здании была открыта только для сотрудников. В те дни еще не существовало уютных маленьких и недорогих частных ресторанов и закусочных. Поэтому Чэнь утолял голод холодными пампушками, которые таскал с собой в рюкзаке. Однажды она, проезжая мимо на велосипеде, заметила, что он сидит на лавочке и ест холодную пампушку. На следующее утро, выдав Чэню заказанные книги, Лин предложила брать его с собой в столовую для сотрудников, где он сможет пообедать в ее обществе. Он согласился. Еда в столовой оказалась более съедобной, чем остывшие пампушки, и, кстати, он экономил время. Несколько раз, когда в обеденный перерыв у библиотекарей бывали собрания, Лин приносила ему еду из столовой в своей металлической коробке для завтрака. Видимо, она пользовалась в библиотеке определенными привилегиями: никто ей и слова не сказал.

   Однажды она даже сводила его на экскурсию в секцию редких книг, которая была в то время закрыта на реставрацию. Комнатка была вся в пыли, однако там было столько чудесных изданий! Некоторые книги эпох Мин и Цин были помещены в специальные футляры ручной работы. Глаза у Чэня загорелись. Лин не уходила. Наверное, подумал тогда Чэнь, библиотекари не имеют права оставлять читателей в таких местах без присмотра. Было жарко. Кондиционера в хранилище не было. Лин сбросила туфли, и вдруг он испытал приступ острого возбуждения, когда она босиком закружилась по старинному полу, покрытому пылью.

   Вскоре он уже не мог нормально заниматься; целыми днями смотрел на нее. Несмотря на все усилия, сосредоточиться не удавалось – он даже повернул стул боком, но мысли его все равно блуждали вдали от курсовой. Он очень взволновался, разобравшись в своих чувствах.

   Он просиживал в читальном зале до закрытия библиотеки; они часто встречались у выхода. Сначала Чэню казалось, что их встречи – случайность, совпадение. Но как-то раз он заметил, что Лин стоит у своего велосипеда, под аркой старинных ворот, и ждет его.

   В сумерках они вместе ехали по лабиринту изящных извилистых улочек. Ехали мимо старых сыхэюаней под черными или серыми крышками, мимо старика, торгующего разноцветными бумажными вертушками. Тишину вечернего города нарушало лишь звяканье их велосипедных звонков. В ясном небе ворковали голуби. Наконец они доезжали до перекрестка Сисы, где она оставляла велосипед и пересаживалась на метро. Чэнь подолгу смотрел ей вслед; у входа в метро она оборачивалась и махала ему рукой. Жила она довольно далеко от библиотеки.

   Однажды ранним утром он ехал на велосипеде в библиотеку и остановился у станции «Сисы», где Лин, как он знал, должна выйти и пересесть на велосипед. Он купил билет и спустился на платформу метро. Там было очень много народу. Ожидая ее, он отвлекся, рассматривая настенную фреску. На фреске была изображена уйгурская девушка, собиравшая виноград. Казалось, девушка-уйгурка движется ему навстречу: сверкает ножной браслет, бесконечно легкие шаги, движение… И вдруг он увидел, как к нему идет она – она выходит из поезда вместе с толпой…

   Они много разговаривали. Обсуждали все – от политики до поэзии. Оказалось, что часто их взгляды совпадают, хотя Лин как будто более пессимистично относилась к будущему Китая. Разницу он относил на счет долгих часов, которые она проводила на работе, в древнем дворце-библиотеке.

   А потом настал тот воскресный день.

   Библиотека закрывалась рано. Они решили не идти домой, а посетить парк «Северное море» в Запретном городе. Взяли сампан и поплыли по озеру. Людей вокруг было немного.

   И тогда Лин сообщила ему, что уезжает на стажировку в Австралию. По программе обмена между пекинской библиотекой и библиотекой Канберры. В Канберре ей предстояло провести целых полгода. В то время такая стажировка была редкой удачей.

   – Мы не увидимся шесть месяцев. – Она положила весло.

   – Время летит быстро, – возразил Чэнь. – Всего полгода!

   – Но, боюсь, времена могут измениться.

   – Нет, не обязательно. Ты читала «Сорочий мост» Цинь Шаою? Стихотворение основано на легенде о небесной девушке-ткачихе и земном пастухе.

   – Легенду я слышала, правда, очень давно.

   – Ткачиха Чжинюй и пастух Нюлан полюбили друг друга и тайно поженились. Их любовь шла вразрез с небесным законом, запрещавшим браки между небесными и земными созданиями. Чжинюй забрали на небо. В наказание супругам разрешили встречаться лишь раз в году, на седьмой день седьмого месяца. С тех пор они встречаются на мосту, перекинутом через Серебряную реку – Млечный Путь. Мост образовали сотни тысяч сорок, которые сочувствовали разлученным супругам. В стихотворении как раз и говорится об их встрече в ту ночь.

   – Расскажи его, пожалуйста.

   Чэнь заговорил, глядя ей прямо в глаза:


Менялась форма облаков,
Погасли звезды; молча шли
Они по Млечному Пути.
По жадеитовой росе
Ступали ноги; ветер Овевал их лица.
Любовь прозрачна, как вода,
А время зыбко, как мечта.
И сердце рвется от тоски
При взгляде на Сорочий мост…
Но если мы навеки вместе,
То нам разлука не страшна.

   – Потрясающе. Спасибо за то, что прочитал мне стихи, – сказала она.

   Больше им ничего не нужно было говорить. Они понимали друг друга без слов. В воде подрагивало отражение Белой пагоды.

   – Я хочу сказать тебе еще кое-что, – нерешительно проговорила Лин.

   – Что?

   – Это касается моей семьи…

   Оказалось, что её отец – член Политбюро ЦК; он сделал стремительную карьеру.

   На мгновение он лишился дара речи. Такого он не ожидал.

   Закончив учебу, Т.С. Элиот мог бы жить припеваючи, получив работу благодаря обширным семейным связям или родственникам жены, Вивьен. Однако он от всего отказался Он пошел другим путем. Путем «Бесплодной земли». Упорно трудясь, Элиот со временем добился славы.

   Глядя поверх ее плеча, он любовался красными стенами Запретного города, сверкающими в лучах закатного солнца На той стороне Белокаменного моста высился огромный дворцовый комплекс парка «Южное море». Там, как он знал, жили члены Политбюро. Скоро вместе со своими родителями сюда переедет и Лин.

   Ее семья гораздо влиятельнее семьи Вивьен.

   В Китае такое родство способно круто изменить жизнь.

   Что же он мог в свою очередь предложить ей? Свои стихи? Да, их можно почитать в выходной, после обеда. Но для дочери члена Политбюро одних стихов мало.

   В общем, там, в парке, Чэнь решил: он – неподходящая партия для нее.

   – Мы поговорим о наших планах на будущее перед тем, как я уеду? – спросила Лин.

   – Не знаю, – ответил Чэнь. – Наверное, потом… когда ты вернешься. Мы увидимся… если, конечно, я останусь в Пекине.

   Она тогда ничего не ответила.

   – Извини, – добавил он. – Я ничего не знал о твоих родственниках.

   Он, конечно, уклонился от прямого ответа, но она все поняла. Обещание писать тоже призвано было прикрыть горечь разрыва. Лин приняла его отказ без возражений, как будто сама предчувствовала исход. Белая пагода мерцала в лучах закатного солнца, отражаясь в ее глазах.

   Она тоже была горда.

   Потом у Чэня не раз случались минуты сомнений, однако он быстро отгонял их прочь. Никто не виноват. Такова жизнь. Он принял трудное решение.

   Получив направление на работу в Шанхае, он снова и снова убеждал себя в том, что принял верное решение. Австралийская стажировка Лин растянулась до года. Однажды он получил письмо с вырезкой из австралийской газеты; там был ее снимок. По иронии судьбы одновременно с ее письмом пришел ответ из журнала с отказом напечатать его стихи. Кто он такой? Всего лишь безымянный полицейский низшего звена. Он и не надеялся снискать всекитайскую славу своими модернистскими стихами.

   Еще через год Чэнь получил новогоднюю открытку из Пекина; Лин сообщала, что вернулась из Австралии. Они не виделись с того самого дня в парке «Северное море».

   Но расстались ли они на самом деле? Потому ли они ничего не сказали друг другу? Она не бросала его. И он не изменял ей. Неужели он именно поэтому решил написать ей в ту ночь, когда считал, что полностью повержен?

   На самом деле Чэню меньше всего хотелось просить ее о помощи. На почте он то и дело твердил себе, что пишет ей ради справедливости.

   Должно быть, Лин поняла, в каком он отчаянном положении. Она сделала все возможное, поспешила протянуть ему руку помощи от лица всей своей семьи. Она заявила министру Вэну, что она – его подружка. Его позиции в глазах власть имущих заметно укрепились.

   «Партийный сынок» против «партийной дочки».

   Именно так должен был подумать министр. И вообще все. Какая Лин смелая! Она фактически пожертвовала ради него своей репутацией. В ее кругах весть о том, что она – любовница полицейского, распространится быстро.

   Она дорого заплатила за свою любовь к нему!

   Лин сказала министру, что она его подружка. Замуж она так и не вышла. Должно быть, вокруг нее вертится много молодых людей – из-за ее родственников или из-за нее самой, трудно сказать определенно.

   Чэнь вдруг вспомнил картинку – даму в старинном наряде. Дама была изображена на открытке, которую Лин прислала ему в Праздник фонарей Юаньсяо. Он несколько лет хранит ее – сначала образ дамы накладывался на образ самой Лин, а потом и вовсе слился с ней. Одинокая женщина под плакучей ивой… Под картинкой было стихотворение Чжу Шучжэн, прекрасной поэтессы эпохи Сун:


Та же луна и те же фонари
На празднике Юаньсяо.
Но где же тот, кого встретила я в прошлом году?
Мое платье промокло от слез.

   Лин выбрала дорогую открытку – рисовая бумага, искусно выполненная репродукция, безупречная каллиграфия. Она ничего не написала ему сама – только подписалась под стихами.

   Впрочем, об этом сейчас лучше не думать. Что бы ни случилось между ними в прошлом и что бы ни случилось потом, он полон решимости довести расследование до конца!

   Когда он наконец добрался до дому, было уже довольно темно – дом казался черной печатью на конверте ночи, испещренном звездами.

   Он не успел как следует познакомиться с соседями, но знал, что все квартиры в доме уже заняты. Поэтому постарался отпереть дверь как можно тише.

   Потом старший инспектор долго лежал, глядя в потолок.

   Перед ним проходила вереница образов – знакомых и вместе с тем незнакомых. Некоторые из них уже прилетели в его стихи, некоторые еще не нашли своего места.

   Вот Лин, у входа в метро, с гиацинтом в руках, идет ему навстречу, а за ее спиной, на фреске, – уйгурская девушка: застывшее движение, бесконечное, светлое – как летний свет, вызывающий слезы благодарности; аромат жасмина, идущий от ее волос, – и аромат жасмина от чашки с чаем; оранжевое бумажное колесико крутится в бумажном окошке… Лин протягивает ему коробку с завтраком под древней изогнутой крышей на фоне ясного пекинского неба… Лин разворачивает свиток эпохи Тан в секции редких книг, радуясь его восторгу. Радость серебряной рыбкой плещется в ее глазах, а на них сонно смотрят тысячелетия. Вот она кружится босиком на пыльном полу… Ее точеный силуэт в лучах солнца – в тот день, в сампане… Она едет к нему в лабиринте переулков, и велосипед скрипит под тяжестью книг, которые она ему везет; в предвечернем небе воркуют голуби…

   Он сам не заметил, как заснул.

35

   Прошло три дня с тех пор, как старший инспектор Чэнь вышел на работу.

   Несмотря на свое обещание, секретарь парткома до сих пор так и не вызвал его. Чэнь подозревал, что Ли нарочно избегает его, чтобы не говорить о деле Гуань. И потом их встреча не останется незамеченной. Осторожный секретарь парткома не мог этого не понимать. Неизвестно было, когда следователь Юй вернется из своей «командировки». Комиссар Чжан взял неделю отпуска. От того, что его не было ничего не менялось, но вот его присутствие меняло многое. Из Пекина никаких новостей – хотя Чэнь ничего особо и не ждал.

   Не надо было ему обращаться к Лин. И второе письмо он писать не собирался. Как не собирался звонить по тому номеру, что она дала ему. Сейчас ему даже и думать об этом не хотелось.

   Может, действительно имеет смысл подождать, как она и велела, ничего не предпринимать до «дальнейших указаний». А делать ему на самом деле почти нечего – особенно учитывая то, что сотрудники общественной безопасности следят за каждым его шагом и готовы нанести удар, как только он что-либо предпримет. Вообще как будто ничего не происходило. Совершенно случайно Чэнь узнал: У Сяомин подал прошение о выдаче ему выездной визы в Америку.

   Новость, как всегда в последнее время, сообщил Лу Иностранец, которому об этом рассказала Пэйцинь. Пэйцинь узнала о поступке У от Старого Охотника, а тот – от своих пекинских знакомых. У собирался поехать в Америку не в командировку, а как частное лицо. Необычный шаг, учитывая, что в Китае У ждет назначение на высокий пост. Если У пытается улизнуть, значит, ему, старшему инспектору Чэню, надлежит действовать очень быстро. Как только У окажется за границей, его уже не достать.

   Белый «лексус» определенно принадлежал У; Старый Охотник сличил номерные знаки. В последние несколько дней Чэнь занимался делом вполне безобидным, даже с точки зрения МОБ: он изучал правила предоставления автотранспорта руководящим работникам. Руководящим работникам уровня У Бина машина с шофером выделялась за государственный счет. Однако члены семьи руководящего работника не имели права пользоваться ею. Поскольку У Бин лежит в больнице, его родным нельзя вызывать шофера, чтобы тот возил их. Поэтому У Сяомин, сославшись на необходимость ежедневно навещать отца в больнице, предложил, что будет водить машину сам. Кто же ездит на белом «лексусе», пока сам У находится в Пекине?

   Лу Иностранцу не удалось опознать водителя. Не увенчались успехом и попытки дозвониться до Оуяна в Гуанчжоу. Телефон Оуяна не отвечал. Наверное, Оуян, как и Се, попал в беду – из-за него. От МОБ можно ожидать всего.

   Неопределенность ожидания в свете последней информации о том, что У собирается уехать в Америку, действовала Чэню на нервы. Ему нужно, во что бы то ни стало нужно поговорить с секретарем парткома Ли!

   Несмотря на свой высокий пост, Ли имел привычку каждое утро в одиннадцать пятнадцать сам спускаться в бойлерную за кипятком. В одиннадцать пятнадцать Чэнь также зашел в бойлерную, прихватив с собой термос. Здесь постоянно есть народ; их встреча вполне может показаться естественной.

   Сотрудники по очереди наливали кипяток из титана в свои термосы. Войдя, Ли дружелюбно поздоровался со всеми, а потом подошел к Чэню:

   – Как дела, товарищ старший инспектор Чэнь?

   – Все хорошо, кроме того, что я ничего не делаю.

   – Отдохните. Вы ведь только что вернулись. – Наклонившись и открыв краник, Ли едва слышно добавил: – Вы нашли то, о чем мы говорили в прошлый раз?

   – Что?

   – Когда найдете, – сказал Ли, – приходите ко мне. Ли уже повернул к выходу, унося с собой наполненный термос, когда Чэнь вдруг сообразил, о чем толкует секретарь парткома.

   Мотив!

   Вот что просил его найти Ли в последний раз, когда он был у него в кабинете. Чэню нужно найти мотив. Здесь, в бойлерной, разговаривать бессмысленно. Он не сумеет уличить убийцу, если не найдет мотив преступления. И политика тут совершенно ни при чем!

   Чэнь снова, уже в который раз, принялся перелистывать материалы дела. Голова раскалывалась от мыслей. Если бы хотел расстаться с Гуань, она никак не могла бы ему помешать. Она ведь «третья сторона» – другая женщина. Женщина, которая пытается увести мужа от жены, в Китае осуждается. Если бы их связь открылась, от нее бы все отвернулись. А поскольку она не простая женщина, а Всекитайская отличница труда, связь с женатым мужчиной для нее была равноценна политическому самоубийству. Даже если бы Гуань решилась на отчаянный шаг и предала их отношения огласке, она все равно ничего бы не добилась. Да у них с У был роман, но он хотел положить ему конец. Ну и что? Секретарь парткома прав: времена меняются, и сейчас связь на стороне не считается серьезным политическим преступлением. Учитывая его родственные и прочие связи, У легко вышел бы сухим из воды.

   Нет, Гуань никак не могла представлять для У реальной угрозы, даже в то время, когда все поговаривали о его скором повышении.

   С другой стороны, сама Гуань была знаменитостью – она не какая-то провинциалочка. У должен был понимать, что ее исчезновение заметят, что начнется расследование и след приведет к нему, как они ни скрывали свои отношения. У слишком умен, чтобы не понимать очевидного.

   Так почему же он пошел на такой риск?

   Гуань, наверное, каким-то образом стала представлять для него гораздо более серьезную угрозу – но старший инспектор Чэнь пока не понимал какую.

   Решив немного отвлечься, Чэнь принялся читать циркуляры, скопившиеся за время его отсутствия. В одном шла речь о росте преступности в стране. ЦК призывал всех членов партии принять меры.

   Кроме того, Чэнь заполнил многочисленные анкеты для поступления в Центральную партшколу, хотя он теперь сомневался, что его туда примут.

   От огорчения он достал отцовскую книгу – она так и лежала в ящике его стола. Чэнь помнил, что книга трудная. Пролистав страницы, он нашел эпилог в форме короткой басни под заглавием «Овца династии Цзинь».

   «У императора Яня из династии Цзинь было много наложниц и одна любимая овца. По ночам император выпускал овцу и следом за ней шел мимо вереницы спален. Он проводил ночь в той спальне, возле которой останавливалась овца, так как считал такое указание знаком свыше. Чаще всего овца останавливалась перед жемчужным занавесом, ведущим в спальню триста одиннадцатой наложницы. Она встречала своего повелителя, кутаясь в легкую белую шаль. Потом эта наложница родила сына, ставшего впоследствии императором Сином. Император Син желал заполучить выход к морю, а в результате отдал страну на разграбление варварам. История долгая и запутанная – в отличие от секрета триста одиннадцатой наложницы. Она посыпала порог своей спальни солью. Овца приходила к ее спальне, чтобы лизать соль».

   Покойный профессор с помощью басни иллюстрировал свое положение о роли случая в истории. Но, по мнению старшего инспектора, в расследовании уголовного преступления все должно быть определенным и логичным.

   Было почти три часа. Старший инспектор Чэнь пропустил обед, но голода он не чувствовал. Вдруг в дверь постучали.

   – Войдите! – сказал он.

   К его удивлению, на пороге показался доктор Ся с двумя большими пакетами в руках. В ответ на приглашение войти доктор Ся решительно тряхнул головой.

   – У меня промокли туфли, – объяснил он. – Вот, принес вам пекинскую утку из ресторана «Облако Янь». В прошлый раз вы щедро угостили меня. Как говорит Конфуций, «платить за добро правильно и справедливо».

   – Спасибо, доктор Ся. – Чэнь встал. – Но целая утка – слишком много для меня. Лучше отнесите ее домой, жене и детям.

   – У меня есть еще одна. – Доктор Ся поднял второй пакет. – По правде говоря, тамошний шеф-повар – мой пациент. Он настоял на том, чтобы вручить мне уток – бесплатно. Вот коробочка их фирменного соуса к утке. Жаль, я не умею готовить зеленый лук.

   – Как говорит Конфуций, «неверно и нехорошо отклонять дар старшего», – улыбнулся Чэнь, подражая «высокому штилю» доктора Ся. – Ничего не поделаешь, придется принять подарок. Но прошу вас хотя бы выпить со мной чаю!

   – Нет, спасибо, я не могу остаться. – Однако доктор Ся не уходил. Немного потоптался на пороге, словно бы в нерешительности, а потом вдруг полуобернулся в сторону общего зала и заговорил громче: – Но я вынужден попросить вас об одной услуге.

   – Разумеется, я сделаю для вас все, что в моих силах – ответил Чэнь. Интересно, подумал он, почему доктор Ся выбрал именно этот момент, чтобы просить его об услуге.

   – Я хочу, чтобы вы дали мне рекомендацию в партию. Я знаю, я не активист. Мне предстоит долгий путь, прежде чем я докажу, что смогу быть достойным партийцем. И тем не менее я честный китайский интеллигент с малой толикой совести.

   – Что?! – изумленно переспросил Чэнь. – Но… разве вы не в курсе последних наших новостей?

   – Нет, не в курсе. – Доктор Ся еще возвысил голос и, взмахнув рукой, поправил криво сидящие на носу очки. – И мне все равно! Совершенно все равно! Для меня вы служите образцом. Я всегда считал вас настоящим коммунистом. И если уж вас нельзя назвать мастером своего дела, значит, в целом управлении нет вообще ни одного специалиста!

   – Доктор Ся, не знаю, что и сказать.

   – Помните двустишие генерала Юэ Фэя? «Я низко поклонюсь небесам,/Когда на земле все придет в порядок». Привести нашу страну в порядок – вот чего хотите вы, и вот чего хочу я!

   Произнеся эти напыщенные слова, доктор Ся еще выше вскинул голову, словно споря с невидимой публикой, и вышел, не дав себе труда оглядеть изумленные лица сотрудников, сидящих в общем зале.

   – До свидания, доктор Ся! – с опозданием крикнул кто-то ему вслед.

   Не выпуская из руки утку, Чэнь закрыл дверь.

   Он понимал, почему доктор Ся нанес ему неожиданный визит. Чтобы заявить ему о своей поддержке. Добрый старый доктор, он столько перестрадал в годы культурной революции! Едва ли он на самом деле собрался вступать в партию. Его визит – а также вступительное заявление и жареная утка – некий жест, который доктор Ся счел необходимым сделать, будучи честным китайским интеллигентом с, как он выразился, «толикой совести».

   Неожиданный поступок доктора Ся открыл Чэню глаза.

   Возможно, битва проиграна, но он не один. С ним следователь Юй, Пэйцинь, Старый Охотник, Лу Иностранец, Жужу, Ван Фэн, Малыш Чжоу… и доктор Ся.

   Ради них он не имеет права все бросить.

   Чэнь снова рьяно взялся за папку с делом Гуань; читая он делал пометки. За работой он засиделся до позднего вечера. Потом съел кусочек жареной утки. При виде золотистой хрустящей корочки у него сразу проснулся аппетит. Доктор Ся даже положил в пакет пару блинчиков. Утиное мясо, завернутое в блинчик, с фирменным соусом и зеленым луком – что может быть вкуснее! Остатки утки Чэнь убрал в холодильник.

   Часов в девять он вышел из управления. Ему не понадобилось много времени для того, чтобы добраться до улицы Нанкинлу. В такой поздний час даже здесь прохожих стало меньше, но из-за ярких реклам улица по-прежнему казалась оживленной.

   Некоторое время спустя показался и 1-й государственный универмаг. В витрину глазел какой-то пожилой человек. Чэнь тоже остановился. Он не сразу заметил, что за стеклом – выставка пляжной одежды. Лицо его отражалось в стекле, а за стеклом стояли манекены во всевозможных купальных костюмах – тоненьких, на бретельках, с заниженным вырезом верхней части, с нижней частью в виде шортиков, бикини, в черно-белом исполнении. Подсвеченные лампами дневного света, пластмассовые манекены выглядели живыми.

   – Засахаренный боярышник!

   – Что? – вздрогнул от неожиданности Чэнь.

   – Кисло-сладкий засахаренный боярышник. Попробуйте!

   К нему приближался старый уличный торговец с лотком на колесах, на котором были выставлены палочки с ярко-красными «кислотными» леденцами. Обычно таких торговцев на центральную улицу не пускали. Видимо, он пробрался сюда только благодаря позднему часу. Чэнь купил леденец. Леденец оказался кисловатым. В детстве, когда лакомство покупала ему мама, вкус был совсем другим. Он несколько раз лизнул леденец. Раньше мама, такая моложавая, носила оранжевую национальную юбку, несла в одной руке цветастый зонтик, а другой крепко держала его за руку… Как быстро все меняется!

   Неужели эти манекены в витрине тоже когда-нибудь состарятся?

   Глупый вопрос. Но еще глупее сейчас выглядит он сам – человек в форме старшего инспектора полиции глазеет в витрины на улице Нанкинлу и сосет леденец.

   Тем не менее то, что пластмасса стареет, – непреложный факт. Потрескавшийся искусственный цветок, запылившийся, на подоконнике третьеразрядной гостиницы. Образ, который так необъяснимо тронул его во время одной поездки, совершенной в студенческие годы. Возможно, цветок оставил на подоконнике другой путешественник. Он больше не был блестящим и глянцевитым, больше не был красивым…

   Больше не был политически привлекательным – в глазах других.

   Манекены – из пластмассы или из плоти и крови – можно заменить. И их заменяют.

   Гуань, Всекитайскую отличницу труда, которая в девяностых была образцовой работницей, должно быть, волновали более насущные вопросы. Пока она на виду, живая, молодая, она могла наслаждаться своим видом в изменчивой политической витрине. Но она, скорее всего, понимала – не могла не понимать, – что ее очарование тускнеет. Миф об образцовой работнице устарел. Хотя отличников труда по-прежнему прославляли в партийной печати, никто уже не стремился подражать им. В желтой прессе взахлеб писали о жизни писателей и художников. Предприниматели делали деньги. Умники сдавали тест TOEFL и уезжали учиться за границу. «Партийные детки» занимали высокое положение. На долю передовиков производства оставалось все меньше и меньше…

   Время не повернешь вспять. Гуань прекрасно это понимала. В последние годы звание отличницы труда практически обесценилось.

   Но для самой Гуань ее высокое звание не было шуткой. «Усердный труд на благо родины» был для нее не просто очередным лозунгом, но призванием. А жилось ей нелегко. Чтобы соответствовать своему высокому званию, она обязана была быть образцом буквально во всем и везде. Произносить правильные речи. Совершать правильные поступки Она не имела права на ошибку. Все-таки образец – не такая уж и метафора. Видимо, Гуань сжилась со своей ролью. Ей нравилось, когда ею восхищаются, когда ставят ее в пример другим…

   За спиной снова послышались шаги. Чэню показалось, будто он услышал девичий смех. Ну и зрелище, должно быть, являет собой старший инспектор Чэнь – застыл у витрины, которой красуются манекены в вызывающих купальниках. Он не знал, долго ли простоял так. Бросил последний взгляд на манекены и пошел прочь.

   На той стороне улицы еще была открыта фруктовая лавка. Чэнь хорошо знал эту лавку, потому что мама обычно через нее срезала путь в переулок, в котором жила ее близкая подруга. В переулок можно было попасть несколькими способами. Один вход, напротив улицы Нанкинлу, частично перекрывал ларек с фруктами, который позже превратился во фруктовую лавку. Лавка полностью перегородила проход. Однако за полками с товаром по-прежнему находилась дверца, которая открывалась изнутри. Постоянные покупатели знали об этом проходе и пользовались им. Чэнь понятия не имел, как узнала о проходе мама.

   Старший инспектор Чэнь раньше никогда не срезал так путь, хотя владелец лавки тепло приветствовал его, как постоянного покупателя. Он немного постоял, рассматривая яблоко, словно придирчивый покупатель. Дверь черного хода по-прежнему была на месте. Толкнув ее, Чэнь вышел в тихий переулок. Он быстро перешел дорогу и дошел до улицы Гуйчжоулу, где остановил проезжающее такси и дал водителю адрес: переулок Цинхэ, что возле улицы Хубэйлу.

   Оглянувшись, он убедился в том, что за ним никто не следит.

36

   Когда такси подъехало к переулку Цинхэ, леденец еще не растаял.

   Остаток старший инспектор Чэнь выкинул в мусорную корзину. В нескольких шагах от него стоял идиот; он хихикал, подняв над головой целлофановый пакет, как капюшон. Возле входа в общежитие Гуань Чэнь больше никого не заметил. Наверное, люди из общественной безопасности дежурят возле его собственного дома.

   По пути к комнате Гуань он никого не встретил. Вечер пятницы. Все смотрят популярную сентиментальную японскую мыльную оперу, в которой главная героиня, молодая девушка, умирает от рака. Мама рассказывала ему содержание; все были под впечатлением.

   Но только не Гуань.

   Печать на ее двери оставалась несломанной. Оказавшись в комнате, Чэнь закрыл за собой дверь и запер ее на ключ. Не включая свет, он достал из кармана фонарик и немного постоял просто так. Допустим, ему нужно что-то найти. Его находка имеет решающее значение. Если, конечно, то, что он ищет, по-прежнему находится здесь. Вполне может статься, это уже нашли и унесли отсюда. Соседка видела, как из комнаты Гуань выходил какой-то незнакомый мужчина. Может, ему следовало поискать тщательнее, пригласить с собой судмедэксперта. Но им так не хватает людей; с другой стороны, ему казалось, что здесь он справится и сам. В такой маленькой комнате много не спрячешь.

   Куда бы сама Гуань положила то, что хотела спрятать от У?

   Тот, кто вознамерился что-то здесь найти, первым делом стал бы рыться в ящиках стола, простучал бы стены, перевернул постель, пролистал все книги и журналы… Старший инспектор Чэнь уже проверил все очевидные места.

   Луч фонарика плясал по комнате; он не направлял его ни в какое определенное место. Бесплодная суета – о ней написано еще в «Даодэцзин». Наконец луч остановился на обрамленном портрете товарища Дэн Сяопина, висящем на стене.

   Чэнь не знал, почему фонарик задержался здесь. Он окинул взглядом тускло освещенный портрет. Для такой комнаты портрет великоват, но маленьких фотографий руководителей государства почти и не бывает. В общем, обычный портрет. В его крошечном кабинетике висит такой же.

   Чэнь высоко ценил товарища Дэн Сяопина. Что бы ни наговаривали на старика, невозможно отрицать, что под руководством Дэна Китай достиг громадных успехов в экономике и, до некоторой степени, в политике. Последнее десятилетие стало свидетелем колоссальных перемен в самых разных аспектах жизни народа.

   Перемены сказываются на всем – даже на том, как люди относятся к высшему руководству.

   Во времена председателя Мао все обязаны были вешать на стену его огромный портрет и творить под ним утреннюю и вечернюю молитвы. Чэню вспомнились знакомые слова – сейчас их исполняют в пекинской опере: «Под портретом председателя Мао я наполняюсь новой силой». Рамка тоже должна была быть соответствующей. Позолоченная рама для богоподобного Мао. Сейчас все иначе. Выйдя в отставку, Дэн провозгласил себя «рядовым членом партии» – по крайней мере, так сообщалось в газетах. Уже не считалось обязательным вешать дома портрет Дэна. Гуань поместила портрет в светло-розовую рамку, покрытую изящной резьбой. Возможно, вначале она выбрала рамку для какой-то своей фотографии… На портрете Дэн Сяопин сидит в кресле, погрузившись в глубокое раздумье. На нем серый френч, застегнутый на все пуговицы, в руке сигарета; у ног громадная медная плевательница. За спиной – карта Китая. Лоб изборожден глубокими морщинами. Дэн Сяопин озабочен судьбой страны.

   Чэнь придвинул к стене стул и встал на него. Сняв портрет со стены, он положил его на пол и перевернул. Рамку с картоном соединяли несколько зажимов. Он без труда отогнул их и осторожно снял картонную подложку.

   Между самим портретом и подложкой лежал сверточек, завернутый в тонкую папиросную бумагу. Чэнь развернул его, и на стол посыпались фотографии.

   Старший инспектор не верил своим глазам. Он изумленно воззрился на снимки, а снимки изумленно воззрились на него.

   На первых нескольких фотографиях была запечатлена сама Гуань, полуобнаженная или совсем обнаженная, в самых замысловатых позах. Композиция выдавала в фотографе мастера своего дела. На одном снимке длинные волосы Целомудренно прикрывали ее грудь. На другом Гуань стояла, прикрывшись полотенцем, а на третьем – особенно циничном – она держала перед собой газету со своим портретом, на котором ей присуждали звание Всекитайской отличницы труда. Еще на одном снимке Гуань лежала обнаженная на коричневом коврике у камина, широко раздвинув ноги. Мерцающий огонь высвечивал все изгибы ее тела. Руки были заведены за спину и скованы наручниками, рот заткнут кляпом. Чэнь сразу узнал камин, отделанный зеленым мрамором. Такой камин он видел в гостиной У.

   На следующих снимках Гуань была вместе с У. Оба они были в чем мать родила. Должно быть, он снимал с временной задержкой. На одной фотографии Гуань сидела на коленях У, смущенно улыбаясь и обняв его за шею, а он ласкал ее грудь. На следующей фотографии Гуань сидела спиной к камере; руки У плотно охватили ее округлые ягодицы. На остальных фотографиях У запечатлел половой акт в различных позах: У входит в нее сзади, лаская одной рукой ее грушевидные груди; Гуань изогнулась под У, обхватив его руками за спину, уткнувшись лицом в подушку; вот она закинула ноги ему на плечи, изнемогая от страсти…

   К изумлению Чэня, он нашел также снимок, на котором вместе с Гуань был другой мужчина. Он лежал на Гуань и показывал в камеру непристойный жест. Хотя лицо его было частично затемнено, было совершенно ясно, что это не У. Гуань лежала на спине, широко раздвинув ноги; глаза у нее были закрыты.

   Были здесь и фотографии У с другими женщинами – на кровати, на коврике, перед камином или на полу – в различных позах, от эротических до откровенно непристойных. На одном снимке У занимался сексом с тремя женщинами сразу.

   Чэню показалось, что он узнал одну из партнерш У – кинозвезду, сыгравшую талантливую куртизанку эпохи Мин.

   Потом он заметил, что на обороте каждой фотографии сделаны приписки мелким почерком:

   «14 августа. Чуть не потеряла сознание от страха. Но трусы скинула быстро, за пять секунд. Вошел в нее сзади».

   «23 апреля. Девственница. Наивная и нервная. Кровотечение; визжала, как свинья, а потом извивалась, как змея».

   «Святая в кино, вне экрана – шлюха».

   «Потеряла сознание во время второго оргазма – буквально. Как будто умерла. Пришла в себя только через две минуты».

   На последней фотографии снова была Гуань; в маске, прикованная наручниками к стене. Кроме маски и наручников, на ней больше ничего не было. Она смотрела в камеру со смешанным выражением неловкости и распутства.

   Отличница в маске.

   Или маска для отличницы?

   На обороте – подпись: «Всекитайская отличница труда через три часа после того, как произнесла речь в городском муниципальном собрании».

   Старшего инспектора Чэня замутило. Больше читать не хотелось.

   Он не считал себя моралистом. Несмотря на принципы, внушенные ему покойным отцом, Чэнь не считал себя ни приверженцем традиционной конфуцианской морали, ни ханжой. Однако фотографии, да еще с такими комментариями, – это уж слишком! Внезапно перед глазами всплыла яркая, живая картина: Гуань лежит на жесткой кровати, стонет и выгибается под портретом Дэн Сяопина, погруженного в раздумья о будущем Китая.

   Он услышал собственный стон.

   Все происходящее казалось нереальным. Старший инспектор Чэнь наконец нашел недостающее звено – мотив.

   Ясно пока не все. Гуань каким-то образом раздобыла снимки, которые У использовал как оружие против нее, но которые она сама позже использовала для того, чтобы угрожать ему. Она прекрасно понимала, какую разрушительную роль в его судьбе могут сыграть такие вот фотографии. Особенно в последнее время, когда он готовился к повышению. Гуань понимала, что У непременно попробует их отобрать. Вот почему она их спрятала.

   Однако она не предполагала, до какой степени отчаяния дошел У. И это стоило ей жизни. В политической карьере У настал переломный момент. Поскольку отец его тяжело болен, скорее всего, новое назначение – его последний шанс выдвинуться. Скандал вокруг адюльтера или развод равно вредили ему. У него не оставалось выбора. Единственный выход – заставить Гуань замолчать навеки. Теперь Чэнь понимал, почему У Сяомин пошел на преступление.

   Старший инспектор Чэнь сунул фотографии в карман повесил портрет Дэна обратно на стену и выключил фонарик.

   Выглянув на улицу, он заметил, что у здания общежития слоняется какой-то тип; отбрасываемая им длинная тень перекрывала почти всю улицу. На всякий случай Чэнь решил выйти черным ходом. Другой выход вел в переулок всего в одном квартале от кинотеатра «Чжэцзян».

   Из кинотеатра как раз выходили зрители; все обсуждали новый документальный фильм о ходе реформы в особой экономической зоне – Шэньчжэне. Просмотр фильма для членов партии был обязательным. Выход фильма на экраны призван был подчеркнуть важность нового курса.

   Чэнь смешался с толпой.

   – Не только ради удовольствия товарищ Дэн Сяопин предпринял вторую поездку в Шэньчжэнь!

   – Конечно нет. Особая экономическая зона подвергается критике старых консерваторов.

   – Они говорят, что Китай свернул с пути социализма.

   – Капитализм или социализм – нас не касается. Пока мы едим три раза в день, какое нам дело?

   – При дядюшке Дэне мы стали питаться лучше; на столе появились и куры, и утки, и рыба, и свинина, верно?

   – Да, вот в том-то все и дело. Мы, марксисты, великие материалисты!

   Разница чувствовалась уже в том, как разговаривали на улицах простые люди. Товарища Дэн Сяопина называли дядюшкой; в начале семидесятых человека могли бросить в тюрьму за то, что он назвал бы дядюшкой председателя Мао.

   В управлении Чэнь тоже слышал о последней поездке Дэна на юг. Возможно, поездка – прелюдия к еще одной существенной политической перемене, но сейчас Чэню было не до политики. Все его мысли были сосредоточены на Гуань, чья личная драма стала ему ближе, чем любые повороты политического курса.

   В начале расследования Гуань казалась Чэню бедной жертвой. Гипсовой статуэткой, разбитой мощным ударом. Да Гуань действительно была жертвой. Одиннадцатого мая 1990 года ее убил У. Но на самом деле Гуань стала жертвой гораздо раньше – она стала жертвой системы. И она оказалась не такой невинной, пассивной статуэткой. Отчасти ответственность за ее гибель лежит на ней самой.

   Так же и он, некогда студент, мечтавший о литературном поприще, превратился в старшего инспектора Чэня. Дойдя в своих размышлениях до этого места, Чэнь вздрогнул.

   По мнению экзистенциалистов, отказ от выбора – тоже выбор.

   Гуань могла бы выйти замуж – например, за инженера Лая. Стала бы обычной домохозяйкой; торговалась бы на рынке за пучок зелени, рылась в карманах мужа в поисках заначки, ссорилась с соседками по коммунальной кухне… Но она была бы жива и жила как все остальные – не плохо и не хорошо. Политика сделала для нее такую жизнь невозможной. Ее осыпали почестями, и теперь даже речи быть не могло о том, чтобы она вышла за обыкновенного человека, который не соответствовал бы ее статусу и амбициям. Она никак не могла спуститься с пьедестала и познакомиться с мужчиной на автобусной остановке или пофлиртовать с незнакомцем в кафе. С другой стороны, какой мужчина захочет, чтобы жена дома без конца читала ему лекции о политическом положении – даже в постели?

   И тут она встретила У Сяомина. Ей показалось, что У – тот, кого она искала. Возможно, у нее теплилась и надежда на то, что в союзе с ним она дольше продержится на плаву. В политике подобный союз мог бы сработать: образцовая пара по всем канонам официальной пропаганды. Любовь, замешанная на общих коммунистических идеалах. Видимо, добиваясь, чтобы У развелся с женой, Гуань стремилась не только достичь личного счастья, но и удовлетворить свои политические амбиции.

   Единственная загвоздка состояла в том, что У был женат, а развестись с женой и жениться на ней он не хотел.

   Должно быть, отказ У больно ранил Гуань; страсть лишь усиливала боль. Она отдала ему все – по крайней мере, так ей казалось. Исчерпав все доступные ей доводы, она решила шантажировать любовника, обратив против него его же собственное оружие. В кризисной ситуации некоторые сражаются любыми способами – как честно, так и грязно. Старший инспектор Чэнь прекрасно понимал это.

   Может ли быть, что Гуань наконец пробудилась для неведомой прежде страсти? И уступила ей, потому что не умела справиться с обуревавшими ее чувствами. Привыкнув носить маску, она в конце концов сжилась с ней, стала принимать маску за свою подлинную сущность. Она понимала, что, став любовницей женатого мужчины, она совершила политическую ошибку, но ничего не могла с собой поделать. Она была беспомощна и стонала под маской, связанная по рукам и ногам. Впервые ли она ощутила всецело завладевшую ею страсть, придавшую ее жизни новый смысл, ради которого она готова была пойти на любые жертвы?

   Старший инспектор Чэнь больше склонялся ко второму сценарию: Гуань Хунъин, Всекитайскую отличницу труда, сгубила страсть.

   А как было на самом деле, ни он и ни кто другой так никогда не узнают.

37

   Старший инспектор Чэнь не ожидал многого от завтрашней встречи с секретарем парткома Ли, однако ждать дольше было нельзя.

   Едва ли удастся завершить расследование законным образом. Даже вновь вскрывшиеся обстоятельства не играют решающей роли. Под предлогом «интересов партии» найденные им снимки вполне могут уничтожить или признать подделкой. Если окончание дела знаменует и окончание его службы в органах правопорядка, он готов. Он уйдет без сожаления, без горечи. Он добросовестно делал свое дело – как сотрудник полиции и член партии. Когда он не сможет больше служить, он уйдет. Или его «уйдут».

   Возможно, пора перевернуть новую страницу. Ресторан «Подмосковье» Лу Иностранца процветает. Как говорится в старинной пословице, «через три дня смотришь на человека по-новому». За пару месяцев Лу превратился в типичного хуацяо – уверенного, открытого и тщеславного. Стал наконец полностью соответствовать своему школьному прозвищу. На пальце у него красуется перстень с бриллиантом. А его, Чэня, ждет место управляющего рестораном международной кухни. «Это ведь не только ради тебя, старик, но и ради меня тоже. Так трудно найти способного партнера, которому можно доверять».

   Старший инспектор Чэнь обещал Лу подумать над его предложением.

   А может, ему удастся открыть собственное дело. Например, бюро переводов или курсы обучения иностранным языкам. В Шанхае сейчас много совместных предприятий. Может, и он найдет свою нишу – экономический термин «ниша» он усвоил со студенческих лет.

   Но прежде всего необходимо поговорить с секретарем парткома Ли.

   Ли как будто обрадовался ему – даже привстал с кресла.

   – Входите, входите, товарищ старший инспектор Чэнь!

   – Товарищ секретарь парткома, прошла почти неделя с тех пор, как я снова приступил к работе, – начал Чэнь. – И мне нужно поговорить с вами о моей работе.

   – Что ж, я тоже кое о чем хотел поговорить с вами.

   – Надеюсь, речь пойдет о деле Гуань.

   – Вы по-прежнему расследуете ее убийство?

   – Я по-прежнему возглавляю особую следственную бригаду; не вижу ничего зазорного в том, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями. Ведь меня пока не отстранили от должности официально.

   – Товарищ старший инспектор, к чему такие речи?

   – Я не хотел вас обидеть, товарищ секретарь парткома Ли.

   – Продолжайте. Доложите, как идет расследование.

   – В нашу прошлую беседу вы затронули вопрос о мотиве. Хороший вопрос. Мотива нам недоставало, но сейчас мы его нашли.

   – Что же это за мотив?

   Чэнь вытащил из конверта несколько фотографий.

   – Снимки Гуань и У – в постели. А также снимки У с другими женщинами. Гуань прятала их у себя в комнате, за портретом товарища Дэн Сяопина.

   – Проклятие! – шумно выдохнул секретарь парткома, но больше ничего не сказал о таком безнравственном поступке.

   – Гуань удалось заполучить фото – как именно, неизвестно. Должно быть, с их помощью она шантажировала У заставляя его развестись с женой. Она не могла выбрать для своего шантажа худшего для У момента. Его как раз собираются назначить заместителем министра культуры Шанхая. Он просто не мог допустить, чтобы чье-то вмешательство разрушило его планы.

   – Понимаю, куда вы клоните, – кивнул Ли.

   – Член комиссии, занимающейся выдвижением на руководящую работу, случайно оказывается старым соратником его покойного тестя, а теща и сейчас занимает высокий пост в Центральной комиссии КПК по проверке дисциплины. Поэтому у него не оставалось иного выхода. Развод был для него неприемлем.

   – Да, должен признать, ваши доводы произвели на меня впечатление. – Ли положил снимки обратно в конверт. – Но ведь у У Сяомина прочное алиби, не так ли?

   – Алиби У обеспечил его дружок, Го Цзян, он помогает ему уйти от ответственности.

   – Возможно, но все же алиби есть алиби. Что вы можете сделать?

   – Арестовать Го, – сказал Чэнь. – Мы заставим его сказать правду. На данном этапе вполне оправдан и ордер на обыск; в доме У мы, возможно, найдем недостающие улики.

   – При обычных обстоятельствах – да, именно так и следовало бы поступить. Но, учитывая современную политическую обстановку, об этом не может быть и речи.

   – Значит, мы ничего не можем поделать?

   – Вы хорошо потрудились. Просто сейчас обстановка очень напряженная, – сказал Ли. – Конечно, это не значит, что мы должны сидеть сложа руки. Но действовать надо осторожно. Я обсужу дальнейшие шаги с некоторыми людьми.

   – Да мы только и делаем, что обсуждаем, – с горечью откликнулся Чэнь. – А У тем временем подал запрос о выдаче ему визы на выезд в Америку!

   – В самом деле?

   – Да, – кивнул Чэнь. – Мы тут обсуждаем и обсуждаем, а У улизнет.

   – Нет, не улизнет, если он виновен, товарищ старший инспектор Чэнь, – медленно проговорил Ли. – Но я хочу поговорить с вами еще об одном деле. Оно касается вашего нового назначения.

   – Нового назначения?

   – Вчера в мэрии проводилось срочное совещание. Речь шла о шанхайской транспортной проблеме. Товарищ Дэн Сяопин неоднократно указывал на важность регулирования транспортных потоков. Теперь, когда у все большего числа людей появились личные автомашины, когда повсюду ведется строительство и дороги перекрыты, транспортные пробки превращаются в серьезную проблему. Товарищ Цзя Вэй, директор управления автоинспекции, уже давно и серьезно болеет. Нам нужен на этом посту молодой и энергичный человек. Я порекомендовал вас.

   – Меня?!

   – Да, и все со мной согласились. Вы назначены временно исполняющим обязанности главы городского управления автоинспекции. Это очень ответственный пост. У вас в подчинении будет несколько сотен человек.

   Чэнь пришел в замешательство. Судя по всему, его повысили. Обычно на такой пост назначают служащих не ниже десятого ранга. А он, старший инспектор, – как карп из пословицы, который перепрыгнул ворота дракона. К тому же место начальника управления автоинспекции всегда считалось хлебным. Сейчас последняя мода – самим водить собственные машины, чтобы продемонстрировать достаток, успешность и социальный статус. Так как к городским пробкам добавилось много личных автомашин, городское правительство выработало строгие ограничения на выдачу новых номерных знаков. В результате тем, кто хочет зарегистрировать транспортное средство, приходилось, кроме обычного налога, еще и давать взятку. Поскольку владельцами большинства частных машин являются выскочки, «новые китайцы», они готовы заплатить сколько угодно, лишь бы поскорее сесть за руль собственной машины. Взяточничество среди сотрудников управления автоинспекции давно ни для кого не секрет.

   – Я просто ошеломлен, – признался Чэнь, пытаясь выиграть время и потому прячась за спасительными штампами. – Я слишком молод для такого ответственного поста! И опыта у меня нет – по крайней мере, в той области.

   – Сейчас, в девяностых годах, мы набираемся опыта ежедневно. И потом, надо продвигать молодые кадры!

   – Но я еще не закончил следствие по делу Гуань… и по-прежнему возглавляю особую бригаду… или уже нет?

   – Еще раз повторяю: никто не отстраняет вас от должности. Дело не закрыто – даю вам слово старого большевика с тридцатилетним партийным стажем. На новом посту вы лишь временно исполняете обязанности, товарищ старший инспектор Чэнь.

   Может, это ловушка? На новом посту его будет гораздо легче обвинить в должностном преступлении. А может, речь идет о понижении под маской повышения? Подобная тактика – не новость в китайской политике. Ведь он лишь временно будет исполнять обязанности начальника управления. Когда время его пребывания на посту закончится, его заодно уволят и с поста старшего инспектора.

   Все возможно.

   За окном по улице Фучжоулу катил плотный поток машин; внимание Чэня привлекла машина белого цвета – она стремительно промчалась на красный свет.

   В голове молнией сверкнуло решение.

   – Вы правы, товарищ секретарь парткома, – сказал Чэнь. – Поскольку так решила партия, я согласен.

   – Молодец! – Услышав его ответ, Ли явно испытал облегчение. – Вас там ждут большие дела.

   – Сделаю все, что в моих силах. А можно кое о чем попросить? Мне нужна свобода действий. Никакого комиссара Чжана или ему подобных. Мне нужны полномочия делать то, что я сочту необходимым. Конечно, я буду докладывать обо всем вам, товарищ секретарь парткома.

   – Вы наделены всеми необходимыми полномочиями, товарищ директор Чэнь, – улыбнулся Ли. – И совершенно не обязаны ни о чем мне докладывать.

   – Когда мне приступать?

   – Немедленно, – сказал Ли. – Собственно говоря, там уже ждут.

   – Значит, немедленно?

   Чэнь встал, собираясь выйти; тут секретарь парткома бы между прочим произнес:

   – Кстати, вам вчера звонили из Пекина. Судя по голосу, молодая женщина.

   – Она позвонила по вашему номеру?!

   – Нет, у нее имелся доступ к прямой линии управления, поэтому звонок и привлек мое внимание. Она звонила во время обеденного перерыва. Мы не смогли вас найти, а мне после надо было ехать на совещание в мэрию. В общем, вот что она просила вам передать: «Не волнуйся. Скоро все устроится. Я еще позвоню. Лин». Ее номер – 987-5324. Если хотите перезвонить ей, можете звонить по прямой линии.

   – Нет, спасибо, – поблагодарил Чэнь. – Кажется, я знаю, в чем там дело.

   Чэнь знал ее номер, но ему не хотелось перезванивать. Особенно в присутствии секретаря парткома Ли. Он всегда держит нос по ветру. То, что у Чэня имеется знакомая, которая имеет право звонить по прямой линии, говорит само за себя. И ее прямой пекинский номер тоже.

   Лин снова попыталась ему помочь – по-своему.

   Как можно на нее обижаться?

   Она так старается ради него – и даже жертвует своей репутацией.

   – Так что ни о чем не тревожьтесь, – напутствовал секретарь парткома Ли, когда старший инспектор Чэнь выходил из его кабинета.

   Времени тревожиться, собственно говоря, не было.

   Внизу, у ворот, Чэня ждал черный «фольксваген». Водитель, Малыш Чжоу, при виде его расплылся в улыбке. Секретарь парткома Ли не преувеличивал срочности его назначения.

   – Отличные новости!

   – Я пока не уверен, – возразил Чэнь.

   – Зато я уверен. Мы едем в вашу новую контору, – заявил Малыш Чжоу. – Мне только что сообщил секретарь парткома Ли.

   Пробки на улицах были ужасными. Чэнь думал о пробках, о своем новом назначении, а машина еле ползла по улице Яньаньлу. До Народной площади они добирались почти час.

   – Что за местоположение! Вам выделят личную машину с шофером. – Малыш Чжоу высунулся из окошка перед тем, как уехать. – Не забывайте нас!

   Его новое место работы представляло собой многокомнатные апартаменты в Квадратном особняке, в самом центре Шанхая. В этом же самом здании размещается и городское правительство, а также ряд других важных организаций Видимо, управлению автоинспекции специально отвели такое роскошное помещение, чтобы убедить народ: городские власти уделяют серьезное внимание транспортным проблемам, подумал Чэнь.

   – Добро пожаловать, директор Чэнь! – Из-за стола поднялась молодая девушка в очках с серебряной оправой. – Меня зовут Мэйлинь, я ваш секретарь.

   Значит, у него есть и личная секретарша – она сидит перед его просторным кабинетом, в приемной. Мэйлинь, не теряя времени, стала показывать ему все.

   – Наше управление – не просто департамент, подотчетный управлению полиции Шанхая. Автоинспекция находится в совместном ведении городского правительства и управления полиции, – сказала Мэйлинь. – Даже сам мэр время от времени заходит к нам.

   – Понятно, – кивнул Чэнь. – Значит, работы у нас много.

   – Да, в последнее время мы очень заняты. Прежнего директора срочно положили в больницу, и мы не успели подготовиться к вашему приезду.

   – Я тоже. Честно говоря, я узнал о своем назначении всего два часа назад.

   – Наш старый директор болеет уже несколько месяцев, – как бы оправдываясь, продолжала Мэйлинь. – Работа запущена…

   Ему предстоит в самые сжатые сроки ознакомиться с повседневной, рутинной работой: прочитать последние постановления, встретиться с личным составом, просмотреть отчеты и сделать необходимые звонки. Несколько документов уже лежали на столе в ожидании его подписи.

   Следом за Мэйлинь он обошел все помещение. В каждой комнате было по нескольку компьютеров; они образовывали систему контроля за городским общественным транспортом. Несмотря на то что он учился на вечерних компьютерных курсах, понадобится две-три недели, прежде чем он вникнет в систему. В обязанности начальника городской автоинспекции входит не только руководство рядовыми сотрудниками. Он обязан также взаимодействовать с департаментом общественного транспорта, градостроительным комитетом и городским правительством.

   После ознакомительной прогулки Чэнь понял, что только больше запутался. Утром он готов был уйти с работы, полагая, что его карьера близится к своему завершению. И вот сейчас он сидит за внушительным столом; за его спиной большое окно выходит на Народную площадь; в лучах закатного солнца сверкает медная табличка «Директор».

   Однако у него не было времени размышлять о столь неожиданной перемене. Мэйлинь вручила ему сводку происшествий.

   – Последний выпуск, только что получили.

   В сводке основное внимание уделялось случаям нарушения правил дорожного движения. Большинство нарушителей оказались довольно молодыми. И тем не менее их надлежало серьезно наказать. Некоторых из них ждет от десяти до пятнадцати лет лишения свободы.

   Чэнь откинулся на спинку кресла на колесиках. Он чувствовал одновременно опустошение и радость. Мэйлинь аккуратно раскладывала стопки документов на столе. Его первая секретарша. Просто здорово, что она у него есть. Удивительно, до чего меняется облик рабочего места, если там присутствует женщина.

   Он приступил к работе.

   День растянулся на гораздо более долгий срок, чем он ожидал. В шесть часов он отпустил Мэйлинь домой. Однако сам собрался уходить только в девятом часу.

   Догадка Малыша Чжоу оказалась верной. Чэню выделили служебную машину с шофером; он позвонил в кабинет и осведомился, к какому часу подать машину. Чэнь отказался от услуг шофера; поскольку он теперь начальник управления автоинспекции, он чувствовал себя обязанным изучить ситуацию, что называется, из первых рук.


Когда мой конь, ликуя, несется на весеннем ветру,
Я вижу все лоянские цветы одновременно.

   Решение поехать домой автобусом, а не служебной ма шиной стоило ему лишнего часа. Автобус намертво застрял в пробке на улице Хэнаньлу. На улице было жарко, и пассажиры вслух ругали духоту. Он тоже отчего-то разволновался – видимо, сказался стресс, свойственный всем жителям мегаполиса. И тем не менее Чэнь счел своим долгом пройти через испытание общественным транспортом, словно простой шанхаец.

   И только когда он добрался до квартиры и закурил он смог заново осмыслить события дня. Неожиданное назначение должно было радовать, однако именно из-за неожиданности ему было не по себе. Почему именно его выдвинули на такой ответственный пост?

   Человек, однажды укушенный змеей, всю жизнь будет бояться соломенной веревки.

   Пока на ловушку не похоже. Чэнь вспомнил слова секретаря парткома Ли, сказанные им на прощание. Ли упомянул о междугороднем звонке Лин из Пекина. Неужели и своим повышением он тоже обязан ее родственникам? Этого-то он и боялся.

38

   Старший инспектор Чэнь, или, как его теперь называли директор Чэнь, не теряя времени, приступил к выполнению своих новых обязанностей. Он сидел в кожаном кресле на колесиках, прислонившись к белой стене, увешанной картами улиц и схемами транспортных маршрутов, и смотрел в окно на людей, которые двигались по Народной площади.

   На следующий же день он, среди прочего, велел Мэйлинь вызвать к нему в кабинет Старого Охотника. Поскольку старик временно помогал патрулировать улицы, Мэйлинь нетрудно было его отыскать. Старый Охотник прибыл в управление под конец дня, когда Мэйлинь уже собиралась уходить. Чэнь попросил секретаршу задержаться:

   – Не уходите, Мэйлинь. Пожалуйста, дайте мне устав и найдите положение о назначении консультантов в нашем управлении. Что там говорится о вознаграждении и других выплатах?

   – Все официальные документы у нас здесь, в шкафу, – ответила Мэйлинь. – Сейчас поищу.

   – Поздравляю, старший инспектор Чэнь – ой нет, директор Чэнь! – воскликнул Старый Охотник, окидывая выразительным взглядом дорогую офисную мебель. – Все говорят, вы замечательно начали.

   – Спасибо, уважаемый Юй-старший. Я здесь всего второй день. И мне, как новичку, нужна ваша ценная помощь.

   – Сделаю все, что в моих силах, директор Чэнь.

   – Вы сейчас работаете в автоинспекции. Поэтому, полагаю, обращаете внимание на дорожно-транспортные происшествия. ДТП становятся причиной не только аварий и травм, но и серьезных пробок на дорогах.

   – Верно. – Старый Охотник бросил заинтересованный взгляд на Мэйлинь, которая стояла на коленях на полу, деловито роясь в книгах.

   – По-моему, проблема отчасти связана с тем, что все больше и больше граждан водят машину, не имея водительских прав.

   – Вы правы. Водить машину сейчас модно. Всем хочется порулить. Но обучение в автошколе стоит дорого и отнимает много времени, поэтому многие садятся за руль вообще без прав.

   – Да, положение в самом деле опасное.

   – Вот именно. Вы не представляете, сколько сейчас развелось юнцов, молокососов, которые думают, будто они прирожденные водители. Полная безответственность!

   – Вот почему я хочу, чтобы вы кое-что сделали… Провели своего рода эксперимент. Выберите себе один определенный участок, займите там позицию и выискивайте тех, кто водит машину без водительского удостоверения. Если вам покажется, что за рулем сидит человек без прав, останавливайте машину для проверки документов. И не просто штрафуйте нарушителя. Арестуйте его – вне зависимости от того, кем он может оказаться.

   – Отличная мысль, – одобрил Старый Охотник. – Как говорится в пословице, «при тяжелой болезни нужны сильные лекарства».

   – И сразу же докладывайте обо всем мне.

   – Хорошо. Как говорится, каков отец, таков и сын. Куда вы хотите меня назначить?

   – Может, в район Цзиньгань? А улицу выберите сами. Я бы предложил вам начать с улицы Хэньшаньлу.

   – А, улица Хэньшаньлу… понимаю. – У Старого Охотника засверкали глаза. – Все понял, старший инспектор нет, директор Чэнь!

   – Это очень ответственная задача, – без улыбки продолжал Чэнь. – Ее можно поручить только такому ветерану, как вы. Именно потому я и хочу назначить вас нашим консультантом. В вашем подчинении будут двое сотрудников полиции.

   – Что вы, директор Чэнь! Не нужно создавать место специально для меня. И тем не менее я буду стараться.

   – Мэйлинь, – Чэнь обернулся к секретарше, – когда найдете положение о денежных выплатах, выпишите советнику Юю соответствующее вознаграждение.

   – Уже выписала, – ответила Мэйлинь. – Деньги по чеку можно получить хоть сейчас.

   – Вы молодец. Спасибо!

   – Да что вы, – смутился Старый Охотник. – Лучше я буду работать добровольно.

   – Нет, вам будут платить, и в вашем распоряжении будут подчиненные. Все по закону. Еще раз подчеркиваю: делайте то, что положено по инструкции, – невзирая на то, кому может принадлежать та или иная машина.

   – Понял вас, товарищ директор Чэнь.

   Чэнь решил, что выразился вполне определенно, – в присутствии Мэйлинь он не мог сказать большего, – и Старый Охотник его понял.

   Старому Охотнику нужно арестовать человека, сидящего за рулем белого «лексуса», – по крайней мере на один день. Если что-то пойдет не так, Старый Охотник – всего лишь сотрудник автоинспекции, который выполняет свои долг. С его помощью Чэнь может продолжать расследование убийства Гуань.

   Результат не заставил себя ждать.

   В четверг утром Чэнь присутствовал на «совещании в полевых условиях». Мэр инспектировал строительство нового моста через реку Хуанпу. Когда мост будет построен, решится и проблема пробок в данном районе. Чэнь обязан был присутствовать, как руководитель управления автоинспекции.

   Когда он вернулся на работу, Мэйлинь молча ткнула пальцем в сторону закрытой двери его кабинета. На ее личике застыло немного озадаченное выражение. Подойдя ближе, Чэнь расслышал, что кто-то говорит на повышенных тонах:

   – Отпираться нет смысла, Го Цзян!

   – Уважаемый Юй-старший привел какого-то человека – шепотом объяснила Мэйлинь. – Сказал, вы велели препроводить его к вам в кабинет. По очень важному делу. Он наш советник. Вот я и впустила их.

   – Вы правильно поступили, – успокоил Чэнь девушку. До них снова донесся голос Старого Охотника:

   – И к чему ты стараешься спасти чью-то шкуру, простофиля? Тебе ведь известна политика партии?

   – Товарищ советник Юй прав. – Открыв дверь, Чэнь увидел картину, которую и предвидел: Старый Охотник стоял в картинной позе, словно певец пекинской оперы, и, возвысив голос, увещевал ссутулившегося на стуле мужчину.

   Незнакомцу было за сорок; долговязый, узкоплечий, с намеком на горб. В мозгу старшего инспектора Чэня молнией мелькнула картинка: мужчина, лежащий на Гуань. Это он!

   – А, директор Чэнь! – обрадовался Старый Охотник. – Вы вернулись как раз вовремя. Паршивец еще не раскололся.

   – Кто…

   – Го Цзян. Он сидел за рулем белого «лексуса» – водил машину без прав.

   – Го Цзян, – сказал Чэнь, – вам известно, почему вас сюда привели?

   – Нет, – заявил Го. – Вождение без прав – мелкое нарушение. Выпишите мне штраф, и все. Вы не имеете права держать меня здесь.

   – Говорит, словно он – невинная овечка, – заметил Старый Охотник. – В чьей ты ездил машине?

   – Посмотрите как следует. Там белые номерные знаки. Нетрудно догадаться.

   – Машина У Сяомина – или, точнее, У Бина?

   – Да. Отпустите меня сейчас же!

   – Собственно говоря, именно поэтому вас сюда и доставили, – вмешался Чэнь. – Мы уже несколько дней следим за вами.

   – Зачем… Так, значит, вы нарочно заманили меня в ловушку! – сказал Го. – Вы об этом пожалеете!

   – Товарищ советник Юй, – обратился Чэнь к старику, – спасибо за то, что доставили подозреваемого. Тут дело поважнее, чем простое нарушение ПДД. Я беру его под свой контроль.

   – Последний совет, молодой человек, – заявил Старый Охотник, разминая пальцами сигарету. – Пораскинь мозгами. Разве ты не знаешь, кто такой товарищ Чэнь Цао? Новый начальник управления автоинспекции, а также старший инспектор отдела убийств, глава особой следственной бригады в управлении полиции Шанхая. Игра кончена. Лучше сознавайся во всем. Будешь сотрудничать со следствием – к тебе отнесутся снисходительно. Директор Чэнь – то есть в данном случае старший инспектор Чэнь, – возможно, похлопочет, чтобы тебе скостили срок.

   Чэнь вышел из кабинета вместе со Старым Охотником и проводил старика до лифта.

   – Как следует осмотрите машину, – сказал он, – особенно багажник. – Понизив голос, он добавил: – Ищите любые улики!

   – Слушаюсь, старший инспектор Чэнь, именно этим я и собираюсь заняться.

   – Делайте все официально, товарищ советник Юй. – Чэнь придержал дверцу, пропуская старика. – Пусть другие полицейские тоже осматривают машину вместе с вами. И попросите их, чтобы они расписались на протоколе.

   Вернувшись к себе, он сказал Мэйлинь:

   – Позаботьтесь о том, чтобы нам не мешали. Закрыв дверь, он обернулся к Го:

   – Ну что ж, поговорим.

   – Мне не о чем с вами разговаривать. – Го скрестил руки на груди и с вызовом посмотрел на Чэня.

   – Речь не идет о вождении без прав или превышении скоростного режима. Поговорим об убийстве Гуань Хунъин.

   – Мне ничего об этом не известно.

   – В своих показаниях, – Чэнь достал из шкафа папку с делом, – вы сказали, что десятого мая У Сяомин подъехал к вашему дому около половины десятого вечера. У превратил ваш кабинет в фотолабораторию и пробыл там всю ночь, проявляя пленку. В ту же ночь белый «лексус» видели на бензоколонке километрах в восьми от канала Байли. Того самого, из которого на следующий день выловили труп Гуань. То была именно машина У Сяомина; здесь не может быть никаких сомнений. У нас есть чек с приложенным талоном на бензин, а на чеке имеется номер. Кто же был в машине в ту ночь?

   – Может быть, У кому-то давал свою машину. При чем тут я?

   – Вы показали, что машина У была припаркована перед вашим домом. У за всю ночь ни на минуту не выходил из импровизированной лаборатории. На этом вы особо настаивали. Однако в то же время вы, по вашим словам, за всю ночь ни разу не покинули дом. У вас были ключи от машины – как сегодня. Должно быть, именно вы в ту ночь и сидели за рулем – если только не придумали для У фальшивое алиби.

   – Вы просто блефуете, товарищ старший инспектор. Что бы вы сейчас ни говорили, в ту ночь я на машине не ездил. Точка!

   – Называйте мои слова блефом, но у нас есть свидетель.

   – Ваш свидетель ничего не может показать против меня. Сейчас не старое время; никто не позволит вам арестовывать всех подряд. Если дело касается У, не давите на меня.

   – Вы не поняли. – Чэнь потянулся к кейсу. – Я сейчас говорю не об У, а о вас. Вы препятствуете следствию, лжесвидетельствуете и являетесь соучастником в убийстве. В своих показаниях вы заявили, что не знаете, кто такая Гуань. Сейчас я докажу вам, что вы солгали. Смотрите!

   Чэнь достал снимок. Снимок Гуань и лежащего сверху мужчины.

   – Смотрите внимательно! – велел он. – Снимок сделан в доме У Сяомина, верно? А теперь попробуйте сказать, что здесь не вы.

   – Знать ничего не знаю ни о каком снимке, – упрямо заявил Го, однако голос его предательски дрогнул.

   – Вы дали ложные показания, господин Го Цзян. – Чэнь не спеша отпил глоток чаю. – И так просто вам не уйти от ответа.

   – Я не убивал ее, – сказал Го, вытирая пот, обильно проступивший у него на лбу. – Можете говорить все, что угодно у вас нет никаких доказательств.

   – Слушайте, даже если нам не удастся обвинить вас в убийстве, одного этого снимка достаточно, чтобы вас посадили на семь или восемь лет. Плюс ответственность за дачу ложных показаний. Лет на пятнадцать тянет, по-моему. Когда выйдете на свободу, вы будете седым горбуном. А я, со своей стороны, позабочусь о том, чтобы в заключении вы не скучали. Можете мне поверить.

   – Вы мне угрожаете!

   – Подумайте и о своих близких. Что скажет ваша жена, когда увидит эту фотографию? Неужели она станет ждать вас двадцать лет или даже больше? Вряд ли. Вы ведь женились только в прошлом году, не так ли? Если вам себя не жалко, пожалейте хотя бы ее.

   – Вы этого не сделаете!

   – Еще как сделаю. Итак, выбирайте: помогите мне. Расскажите все, что вам известно об У и Гуань. Расскажите, что делал У десятого мая. Возможно, мне удастся смягчить вам наказание.

   – Значит, вы и в самом деле думаете, будто сумеете свалить У?

   Чэнь расслышал в голосе Го явственное сомнение.

   Он снова раскрыл кейс. В нем лежал конверт с печатью ЦК. Наверное, Лин специально положила свое письмо в такой конверт, чтобы его увидели другие. Чэнь постоянно носил конверт с собой. И вовсе не из сентиментальности. Он не хотел оставлять письмо дома, где его могут увидеть сотрудники МОБ.

   – Дело находится под непосредственным контролем Центрального комитета партии, – заявил он, помахав конвертом перед носом Го.

   – 3-значит… – запинаясь, проговорил Го, не сводя взгляда с конверта, – решение принято на самом верху?

   – Да, на самом верху. Послушайте, вы же умный человек. Должно быть, У кое-что рассказал вам о том, как пытался меня отстранить. И что? Я по-прежнему старший инспектор, а кроме того, директор городского управления автоинспекции. Почему? Подумайте хорошенько.

   – Значит, там что-то затевают против старых кадров?

   – Это ваши слова, не мои, – возразил Чэнь. – Но если вы думаете, что У вам поможет, вы глубоко заблуждаетесь. У с радостью сделает из вас козла отпущения.

   – Вы уверены, что вам удастся смягчить мне наказание?

   – Постараюсь, но вы должны рассказать мне все.

   – Погодите… – Го перевел взгляд с конверта на Чэня и еще сильнее вжался в спинку стула, отчего горб стал заметнее. – С чего начать?

   – Как вам стало известно о связи между У и Гуань?

   – Сначала я познакомился с Гуань – как с одной из девушек на вечеринке. На вечеринках в доме У всегда бывало множество девушек. Они сами приходили туда. Некоторые хотели развлечься, выпить, спеть караоке и все остальное, а некоторые стремились познакомиться с У. Были такие, которым просто было любопытно взглянуть на его дом. А некоторым хотелось, чтобы он их сфотографировал… Вы ведь видели эти снимки, правда?

   – Да, все до одного. Продолжайте.

   – В доме У Сяомина имеется самое современное фотографическое оборудование. И даже фотолаборатория. Он часто печатался. Некоторые из девчонок ради рекламы были готовы буквально на все. У пользовался у них определенной известностью. А еще он умеет с ними поладить. Не говоря уже о том, что он часто делал им другие предложения.

   – Что значит – «другие предложения»?

   – Например, обещал устроить на хорошую, выгодную работу. При его связях У это нетрудно. Ему охотно идут навстречу, потому что он в состоянии оказать ответные услуги. Кроме того, нескольких девушек У устроил в модельные агентства.

   – Значит, взамен они позволяли ему их снимать – в том числе делать порнографические снимки?

   – Ну, некоторые просто влюблялись в него и ничего не требовали взамен. Они позволяли ему снимать себя в разных позах, голышом. Думаю, не нужно говорить, что бывало после таких фотосессий, товарищ старший инспектор одна девушка прямо так и признавалась мне, что готова спать с ним только в обмен на фотографии. Она так и говорила: «Я отработаю». Ее подлинные слова!

   – Почему У стремился делать такие снимки?

   – Не знаю… У не из болтливых. Он поделился со мной только однажды. Наверное, в ту ночь перепил.

   – Что же он вам сказал?

   – Сказал, что с помощью таких снимков он страхует себя от неприятностей.

   – Ясно. Вы сказали, что впервые увидели Гуань на вечеринке. Значит, она была такой же, как другие?

   – Видите ли, сначала я не знал, что она – Всекитайская отличница труда. На таких вечеринках никого ведь не знакомят официально. Но я сразу увидел, что она не такая, как остальные. Когда я впервые пригласил ее потанцевать, она держалась очень скованно.

   – У что-нибудь говорил вам о ней?

   – Сразу – нет. Но должен сказать, она отличалась от других. В отличие от остальных девушек она воспринимала все всерьез.

   – Что именно она воспринимала всерьез?

   – Свои отношения с У. Большинство девушек приходили к У только развлечься. Можно сказать, связь на одну ночь. Некоторые из них гораздо распущеннее, чем вы можете себе представить. Они предлагали себя сами. Гуань была не такая.

   – Значит, Гуань серьезно отнеслась к их связи? А знала она, что У женат?

   – Прекрасно знала, но надеялась, что У ради нее разведется с женой.

   – Ну и дела! Всекитайская отличница труда бегает за женатым мужчиной! С чего она взяла, что ей удастся женить его на себе?

   – Не знаю.

   – А вы почему решили, что Гуань хотела, чтобы У на ней женился?

   – Это было очевидно. Она все время льнула к нему, как жена, и на остальных смотрела свысока, как будто осуждая их разврат.

   – У обращался с ней как с остальными девушками?

   – Нет, с ней У тоже вел себя по-другому.

   – Вот здесь попрошу поподробнее. – Чэнь протянул Го чашку с чаем, предварительно налив и себе.

   – Во-первых, Гуань не любила шумные вечеринки. Она и была-то всего на трех-четырех в общей сложности и после одного-двух танцев уходила в комнату У. У оставался с ней в своей комнате, несмотря на то что снаружи начиналась настоящая оргия. Такое поведение вообще-то У несвойственно.

   – Что – уединяться с девушкой в своей комнате? По-моему, это вполне в духе У.

   – Нет, не в том дело. Обычно У уединялся с девушками после, а не во время вечеринки. В общем, можно сказать, он заботился о Гуань и всячески старался угодить ей. В прошлом году они даже вместе ездили отдыхать. Кажется, в Желтые горы. Поездку тоже придумала Гуань.

   – Там в гостинице они жили в одном номере, как супружеская пара, – сказал Чэнь. – Боюсь, затея принадлежит не одной Гуань.

   – Не знаю. Гуань была вполне ничего себе, не дурнушка, но вы бы видели, какие к У приходили актрисы – гораздо красивее и моложе ее. Но У ни с кем никуда не ездил, кроме Гуань.

   – Что ж, может, вы и правы, – кивнул Чэнь. – Потом их отношения разладились?

   – У понял, что она настроена серьезно и слишком требовательна. Ее отношение стало его тяготить. Видимо, она очень сильно давила на него, но У и помыслить не мог о разводе с женой.

   – Почему?

   – Родственники его жены – очень влиятельные люди. Вы ведь знаете, кто был покойный тесть У? Лян Сяндун, первый секретарь района Хуадун.

   – Но ведь Лян умер в годы культурной революции.

   – Возможно, кое-чего вы все же не знаете. Да, тесть У умер, но его зять стал вторым секретарем парткома провинции Аньхой. Более того, его теща, которая жива и полна сил, работает в Пекине – она член центральной комиссии КПК по проверке дисциплины.

   – Нам это известно, – сказал Чэнь. – Семейственность и кумовство. А теперь расскажите, как У реагировал на требования Гуань.

   – Сначала У просто смеялся – у нее за спиной, конечно. Еще одна ее образцовая маска, говорил, как те, которые надевают актеры пекинской оперы: «в разных сценах – разные маски». Ее требования его не слишком беспокоили. А может, даже нравилась их новизна.

   – Когда их отношения начали портиться?

   – Если честно, я ничего не замечал до того случая… Дело было после одной вечеринки в декабре прошлого года. Гуань вела себя как обычно – прямая, как бамбуковый шест. Но У силой заставил ее выпить несколько чашек «Маотая». Не знаю, может, он что-то туда подмешал… Вскоре она отключилась. У попросил меня помочь отнести ее в спальню. К моему удивлению, там он начал ее раздевать. Она ни о чем не догадывалась – спала невинно, как овечка.

   – Он объяснил, зачем вы ему понадобились?

   – Нет, просто начал фотографировать ее в моем присутствии – ну, вы понимаете, о каких снимках я говорю. Помню его слова: «Раздень догола Всекитайскую отличницу труда и получишь очередную распутную шлюху». Для него это не было чем-то необычным – я имею в виду фотографирование ню.

   – И для вас тоже?

   – Ну, подобные вещи происходили и раньше – один или два раза. Конечно, с другими девушками. У иногда просил меня снять его с какой-нибудь девушкой в постели. Но в ту ночь У захотел, чтобы я позировал вместе с Гуань. Он сделал тот снимок, что у вас. Клянусь, я просто позировал. Между нами ничего не было!

   – Да вы просто какой-то Лю Сявэй XX века!

   – Не знаю никакого Лю Сявэя. Но я был потрясен. До той ночи У не велел нам, своим друзьям, трогать ее. Он никогда не относился так к другим девушкам. Более того, на других девушек У было попросту наплевать.

   – Как вы думаете, почему У в ту ночь вдруг переменил свое отношение?

   – Не знаю. Может, У хотел использовать те снимки, чтобы помешать ей втравить его в неприятности.

   – И ему это удалось?

   Понятия не имею. Потом они продолжали встречаться. А через несколько недель после той съемки они…

   – Что?

   – Подрались.

   – Здесь опять попрошу вас рассказывать подробнее, – сказал Чэнь. – Вы видели драку своими глазами?

   – Нет, не видел. Но случилось так, что я зашел к У вскоре после того, как они подрались. У был просто вне себя.

   – Когда это было?

   – Кажется, в начале марта.

   – Что он сказал?

   – Он был пьян и весь трясся от гнева. Вроде она украла у него что-то важное.

   – Что-то, чем она могла угрожать ему?

   – Да, товарищ старший инспектор. У не объяснил, что именно унесла Гуань. Он сказал что-то вроде: «Эта сучка думает, что может меня шантажировать. Она дорого за это заплатит! Я вышибу ей мозги!» Да, вроде бы речь шла о шантаже.

   – Он рассказал, как намерен поступить?

   – Нет, не рассказал. Он тогда ужасно разозлился и ругался как сумасшедший.

   – Что было потом?

   – Однажды ночью в середине мая он вдруг приехал ко мне проявлять пленки. Сказал, в его фотолаборатории что-то испортилось. Он пробыл у меня всю ночь. Помню, было воскресенье, потому что жена еще была недовольна. Мы по воскресеньям обычно ложимся рано. Через несколько дней У позвонил мне и во время разговора два или три раза повторил, что приезжал ко мне проявлять пленки десятого и оставался у меня всю ночь. Я не понимал, почему он так настойчиво повторял одно и то же, пока ваши люди не стали расспрашивать меня про десятое мая.

   – Вы сказали следователю Юю в точности то, что внушил вам У, и тем самым обеспечили ему алиби.

   – Да, но я не знал, что обеспечиваю ему алиби, как не знал и того, что У совершил убийство. Позже я проверил дату. У ночевал у меня в воскресенье, тринадцатого мая. Но в то время, когда я беседовал со следователем Юем, я как-то не обратил на это внимания.

   – После вы не спрашивали У о том, что случилось?

   – Я позвонил ему на следующий день и рассказал, что меня допрашивал следователь. Он пригласил меня в бар и между прочим сказал, что его скоро назначат замминистра культуры Шанхая и что он не забудет моей услуги.

   – О Гуань он упоминал?

   – Нет. Просто спросил, какое число я назвал товарищу следователю Юю. Мне показалось, услышав мой ответ, он вздохнул с облегчением.

   – И больше ничего?

   – Нет, в тот день он больше ничего не говорил, а я не спрашивал, – сказал Го. – Я ничего от вас не утаиваю, товарищ старший инспектор Чэнь!

   В селекторе внутренней связи послышался голос Мэйлинь.

   – Звонит советник Юй, – сообщила она. – Говорит, по срочному делу. Вас соединить?

   – Да, пожалуйста.

   – Товарищ старший инспектор, мы кое-что обнаружили в багажнике машины, – заявил Старый Охотник. – Длинный женский волос.

   – Немедленно отправьте улику доктору Ся, – распорядился Чэнь. – И позаботьтесь о Го – он важный свидетель, чьи показания могут иметь решающее значение!

   Настало время для последней схватки.

39

   Качаясь на следующее утро в переполненном автобусе, Чэнь обдумывал, что скажет на встрече с секретарем парткома Ли и начальником управления полиции Чжао, однако ему мешал сильный запах духов, смешанный с не менее отвратительным запахом немытого тела. Запахи исходили от молодой пассажирки, которую в давке притиснули к нему вплотную. Не в силах пошевелиться, Чэнь казался себе сардиной в банке – безмозглой, почти бездыханной.

   Автобус полз по улице Яньаньлу. Пассажиры входили и выходили, бесцеремонно расталкивая соседей плечами и локтями. Чэнь заранее готовился к противостоянию; оно может закончиться по-разному, но встречу больше откладывать нельзя. У него есть вся цепочка доказательств: мотив, улики, свидетели. Ни одного пропущенного звена. Ни одного предлога, чтобы и дальше оттягивать неизбежное.

   Лишь только получив заключение доктора Ся, Чэнь позвонил секретарю парткома Ли. Ли выслушал его, ни разу не попытавшись перебить.

   – Вы уверены, – спросил напоследок Ли, – что в ту ночь за рулем машины был У Сяомин?

   – Да, уверен.

   – Заключение доктора Ся у вас?

   – Еще нет, но по телефону он подтвердил, что волос, обнаруженный в багажнике машины У, принадлежит Гуань.

   – Го готов дать показания против У?

   – Да. Он понимает, что тем самым спасает собственную шкуру.

   – Значит, по-вашему, пора кончать.

   – У нас есть мотив, улики и свидетель. И алиби У оказалось ложным.

   – Дело необычное. – Чэню показалось, что Ли глубоко задумался и несколько раз вздохнул перед тем, как продолжать. – И рассмотрят его не в обычные сроки. Завтра я иду к начальнику Чжао. Пока никому ни слова!

   Подойдя к кабинету Ли, Чэнь увидел на двери записку:


   «Товарищ старший инспектор Чэнь! Пожалуйста, подождите нас в конференц-зале номер 1. Начальник управления Чжао тоже придет. Ли».


   В конференц-зале никого не оказалось. Чэнь выдвинул себе обитый кожей стул в конце длинного стола. В ожидании он еще раз перечитал свои записи. Ему хотелось, чтобы отчет был максимально доходчивым, сжатым и точным. Закончив чтение, он снова посмотрел на часы. С назначенного времени прошло уже двадцать минут.

   Он не питал иллюзий относительно предстоящего совещания. Вряд ли его начальники с нетерпением ждут встречи. Наверняка опять заведут свою песню об интересах партии и отстранят его от дела. В самом худшем случае его официально уволят.

   Однако Чэнь твердо решил не сдаваться – пусть его уволят и даже исключат из партии!

   Как сотрудник полиции, он обязан свершить правосудие, покарав убийцу, кем бы тот ни был.

   Как член партии… Чэнь помнил о своих обязанностях члена партии. Курс политграмоты. Член партии обязан прежде всего служить интересам партии.

   В том-то и трудность. В чем они, интересы партии?

   В начале пятидесятых годов председатель Мао призвал китайскую интеллигенцию поучаствовать в дискуссии об ошибках среди представителей партийного руководства. «Великий кормчий» заявил, что этого требуют интересы партии. Однако, после того как некоторые восприняли призыв буквально, Мао впал в ярость и обвинил наивных обличителей в ревизионизме. Их отправили в тюрьму. Разумеется, газеты тут же раструбили о том, что и это сделано в интересах партии. Более же ранний призыв Мао провозгласили мудрым тактическим ходом, призванным «выманить змею из логова». Так было и с другими политическими перегибами, включая и культурную революцию. Все делалось в интересах партии. После смерти Мао катастрофические последствия культурной революции списали на «просчеты, сделанные из лучших побуждений», что не умаляло славных достоинств партии. Китайский народ снова призывали забыть прошлое в интересах партии.

   Чэнь осознавал разницу между постом старшего инспектора и членством в партии, но раньше не очень задумывался о том, что две эти его ипостаси могут вступить в открытое противоборство. И вот пожалуйста – скоро противоборство разрешится.

   Пути назад нет. В самом худшем случае он, старший инспектор Чэнь, готов подать в отставку и работать в ресторане Лу Иностранца. Во времена Западной династии Хань то же самое сделал Сыма Сяньжу. Он открыл крохотную закусочную, носил короткие штаны, потел, разливал вино из огромного кувшина. За ним последовала Вэньцзюнь; она разносила посетителям вино, улыбаясь, как цветок лотоса на утреннем ветерке, и ее нежные брови напоминали далекие горные вершины. Возможно, конечно, такие подробности – плод романтического воображения Гэ Хуна, автор «Очерков о Западной столице». Однако он писал честно, и у него была чистая совесть. Жить как все, независимо от того, есть рядом с ним такая вот преданная Вэньцзюнь или нет! Возможно, ею станет русская девушка в китайской национальной юбочке, с модными высокими разрезами, сквозь которые просвечивают ее белые бедра, а рыжие волосы пламенеют на фоне серых стен…

   Ну не глупо ли предаваться таким мечтам перед важным совещанием?

   Потом он услышал шаги. На пороге показались двое. Секретарь парткома Ли и начальник управления Чжао.

   Чэнь поднялся. К его удивлению, следом за Ли и Чжао в конференц-зал вошли еще несколько человек, в том числе следователь Юй, комиссар Чжан, доктор Ся и другие офицеры.

   Юй сел рядом с Чэнем. Вид у него был несколько озадаченный. Сегодня они виделись на работе впервые после того, как Чэнь вернулся из Гуанчжоу.

   – Вчера вечером меня неожиданно отозвали, – сообщил Юй, пожимая Чэню руку.

   Расширенное заседание парткома было необычным, ведь следователь Юй не входил в его состав, а доктор Ся даже не был членом партии.

   Встав во главе длинного стола, секретарь парткома Ли зачитал длинную цитату из последнего «важнейшего» постановления ЦК. Постановлением открывалась кампания против разлагающего влияния западной буржуазной идеологии. Затем Ли перешел к работе управления:

   – Как вы, наверное, знаете, в деле, которое вел старший инспектор Чэнь, наступил решающий перелом. Данное дело красноречивее всяких слов доказывает необходимость новой кампании нашей партии. Чем грандиознее наши экономические достижения врезультатеполитики «открытых дверей», тем бдительнее нужно быть по отношению к разлагающему влиянию Запада. Данное дело показывает, насколько тлетворным и разрушительным может оказаться такое влияние. Преступники подпали под него, несмотря на то что оба происходят из семей старых революционеров. Это важное дело, товарищи. Народ нас поддерживает. Как и Центральный комитет. Мы хотим принести официальные поздравления старшему инспектору Чэню за выдающиеся достижения… В ходе расследования ему пришлось преодолеть серьезные трудности. Конечно, и товарищ следователь Юй, и товарищ комиссар Чжан также внесли свою лепту.

   – О каком деле вы говорите, товарищ секретарь парткома? – спросил совершенно сбитый с толку Юй.

   – О деле У Сяомина, – торжественно ответил Ли. – Вчера вечером У Сяомин и Го Цзян были арестованы.

   Чэнь подумал: ничего удивительного в том, что Юй в таком замешательстве. Только что их вроде бы отстранили от работы – а на следующий день преступники арестованы! За одну ночь все как по волшебству переменилось. Расследование завершилось самым неожиданным образом. Когда Чэнь перебирал в уме различные варианты развития событий, самым лучшим ему представлялся тот, в котором У Сяомина не тронут до смерти У Вина. И вот – отец еще жив, а сын арестован.

   – Возможно ли такое? – Юй встал. – Мы ничего не знали…

   – Кто производил аресты? – спросил Чэнь.

   – Министерство общественной безопасности.

   – При чем тут МОБ? – возмутился Юй. – Дело ведем мы. Старший инспектор Чэнь и я… и, конечно, комиссар Чжан тоже, он наш политический советник. Мы с самого начала занимались расследованием!

   – Дело ваше, тут никаких сомнений быть не может. Вы все замечательно поработали. МОБ подключилось лишь на последней стадии только из-за щекотливого характера самого дела, – заявил секретарь парткома Ли. – Товарищи, необычные болезни требуют необычных методов лечения. Положение и в самом деле очень серьезное. Более того, могу сказать, что решение по делу принималось на самом верху. Все делается в высших интересах партии.

   – Значит, – не сдавался упрямый Юй, – то, что нас держали в неведении, – тоже в высших интересах партии?

   – Товарищ Юй, секретарь парткома еще не закончил, – урезонил следователя Чэнь, хотя он прекрасно понимал состояние Юя. Их лишили удовольствия закрыть дело. После всего, что им пришлось пережить, они заслужили честь лично арестовать У. Правда, Юй не в курсе, что МОБ уже давно курирует дело.

   Чэнь решил пока ничего больше не говорить. Такой неожиданный поворот может иметь громадные политические последствия.

   – Особая следственная бригада внесла огромный вклад в раскрытие преступления, – продолжал секретарь парткома Ли. – Партия и народ высоко ценят ее работу. Мы решили наградить товарищей поименным упоминанием в приказе. Разумеется, это не означает, что работа закончена! У нас еще много дел. А теперь передаю слово начальнику Чжао.

   – Прежде всего, – начал Чжао, – я хотел бы поблагодарить коллектив особой следственной бригады, особенно товарища старшего инспектора Чэня, за его прозорливость и упорство.

   – За его приверженность делу партии, – добавил секретарь парткома, – а также за проявленную им коммунистическую сознательность.

   – Мы всегда высоко ценили труд товарища старшего инспектора Чэня, – продолжал начальник управления. – Он хорошо исполнял обязанности директора управления городской автоинспекции. А теперь мы рады снова видеть его в своих рядах. В знак признания его заслуг, а также воплощая политику партии по продвижению молодых кадров, мы решили, что старший инспектор Чэнь будет представлять Шанхай на Всекитайском съезде сотрудников полиции, который открывается завтра в отеле «Гоцзи». Это высокая честь, которой он удостоен за свой нелегкий труд. Мы также отдаем должное стараниям следователя Юя. По предложению партийного комитета семье товарища Юя в самое ближайшее время предоставят отдельную квартиру. Что же касается комиссара Чжана, он поспособствовал раскрытию преступления, невзирая на преклонный возраст. Выражаем ему нашу самую искреннюю благодарность. И наконец, я рад видеть сегодня на нашем собрании доктора Ся. После прошлогоднего инцидента на площади Тяньаньмэнь вера некоторых людей в партию пошатнулась. Однако доктор Ся высказал старшему инспектору Чэню свое намерение вступить в партию. Вот почему сегодня мы пригласили его на наше заседание. Товарищ старший инспектор Чэнь, после собрания можете обсудить с доктором Ся подробности и помогите ему заполнить анкету, как его поручитель.

   – Да, я рад, что справедливость восторжествовала, товарищ старший инспектор Чэнь, – запинаясь, проговорил доктор Ся. Вид у него был не оживленный, а, скорее, смущенный. – Примите мои поздравления за ваш нелегкий труд.

   Чэнь развернулся к секретарю парткома Ли; тот благосклонно кивнул ему.

   Как только собрание закончилось, Чэнь поспешил отвести Юя в сторону. Хорошо познакомившись с ним в ходе расследования, Чэнь боялся, как бы Юй сгоряча не наговорил лишнего. Они только начали шепотом обсуждать свои дела, когда к ним приблизился комиссар Чжан. Выражение его морщинистого лица было непроницаемым. Он сказал:

   – Все было сделано в интересах партии.

   – Удобный предлог, чтобы объяснить все, что совершается под солнцем – или не под солнцем, – возразил Юй.

   – Поскольку наша совесть чиста, – добавил Чэнь, – нам не о чем беспокоиться.

   – Буржуазное влияние проникает отовсюду, товарищи, – продолжал Чжан, словно не слыша. – Против него не устоял даже У Сяомин, молодой перспективный кадр из семьи революционеров. Поэтому всем нам необходимо сохранять бдительность.

   – Да, – кивнул Юй, – особенно стоит остерегаться тех, кто кусает в спину… В самом деле…

   Разговор снова прервали. На сей раз Чэня отвел в сторону секретарь парткома Ли. Они отошли в конец зала, к окну, выходящему на запруженную машинами улицу Фучжоулу.

   – В чем же дело? – спросил Чэнь.

   – Вы знаете, насколько сейчас сложная обстановка, – ответил Ли. – Вы заслуживаете всяческих похвал, но нам нужно думать и о возможных последствиях.

   – Дело вел я. Каковы бы ни были последствия, они тоже мои.

   – Всем известно, из какой семьи происходит У. Найдутся люди, которые распространят мнение об У на всех детей партийных руководителей. Делу могут придать символический смысл. А вас назовут орудием, с помощью которого ведутся нападки на старых партийцев.

   – Понимаю, товарищ секретарь парткома Ли, – сказал Чэнь, – но, как я многократно повторял, я ничего не имею против старых партийцев.

   – Люди бывают разные. Трудно предугадать, кто как воспримет случившееся. Лично вам на данной стадии огласка не принесет ничего хорошего.

   – А как же следователь Юй? Он не пострадает?

   – За него не волнуйтесь. Мы объявим, что расследованием занимался весь коллектив управления. В любом случае большой огласки и не будет.

   – Боюсь, я все же ничего не понимаю. С чего вдруг такой неожиданный поворот?

   – Уверен, со временем вы все поймете. Вы свое дело сделали, об остальном позаботятся другие. – Секретарь парткома помолчал, а потом добавил: – Позвольте вас заверить, данная проблема волнует не только наше управление. Нашу озабоченность разделяют и некоторые руководящие товарищи.

   – Кто именно?

   – Думаю, пока нет смысла говорить. Вы и так знаете – или узнаете.

   Чэнь понял, что дальше расспрашивать Ли бесполезно.

   – Даю слово, – заявил Ли, – что правосудие свершится. В ближайшие дни вы будете загружены работой на съезде. Но мы будем держать вас в курсе.

   – Спасибо, товарищ секретарь парткома Ли, – сказал Чэнь. – Спасибо за все.

   Слова Ли имели для Чэня смысл в плане будущего – если он по-прежнему стремится к такому будущему. Чэнь покинул зал заседаний без дальнейших возражений.

   Он не смог найти доктора Ся; в конце концов, может быть, доктор вовсе и не жаждал поскорее подать заявление о приеме в партию. Юя ему тоже разыскать не удалось. Вернувшись в свой крошечный кабинет, он нашел на столе записку:


   «Меня отрядили работать с сотрудниками общественной безопасности. Постараюсь держать рот на замке, а глаза открытыми. Юй».


   С людьми из МОБ следует соблюдать предельную осторожность.

   Позже, когда старший инспектор Чэнь уже уходил, в коридоре к нему подошел сержант Ляо:

   – Поздравляю! Вы замечательно поработали!

   – Спасибо.

   Ляо добавил шепотом:

   – Мы позаботимся о том, чтобы заявление товарища Ван о выдаче паспорта было надлежащим образом удовлетворено.

   – А, товарищ Ван… – В последние несколько дней Чэнь почти не думал о ней. Зато думали другие. И все из-за него. Тот же самый Ляо, который называл его «выскочкой, сующим нос не в свои дела», сейчас сам предлагает позаботиться о ней, видимо подразумевая, что она по-прежнему небезразлична ему, Чэню.

   Теперь, когда он снова в милости у начальства, Ван получит свой паспорт. Сержант Ляо – такой сноб!

   – Спасибо. – Чэнь энергично встряхнул руку Ляо.

   Но Ван уже отдалилась от него – как и женщина из стихотворения Ли Шанъиня:


Мастер Лю сожалеет о том, что гора Пэн далеко.
А я в тысячу раз дальше от гор.

   Согласно древней легенде, мастер Лю, молодой человек, живший в эпоху Хань, отважился взобраться на гору Пэн, где встретился с красавицей, с которой прекрасно провел какое-то время. Однако, когда он спустился, оказалось, что родная деревня изменилась до неузнаваемости. За то время, что он провел на горе, прошло сто лет. Обратной же дороги в горы мастер Лю так и не нашел. Данные строки часто цитируют, говоря о невосполнимой утрате.

40

   Шел четвертый день Всекитайского съезда сотрудников полиции. Делегатов разместили в самом высоком здании города, отеле «Гоцзи». Кроме того, отель располагался на пересечении улиц Нанкинлу и Хуанхэлу – то есть в самом центре Шанхая.

   Старшего инспектора Чэня поселили в роскошных апартаментах на двадцать втором этаже. Его окно выходило на восток. Занималась заря. В лучах восходящего солнца он видел здание 1-го универмага и другие магазины на улице Нанкинлу; они пестрели разными цветами на фоне набережной Вайтань. Однако сейчас ему было не до любования красивым видом. Он торопливо одевался. Последние несколько дней прошли у него как в лихорадке. Он не только представлял на съезде управление полиции Шанхая, но и должен был играть роль хозяина и координировать все многочисленные мероприятия. Большинство делегатов были начальники управлений или секретари партийных комитетов из других провинций. С ними надо было налаживать связи – как личные, так и официальные – в интересах управления.

   В результате у него почти не оставалось времени на то, чтобы подумать о том, как движется дело. И все же в то утро он первым делом, как, впрочем, и в предыдущие дни, незаметно выскользнул из отеля и зашел в будку телефона-автомата через дорогу. Он просил Юя не звонить ему в номер, за исключением экстренных случаев. Поскольку на фоне все время маячат фигуры сотрудников общественной безопасности, им следует соблюдать крайнюю осторожность.

   В заранее условленное время он набрал номер Юя.

   – Как развиваются дела? – спросил он.

   – Позитивно. Знаете, кто нам недавно звонил? Лично директор Яо Лянся, старая марксистка. Заявила, что центральная комиссия КПК по проверке дисциплины всемерно поддерживает нас.

   – А секретарь парткома Ли что-нибудь сказал?

   – Вчера он разговаривал по телефону с мэром. При разговоре присутствовал, кроме самого Ли, только начальник Чжао. Разумеется, обсуждение велось за закрытыми дверями. Не для простых смертных!

   – Ли ни единого слова не скажет об этих переговорах. Есть ли известия из других источников?

   Ван Фэн тоже связалась с нами; велела завтра читать первую полосу «Вэньхуэй дейли».

   – Зачем?

   – Сегодня суд над У! Разве вы не слышали, старший инспектор Чэнь?

   – Что?! Нет, я ничего не слышал.

   – Ничего себе! – удивился Юй. – Я думал, вам сразу же сообщили об этом.

   – Вы будете в суде?

   – Да, буду, но процесс будет закрытым. По распоряжению МОБ.

   – Как вы ладите с «соседями»?

   – Прекрасно. Серьезные ребята. Собирают все документы. – Помолчав, Юй продолжал: – Вот только они не перепроверили как следует некоторые улики и свидетелей.

   – Что вы имеете в виду?

   – Взять, например, товарища Яна, работника бензозаправочной станции. Я предложил вызвать его для опознания, а потом пригласить в суд как свидетеля. Но они ответили, что в этом не будет необходимости.

   – Как по-вашему, каким будет исход дела?

   – У понесет наказание. Тут нет никаких сомнений. Иначе не было бы смысла затевать такую шумиху, – заявил Юй. – Но процесс может затянуться на несколько дней.

   – Смертная казнь?

   – Наверняка с отсрочкой исполнения приговора, пока старик еще в больнице. Но не более того. Народ не позволит.

   – Да, по-моему, такой исход наиболее вероятен, – согласился Чэнь. – Что еще говорила Ван?

   – Просила передать вам ее поздравления. Кстати, вам еще привет от Старого Охотника – от старого большевика. Именно так он и выразился: «старый большевик». Я уже много лет не слышал, чтобы он так себя называл.

   – А он и есть самый настоящий старый большевик. Передайте ему, что я приглашаю его в чайную на озере. Я многим ему обязан.

   – Насчет этого не беспокойтесь. Он сам собирается вас угостить. Старик не знает, что делать со своим жалованьем советника.

   – Он заслужил такую прибавку – за тридцать-то лет беспорочной службы, – сказал Чэнь, – не говоря уже о его огромном вкладе в последнее дело.

   – А Пэйцинь обещает снова устроить пир. Еще лучше прежнего, это я вам обещаю. Мы только что раздобыли юньнаньский окорок. Настоящий! – Должно быть, следователь Юй уже давно так не радовался завершению дела. От волнения он перескакивал с одной темы на другую: – Какая жалость. Вы пропускаете все самое интересное!

   – Да, вы правы, – согласился Чэнь. – Но я так занят на съезде… Почти забыл, что возглавляю расследование.

   Повесив трубку, он поспешил назад, в отель. Сегодня утром ему предстояло выступить с докладом, а после обеда участвовать в пленарном заседании. На вечернем общем заседании с важной заключительной речью собирался выступить сам министр Вэнь. Вскоре Чэнь всецело погрузился в работу съезда.

   Во время обеденного перерыва он собрался было снова позвонить, чтобы поподробнее узнать о судебном процессе, но в фойе его перехватил начальник пекинского управления полиции Фу и проговорил с ним целых полчаса. Затем к ним присоединился начальник управления из другой провинции. И за ужином у Чэня не было ни единой свободной минутки: он должен был выпить за здоровье всех делегатов без исключения, обойти столик за столиком. После ужина его разыскал министр Вэнь. Чэню показалось, что министр питает к нему особое расположение. Наконец, после долгих речей, уже в десятом часу вечера, Чэнь украдкой вышел из отеля и направился в другой телефон-автомат на улице Хуанпулу. Юя дома не оказалось.

   Чэнь позвонил Лу Иностранцу. Оказывается, Ван Фэн связывалась с ним.

   – Она так рада за тебя, – сказал Лу. – Уж я-то понял. Даже по голосу можно догадаться. Очень славная девушка, очень!

   – Да, – ответил Чэнь.

   Когда Чэнь вернулся к себе в номер, горничная уже приготовила все для ночи. Постель была расстелена, окно закрыто, шторы полузадернуты. На прикроватном столике лежала пачка «Мальборо». В холодильничке Чэнь увидел несколько бутылок «Будвайзера» – импортная роскошь, призванная подчеркнуть его высокий статус. Все говорило о том, что он – «ценный кадр».

   Включив лампочку рядом с кроватью, он пролистал телепрограмму. В номере имелось кабельное телевидение, поэтому можно было посмотреть на выбор несколько гонконгских фильмов о боевых искусствах. У Чэня не возникло желания смотреть ни один из них. Он снова выглянул в окно. В ночи чернел силуэт здания 1-го универмага, освещаемый никогда не гаснущими неоновыми вывесками.

   Если бы возник экстренный случай, Юй обязательно позвонил бы ему.

   Приняв душ, Чэнь надел пижаму, открыл пиво и развернул газету. Читать особенно было не о чем, но Чэнь понимал, что уснуть все равно не сможет. Он не был пьян – разумеется, не так пьян, как Ли Бай, который написал стихи о том, как танцевал с собственной тенью под луной.

   Вдруг в дверь негромко постучали.

   Он никого не ждал. Можно было притвориться спящим, но он слышал, что служба безопасности отеля имела обыкновение устраивать проверку в самые неподходящие часы.

   – Иду, иду! – крикнул он довольно раздраженно. Дверь открылась.

   Чья-то босая фигура в белом халате легко перешагнула через порог.

   Несколько секунд Чэнь молча смотрел на вошедшего, пытаясь сообразить, кто это. Наконец до него дошло.

   – Лин!

   – Чэнь!

   – Подумать только… – начал было он и осекся, не зная, что еще сказать.

   Она закрыла за собой дверь.

   На ее лице не было никакого удивления. Как будто она только что вышла из древней библиотеки в Запретном городе, неся в руках заказанные им книги, а в высоком и ясном пекинском небе воркуют голуби. Или как если бы она только что вышла из фрески на станции пекинской подземки – девушка-уйгурка с виноградом, легкая, как летнее небо, на босых ногах позвякивают браслеты, лучики солнца отражаются от позолоченной рамы…

   Лин совершенно не изменилась – только распустила по плечам длинные волосы. Несколько прядок падало на щеки, придавая ей беззаботный и трогательный вид. Присмотревшись, Чэнь разглядел тонкие лучики морщин вокруг ее глаз.

   – Как ты здесь оказалась?

   – С делегацией американских библиотекарей. Я их сопровождаю. Я же тебе писала.

   Да, она действительно упоминала о том, что, возможно, вместе с делегацией американских библиотекарей посетит южные города, но в числе этих городов не назвала Шанхай.

   – Ты уже поужинала? – Еще один глупый вопрос. Чэнь разозлился на себя.

   – Нет. – Лин покачала головой. – Мы ведь только что приехали. Хватило времени только на то, чтобы принять душ.

   – Ты совсем не изменилась.

   – Ты тоже.

   – Откуда ты узнала, что я здесь?

   – Позвонила к тебе в управление. Кто-то из твоих сослуживцев мне и сказал. Кажется, твой секретарь парткома, Ли Гохуа. Сначала он держался довольно настороженно, вот и пришлось сказать ему, кто я такая.

   – Вот оно что! – «То есть сказать, чья ты дочь», – подумал Чэнь.

   Лин достала сигарету. Он поднес ей зажигалку, прикрыв ее рукой. Ее губы мимоходом скользнули по его пальцам.

   – Спасибо.

   Она села небрежно, подсунув под себя ногу. Когда она, подавшись вперед, стряхнула пепел в пепельницу, халат слегка распахнулся, обнажив грудь. Лин увидела, что Чэнь на нее смотрит, но халат не запахнула.

   Они посмотрели друг другу в глаза.

   – Где бы ты ни был, – как бы шутя проговорила она, – я везде тебя найду.

   Конечно, она знала, как его найти. От нее ничего не скрывали. «Партийная дочка» обладает большими возможностями и обязательно выяснит все, что ей нужно.

   Несмотря на ее шутливый тон, между ними повисло напряжение. Мужчина и женщина не имели права находиться в одном гостиничном номере, если они не являлись супругами. Службе безопасности отеля вменялось в обязанность проводить регулярные проверки постояльцев. В любой миг можно было ждать громкого стука в дверь и крика: «Проверка документов!» Некоторые номера даже были оборудованы скрытыми видеокамерами.

   – Где твой номер? – спросил Чэнь.

   – В этой же секции для «почетных гостей», ведь я сопровождаю американскую делегацию. Сюда сотрудники службы безопасности не вломятся.

   – Как хорошо, что ты пришла, – сказал Чэнь.

   – «Трудно встретиться, но трудно и расстаться. / Восточный ветер стих, цветы поникли…» – Лин очень к месту процитировала строфы о разлученных влюбленных. Она помнила о его увлечении поэзией Ли Шанъиня.

   – Я скучала по тебе, – призналась она. Лицо ее в полумраке было мягким, хоть и тронутым усталостью с дороги.

   – Я тоже.

   – После стольких лет, потраченных напрасно, – она опустила взгляд, – сегодня ночью мы наконец оказались вместе.

   – Лин, не знаю, что и сказать.

   – А тебе и не нужно ничего говорить.

   – Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен за все, что ты для меня сделала…

   – И это тоже не говори.

   – Знаешь, когда я написал тебе, то вовсе не имел в виду, что…

   – Я так и поняла, – сказала она, – но я сама так хотела.

   – Что же…

   – Что же? – Она подняла на него взгляд. Нерешительность в ее глазах ушла; они как будто подернулись дымкой. – Мы здесь. Почему бы нет? Завтра утром я уезжаю. Нет смысла подавлять себя.

   Почти забытая фраза из Зигмунда Фрейда – еще одного модного поветрия в его студенческие годы. Наверное, и в ее тоже. Она облизнула губы кончиком языка; затем его взгляд упал на ее босые ноги, изящные, с красивыми пальцами.

   – Ты права.

   Он хотел выключить свет, но Лин жестом остановила его. Встала, сняла пояс, и халат упал к ее ногам. Тело ее при свете казалось матовым, словно фарфор. Груди маленькие, но соски напряглись. Через минуту они уже лежали в постели, словно спешили наверстать долгие годы разлуки – долгие годы, растраченные впустую. Они оба словно обезумели. Нет, они не стремились взять реванш за прошлое – просто сейчас, в настоящем, они стали самими собой.

   Она закинула ноги ему на спину и издала глухой стон. Выгнулась всем телом, прижимаясь к нему, лаская его длинными, сильными пальцами. Сила ее возбуждения оказалась заразительной. Через какое-то время они сменили позу; она легла сверху. Ее длинные волосы водопадом обрушились на его лицо; она возбуждала в нем неведомые ранее чувства. Чэнь совершенно забылся. Дойдя до пика, она задрожала всем телом; ее дыхание сделалось прерывистым, учащенным. Потом она вдруг обмякла. Ее влажное, невесомое тело было похоже на облако после дождя.

   Они тихо лежали, обнявшись. В тот миг оба унеслись высоко и далеко от города Шанхая.

   Возможно, из-за того, что его номер находился на таком высоком этаже, Чэню вдруг показалось, будто окно облепили белые облака, они давят на его покрытое испариной тело в мягком лунном свете.

   – Мы превращаемся в облака и дождь, – прошептал он.

   Лин что-то односложно произнесла в знак согласия и уютно положила голову ему на грудь, снова накрыв его волосами. Она лежала и смотрела ему в глаза.

   Их ступни соприкоснулись. Легко коснувшись ее стопы с высоким подъемом, он нащупал песчинку между пальцами ее ног. Песок Шанхая – а не парка «Южное море» в Запретном городе.

   Вдруг они услышали в коридоре чьи-то шаги. Потом, очевидно, служащий отеля звякнул связкой ключей. Повернулся ключ в замке – один, потом второй раз – это открывали номер напротив. Ожидание еще больше обострило их чувства. Лин свернулась калачиком рядом с ним, положив голову ему на плечо. В ее чертах появилось нечто новое, чего он раньше никогда не видел. Такое ясное, такое безмятежное. Осеннее ночное небо Пекина, на котором смотрят друг на друга Пастух и Ткачиха; мост из черных сорок, перекинутый через Серебряную реку Млечного Пути.

   Они снова обнялись.

   – Ожидание того стоило, – тихо проговорила она. И сразу заснула. За окном о чем-то тихо шептались звезды.

   Чэнь осторожно сел, взял с ночного столика блокнот и начал писать; свет лампы струился сверху, как вода. Тишина вокруг них, казалось, была исполнена жизнью. С кончика его пера изливалась буквально лавина образов… Потом он повернулся и увидел на подушке ее мирное лицо. Невинность ее ясных черт, темно-синей ночи высоко над фонарями Шанхая преисполнилась для него волнами нового смысла.

   Ему казалось, будто строки диктует ему какая-то высшая сила. Просто он оказался здесь с ручкой в руке… Он не помнил, когда заснул.

   Его разбудил звонок телефона, стоящего на прикроватном столике.

   Толчком пробудившись ото сна и поморгав, он понял, что Лин больше нет рядом. Смятые белые подушки у изголовья еще хранили отпечаток ее головы – мягкие, похожие на облака в первых лучах солнца.

   Телефон не умолкал. Громкий резкий звонок ранним утром показался ему дурным предзнаменованием. Чэнь снял трубку.

   – Старший инспектор Чэнь, все кончено, – услышал он хриплый голос Юя – похоже, Юй тоже не спал в эту ночь.

   – Что значит «все кончено»?

   – Все. Суд завершился. У Сяомина приговорили к смерти; он признан виновным во всех обвинениях. Его казнили сразу после суда – часов шесть назад. Все. Точка.

   Чэнь посмотрел на часы. Начало седьмого.

   – У не подавал апелляцию?

   – Здесь особый случай. У компрометировал партию. Никаких апелляций. У прекрасно все понимал. И его адвокат тоже. Это ни для кого не секрет. Апелляцию в любом случае отклонили бы.

   – Значит, ночью его казнили?

   – Да, всего через несколько часов после вынесения приговора. Только не спрашивайте почему, товарищ старший инспектор.

   – Ну а Го Цзян?

   – Его тоже казнили – в то же время и в той же камере. – Что?! – Чэнь был не просто потрясен – известие ошеломило его. – Но ведь Го никого не убивал!

   – Знаете, каким было самое суровое обвинение прот ивУ и Го?

   – Каким?

   – Моральное разложение из-за тлетворного буржуазного влияния Запада.

   – Юй, нельзя ли поподробнее?

   – Можно, конечно, но всю политическую чепуху вы прочтете в газетах. Наверняка самые крупные заголовки. Отчет о процессе появится в «Вэньхуэй дейли». Процесс положил начало всекитайской кампании против КПЗ – коррупции и преступлений из-за тлетворного влияния Запада. О кампании официально объявил ЦК КПК.

   – Значит, дело все же оказалось политическим!

   – Да, секретарь парткома Ли прав. Это политическое дело, как он и утверждал с самого начала. – В голосе Юя слышалась нескрываемая горечь. – Какую большую работу мы проделали!

   Чэнь спустился вниз. Он снова увидел Лин в вестибюле отеля.

   Несколько членов американской делегации собрались вокруг стойки, любуясь свитком Великой стены, вышитым по сужчоускому шелку. Лин переводила. Вначале она его не заметила. В утреннем свете она была бледна, под глазами проступили темные круги. Чэнь не знал, когда она покинула его номер.

   На ней была розовая национальная юбка; в разрезах виднелись ее стройные ноги. На плече висела маленькая соломенная сумочка; в руках она держала бамбуковый чемоданчик. Представительница Востока среди представителей Запада. Скоро она уедет вместе с американской делегацией.

   Чэнь любовался ею, стоящей в потоке утреннего света, и таял от благодарности.

   Она не сразу подошла к нему. Как только она освободилась, он спросил:

   – Ты позвонишь мне, когда вернешься в Пекин?

   – Конечно позвоню. – Помолчав, она добавила: – Если ты не против.

   – Как ты можешь сомневаться? Ты столько для меня сделала…

   – Не надо. Ты ничем мне не обязан.

   – Значит, мы увидимся в Пекине, – сказал Чэнь. – В октябре. А может, и раньше.

   – Помнишь стихи, которые ты читал мне в тот день в парке «Северное море»?

   – В тот день – да, помню.

   – Значит, мы расстаемся всего на пару месяцев.

   К ней, шаркая и чуть прихрамывая, подошла низенькая американка:

   – Мы уже сделали все, ради чего сюда приехали?

   – Да, я уже сделала все, ради чего сюда приехала, – ответила Лин, глядя на него. Затем она отвернулась и присоединилась к своей делегации.

   На улице было яркое солнечное утро. На улице Нанкинлу делегацию ждал серый микроавтобус. Лин села последней; в руке она несла чей-то кожаный чемодан. Когда микроавтобус отъезжал, она опустила стекло и помахала ему рукой.

   Чэнь смотрел, как микроавтобус уезжает.

   «Я уже сделала все, ради чего сюда приехала». Вот как она сказала.

   Ради чего она сюда приезжала? Хотелось бы ему сказать так же. Но он не мог.

   То, что между ними было… Возможно, это больше никогда не повторится. Невозможно предугадать будущее. Чэнь знал одно: в одну реку нельзя войти дважды.

   Однако пора было спешно возвращаться в отель. Съезд закончился, и делегаты начали разъезжаться. Как представитель принимающей стороны, хозяин, Чэнь обязан был попрощаться с коллегами и вручить подарки от имени управления полиции Шанхая. Улыбаясь, пожимая руки одному делегату за другим, Чэнь понял: его отправили в отель «Гоцзи», чтобы убрать с дороги.


Но продуман распорядок действий
И неотвратим конец пути…[16]

   Только к полудню удалось спуститься вниз, к газетному стенду в вестибюле. Перед ним толпилось несколько человек; толкаясь, все читали сегодняшний номер «Вэньхуэй дейли». Чэнь издали заметил огромный красный заголовок. «КОРРУПЦИЯ И ПРЕСТУПЛЕНИЯ, СОВЕРШЕННЫЕ ПОД БУРЖУАЗНЫМ ВЛИЯНИЕМ ЗАПАДА»

   Делу У была посвящена большая – на всю полосу – передовица.

   Самым абсурдным Чэню показалось то, что имени Гуань даже не упоминали. Ее просто называли жертвой – безымянной. Убийство явилось неизбежным следствием буржуазного влияния Запада. Имя старшего инспектора Чэня также не называлось – возможно, из лучших побуждений, как и объяснял ему секретарь парткома Ли. Зато в передовице вовсю восхваляли комиссара Чжана – руководителя старшего поколения, который решительно довел расследование до конца. Целый абзац был посвящен добросовестности Чжана, его неизменной верности партийному курсу.

   Не люди делают объяснения, но объяснения делают людей.

   Завершалась передовица решительно и грозно: «У Сяомин родился в семье крупного руководителя, но, поддавшись буржуазному влиянию Запада, он постепенно превратился в преступника. Урок ясен. Мы должны всегда сохранять бдительность. Дело У показывает решимость нашей партии бороться с коррупцией и преступлениями, порожденными тлетворным буржуазным влиянием Запада. Преступник, из какой бы семьи он ни происходил, в нашем социалистическом обществе понесет наказание. Чистый образ нашей партии никогда не будет запятнан».

   Больше старший инспектор Чэнь читать не хотел.

   На первой полосе была и другая статья, поменьше, с отчетом о съезде. Его имя упоминалось в числе участников.

   Оказалось, что все собравшиеся у стенда оживленно обсуждают прочитанное.

   – Как просто этим «партийным деткам» заработать кучу денег, – говорил человек в белой футболке. – Моя фирма каждый год подает заявление на экспортную квоту текстильных изделий, но квоту получить очень трудно. И вот мой начальник идет к такому «партийному сынку», а сукину сыну достаточно просто снять трубку и сказать министру в Пекине: «Ах, дорогой дядюшка, как мы все по вас скучаем! Если вы пожалуете к нам, мама приготовит ваше любимое блюдо… Кстати, мне нужна экспортная квота; пожалуйста, помогите». И так «племянничек» тут же получает по факсу квоту, подписанную министром, и продает ее нам за миллион юаней. По-вашему, это справедливо? В нашей фирме уволили треть работников и назначили им временное пособие всего в сто пятьдесят юаней в месяц – на это не купишь даже лунных пряников детишкам к Празднику осени!

   – Дело не только в квотах, молодой человек, – вступил другой. – Они с легкостью занимают высокие посты, как будто уже родились для того, чтобы командовать нами. Да и есть ли для них что-то невозможное – с их-то связями, властью и деньгами? Я слышал, в оргиях У участвовали несколько известных актрис. Раздевались догола и куролесили всю ночь напролет. У не терял времени даром!

   – А я слышал, что У Бин по-прежнему лежит в коме в больнице Хуадун, – заявил пожилой мужчина; видимо, ему не нравилось, куда заходит обсуждение.

   – Кто такой У Бин?

   – Отец У Сяомина.

   – Его счастье, – заметил человек в белой футболке. – Раз он в коме, то хотя бы избавлен от унижения. Он и не знает, как низко пал его сын!

   – Да кому какое дело? Отец должен отвечать за проделки сына. Я рад, что правительство на сей раз приняло правильное решение.

   – Прекратите, неужели вы думаете, будто они это всерьез? Вспомните старую пословицу: «Бей кур, чтобы обезьяны боялись».

   – Можете говорить все, что угодно, но на сей раз «курицей» оказался «партийный сынок». С радостью приготовил бы из него жаркое – вкусное, нежное.

   Пока Чэнь стоял и слушал, отдельные части у него в голове сложились в единое целое.

   Дело об убийстве оказалось очень сложным в политическом смысле. Казнь У знаменовала очередной поворот во внутрипартийной борьбе: удар по консерваторам. Теперь им труднее будет противиться реформам. Удар несколько смягчила болезнь отца У; он сейчас находится вдали от центра событий, значит, представители старшего поколения, которые по-прежнему находятся у власти, не оскорбятся и не обвинят реформаторов в нарушении «политической стабильности» – Дело быстренько перевели в плоскость идеологической пропаганды, представили как результат буржуазного влияния Запада, что позволило партии сохранить свое доброе имя. И наконец, для обычных китайцев процесс над У продемонстрировал решимость партии искоренять коррупцию на всех уровнях, в том числе среди золотой молодежи, «партийных деток». Сильный ход, который пришелся весьма кстати после событий на площади Тяньаньмэнь.

   Сочетание всех этих факторов и сделало У Сяомина лучшим кандидатом для показательного процесса. Не случись тут У Сяомина, власти подобрали бы на роль козла отпущения другого «партийного сынка» – это нетрудно. У совершил преступление и должен был понести наказание. Тут никаких вопросов не возникает. Вопрос в другом: был ли У наказан за то преступление, которое он совершил?

   Значит, он, старший инспектор Чэнь, сыграл на руку политикам.

   Чэнь вышел из отеля и медленно, тяжелым шагом побрел по улице Нанкинлу. На ней, как всегда, было многолюдно. Прохожие гуляли, ходили по магазинам, болтали. У всех было хорошее настроение. Ослепительные лучи солнца ярко освещали самую оживленную торговую улицу Шанхая. Чэнь купил номер «Жэньминь жибао».

   Когда он учился в старших классах, то свято верил во все, напечатанное в «Жэньминь жибао», в том числе и в термин «диктатура пролетариата». Термин логически обосновывал диктатуру до достижения окончательной победы коммунизма и оправдывал любые средства, способствующие достижению конечной цели. Сейчас термин «диктатура пролетариата» больше не в чести. Вместо него в ходу другой: «интересы партии».

   Больше он ничему не верит безоговорочно.

   Он с трудом верил в то, что сделал сам.

   Когда казнили У Сяомина, он занимался любовью с Лин. На то, что произошло у него с Лин, согласно суровому коммунистическому кодексу, тоже можно навесить ярлык «тлетворное влияние Запада». Он совершил такое же преступление, как и то, которое инкриминировали У: «упадничество и моральное разложение под влиянием западной буржуазной идеологии».

   Разумеется, старший инспектор Чэнь мог придумать для себя множество оправданий: что сейчас трудное положение, что правосудие должно свершиться, что интересы партии превыше всего – и что цель оправдывает средства.

   Однако он понял и другое: с помощью определенных средств саму цель можно изменить до неузнаваемости.

   Ницше писал: «Охотясь на чудовищ, опасайся сам стать чудовищем».

   Раздумья Чэня прервал голос с явственным аньхойским выговором:

   – Снимите меня, пожалуйста! – Какая-то девушка протягивала ему фотоаппарат. – Пожалуйста.

   Она встала на фоне 1-го универмага. Провинциалочка, новичок в Шанхае, она предпочла сняться на фоне гламурных манекенов. Чэнь нажал кнопку.

   – Большое вам спасибо!

   Успешное завершение важного дела. Пока непонятно, как ему удалось довести расследование до триумфального завершения? Неужели только потому, что у него самого связь с представительницей золотой молодежи? Связь самая прямая, плотская – с дочерью члена Политбюро.

   Какая ирония судьбы!

   Старший инспектор Чэнь поклялся, что сделает все, что в его силах, чтобы У ответил по закону, однако он и не предполагал, что вынужден будет действовать столь окольным путем.

   Следователю Юю об этом ничего не известно. Иначе, решил Чэнь, вряд ли его помощник так охотно стал бы с ним сотрудничать. Как и у других обычных китайцев, нелюбовь Юя к «партийным деткам», представителям золотой молодежи, не была неоправданной.

   Впрочем, возможно, для Лин Юй сделал бы исключение – пусть даже только ради него, Чэня.

   Чэнь усматривал много общего между Гуань, Всекитайской отличницей труда, и собой. Самым главным было то, что и он, и Гуань состояли в связи с представителем золотой молодежи.

   Между ними было только одно отличие.

   Гуань меньше повезло в любви, поскольку У не отвечал взаимностью на ее чувства. Может быть, она немного нравилась У. Но на пути к их счастью встали политика и тщеславие.

   На самом ли деле Гуань любила У? Возможно ли, чтобы и она тоже была настолько тщеславна? Трудно дать однозначный ответ – особенно сейчас, когда они оба мертвы.

   А какие чувства он испытывает к Лин?

   Не то чтобы старший инспектор Чэнь намеренно и хладнокровно использовал ее. Откровенно говоря, он никогда не позволял подобной мысли проникнуть в свое сознание. Но как насчет подсознания?

   Также не был он уверен в том, что вчера ночью не испытывал ничего, кроме страсти.

   Благодарность за ее великодушие?

   Тогда, в Пекине, они любили друг друга, но расстались, и Чэнь за все время ни разу не пожалел о принятом решении. Долгие годы он часто вспоминал о ней, но думал и о других, заводил себе новых друзей – и подруг.

   Когда он впервые узнал об убийстве Гуань, он танцевал с Ван у себя дома, на вечеринке по случаю новоселья. В последующие дни, на начальных стадиях расследования, именно Ван была рядом с ним. Честно говоря, в те дни он почти не вспоминал о Лин. Письмо, написанное на почтамте, никак не назовешь любовным; он решился написать ей в минуту отчаяния – им руководил инстинкт самосохранения.

   Он выжил, уцелел; честолюбие не позволило ему сгинуть молча, как простолюдину. На отчаянный шаг его подвигло воспоминание о печальной участи Лю Юна, поэта эпохи Сун, которого на смертном одре жалела одна лишь бедная проститутка. Чэнь решил, что ни за что не закончит жизнь так же плачевно, как Лю Юн. Он твердил себе: «Ты должен найти выход».

   Вот так она снова вошла в его жизнь.

   Может, всего на одну ночь.

   Может, не только…

   Что же ему сейчас делать?

   Несмотря на разницу в происхождении, они, наверное, все же смогут быть вместе. Они сумеют жить в собственном мире, отделившись от чужих суждений и мнений.

   И все же… Почему, когда он представляет себе совместную жизнь с Лин, его передергивает? Нет, не жить им в собственном мире; просто, наверное, вскоре он поймет, что его жизнь стала гораздо легче и удобнее. И ему никогда не удастся избавиться от чувства, что он ничего не достиг собственными усилиями. Не нужно было ей ходить к министру и объявлять, что Чэнь ее любовник. С ее помощью Чэнь возвысится и сам станет представителем золотой молодежи.

   Возвращаться в управление не было смысла. Чэню не хотелось выслушивать, как секретарь парткома Ли пересказывает передовицу из «Вэньхуэй дейли». Домой возвращаться тоже не хотелось – после такой ночи ему трудно находиться в одиночестве.

   Чэнь вдруг заметил, что движется по направлению к маминому дому.

   Мама отложила газету, которую читала.

   – Почему ты не позвонил?

   Она встала и принесла ему чашку чаю.

   – Политика, – с горечью проговорил Чэнь. – Ничего, кроме политики.

   – У тебя неприятности на работе? – озадаченно спросила мать.

   – Нет, все в порядке.

   – Политика… Имеешь в виду съезд? Или дело «партийного сынка», про которое сегодня пишут в передовой статье? Все только о нем и говорят.

   Он не знал, как объяснить маме. Ее политика никогда не интересовала. Не знал он также, рассказывать ли ей о Лин, хотя такая тема точно вызвала бы мамину заинтересованность. Поэтому он просто ответил:

   – Я вел дело У, но закончилось оно не так, как я ожидал.

   – Разве его наказали не по заслугам?

   – Да. Но политика ни при чем…

   – Я тут поговорила с соседями. Все очень довольны исходом судебного процесса.

   – Я очень рад.

   – Если честно, после нашего последнего разговора я много думала о твоей работе. Я по-прежнему надеюсь, что ты когда-нибудь пойдешь по стопам своего отца. Но если тебе кажется, что ты можешь быть полезным родине на своем теперешнем посту, тебе не следует его покидать. Хорошо, когда есть хотя бы немного честных полицейских – пусть даже они мало на что способны повлиять.

   – Спасибо, мама.

   Когда он выпил чай, она проводила его вниз. На лестничной клетке, заваленной плитами и кухонной утварью, с ними приветливо поздоровалась тетушка Си, их давнишняя соседка.

   – Госпожа Чэнь, ваш сын теперь важная персона, старший инспектор или директор – в общем, высоко взлетел. Как открыла сегодняшнюю газету, сразу и увидела его имя, а перед ним – какой-то важный титул.

   Мама улыбнулась, но ничего не ответила. Возможно, ей тоже немного нравится его высокое положение.

   – Не забывайте нас на своем высоком посту, – обратилась к нему тетушка Си. – Я ведь помню вас еще вот таким маленьким!

   Оказавшись на улице, Чэнь заметил уличного торговца, который жарил пельмени в огромном воке на передвижной газовой плитке. Сцена, знакомая с детства! Только тогда, наверное, торговцы топили плиты углем. Ребенку было бы довольно и одной штуки, но мама всегда покупала ему две или три. Любящая мама, красивая, молодая – она всегда поддерживала его.

   Время, как сказал Будда, проходит в один миг.

   На автобусной остановке он обернулся; мама все еще стояла перед домом. Маленькая, усохшая, почти невидимая в сумерках. Она и сейчас поддерживает его.

   Нет, он, старший инспектор Чэнь, не уйдет из полиции.

   Визит к матери укрепил его решимость продолжать во что бы то ни стало.

   Пусть ей не слишком нравится его профессия, но, пока он может трудиться по совести, он ее не разочарует. Он обязан выполнить свой сыновний долг. Настал его черед помогать маме, поддерживать ее. В следующий раз, когда соберется к ней в гости, надо будет купить ей настоящего жасминового чая. Они выпьют чаю, и он, может быть, расскажет ей о своих отношениях с Лин.

   Чэнь вспомнил стихотворение, некогда слышанное от отца: ответная любовь сына к матери всегда недостаточна – как и ответственность перед страной:


Разве великолепие травинки способно
Ответить взаимностью на вечную любовь весны?

Об авторе

   Цю Сяолун родился в Шанхае, имеет степень магистра гуманитарных наук и доктора философии. С 1989 года живет в США. Обладатель множества престижных литературных наград. Преподает китайскую литературу в Университете Джорджа Вашингтона в Сент-Луисе.


Примичания

Примечания

1

   Пипа – четырехструнный щипковый музыкальный инструмент, напоминающий лютню. Кунхоу – струнный щипковый инструмент, напоминающий арфу. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

   «Чайные яйца» готовятся в отваре чая и приобретают коричневый цвет и особый вкус.

3

   Хуацяо – китаец, проживающий за рубежом, иностранец.

4

   Согласно традиции вино следует пить подогретым.

5

   Улун – полуферментированный чай, занимающий промежуточное положение между черным и зеленым чаями. Обладает не просто особенными вкусом и ароматом, но и способностью изменять их от заварки к заварке.

6

   Запретный город – бывший императорский дворец.

7

   Перевод А. Ахматовой.

8

   Лэй Фэн был героем в период Мао Цзэдуна. Он был рядовым НОАК. Всегда оказывал помощь людям. В 1962 году он погиб при исполнении служебных обязанностей. Председатель Мао выдвинул лозунг «Учиться у Лэй Фэна» и призвал всю страну следовать его примеру самоотверженного служения народу. С этого момента Лэй Фэн стал кумиром молодежи, образцом бескорыстия, самоотверженности и высокой морали. Китайское правительство объявило пятое марта Днем Лэй Фэна. До сих пор китайцы сравнивают человека, который делает добро, с «живым Лэй Фэном».

9

   Деконструкция – одно из основных понятий постмодернистской эстетики, означающее понимание посредством разрушения стереотипа или включение в новый контекст.

10

   Перевод М.А. Донского.

11

   «Сон в Красном тереме» – произведение Цао Сюэ-циня (1724–1764). Один из четырех классических китайских романов, описывающий жизнь богатого маньчжурского семейства.

12

   Четырехкнижием называются четыре канонических произведения конфуцианства – Шицзин (Книга песен), Ицзин (Книга перемен), Шуцзин (Книга истории или Книга документов) и Лицзи (Книга церемоний).

13

   Гете И.В. Фауст. Перевод Н. Холодковского.

14

   Перевод П. Долгова.

15

   Перевод А. Матвеева.

16

   Б. Пастернак, «Гамлет».