Лесная обитель

Мэрион Зиммер Брэдли

Аннотация

   I век нашей эры. Населяющие Британию племена ведут ожесточенную борьбу с римскими завоевателями. На фоне этих бурных исторических событий и зарождается любовь молодого офицера римского легиона и юной девушки, которой в будущем суждено стать Верховной Жрицей ордена Друидов и оказаться в самой гуще конфликта между стремящимися к свободе соотечественниками и могущественным Римом.




Марион Зиммер Брэдли
Лесная обитель

   Моей матери Эвелин Конклин Зиммер, которая смирилась с тем, что почти всю свою сознательную жизнь я посвятила работе над этой книгой

   Моей сестре и подруге Диане Пэксон, которая помогла мне четко обозначить время и место происходящих в романе событий и предложила внести в список действующих лиц Тацита

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

   + = исторические личности

   [] = исторические личности, умершие ко времени начала повествования

РИМЛЯНЕ

   Гай Мацеллий Север Силурик (Гай, британское имя – Гауэн) – молодой офицер легиона, рожденный британкой.

   Гай Мацеллий Север-старший (Мацеллий) – отец Гая, префект лагеря II Вспомогательного легиона, стоявшего а городе Дева; принадлежал к сословию всадников.

   [Моруад – мать Гая, происходила из царской семьи племени силуров].

   Манлий – врач, живущий в городе Дева.

   Капелл – ординарец Мацеллия.

   Фило – слуга-раб Гая, грек.

   Валерий – секретарь Мацеллия.

   Валерия (позднее ее стали называть Сенарой) – племянница Валерия; ее отец – британец.

   Марций Юлий Лициний – прокуратор Британии по финансовым вопросам.

   Юлия Лициния – его дочь.

   Харис – служанка Юлии, гречанка.

   Лидия – няня, ухаживавшая за детьми Юлии.

   Лициний Ворон – двоюродный брат прокуратора, проживавший в Риме.

   Марцелл Клодий Маллей – сенатор, покровитель Гая.

   Луций Домиций Брут – командующий XX легионом (XX легион «Валериев Победоносный») после того, как этот легион перевели в Деву.

   Отец Петрос – отшельник-христианин.

   Флавий Макро, Лонг – легионеры, попытавшиеся совершить разбой в Лесной обители.

   + [Гай Юлий Цезарь, «божественный» Юлий – первый римский завоеватель Британии.]

   + [Светоний Паулин – наместник Британии во время восстания британцев под предводительством Боудикки.]

   + [Веспасиан – римский император в 69–79 гг.]

   + [Квинт Петилий Цериал – наместник Британии в 71–74 гг.]

   + [Секст Юлий Фронтин – наместник Британии в 74–77 гг.]

   + Гней Юлий Агрикола – наместник Британии в 78–84 гг.

   + Гай Корнелий Тацит – его зять и помощник, историк.

   + Саллюстий Лукулл – наместник Британии после Агриколы.

   + Тит Флавий Веспасиан – император Тит, правил Римской империей в 79–81 гг.

   + Тит Флавий Домициан – император Домициан, правил Римской империей в 81–96 гг.

   + Геренний Сенецион – сенатор.

   + Флавий Клеменс – двоюродный брат Домициана.

БРИТАНЦЫ

   Бендейджид – друид, живший возле Вернеметона.

   Рея – дочь Арданоса, жена Бендейджида.

   Маири – их старшая дочь, жена Родри.

   Вран – сын Маири.

   Эйлан – средняя дочь Бендейджида и Реи.

   Сенара – их младшая дочь.

   Гауэн – сын Эйлан, рожденный от Гая.

   Синрик – приемный сын Бендейджида.

   Арданос – архидруид Британии.

   Дида – его младшая дочь.

   Клотин Альб (Карадак) – романизированный британец.

   Гвенна – его дочь.

   Рыжий Райан – разбойник-ирландец.

   Хадрон – один из мстителей Братства Воронов, отец Валерии (впоследствии ее стали называть Сенарой).

   + [Боудикка, «Кровавая Царица» – царица племени иценов, предводительница восстания 61 г.] + [Карактак – предводитель восстания.]

   + [Картимандуя – царица племени бригантов, предавшая Карактака римлянам.]

   + Калгак – вождь каледонцев, возглавивший британское войско в битве на горе Гравпий.

ЛЮДИ, ЖИВШИЕ В ЛЕСНОЙ ОБИТЕЛИ

   Лианнон – Жрица Оракула, Верховная Жрица Вернеметона (Лесной обители).

   Хау – ее телохранитель.

   [Элва – Верховная Жрица до Лианнон.]

   Кейлин – старшая жрица, помощница Лианнон.

   Латис – целительница, лечившая травами.

   Селимон – наставница, обучавшая послушниц премудростям ритуалов.

   Эйлид, Миллин – подруги Эйлан

   Танаси, Райан – девушки, пришедшие в Вернеметон после того, как верховной жрицей стала Эйлан.

   Аннис – глухая старая женщина, прислуживавшая Эйлан во время ее беременности.

   Лия – кормилица Гауэна, сына Эйлан.

БОГИ

   Танар – бог грома у британцев, соответствует Юпитеру.

   Рогатый (Бог-Олень) – первоначально: бог-покровитель животных и лесов; у разных племен называется по-разному.

   Дон – мифическая прародительница богов; в более широком смысле – прародительница всех британских племен.

   Катубодва – Царица Воронов, богиня войны; соответствует Морриган (в ирландской мифологии богиня войны и разрушения).

   Арианрод – богиня Серебряной Колесницы, богиня-дева, ассоциируется с магией, морем, луной.

   Церера – римская богиня земледелия и хлебных злаков.

   Венера – римская богиня любви.

   Марс – римский бог войны.

   Бона Деа – «добрая богиня», в римской мифологии одна из богинь-матерей.

   Веста – в римской мифологии богиня священного очага; ей служили девственницы.

   Митра – древнеиранский бог-герой; ему поклонялись воины.

   Юпитер – царь богов.

   Юнона – царица богов, супруга Юпитера, покровительница брака.

   Исида – египетская богиня, которой римляне поклонялись как покровительнице мореплавания.

ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ НАЗВАНИЯ, УПОМИНАЕМЫЕ В РОМАНЕ

   Верхняя Британия – Южная Англия

   Мона – остров Англси.

   Сегонтий – крепость возле г. Карнарвон.

   Вернеметон (священная роща) – Лесная обитель.

   Девичий Холм – «непокоренная крепость», Бикертон.

   Дева – Честер.

   Глев – Глостер.

   Вироконий Корновов – Роксетер.

   Вента Силуров – Карвент.

   Иска Силуров – Карлеон.

   Аква Сулис – Бат.

   Холм – Гластонбери.

   Страна Лета – Сомерсет.

   Иска Думнонов – Эксетер.

   Линд – Линкольн.

   Лондиний – Лондон.


   Нижняя Британия – Северная Англия

   Эбурак – Йорк.

   Лугувалий – Карлайл.


   Каледония – Шотландия

   Залив Бодотрия – Ферт-оф-Форт.

   Залив Тава – река Тей.

   Залив Сабрина – залив Солуэй-Ферт.

   Тримонций – Ньюстед.

   Пинната Кастра – Инчтуфил.

   Гора Гравпий – точное местонахождение не установлено; возможно, возле города Инвернесс.


   Гиберния – Ирландия

   Темэр – Тара.

   Друим Клиад – Килдэр.


   Нижняя Германия – северные области Западной Германии

   Агриппинова Колония – Кельн.

   Ренус – Рейн.

ПРОЛОГ

   Огненные языки факелов бесновались под порывами холодного ветра. Гневные блики пламени метались по черной воде и отражались в щитах легионеров, ожидавших сигнала к атаке на противоположном берегу пролива. От дымного смрада и тумана, поднимавшегося с моря, жрица закашлялась, затем стала вслушиваться в речь римского военачальника, которую эхо доносило с того берега. Слова звучали как лязг доспехов. Легионеры слушали последнее напутствие перед штурмом. В ответ друиды запели, призывая кару небес. Воздух взорвался раскатами грома.

   Пение женщин обратилось в пронзительное завывание; и она вся похолодела. А может, это был страх. Воздев к небу руки и раскачиваясь из стороны в сторону вместе с остальными жрицами, она посылала страшные проклятия на головы завоевателей. Темные накидки женщин развевались на ветру, словно крылья воронов.

   Из лагеря римлян тоже раздались истошные вопли, и первая линия воинов бросилась в воду. Боевая арфа друидов захлебывалась устрашающими звуками, у жрицы саднило в горле от пронзительного крика, но враги неумолимо приближались.

   Вот уже первый солдат в красном плаще ступил на берег Священного острова, и боги не покарали его. Теперь хор поющих звучал нестройно. В свете факела блеснул меч римлянина, и один из друидов оттолкнул жрицу назад, пытаясь заслонить ее своим телом. Римлянин с размаху опустил клинок, и темное одеяние женщины окрасилось кровью.

   Песнопения сменились воплями и визгом. Жрица бросилась к лесу. Друиды падали под мечами римлян, словно скошенные колосья. Очень скоро легионеры перебили их всех, и красная волна хлынула в глубь острова.

   Жрица, спотыкаясь и падая, бежала по лесу, в отчаянии всматриваясь в просветы между стволами деревьев, пытаясь отыскать священные круглые курганы. Над Домом Женщин поднялось оранжевое зарево, и впереди замаячили каменные столбы. Позади себя она услышала крики. Понимая, что спрятаться негде, она вбежала в проем между столбами и всем телом прижалась к алтарному камню. Сейчас ее убьют… Она призвала на помощь Великую Богиню, затем выпрямилась и приготовилась принять смерть.

   Но ей не было суждено погибнуть от стального клинка. Грубые руки схватили жрицу и стали срывать одежду. Она сопротивлялась, как могла. Ее бросили на камень, и тут же она почувствовала на себе тяжесть тела первого насильника. Спасения ждать было неоткуда. Оставалось только одно: заставить сознание, приученное к священной дисциплине, на время покинуть это тело, пока его не перестанут терзать. Но, погружаясь в небытие, она все же успела выкрикнуть:

   – Великая Царица Воронов, отомсти за меня! Отомсти!


   – Отомсти… – От собственного крика я проснулась и приподнялась в постели, глядя вокруг себя непонимающим взглядом. Как всегда, мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать: я кричала во сне, и к тому же это был сон не о моей жизни. Я была еще ребенком, когда римские легионеры ступили на Священный остров, убили жрецов и надругались над женщинами. Я была тогда никому не нужной девочкой по имени Кейлин и жила за морем в Гибернии, где не было римлян. Но с тех самых пор, когда Жрица Оракула привезла меня на эту землю и я впервые услышала рассказ о трагедии жителей Священного острова, духи тех несчастных женщин постоянно преследуют меня.

   Полог у входа колыхнулся, и в комнату заглянула одна из прислуживающих мне девушек.

   – Госпожа моя, вы хорошо себя чувствуете? Позвольте помочь вам одеться? Скоро взойдет солнце.

   Я кивнула, чувствуя, как испаряются выступившие на лбу капельки холодного пота. Служанка помогла мне облачиться в чистое платье, а на грудь и лоб надела украшения Верховной Жрицы. Затем я пошла вслед за ней на вершину другого островка, на зеленый холм, возвышавшийся среди болот и лугов. Это место зовется Летнее море. От подножия холма доносилось пение девушек, охранявших Священный источник. Долину огласил колокольный звон, призывающий отшельников помолиться в маленькой церквушке, похожей на улей, возле которой белели цветы боярышника.

   Люди, ныне живущие на этом островке, отделенном от остального мира узкой полоской воды, не первые, кто нашел прибежище здесь, на краю земли, и эти отшельники не последние, думается мне. Много лет прошло после резни на Священном острове, и, хотя в моих снах голоса погибших по-прежнему требуют отмщения, мудрость, приобретенная ценою тяжких испытаний, подсказывает мне, что, покуда мы владеем знаниями наших предков, не надо опасаться смешения кровей – это лишь укрепляет породу.

   По сей день мне не приходилось замечать ничего доброго и благотворного в характере и поведении римлян. Поэтому даже ради Эйлан, которой я дорожила, как родной дочерью, я не могла доверять ни одному римлянину, и Гаю тоже, хотя Эйлан и любила его.

   Но здесь нас не тревожит топот подбитых железом сандалий легионеров по вымощенным дорогам. От римлян, всегда уверенных в правоте своих деяний и суждений, я отгородила наше убежище пеленой тумана и тайны.

   Может быть, сегодня я поведаю девушкам историю нашего народа, расскажу о том, как мы появились здесь. После того как был уничтожен Дом Женщин на острове Мона, женщины-друиды долгое время жили в Вернеметоне, в Лесной обители, прежде чем поселились на Яблоневом острове, и память об этом времени не должна исчезнуть.

   Именно там я узнала таинства Великой Богини, а потом передала мои знания дочери Реи Эйлан, которая стала величайшей Верховной Жрицей. Люди говорили, что Эйлан предала свой народ и мир не знает более страшной измены. Но ведь благодаря Эйлан кровь Дракона и Орла соединилась с кровью Мудрых, и в час великих испытаний потомки этого союза будут всегда спасать Британию.

   Собираясь на базарной площади, люди толкуют, что Эйлан – жертва римлян, но я-то знаю, что это не так. В свое время Лесная обитель сохранила таинства друидов, а боги не требуют того, чтобы все мы были завоевателями, и даже мудростью наделяют не всех. Мы должны служить дарованной нам истине до тех пор, пока не передадим ее по наследству. И в этом наше единственное предназначение.

   Жрицы становятся вокруг меня и начинают песнопения. Я поднимаю руки и, как только первые лучи солнца пробиваются сквозь пелену тумана, благословляю землю, приютившую нас.

Глава 1

   Заходящее солнце скатилось под облака, и золотистые стрелы пронзили деревья, осветив ослепительным оранжевым сиянием каждый умытый листочек. По лесной тропинке шли две девушки. Их волосы сияли в бледных лучах вечернего солнца. Днем лил дождь. В густом дремучем лесу (таких лесов немало было в Южной Британии) сыро и тихо. Время от времени с нижних веток падают дождевые капли, словно кто-то окропляет тропинку святой водой.

   Эйлан полной грудью вдыхала влажный воздух, такой живительный и ароматный, наполненный всеми запахами леса. После пребывания в насквозь пропахшем дымом доме отца лесной воздух казался ей сладким, словно фимиам. Ей рассказывали, что в Лесной обители воздух очищают при помощи священных трав. Эйлан инстинктивно выпрямила спину, подняла на плечо корзину с приношениями и стала вышагивать с гордой грациозностью, подражая походке жриц, живших в Лесной обители. Так она сделала несколько шагов: ее тело двигалось в такт незнакомому ей ритму, и в то же время с такой естественной легкостью, словно ее обучили этому задолго до рождения, в прежней жизни.

   Ей разрешили приносить к источнику свои дары лишь после того, как у нее начались ежемесячные кровотечения. Эти кровотечения сделали ее полноценной женщиной, объяснила ей мать, вот так и воды Священного источника даруют плодородие земле. Но обряды, совершаемые жрицами Лесной обители, служили духу Священного источника, и в полнолуние сама Великая Богиня спускалась с небес. Вчера вечером тоже светила полная луна, и Эйлан долго стояла и не отрываясь смотрела на нее, пока мать не позвала девушку в дом. Все ее существо было наполнено неясным ожиданием.

   «Может быть, на празднике Белтейн[1] Жрица Оракула назовет меня служительницей Великой Богини». Закрыв глаза, Эйлан пыталась представить, как она ступает в синих одеждах жрицы и за ней тянется широкий шлейф; прозрачная вуаль, опущенная на лицо, придает ее чертам загадочность и тайну.

   – Эйлан, что ты делаешь? – Голос Диды прервал ее мечтания. Девушка вздрогнула и, споткнувшись о корень дерева, чуть не выронила корзину. – Ну что ты плетешься, как хромая корова! Мы же не успеем засветло вернуться домой.

   Теперь Эйлан окончательно пришла в себя и, сгорая от стыда за свои мысли, поспешила за подругой. Уже слышалось тихое журчание родника. Скоро тропинка стала спускаться вниз. Вслед за Дидой Эйлан подошла к двум валунам. Из расщелины между камнями сочилась вода и тонкой струйкой стекала в озеро. Давным-давно люди огородили это место камнями, с которых со временем вода стерла резные украшения. Зато рядом раскинул свои ветви молоденький куст орешника – отпрыск множества деревьев, что когда-то росли здесь. К веткам орешника люди привязывали ленточки и загадывали желания.

   Девушки подошли к озеру и, расстелив скатерть, стали выкладывать свои приношения: затейливой формы пирожки, бутыль с медовым напитком и несколько серебряных монет. В конце концов, это было небольшое озеро, и в нем обитала не самая главная богиня леса. Разве это озеро можно сравнить с теми священными озерами, которым целые армии жертвуют драгоценные трофеи? Но вот уже много лет женщины ее рода каждый месяц после своих кровотечений приносят дары богине этого озера, чтобы не утратить благословения Великой Богини.

   Девушки сняли с себя одежды и, поеживаясь от холода, склонились над озером.

   – Священный источник, ты – чрево Великой Богини. Твои воды – колыбель всего живого на земле, позволь и мне принести новую жизнь в этот мир… – Эйлан зачерпнула в ладони воду и медленно вылила на себя, наблюдая, как тонкая струйка сбегает по животу и исчезает между ног.

   – Священный источник, твои воды – это молоко Великой Богини. Ты питаешь все живое, позволь и мне вскормить тех, кого люблю я… – Холодная струйка омыла ее соски, и они затрепетали от этого прикосновения.

   – Священный источник, ты – дух Великой Богини. Неиссякаемы воды твои, бьющие из глубин, так дай же и мне власть и силы обновить этот мир… – Капли воды упали ей на лоб, и она задрожала всем телом.

   Эйлан неподвижным взглядом всматривалась в темную поверхность озера. Водная гладь успокоилась, и она увидела смутные очертания своего отражения. Но что это? Почему вдруг так изменилось ее лицо? На нее смотрела взрослая женщина – кожа бледная, темные завитки отсвечивают красным светом, словно огненные искры, только глаза те же.

   – Эйлан!

   От оклика Диды Эйлан моргнула – из воды на нее снова смотрело ее собственное отражение. Дида дрожала, и Эйлан тоже вдруг почувствовала, что замерзла. Девушки торопливо натянули на себя одежды. Дида взяла корзинку с пирожками, и по лесу разнеслось ее сочное, звонкое пение.


Владычица источника священного,
Тебе свои дары я приношу.
Молю тебя я о благословении,
Удачи, счастья и любви прошу.

   «В Лесной обители, – подумала Эйлан, – эту песню жрицы непременно исполнили бы хором». Она стала подпевать, и ее голосок, тоненький и нерешительный, слился с звучным голосом Диды в удивительно красивой гармонии.


Благослови наш лес и поле,
Пошли нам щедрый урожай,
Даруй моим родным здоровье
И души их храни и защищай!

   Эйлан стала лить в воду из бутыли медовый напиток, а Дида ломала на кусочки пирожки и бросала их в озеро. Течение подхватило дары, и на мгновение Эйлан показалось, что вода зажурчала громче. Склонившись над темной гладью, девушки покидали в озеро и монеты.

   Вскоре рябь на поверхности озера исчезла, и Эйлан, словно в зеркале, увидела отражение двух очень похожих лиц – своего и Диды. Она вся сжалась от напряжения, с испугом ожидая, что ее взору снова предстанет незнакомка. Взгляд затуманился, и теперь она видела в озере только одно лицо, с удивительными глазами, которые излучали райский свет, словно звезды на ночном небосводе.

   «Госпожа, Ты дух этого озера? Что я должна сделать?»– спросило ее сердце. И девушке послышалось, что в ответ донеслось:

   «Моя жизнь течет повсюду, моя жизнь и в твоих венах. Я – Река Времени и Море Пространства. Ты принадлежала Мне в прежних жизнях, принадлежишь Мне и теперь. Адсарта, дочь Моя, когда ты исполнишь данный Мне обет?»

   Эйлан показалось, что глаза Богини засверкали ослепительным блеском и озарили ее душу. А может, это всего лишь свет солнца? Сбросив с себя пелену грез, она осознала, что жмурится от пронизывающих кроны деревьев ярких лучей.

   – Эйлан! – услышала девушка раздраженный возглас Диды. Должно быть, та уже не первый раз окликала ее. – Что с тобой сегодня?

   – Дида! – воскликнула Эйлан. – Разве ты не видела Ее? Не видела в озере Богиню?

   Дида покачала головой.

   – Ты сейчас похожа на одну из тех святош, живущих в Вернеметоне, которые вечно твердят о каких-то видениях!

   – Как ты можешь так говорить?! Ты же дочь архидруида. В Лесной обители ты могла бы стать сказительницей!

   Дида поморщилась.

   – Женщина-бард? Арданос ни за что не позволил бы такое, да и я не желаю всю жизнь сидеть взаперти с целой сворой женщин. Лучше уж вступлю в Братство Воронов и вместе с твоим молочным братом Синриком пойду сражаться против Рима!

   – Тише! – Эйлан огляделась вокруг, словно деревья могли слышать их. – Будто не знаешь, что об этом не следует болтать даже здесь? И потом, вместе с Синриком ты хочешь не сражаться против Рима, а спать рядом с ним. Я ведь заметила, какими глазами ты смотришь на него! – сказала она с шаловливой усмешкой.

   Дида покраснела.

   – Что ты в этом понимаешь! – вскричала она. – Посмотрим, что ты будешь делать, когда потеряешь голову из-за какого-нибудь мужчины. Вот уж тогда я посмеюсь над тобой. – Она стала складывать скатерть.

   – Этого не будет никогда, – возразила Эйлан. – Я хочу служить Великой Богине! – На мгновение в глазах у нее потемнело. Девушке показалось, что и вода зажурчала громче, словно ее слова были услышаны владычицей озера. Дида сунула ей в руки корзину.

   – Пошли домой. – Она направилась вверх по тропинке. Но Эйлан медлила. Ей послышалось нечто совсем не похожее на журчание родника.

   – Подожди! Ты разве не слышишь? Оттуда, из кабаньей ямы…

   Дида остановилась и повернула голову. Девушки прислушались. Теперь звук был гораздо слабее, как будто стонало раненое животное.

   – Надо пойти и посмотреть, – наконец вымолвила Эйлан, – хотя из-за этого мы наверняка не успеем вернуться домой засветло. Но если туда кто-то свалился, мы позовем мужчин, чтобы они вызволили несчастного.


   На дне кабаньей ямы лежал юноша. Он был весь в крови и дрожал. С меркнущим светом угасала и его надежда на спасение.

   В яме было сыро и грязно, стоял мерзкий запах испражнений животных, которые когда-то попадали в эту ловушку. В дно и стенки были вбиты острые колья. Один из них вонзился ему в плечо. И хотя юноша решил, что рана не очень опасная, ибо ушибленная при падении рука занемела и он почти не чувствовал боли, она, тем не менее, вполне могла оказаться смертельной.

   Но смерти он не боялся. Гаю Мацеллию Северу Силурику исполнилось девятнадцать лет, и он присягнул на верность императору Титу. Став офицером римской армии, он впервые изведал вкус сражения еще в том возрасте, когда его подбородок покрывал лишь густой пушок. Однако умереть в яме-ловушке, словно глупый заяц, – эта мысль приводила его в ярость. «Кроме себя винить некого», – с горечью думал Гай. Послушался бы Клотина Альба, так сидел бы сейчас у теплого очага, попивал пиво да заигрывал бы с дочкой хозяина Гвенной. Эта девушка с легкостью отбросила добродетельные манеры, свойственные жительницам внутренних районов Британии, и усвоила смелое поведение женщин, живших в Лондинии и других римских городах, так же как ее отец без усилий выучил латинский язык и привык носить тогу.

   Но ведь его направили в это путешествие, потому что он хорошо изъяснялся на британских диалектах, припомнил Гай, и губы его скривились в мрачной усмешке. Его отец, Север-старший, был префектом лагеря в Деве, где располагался 11 Вспомогательный легион. На заре завоевания Британии, когда Рим еще надеялся покорить местные племена, вступив с ними в союз, он женился на темноволосой дочери вождя силуров. Гай научился говорить на языке этого народа даже раньше, чем ему удалось пролепетать первое слово на латыни.

   В былые времена, разумеется, офицеры Имперского легиона, стоявшего в Деве, не считали нужным излагать свои требования на языке народа завоеванной страны. Да и сейчас Флавий Руф, трибун второй когорты, не утруждал себя подобными любезностями. Однако Мацеллий Север-старший был префектом лагеря, подчинялся только Агриколе, наместнику Рима в Британии, и отвечал за то, чтобы жители провинции и воины легиона, охранявшие завоеванную территорию и ею управлявшие, жили в мире и согласии.

   Целое поколение выросло с тех пор, когда Боудикка, прозванная Кровавой Царицей, подняла мятеж против римлян, за что была жестоко наказана легионерами. Память об этом мятеже еще жила в народе, но жители Британии, хотя и платили большие налоги и дань, вели себя относительно миролюбиво. Правда, им не нравилось, когда местное население забирали на работы на благо империи, и здесь, на окраинах владений Рима, не угасал огонь недовольства, искусно раздуваемый вождями отдельных племен и смутьянами. И вот сюда, в этот рассадник смуты, Флавий Руф решил направить отряд легионеров, чтобы они обеспечили бесперебойную поставку людей для работы в свинцовых рудниках империи.

   Молодому офицеру не полагалось служить в легионе, в котором его отец занимает пост префекта. Поэтому Гая определили военным трибуном в легион «Валериев Победоносный», который располагался в Глеве. И хотя по материнской линии он был британцем, с самого детства его воспитывали по законам железной дисциплины как сына римского воина.

   Мацеллий-старший не искал для сына привилегий. Но во время одной стычки на границе Гай получил ранение в ногу. Рана была неопасной, однако во время лечения юноша простудился, и ему разрешили поехать в Деву и оставаться там до полного выздоровления, после чего он должен был вновь вернуться в свой легион. Оправившись от ранения и болезни, Гай очень скоро заскучал в родительском доме и поэтому охотно вызвался помочь отряду легионеров набрать рабочих для рудников.

   За время путешествия ничего особенного не произошло. Колонну мрачных рабочих повели на рудники, а у Гая до конца отпуска оставалось еще две недели. Клотин Альб пригласил юного офицера погостить у него несколько дней, поохотиться вместе. К тому же дочь его бросала на Гая нескромные взгляды, что предвещало нескучное времяпровождение. Клотин, конечно же, преследовал свои интересы: он был рад оказать гостеприимство сыну чиновника Римской империи, и Гай понимал это. Тем не менее он принял приглашение, с удовольствием поохотился и полюбезничал с дочкой Клотина, что также пришлось ему по душе. Не далее как вчера в этом самом лесу он убил оленя, доказав, что умеет обращаться с дротиком не хуже, чем британцы владеют своим оружием, а вот теперь…

   Беспомощно распростертый на дне вонючей ямы, Гай в отчаянии проклинал трусливого раба, который вызвался указать ему кратчайший путь от дома Клотина до Римского тракта, который, по его словам, вел прямо в Деву. Гай ругал и себя за то, что по глупости позволил этому простофиле управлять колесницей; ругал того зайца (если это был заяц), который выскочил перед ними на тропу и испугал лошадей. Он проклинал этих необъезженных лошадей и того идиота, что не сумел их удержать, да и себя самого – за то, что растерялся, поддался панике и, потеряв равновесие, выпал из колесницы.

   Он был ошеломлен, это верно, но, очевидно, при падении у него еще и помутился рассудок – иначе он сообразил бы, что нельзя уходить с того места, где его выбросило из колесницы. Ведь даже его непутевый возничий рано или поздно справится с лошадьми и вернется за ним. Но больше всего юноша проклинал себя за то, что решил в одиночку пробираться через лес и сошел с тропы. Он долго плутал и совсем заблудился.

   После падения с колесницы в голове гудело, но Гай с одуряющей ясностью помнил, как неожиданно поскользнулся, как под тяжестью его тела затрещали сучья и зашуршали листья и он провалился в эту яму. В руку ему вонзился кол, и от дикой боли он на несколько минут потерял сознание. Лишь к вечеру Гай наконец-то собрался с силами и смог осмотреть свои раны. Еще один кол разодрал ему мышцы голени, вскрыв старую рану. Это повреждение было не очень опасным, но он, помимо всего прочего, сильно ушиб лодыжку, и нижняя часть ноги распухла до размеров бедра. Наверное, в этом месте был перелом, – по крайней мере так ему казалось. Гай от природы был проворный, как кошка, и, если бы не раны, он быстро выбрался бы из ямы. Но сейчас у него не было сил даже пошевелиться, он едва не терял сознание.

   Юноша понимал, что, если даже не умрет от потери крови, ночью на запах придут дикие звери и растерзают его. Он старался не вспоминать страшные рассказы няни о людях, разорванных хищниками.

   Промозглая сырость постепенно просачивалась в каждую клеточку его тела; он накричался до хрипоты, пытаясь звать на помощь. Что ж, если ему суждено умереть, он примет смерть с достоинством, как подобает римлянину. Гай кое-как обмотал лицо пропитанным кровью плащом. И вдруг услышал голоса людей. От волнения у него забилось сердце, он с трудом приподнялся.

   Собрав последние силы, Гай закричал. Звук, вырвавшийся из его горла, – полувизг, полустон, – мало напоминал человеческий голос. Юноше стало стыдно за себя, и он попытался прокричать какие-нибудь слова, но крин застрял у него в горле. Судорожно вцепившись руками в кол, Гай попробовал подняться на ноги, но ему удалось лишь привстать на одно колено и прислониться к стенке ямы.

   Он поднял голову и прищурился, ослепленный яркостью клочка неба, синевшего в последних лучах заходящего солнца. Гай заморгал и в квадрате света у себя над головой увидел склонившуюся над ямой девушку.

   – Пресвятая Богиня! – воскликнула она звонким голоском. – Да как же тебя угораздило свалиться туда? Разве ты не видел предупредительных знаков на деревьях?

   Гай не мог вымолвить ни слова. Молодая женщина обращалась к нему на диалекте, который он не очень хорошо понимал. Ну конечно, в этих местах, должно быть, живут ордовики. Юноша задумался, пытаясь переложить услышанную речь на язык силуров, на котором говорила его мать.

   Однако прежде чем он успел что-либо сказать, другой женский голос, более густой и сильный, произнес:

   – Ну и бестолочь, его следовало бы оставить здесь в качестве приманки для волков! – Над ямой склонилось еще одно девичье лицо. Девушки были очень похожи, и Гай поначалу решил, что у него двоится в глазах.

   – Ну-ка, хватайся за мою руку. Думаю, вдвоем мы тебя вытащим, – сказала девушка. – Эйлан, помогай! – Она протянула Гаю свою тонкую белую руку. Юноша попытался ухватиться за нее здоровой рукой, но дотянуться не смог. – В чем дело? Ты ушибся? – спросила девушка уже более ласково.

   Гай не успел ответить. Вторая девушка придвинулась ближе к краю ямы. Римлянин разглядел только, что она совсем юная.

   – Ой, Дида, он же истекает кровью! Скорей беги за Синриком.

   От захлестнувшего его чувства облегчения Гай едва не потерял сознание. Он снова сполз на дно ямы, и это движение отозвалось в его ранах жгучей болью.

   – Не смей падать в обморок! – послышался сверху чистый голосок. – Я буду все время говорить, и пусть мои слова станут для тебя нитью жизни. Слышишь?

   – Слышу, – прошептал Гай. – Только не молчи.

   Боль в ранах становилась невыносимой: наверное, сознавая, что спасение близко, Гай позволил себе чувствовать ее. Он слышал голос девушки, но совсем не понимал, что она говорит. Ее речь журчала ласково и нежно, как ручеек, помогая ему не думать о боли. Мир погружался во тьму. Гай думал, что у него темнеет в глазах, но спустя некоторое время он заметил на деревьях отблески факелов и понял, что наступил вечер.

   Лицо девушки исчезло, и он услышал ее крик:

   – Отец, в старую ловушку для кабанов упал человек.

   – Сейчас вытащим, – отозвался низкий голос. – Хм… – У края ямы кто-то копошился. – Пожалуй, без носилок нам не справиться. Синрик, давай-ка вниз. Посмотри, что можно сделать.

   На дно ямы спустился молодой парень. Он оглядел лежащего Гая и дружелюбно поинтересовался:

   – Нуда же ты смотрел? Надо же так изловчиться! Все в округе знают про эту яму – ее уж лет тридцать как вырыли!

   Собрав остатки гордости, Гай хотел было сказать, что хорошо заплатит своим спасителям, но вовремя одумался. Постепенно глаза его привыкли к свету факела, и молодой римлянин разглядел спустившегося к нему парня. Это был юноша примерно его возраста – лет восемнадцати или чуть старше – богатырского телосложения. Светлые волосы британца волнистыми прядями спускались до плеч, борода еще не выросла, лицо дышало спокойствием и беспечностью, словно спасать едва живых незнакомцев было для него самым обычным делом. Он был одет в тунику из клетчатой материи и клетчатые штаны из искусно выделанной кожи; шерстяной плащ, украшенный вышивной, застегивался у подбородка золотой булавкой с изображением ворона из красной эмали. Судя по одежде, он принадлежал к знатному роду, но был явно не из тех, кто радовался приходу завоевателей и старался подражать римлянам.

   – Я не знаю этих мест и не понимаю, что означают ваши знаки, – просто объяснил Гай на языке британских племен.

   – Ладно, об этом не беспокойся. Сначала мы вытащим тебя, а там и поговорим о том, как ты сюда попал. – Юноша осторожно просунул руку под спину Гая и без видимых усилий, как ребенка, приподнял его. – Мы вырыли эту яму для кабанов и медведей, а также для римлян, – спокойно бросил он. – Тебе просто не повезло. – Парень вскинул голову и крикнул: – Бросай сюда свою накидку, Дида! Так будет легче и быстрее. А то пока еще придумаем, как сделать носилки. Его-то плащ весь затвердел от засохшей крови.

   Дида спустила в яму плащ, и юноша закрепил его узлом на поясе Гая, а другим концом обвязался сам. Занеся ногу на нижний кол, он сказал:

   – Кричи, если будет больно. Таким способом я вытаскиваю отсюда медведей. Но они не жалуются, ведь их я вытаскиваю мертвыми.

   Гай стиснул зубы и уцепился за юношу. Разбухшая лодыжка задела за торчащий из земли корень дерева, и от боли он едва не потерял сознание. Сверху кто-то ухватил его за руки и помог выбраться на поверхность. Несколько мгновений Гай, тяжело дыша, лежал на земле, собираясь с силами. Наконец он открыл глаза.

   Над ним склонился пожилой мужчина. Он осторожно стянул с Гая грязный, пропитанный кровью плащ и присвистнул.

   – Должно быть, боги любят тебя, чужеземец. Этот кол едва не проткнул тебе легкие. Синрик, девочки, смотрите сюда, – продолжал он. – Плечо еще кровоточит, и кровь здесь темная и густая, а значит, по этим сосудам она поступает в сердце. Если бы эта кровь шла от сердца, она была бы ярко-красная и текла бы гораздо быстрее. В этом случае он давно умер бы от потери крови.

   Светловолосый юноша и две девушки по очереди склонялись над Гаем, рассматривая рану. Римлянин молчал. В душу его закралась ужасная догадка. Он уже не помышлял о том, чтобы назвать себя и попросить своих спасителей отвезти его в дом Клотина Альба, предложив солидное вознаграждение. Теперь он понимал, что только случайность спасла его: отправляясь утром в дорогу, он надел старую британскую тунику. Мужчина говорил о его ране с привычной деловитостью, как опытный лекарь, так что Гай не сомневался: перед ним друид. Потом чьи-то руки оторвали его от земли, и мир снова погрузился во тьму.

   Очнувшись, Гай увидел отблески света от очага и лицо совсем юной, миловидной девушки. Она смотрела на него. Какое-то мгновение черты ее лица расплывались у него перед глазами в искристом сиянии. Широко расставленные глаза, обрамленные бледными ресницами, были удивительного цвета – светло-коричневые, как лесной орех, и в то же время серые. Сурово сжатые потрескавшиеся губы казались гораздо старше своей обладательницы. Волосы, как и ресницы, почти бесцветные, если не считать игравших на них красных отблесков огня. Девушка провела рукой по его лбу. Ладонь у нее была холодная – она только что закончила обмывать ему лицо.

   Гай пристально смотрел на девушку, пока ее черты не запечатлелись навечно в его памяти. Чей-то голос произнес:

   – Довольно, Эйлан. По-моему, он проснулся. – Девушка отошла в сторону.

   Эйлан… Он уже слышал это имя. А может, оно приснилось ему? Красивая девушка.

   Глаза застилала туманная пелена, но Гай все же смог определить, что лежит на лавке в нише стены. Он стал осматриваться, пытаясь понять, где находится. Возле него стояли Синрик – тот самый юноша, который вытащил его из кабаньей ямы, – и пожилой друид, имени которого он не знал. Дом был выстроен в кельтском стиле: деревянный каркас округлой формы, низкие стены, от которых вверх поднимались гладко обтесанные бревна, поддерживавшие конусообразную крышу. Так с древних времен строили кельты. Последний раз Гай был в таком доме еще ребенком, когда мать как-то повезла его в гости к родственникам.

   Пол устилал толстый слой камыша. Сплетенные из прутьев стены были обмазаны глиной и побелены. Перегородки между лежанками также сплетены из прутьев. Вместо двери вход в помещение прикрывал большой кожаный полог. В этой обстановке Гай чувствовал себя подростком, а не воином, прошедшим суровую школу в римских лагерях.

   Он медленно обвел глазами интерьер дома, потом его взгляд снова остановился на девушке. Она была одета в красно-коричневое холщовое платье, в руке – медная миска. Девушка была высока ростом, но гораздо младше, чем ему показалось поначалу, – под складками одежды вырисовывалась прямая, без изгибов и округлостей фигура, почти как у ребенка. Она стояла спиной к очагу, и отблески пламени играли в ее светлых волосах.

   Свет от очага позволил ему рассмотреть и пожилого мужчину, друида. Гай чуть повернул голову и стал разглядывать его из-под полуоткрытых век. Среди британцев друиды славились своей ученостью, но ему всю жизнь внушали, что они фанатики. Оказаться в доме друида – это все равно что очнуться в волчьем логове, и Гай признался себе, что ему страшно.

   Хвала богам, что у него хватило ума не сказать, что он римлянин, когда услышал, как старин со знанием дела рассуждает о кровообращении. Врач его отца, грек, говорил, что такими знаниями обладали только целители – жрецы высшего сословия.

   Эти люди и не скрывали, кто они. «Мы вырыли эту яму для кабанов и медведей, а также для римлян», – мимоходом бросил тогда юноша, вытаскивая Гая из ловушки. Уже одни эти слова сразу должны были бы подсказать ему, что он находится далеко за пределами небольшой территории, оккупированной римлянами. Но ведь до Девы, где стоит римский легион, всего лишь день пути!

   Что ж, если он попал в руки врагов, по крайней мере, с ним обращаются хорошо. Одежда девушки пошита искусно и добротно; медная миска, которую она держала в руке, замечательной работы, – наверняка, ее приобрели на одном из рынков в южной части острова.

   В подвесных чашах горят обильно пропитанные жиром камышинки; лавка, на которую его уложили, покрыта льняным полотном; соломенный матрас благоухает душистыми травами. После холодной ямы Гай просто блаженствовал в этом тепле. К нему подошел друид, руководивший его спасением в лесу. Он сел возле Гая, и тот впервые получил возможность хорошенько разглядеть своего благодетеля.

   Друид был высок ростом, плечист и крепок; казалось, он способен завалить быка. Черты лица – крупные и грубые, словно высечены из камня не очень старательным скульптором; светло-серые глаза излучают холод. Седина уже щедро посеребрила его волосы, и Гай решил, что этот человек примерно одного возраста с его отцом. Должно быть, ему около пятидесяти.

   – Ты едва избежал смерти, юноша, – заговорил друид. Гай подумал, что старик, вероятно, привык поучать. – В следующий раз будь внимательней. А сейчас я осмотрю твое плечо. Эйлан… – Он подозвал девушку и тихим голосом дал ей какие-то указания.

   Девушка ушла.

   – Кому я обязан своим спасением, почтеннейший? – обратился к мужчине Гай. Он раньше и представить себе не мог, что ему когда-либо придется столь вежливо обращаться к друиду. Гай, как и все римские легионеры, с детства слышал страшные рассказы времен Цезаря о том, что друиды приносят в жертву богам людей, о беспощадных войнах против культа друидов, которые велись в Британии и Галлии. И сейчас еще в Британии оставались приверженцы этого культа, но римские эдикты лишали кельтских жрецов их былого влияния, хотя от них, как и от христиан, в любой момент можно было ожидать неприятностей. Разница между теми и другими состояла только в одном: христиане сеяли смуту в городах и отказывались признавать императора, а друиды способны были втянуть в кровавую войну даже покоренные народы.

   И все же в мужчине, сидевшем подле него, было нечто такое, что внушало уважение.

   – Меня зовут Бендейджид, – ответил друид, но сам ни о чем не стал спрашивать Гая. Молодой римлянин вспомнил, что когда-то слышал от родственников матери, будто кельты и по сей день, как святыню, почитают закон гостеприимства, – во всяком случае, за пределами территорий, занятых римлянами. Злейший враг может попросить у кельта пищу и кров, а потом удалиться, и никто не станет пытать его вопросами, если гость сам не пожелает рассказать о себе. Гай вздохнул свободнее: первое время бояться ему нечего. Он поступит осмотрительно – и мудро – если будет вести себя, как подобает гостю, а не станет требовать пищу и кров по праву завоевателя.

   Девушка, которую называли Эйлан, снова появилась в нише, где лежал Гай. В руках она держала небольшой дубовый ящик, обитый железом, и рог для питья.

   – Я принесла то, что нужно? – робко спросила она.

   Отец девушки молча кивнул, взял ящичек и жестом приказал ей подать рог Гаю. Раненый юноша протянул руку и, к своему удивлению, обнаружил, что у него нет сил даже удержать сосуд.

   – Выпей это, – не терпящим возражения тоном велел друид. Он явно привык распоряжаться, и его приказания беспрекословно выполнялись. – Это поможет тебе перенести боль, когда мы займемся твоими ранами, – с минуту помолчав, добавил старин. В его голосе не слышалось враждебности, однако Гай начал испытывать страх.

   Бендейджид жестом подозвал девушку, и она подошла к кровати.

   Девушка улыбнулась к, немного отпив из рога, как того требовали законы гостеприимства, поднесла сосуд к губам юноши. Гай попытался приподняться, но измученное тело не подчинялось его воле. Сочувственно охнув, Эйлан подложила свою руку под голову римлянина и, поддерживая ее на изгибе локтя, стала поить раненого.

   Молодой римлянин сделал маленький глоток. Это был крепкий медовый напиток с горьким привкусом – наверное, в него подмешали какое-то целебное снадобье.

   – Ты чуть было не забрел в Страну Вечной Молодости, чужеземец, но ты не умрешь, – тихо проворковала девушка. – Я видела тебя во сне, но ты был гораздо старше, и рядом с тобой стоял маленький мальчик.

   Гай взглянул на нее. По телу разливалась убаюкивающая теплота, поэтому странная речь Эйлан не встревожила его. Гай ощущал близость ее груди, и у него было такое чувство, будто это руки матери укачивают его, хотя девушка была совсем юная. Мучительная боль воскресила в его памяти образ матери, и его глаза наполнились слезами. Он смутно сознавал, что старый друид разрезал на нем тунику и с помощью Синрика промыл его раны, обработав их какой-то жгучей жидкостью. Но боль была не сильнее, чем тогда, когда старик Манлий обрабатывал его поврежденную ногу. Друид и молодой Синрик смазали рану какой-то липкой и жгучей мазью и туго обмотали ногу льняными лоскутами. Потом они стали ощупывать раздувшуюся лодыжку. Гай наблюдал за их действиями без особого интереса.

   – Здесь ничего страшного, даже перелома нет, – произнес кто-то рядом.

   Из полудремотного забытья Гая вывел голос Синрика:

   – Соберись-ка с духом, парень. Кол, о который ты поранился, мог вызвать заражение, но, думаю, если мы прижжем рану, нам удастся спасти руку.

   – Эйлан, – коротко скомандовал старик, – выйди отсюда. Это зрелище не для юной девушки.

   – Я подержу его, Эйлан, – сказал Синрик. – Ты иди.

   – Я останусь здесь, отец. Может быть, вам понадобится моя помощь. – Она сжала руку Гая.

   – Поступай, как знаешь, – проворчал пожилой друид. – Но смотри, не визжи и не падай в обморок.

   В следующую минуту Гай почувствовал, как чьи-то сильные руки – наверное, Синрика – так пригвоздили его к лавке, что невозможно было даже пошевелиться. Эйлан по-прежнему не выпускала его руки, однако ее ладонь чуть задрожала. Гай отвернулся, закрыл глаза и стиснул зубы, чтобы не закричать от боли, – это было бы стыдно. В нос ударил запах раскаленного железа, затем все тело пронзила нестерпимая, невыносимая боль, как будто что-то разорвалось у него внутри.

   Губы исказились в мучительной судороге, готовые испустить вопль, но наружу вырвался только сдавленный стон. Потом клещи, сжимавшие его тело, разжались, и он ощущал только ласковое прикосновение девичьих рук. Через некоторое время Гай открыл глаза. На него смотрел старый друид, и в его седеющей бороде играла едва заметная улыбка Синрик все еще стоял, склонившись над ним, бледный как полотно. Такое выражение Гай видел на лицах служивших под его началом молодых воинов, впервые побывавших в сражении.

   – Да, ты, парень, не из трусливого десятка, – сдавленным голосом выговорил Синрик.

   – Благодарю, – произнес Гай первое, что пришло в голову. И потерял сознание.

Глава 2

   Когда Гай очнулся, камышовые светильники едва мерцали. Ему казалось, что он очень долго был без сознания. Тлеющие в очаге угли излучали слабый свет, и он разглядел возле лавки, на которой лежал, очертания девушки. Это была Эйлан, и она сидя дремала. Римлянин чувствовал усталость во всем теле и пульсирующую боль в руке; нестерпимо хотелось пить. Где-то неподалеку разговаривали женщины. Его плечо было обмотано толстым слоем льняных бинтов, и у Гая было такое чувство, словно его запеленали, как грудного младенца. На рану наложили какую-то сальную мазь, и от повязки исходил запах жира и бальзама.

   Девушка сидела прямо на маленькой треногой табуретке и казалась стройной, как молодая березка. Она молчала. Лицо бледное, слегка вьющиеся волосы зачесаны за уши, но они были слишком мягкими и поэтому не лежали ровными прядями. На шее – золотая цепочка с амулетом. Гай знал, что в Британии девушки довольно поздно достигают зрелости. Вполне вероятно, что Эйлан уже исполнилось пятнадцать. Она еще не женщина, но уже и не ребенок.

   Раздался грохот, как будто кто-то уронил ведро, и чей-то молодой голос прокричал:

   – В таком случае иди и сам их дои, если сообразишь, как это делается!

   – И чем тогда будет заниматься коровница? – резким тоном отозвалась какая-то женщина.

   – А она завывает и вопит во все горло, словно привидение-плакальщица, потому что римские палачи увели ее мужа на работы и она осталась одна с тремя малыми детьми, – ответил первый голос, – а Родри мой ушел за ними.

   – Проклятие Танара на головы всех этих римлян… – вступил в разговор какой-то мужчина, и Гай узнал голос Синрика. Но женщина постарше перебила его:

   – Тихо вы все. Маири, расставь-ка лучше тарелки на столе, вместо того чтобы кричать на ребят. Я пойду поговорю с этой бедной женщиной, скажу ей, чтобы привела своих малышей сюда, но коров доить сегодня все равно надо, даже если римляне заберут всех мужчин Британии.

   – Правильно, кормилица, – согласился Синрик.

   Голоса звучали теперь тише. Девушка взглянула на Гая, затем встала.

   – Ой, да вы уже проснулись, – заговорила она. – Есть хотите?

   – Я готов проглотить лошадь и колесницу и бежать полпути до Венты, чтобы полакомиться еще и возничим, – без тени улыбки на лице ответил Гай, и девушка какое-то мгновение недоуменно смотрела на него, потом широко раскрыла глаза и прыснула от смеха.

   – Пойду посмотрю, есть ли на кухне лошадь с колесницей, – весело сказала она. Неожиданно за спиной у Эйлан образовался яркий просвет, и Гай увидел в дверном проеме женщину. Он был изумлен: в комнату лился солнечный свет.

   – Не может быть. Сейчас что, уже другой день? – не задумываясь выпалил римлянин. Женщина рассмеялась, повернувшись боком, откинула полог из лошадиной шнуры и зацепила его за крюк, одновременно потушив оплывший фитиль светильника.

   – Эйлан не позволила тревожить тебя, даже накормить не разрешила, – сказала она. – Она считает, что сон для тебя полезнее, чем пища. Пожалуй, она права. Но сейчас ты, должно быть, очень хочешь есть. Сожалею, что не могла лично оказать тебе радушную встречу в своем доме. Я навещала одну больную женщину в нашем селении. Надеюсь, Эйлан хорошо ухаживает за тобой.

   – О да, превосходно, – ответил Гай и на мгновение зажмурился. Эта женщина чем-то до боли напоминала ему мать.

   Женщина смотрела на Гая. Она была очень красива и так похожа на Эйлан, что было ясно: это мать девушки.

   – Матушка… – произнесла Эйлан и, оробев, замолчала. У женщины, как и у дочери, были светлые волосы и темно-серые глаза с ореховым оттенком. Нарядная шерстяная кофта была испачкана в муке, – очевидно, она работала вместе со своими служанками. Из-под кофты виднелась вышитая белая сорочка из тонкого льняного полотна, и Гай признался себе, что более искусной работы ему еще не приходилось видеть в Британии. Верхние концы накидки были скреплены витой золотой застежкой тонной работы, на ногах – добротные башмаки из крашеной ножи.

   – Надеюсь, тебе уже лучше? – любезно осведомилась она.

   Гай приподнялся, опираясь на здоровую руку.

   – Гораздо лучше, госпожа, – ответил он. – Всю жизнь буду благодарен тебе и твоей семье.

   – Ты живешь в Деве?

   – Я гостил неподалеку от Девы, – сказал Гай. Зная, что он приехал из римского города, она поймет, почему в его речи слышен латинский акцент.

   – Раз уж ты проснулся, я скажу Синрику, чтобы он помог тебе помыться и одеться.

   – Помыться было бы неплохо, – согласился Гай, повыше натягивая на себя одеяло: он только теперь заметил, что лежит совсем голый, если не считать повязок на ранах.

   Женщина проследила за его взглядом и сказала:

   – Он даст тебе что надеть. Возможно, одежда будет велика, но первое время придется походить так. Если хочешь, лежи здесь и отдыхай. А если чувствуешь, что можешь присоединиться к нам, мы будем очень рады.

   Гай задумался. Каждый мускул в его теле отдавался ноющей болью, словно его колотили дубинками. С другой стороны, ему интересно было поближе познакомиться с обитателями дома, посмотреть, как они ведут хозяйство. И потом, они не должны думать, будто он пренебрегает их обществом. Прежде он полагал, что британцы, не желающие вступать в союз с Римом, – это в основном дикари. Но дом, где он сейчас находился, совсем не походил на жилище первобытных варваров.

   – Я с удовольствием присоединюсь к вам, – сказал Гай и смущенно потер щетинистую щеку. – Только я хотел бы сначала умыться и, пожалуй, побриться.

   – Бриться совсем необязательно. Во всяком случае, не затрудняй себя ради нас, – возразила женщина. – А помыться тебе поможет Синрик. Эйлан, найди брата, скажи, что нужна его помощь.

   Девушка выскользнула из дома. Женщина тоже повернулась, чтобы уйти, но потом вдруг остановилась и еще раз посмотрела на Гая. Дневной свет, струившийся в комнату через квадратный проем, позволил ей лучше разглядеть юношу. Она улыбнулась, но теперь уже не той вежливой улыбкой, которой привечают гостей. Взгляд смягчился. Так когда-то смотрела на Гая мать – давно это было.

   – Боже мой, – произнесла она, – да ты же еще совсем мальчик.

   Гай даже обиделся – уже три года он выполняет работу, которая под силу только взрослым мужчинам. Он раздумывал, как учтивее и достойнее выпутаться из глупого положения, но тут раздался молодой насмешливый голос:

   – Ну-ну, если уж он мальчик, кормилица, то я, в таном случае, несмышленый малыш в отцовском наряде. Ну что, непутевый, пойдем поищем еще какую-нибудь медвежью яму?

   В дом вошел Синрик. Гай в очередной раз с удивлением отметил, какой он большой. Однако в остальном Синрик был совсем еще юноша, хотя из него можно было бы скроить двух таких, как Гай. Синрик расхохотался.

   – Пожалуй, – продолжал он, – теперь ты меньше похож на горемыку, которого лучше отправить на тот свет, как поступают с идиотами и пропойцами. Дай-ка я осмотрю твою ногу, а там решим, можно ли тебе ходить. – У Синрика при его огромных габаритах были очень мягкие ладони. Он осторожно обследовал раненую ногу Гая и опять засмеялся. – Вот бы всем нам такие ноги! У тебя тут просто большая шишка. Что случилось, стукнулся о кол? Наверное, так. Другой, менее везучий, от такого удара получил бы перелом в трех местах и всю жизнь хромал бы, но тебе, думаю, это не грозит. Вот плечо – другое дело. В дорогу ты сможешь отправиться дней через семь, не раньше.

   Гай с трудом сел на лавке.

   – Мне надо ехать, – сказал он. – Через четыре дня я должен быть в Деве. – Через четыре дня истекал срок его отпуска по ранению…

   – А я говорю, что, если ты сейчас отправишься в Деву, через четыре дня твои друзья похоронят тебя, – возразил Синрик. – Даже мне это ясно. Между прочим… – он торжественно приосанился и, словно наизусть отвечая урок, проговорил: – Бендейджид шлет сердечный поклон гостю, почтившему своим присутствием его дом, и желает ему скорейшего выздоровления. Он сожалеет, что неотложные дела не позволили ему быть дома сегодня, но будет очень рад встретиться с тобой по возвращении. – Синрик перевел дыхание и добавил: – У меня лично не хватит духу сообщить ему, что ты отказался от его гостеприимства.

   – Твой отец – великодушный человек, – сказал Гай. Значит, ему придется остаться. Другого выхода нет. Имя Клотина лучше не упоминать. Как дальше будут развиваться события – это зависит от идиота-возничего. Если он вернулся и, как верный раб, доложил, что сын префекта выпал из колесницы и, возможно, погиб при падении, его тело, скорей всего, уже ищут в лесу. С другой стороны, если этот полоумный солгал или сбежал в какую-нибудь деревню, неподвластную римлянам, – а таких деревень здесь немало, хотя до Девы рукой подать, – тогда остается только гадать. Возможно, о нем и не вспомнят до тех пор, пока Мацеллий Север не начнет сам искать сына.

   Синрик согнулся над сундуком, который стоял на полу возле кровати. Вытащив из него рубашку, он стал разглядывать ее. На лице его отразилось замешательство, глаза заискрились смехом.

   – Тряпье, что было на тебе, сгодится разве только ворон пугать, – заговорил он. – Девочки постирают его и попробуют залатать, если получится. Им все равно нечего делать в такую погоду. В этой длинной рубашке ты будешь похож на девушку. – Он бросил рубашку назад в сундук. – Пойду попрошу что-нибудь меньшего размера.

   Синрик вышел, а Гай стал рыться в своей одежде, – вернее, в том, что осталось от нее, – которую сложили возле кровати. Он искал свой кошелек; его срезали вместе с кожаным поясом. Кажется, все вещи на месте. Несколько квадратных кусочков олова, которые все еще имели хождение в качестве денег за пределами римских городов, пряжка, складной нож, одно-два маленьких колечка, еще кое-какие безделушки, которые он снял, когда ходил на охоту… Ага, вот и кошелек. Нельзя сказать, что он ему пригодился! Его взгляд на мгновение застыл на кусочке пергамента с печатью префекта. Эта охранная грамота здесь ему не поможет – скорее уж навредит. А вот когда он снова тронется в путь, она ему пригодится.

   Быстрым движением Гай запихнул пергамент в кошелек. Интересно, заметили ли его спасители кольцо с печаткой? Он стянул с пальца кольцо и собрался было сунуть его в кошелек. Но в это время вернулся Синрик с одеждой; она висела у него на руке. Гай испытал неловкость: со стороны могло показаться, будто он проверяет, не украли ли у него что-нибудь.

   – Мне кажется, при падении я немного повредил кольцо, – стал оправдываться Гай и провел пальцем по зеленому камню, как бы в доказательство того, что оно шатается. – Боюсь, камень выпадет, если я оставлю кольцо на руке.

   – Римская работа, – заметил Синрик, взглянув на кольцо. – Что там написано?

   На печатке были выгравированы только инициалы Гая и герб легиона, в котором он служил, но молодой римлянин очень дорожил этим кольцом: Мацеллий заказал печатку в Лондинии и вручил кольцо сыну, когда тот начал свою службу в легионе. Но Гай ответил:

   – Не знаю, это подарок.

   – Рисунок в римском стиле, – сердито щурясь, произнес Синрик. – Римляне заполонили своей дрянью почти всю Британию, до самой Каледонии. – Потом презрительно добавил: – Поди теперь разбери, где его делали.

   По поведению Синрика Гай определил, что он сейчас находится в гораздо более опасном положении, чем когда беспомощно умирал в яме. Сам друид Бендейджид никогда не нарушит законов гостеприимства – Гай знал об этом по рассказам матери и няни. Но вот молодой британец по горячности своей может натворить все, что угодно.

   Не задумываясь, Гай вытащил из кошелька одно из колец поменьше.

   – Я обязан жизнью тебе и твоему отцу, – сказал он. – Окажи мне честь, прими это в дар от меня. Это кольцо стоит не дорого, но, возможно, оно будет напоминать тебе о твоем добром поступке.

   Синрик взял кольцо; оно могло налезть ему только на мизинец.

   – Синрик, сын друида Бендейджида, благодарит тебя, чужеземец, – произнес он. – Не знаю только имени того, кому я должен выразить мою благодарность…

   Синрик недвусмысленно, хотя и соблюдая при этом правила хорошего тона, давал понять Гаю, чтобы тот назвал себя. Со стороны римлянина было бы невежливо проигнорировать этот намек. Он мог бы назвать себя именем брата матери. Но молва о вожде силуров, чья сестра стала женой римлянина, могла проникнуть даже в этот отдаленный уголок Британии. Лучше немного погрешить против истины, чем серьезно нарушить правила приличия.

   – Моя мать звала меня Гауэн, – вымолвил он наконец. В этом, по крайней мере, он не солгал: римское имя Гай было чуждо ее языку. – Я родился в Венте Силуров. Это к югу отсюда, вряд ли ты знаком с кем-либо из моего рода.

   Синрик какое-то время размышлял над услышанным, покручивая кольцо на мизинце. Вдруг глаза британца странно заблестели – его осенила какая-то догадка. Он впился напряженным взглядом в лицо Гая и спросил:

   – Вороны летают в полночь?

   Гай был одинаково изумлен загадочными словами Синрика и его странным поведением. У него мелькнула мысль, что, возможно, молодой британец не совсем в своем уме, однако он как ни в чем не бывало ответил:

   – Боюсь, ты лучше меня разбираешься в жизни лесных обитателей. Воронов, летающих в полночь, мне видеть не приходилось.

   Гай бросил взгляд на руки Синрика; его пальцы были как-то по-особому переплетены, и тут римлянин, кажется, начал понимать, в чем дело. Это, должно быть, условный знак одного из тайных обществ, каких немало в Британии. Вероятнее всего, это религиозная община, поклоняющаяся Митре или Назорею. Может быть, эти люди христиане? Да нет, не похоже. Те избрали своим символом рыбу или что-то в этом роде, но не ворона, это уж точно.

   В принципе, Гая подобные вещи мало интересовали, и, очевидно, он каким-то образом выказал свое равнодушие. Выражение лица молодого британца несколько изменилось, и он поспешно проговорил:

   – Похоже, я ошибся… – Синрик отвернулся. – Вот, думаю, этот наряд придется тебе впору. Я позаимствовал его у своей сестры Маири. Это одежда ее мужа. Пойдем, я помогу тебе искупаться. Если хочешь побриться, я принесу тебе бритву отца. Хотя, мне кажется, в твоем возрасте можно уже отращивать бороду. Осторожно, не наступай на больную ногу, а то упадешь.

   Гай искупался, побрился, с помощью Синрика облачился в чистую тунику и широкие штаны, в каких ходили британцы, и только после этого почувствовал, что способен ковылять самостоятельно. Боль в руке была мучительной, нога тоже ныла в нескольких местах, но ведь могло быть и хуже. Гай понимал, что ему не следует все время лежать, иначе занемеют мышцы. Состояние у римлянина было отвратительное, но он, с благодарностью опираясь на плечо рослого британца, пересек двор усадьбы и ступил в трапезную.

   В центре просторного помещения Гай увидел сколоченный из обтесанных досок длинный стол с массивными лавками по обеим сторонам. У ближней и у дальней стены пылали два очага. Возле огня кучками толпились мужчины и женщины. Среди них юноша заметил также нескольких ребятишек. Бородатые мужчины в грубых домотканых длинных рубахах вели между собой разговор на каком-то непонятном диалекте, так что Гай не мог различить ни одного знакомого слова.

   У римлян не было в обычае делить с прислугой досуг или трапезу, хотя от своего наставника Гай знал, что исконное значение латинского слова familia[2] – это все люди, живущие под одной крышей. Он чуть поморщился при виде представившегося его взору зрелища, но Синрик истолковал выражение лица римлянина иначе. Он решил, что Гай утомился, и поспешил проводить его в дальний конец зала, где усадил его на скамью с подушками.

   Здесь, в некотором отдалении от разношерстной кучки людей, на большом стуле во главе стола восседала хозяйка дома. Рядом стоял еще один стул, покрытый медвежьей шкурой, – очевидно, это место предназначалось для хозяина дома. На широких деревянных скамьях с высокими спинками и на лавках сидели несколько молодых мужчин и женщин. Они были одеты более нарядно и опрятно, обладали хорошими манерами, и Гай предположил, что эти молодые люди – дети хозяев или их воспитанники, а может быть, приближенные слуги. Хозяйка дома кивнула юношам и продолжила разговор с пожилым мужчиной, сидевшим у очага. Это был высокий сухопарый старик с вьющимися седыми волосами, которые, как показалось Гаю, были подстрижены чуть ли не по последней моде. Всем своим видом он напоминал стареющий призрак. Седая борода уложена аккуратными завитками. На морщинистом лице огоньками светятся зеленые глаза. Длинная белоснежная туника щедро расшита узорами. У его ног стояла небольшая арфа, украшенная золотым орнаментом.

   Так это же бард! Но ведь в жилище друида это обычное явление. Сюда бы еще прорицателя, тогда можно считать, что он воочию видел представителей всех трех сословий друидов, о которых писал Цезарь. Однако прорицатель мог бы распознать в Гае римлянина. Да и этот старый бард почтил его долгим взглядом, так что у Гая по спине побежали мурашки. Но старик снова переключил свое внимание на хозяйку.

   – С моей кормилицей Реей ты знаком, а это Арданос, бард, – вполголоса объяснил Синрик. – Я зову его дедушкой, потому что он отец моей приемной матери. Я ведь сирота.

   При этих словах Гай лишился дара речи. Имя Арданоса не раз упоминалось в штабе легиона. Его считали могущественным друидом, поговаривали даже, будто он главный над всеми друидами, которые еще оставались на Британских островах. На первый взгляд Арданос ничем не отличался от обычного музыканта, который вот-вот ударит по струнам арфы и начнет сказание. Однако каждым своим жестом он приковывал к себе внимание. И Гай снова задался вопросом, удастся ли ему уйти отсюда целым и невредимым.

   Он был рад примоститься на скамье у очага, где его не тревожили любопытные взоры. На улице еще светило солнце, но Гая бил озноб, и он наслаждался теплом пылающего рядом огня. Много лет прошло с тех пор, когда он последний раз гостил у родственников матери, где должен был следовать их обычаям. Гай надеялся, что ему удастся избежать неверного поведения, которое выдаст в нем римлянина.

   – С моей сестрой Эйлан ты знаком, – продолжал Синрик. – Рядом с ней сидит сестра моей матери, Дида. – Эйлан занимала место подле Реи. Синрик расхохотался, увидев, как изменился в лице Гай, когда его взгляд остановился на девушке в зеленом льняном платье, сидевшей возле Эйлан. Откинувшись на спинку стула, она слушала старого барда. Поначалу Гаю показалось, что они с Эйлан совсем одинаковые, как два дубовых листочка, но приглядевшись, он заметил, что девушка, которую Синрик назвал Дидой, несколько старше и у нее голубые глаза, а у Эйлан – почти серые. Ему смутно припомнились два лица, смотревшие на него сверху, когда он лежал на дне ямы, – тогда он подумал, что просто бредит.

   – Их и в самом деле двое. Похожи друг на друга больше, чем близнецы, правда?

   Это верно, подумал Гай, и вдруг ясно осознал, что сам-то он точно определил, какая из двух девушек Эйлан, и теперь уж никогда не спутает ее с Дидой. До конца своей жизни он будет одним из немногих, кто интуитивно всегда сумеет различить этих двух женщин. В его памяти всплыли отблески огня, мучительная боль… и еще слова Эйлан о том, что она видела его во сне.

   Гай внимательно разглядывал девушек, сравнивая их. Они во многом были не похожи, хотя различия между ними казались несущественными, почти незаметными. Дида была чуть выше ростом, и волосы у нее были прямые и гладкие; а волосы Эйлан выбивались из-под ленты едва заметным ореолом пушистых завитков. У Диды было бледное с правильными чертами лицо, оно дышало спокойствием, казалось торжественно серьезным; а Эйлан была розовощекая; словно притягивала к себе лучи солнца. И голоса у них тоже отличались. Дида небрежно бросила какую-то учтивую фразу – голос у нее был музыкальный, густой, в нем не слышалось робости, присущей Эйлан, не переливались смешливые нотки.

   – Так это ты и есть тот самый недотепа, который свалился в кабанью яму? – серьезно поинтересовалась Дида. – По рассказу Синрика я представляла тебя неотесанным придурком, а ты на вид вполне цивилизованное существо.

   Гай уклончиво кивнул. Странно было видеть, что совсем еще юная девушка держится так самоуверенно, с равнодушной холодностью. К Эйлан он сразу почувствовал какую-то привязанность. А эта, похоже, непонятно почему невзлюбила его.

   Синрик обратился к полной молодой женщине, которая проходила мимо, неся в руках кувшин молока:

   – Маири, это наш гость. Его зовут Гауэн. А ты так увлеклась молочным хозяйством, что тебе и поздороваться некогда.

   Женщина учтиво склонила голову в знак приветствия, но ничего не сказала. Когда она повернулась к Гаю, юноша увидел, что женщина кажется полной из-за выпирающего живота – она была беременна. Глаза у нее были красные от слез.

   – Это и есть вся наша семья. Да еще вот малышка Сенара, моя сестренка, – представил Синрик.

   Сенаре было лет шесть-семь, не больше. У нее, как и у Эйлан, были светлые волосы. Она застенчиво посматривала на Гая, прячась за юбкой Маири, потом, осмелев, заговорила:

   – Эйлан сегодня не пришла спать со мной. Мама сказала, что она всю ночь просидела возле тебя.

   – Я очень тронут ее добротой, – сказал Гай и засмеялся, – но мне не везет с женщинами, ведь самые красивые из них совсем не удостаивают меня своим вниманием. Вот ты, малышка, почему не ухаживала за мной?

   Девочка была круглолицая, с пухлыми розовыми щечками и чем-то напоминала его сестренку, которая умерла через три года после смерти матери. Здоровой рукой он притянул девочку к себе. Она вскарабкалась на скамейку рядом с Гаем и уселась там с довольным видом. А когда Маири и Дида принесли ужин, она стала есть с Гаем из одной тарелки. Молодой римлянин смешил девочку в течение всей трапезы.

   Синрик и Дида вполголоса о чем-то беседовали. Повязка на руке мешала Гаю есть. Эйлан, заметив его неуклюжие попытки, подсела к юноше с другой стороны и, сняв с пояса маленький острый ножичек, без тени неловкости разрезала на мелкие кусочки все, что лежало у него на тарелке, чтобы Гаю было удобнее, а девочке тихим голосом наказала не мешать гостю; кроме римлянина и малышки никто и не слышал ее слов. Оказав нужную помощь, Эйлан вновь оробела и молча удалилась к очагу, и Гай с удовольствием наблюдал за ней издалека.

   Одна из служанок принесла Маири годовалого ребенка, и молодая женщина, нисколько не смущаясь, расстегнула платье и стала кормить малыша, одновременно болтая с Синриком. Она с невинным любопытством разглядывала Гая, потом сказала:

   – Теперь я понимаю, почему туника и штаны моего мужа тебе подходят больше. Он ушел… – Маири внезапно замолчала и нахмурилась. – Не думаю, что он отказался бы на время одолжить гостю свою одежду, хотя, возможно, и рассердится на меня за то, что я отдала его сухую смену незнакомцу, в то время как сам он мерзнет в лесу. Скажи-ка мне, Гауэн, неужели все силуры такие коротышки, как ты? Словно карлики. Или в постель к твоей бабушке однажды ночью забрался римлянин?

   Если Гай что-то и ответил, то его слова потонули в общем хохоте. Юноша вспомнил, что британцы не видят ничего зазорного в шутках, которые воспитанные римляне сочли бы непристойными. Действительно, в сравнении с другими британскими племенами силуры казались какими-то ущербными: смуглые и щуплые, они невыгодно отличались от рослых светлокожих представителей белгов, к числу которых можно было бы отнести и Синрика, и Эйлан, и Диду, и Рею. Гай смутно помнил своего дядю, который был вождем силуров, но в его памяти запечатлелся сильный и властный человек, хотя и не высокий; он легко приходил в ярость, любил посмеяться, а на руках у него извивались вытатуированные драконы.

   Гай все-таки придумал достойный ответ. Конечно, в компании римлян он не посмел бы произнести его вслух, но здесь такой ответ, возможно, разрядит нелепую ситуацию.

   – Что касается твоего последнего вопроса, госпожа Маири, по этому поводу мне ничего не известно, но мне эта одежда в самый раз, и ты, кажется, не возражала, чтобы я поносил ее вместо твоего мужа.

   Синрик закинул голову и раскатисто захохотал. Сидящие за столом дружно подхватили его смех. Улыбнулась даже Рея, однако улыбка ненадолго задержалась на ее лице, словно хозяйке дома было известно нечто такое, о чем Маири не догадывалась. На какое-то мгновение Гаю показалось, что Рея чем-то озабочена, но старается не выдать этого. Она повернулась к Арданосу.

   – Отец, ты сыграешь нам?

   Арданос взял в руки арфу и пристально посмотрел на Гая. Юноша вдруг понял, что старый друид абсолютно точно знает, кто он такой, а может, ему даже известно его подлинное имя. Но откуда бард может это знать? Гай был темноволосый, как и его отец, но ведь и у силуров, да и у представителей некоторых других племен, обитающих на юге и на западе острова, были темные вьющиеся волосы. Гай был почти уверен, что никогда прежде не встречался с этим стариком. Он ругал себя за мнительность. Не может быть, чтобы старый бард узнал его. Скорей всего он просто страдает близорукостью – этим и объясняется его пристальный взгляд.

   Старый друид взял один-два аккорда, потом отложил арфу в сторону.

   – Сегодня у меня нет настроения петь, – сказал он и обратился к одной из светловолосых девушек:

   – Дида, дитя мое, спой ты для нас.

   Эйлан улыбнулась, отчего у нее на щеках выступили ямочки, и ответила:

   – Я всегда готова услужить тебе, дедушка, но ты ведь не хочешь, чтобы я тебе спела?

   Арданос, раздосадованный своей оплошностью, рассмеялся.

   – Надо же, опять ошибся. Так это ты, Эйлан? Клянусь, вы с Дидой специально разыгрываете меня каждый раз. Ну разве можно вас различить, пока кто-нибудь из вас не откроет рот!

   Рея ласково проговорила:

   – Не такие уж они одинаковые, отец. Разумеется, одна из них моя сестра, а другая – дочь, но, по-моему, они совсем не похожи друг на друга. Может, зрение начинает тебе изменять?

   – Нет. Я всегда их путаю. Только по пению могу различить, – запротестовал друид. – Тут уж ошибиться невозможно.

   – Ну что ты скривился, дедушка, как будто отведал кислого яблока. Меня же не обучают искусство бардов! – прощебетала Эйлан.

   Потом воцарилось молчание, и Дида запела:


Знакомая птичка пропела однажды:
Мы, птицы, – лишь рыбы, плывущие в небе,
А рыбы – лишь птицы, летящие в море.

   Рея подозвала к себе Маири и тихо спросила:

   – Кого еще, кроме мужа коровницы, забрали римляне?

   – Больше я ни о ком не слышала, матушка. Родри тут же ушел вслед за ними, и я не успела расспросить его, – ответила Маири, качая головой. – Он сказал, что до этого рабочих в основном угоняли куда-то на север.

   – Будь проклят этот жирный боров Карадак! Или правильнее будет сказать Клотин, как зовут его римляне! – вспылил Синрик. – Если бы этот Старый Клоп поддерживал нас, римляне ни за что не посмели бы направить сюда свои легионы. А пока все разбегаются – кто к римлянам, кто в Каледонию…

   – Замолчи! – воскликнула Дида, прервав песню на полуслове. – Ты доболтаешься, тебя самого отправят на север…

   – Тише, дети, – примиряюще заговорила Рея. – Гостю не интересно слушать про наши семейные дела. – Однако Гай понял, что она подразумевала совсем иное: «В присутствии чужака в доме вести подобные разговоры небезопасно».

   – В этой части страны сейчас гораздо спокойнее, чем все прошлые годы, – спокойно заметил Арданос. – Римляне думают, что приручили нас, что мы способны только платить налоги. Однако свои лучшие войска они отправили покорять новантов, и поэтому здесь порядка стало меньше.

   – Такой порядок нам и не нужен, – сердито отозвался Синрик, однако, перехватив гневный взгляд Арданоса, умолк.

   Гай придвинулся ближе к огню. Он понимал, что ему не следует встревать в разговор, но любопытство взяло верх над осторожностью.

   – Недавно я был в Деве, – медленно начал он. – Там ходят слухи, что император, возможно, скоро отзовет Агриколу с Альбиона, хоть тот и одерживает победу за победой. В Риме считают бессмысленным тратить силы и средства на то, чтобы удерживать эту бесплодную землю.

   – Трудно поверить, что нам вдруг может так повезти, – заметила Дида и презрительно рассмеялась. – Возможно, римляне и впрямь, наевшись до отвала, изрыгают пищу лишь для того, чтобы снова набить утробу. Но ни один римлянин ни за что на свете не уступит и пяди завоеванной земли!

   Гай открыл было рот, собираясь возразить девушке, но решил, что лучше промолчать.

   – А что, Агрикола и впрямь такой грозный? – поинтересовалась Рея. – Неужели он действительно способен завоевать всю Британию до северных морей?

   Арданос поморщился.

   – Может быть, в этих слухах и есть доля истины; с дикарей и волков даже римские сборщики налогов не смогут выжать особой прибыли.

   Дида вдруг бросила на Гая злобный взгляд.

   – Вот ты живешь среди римлян, – заговорила она, – может быть, ты сможешь объяснить нам, зачем они угоняют наших мужчин и какая участь их ожидает?

   – Сенаторы провинции платят налоги рабочей силой. Думаю, их отправят на свинцовые рудники в Мендипских горах, – неохотно ответил Гай. – А что с ними станет, не знаю.

   Но на самом деле он все прекрасно знал. Рабочих-британцев секли плетьми и кормили впроголодь, чтобы сломить их дух, а непокорных кастрировали. Те, кто не умирал по дороге, до конца своих дней гнули спину на рудниках. Глаза Диды торжествующе заблестели, и Гай понял: она догадалась, что ему известно гораздо больше, чем он сказал. Маири заплакала. Гай содрогнулся – ему никогда еще не приходилось близко сталкиваться с людьми, из которых набирают рабочих, и он даже представить себе не мог, что судьба когда-либо уготовит ему такую встречу.

   – Неужели ничего нельзя сделать? – воскликнула Маири.

   – В этом году ничего не получится, – ответил старин.

   – Тут уж ничем не поможешь, – как бы защищаясь, заметил Гай. – Но вы ведь не станете отрицать, что рудники обогащают всю Британию…

   – Мы как-нибудь переживем без такого богатства, – злобно отозвался Синрик. – Рим богатеет, порабощая другие народы.

   – Но ведь богатеют не только римляне… – начал Гай.

   – Ты говоришь о предателях, таких, как Клотин?

   Рея чуть подалась вперед, словно намереваясь прекратить разговор, который перестал быть дружеской беседой, но Синрика уже нельзя было остановить.

   – Ты живешь среди римлян, – гневно продолжал он, – а знаешь ли ты, как этот «чистюля» Клотин нажил свое состояние? Он указал легионерам путь на Мону. Или ты уже совсем стал римлянином и забыл, что когда-то это была святыня – Остров Женщин? Это была величайшая святыня Британии, и Паулин уничтожил ее.

   – Я слышал только, что там было какое-то святилище, – неопределенно сказал Гай. Он испытывал неприятное покалывание в шее – этот разговор не предвещал ничего хорошего. С точки зрения римлян, восстание иценов было гораздо страшнее, чем уничтожение святыни на острове Мона. Но Гай не собирался обсуждать в доме друида события на острове Мона, тем более что Агрикола подавил последние остатки сопротивления не далее как в прошлом году.

   – Здесь у очага сидит бард, – сказал Синрик. – Он может спеть тебе о женщинах, живших на острове Мона, и сердце твое содрогнется от ужаса!

   – Сегодня я не стану об этом петь, юноша, – поспешно оказался друид.

   – Только не за моим столом, – подавшись вперед, проговорила хозяйка дома. – Этой печальной историей не потчуют за ужином гостей, – категоричным тоном добавила она.

   «Похоже, предложение Синрика не нашло понимания, – подумал Гай. – Или эта тема слишком уж опасна с политической точки зрения, чтобы ее можно было обсуждать в широком кругу». Однако он был рад, что бард отказался петь – ему совсем не хотелось в данный момент слышать о зверствах римлян.

   Синрик угрюмо замолчал, затем произнес вполголоса, обращаясь к Гаю:

   – Я после тебе расскажу. Кормилица права: эта тема не для застольной беседы, тем более что тут дети.

   – Думаю, сейчас самое время обсудить приготовления к празднику костров, – сказала Рея. Маири и девушки, словно по сигналу, разом встали из-за стола. Синрик подставил Гаю плечо и помог ему дойти до постели. Только теперь молодой римлянин понял, что очень устал. Все тело ломило от боли. Гай решил, что ему следует хорошенько обдумать все, что он увидел и услышал, но вскоре почувствовал, что засыпает.


   В последующие несколько дней Гай почти не вставал с постели. Плечо отекло и сильно болело, но Эйлан, преданно ухаживавшая за ним все это время, объяснила римлянину, что последствия могли быть гораздо серьезнее, если бы не удалось предотвратить заражение.

   Всю заботу о Гае Эйлан взяла на себя. Раза два-три в день она приносила ему еду и кормила больного юношу, так как сам он с трудом держал в руке ложку и не мог без посторонней помощи разрезать мясо. Для Гая это были самые приятные минуты. С тех пор как умерла мать, он не знал женской ласки и даже не предполагал, что так соскучился по материнскому теплу. В присутствии Эйлан юноша по-настоящему расслаблялся, отдыхал душой, – возможно, от сознания того, что рядом с ним сидит женщина, или потому, что эта девушка, как и его мать, была британкой, а может, их связывали более прочные узы – некое родство душ. Долгие часы лежа в одиночестве, он только и думал, когда же вновь придет Эйлан, и с каждым днем в нем росло и крепло желание видеть ее как можно чаще и дольше.

   Как-то солнечным утром Синрик и Рея предложили Гаю выйти на улицу и попытаться походить немного, сказав, что ему это будет полезно. Морщась от боли, юноша проковылял во двор. К нему подскочила малышка Сенара и стала взахлеб лепетать, что они с Эйлан собираются на луг, чтобы нарвать цветов и сплести из них венки для праздника костров, который назначен на следующий день.

   При обычных обстоятельствах Гай вряд ли соблазнился бы идеей идти на луг с двумя девочками, но, одурев от скуки в постели, с которой он не поднимался вот уже несколько дней, римлянин был бы рад пойти и в хлев, чтобы понаблюдать, как Маири – или даже коровница – доит коров. Поход за цветами вылился в настоящий пикник, так как Синрик и Дида тоже отправились на луг вместе с девочками и Гаем. Девушки постарше заставили Синрика нести корзинку с провизией, всучили ему свои платки и вообще всю дорогу подшучивали над молодым британцем, как это могут позволить себе сестры.

   Сенара шла рядом с Гаем. Он старался не очень сильно опираться на малютку, но ничего не мог с собой поделать и успокаивал себя тем, что девочке даже интересно поддерживать его. Синрик не отходил от Диды, ухаживал за ней совсем не по-братски. Они тихо беседовали между собой. Наблюдая за молодой парой, Гай подумал, что они, должно быть, помолвлены. Он не знал обычаев этого народа, но понимал, что не следует надоедать Синрику и Диде своим вниманием.

   Они выложили содержимое корзины на траву: свежеиспеченный хлеб, зажаренные кусочки холодного мяса и сморщенные коричневые яблоки – последние из тех, что запасали на зиму, как объяснили девушки.

   – Пойду поищу ягод. – Сенара вскочила с травы и стала оглядываться по сторонам. Эйлан засмеялась.

   – Глупышка, сейчас же весна. Или ты думаешь, что наш гость, как козлик, питается цветами?

   Гай был так изнурен ходьбой, что даже не думал о еде. Они взяли с собой две бутыли. В одной был фруктовый сок с мякотью, в другой – свежее домашнее пиво. Девушки отказались пить пиво, сказав, что оно слишком кислое, но Гай, сделав несколько глотков, почувствовал, что силы возвращаются к нему. Девушки выложили из корзины сладкие пирожки – их испекла Дида. Синрик и Дида пили из одного рога, предоставив Гая заботам Эйлан и Сенары.

   После того как все сытно поели, Сенара сбегала на край луга к роднику и принесла чистой воды. Поставив чашу перед Эйлан, девочка спросила, видит ли она в воде лицо своего возлюбленного.

   – Все это предрассудки, – ответила Эйлан. – Да и возлюбленного у меня нет.

   – А у меня есть возлюбленная, – вмешался в разговор Синрик. Он взял у девочки чашу и стал глядеть в воду. – Увижу ли я в воде твой образ, Дида? – Дида встала рядом с Синриком и заглянула в чашу через его плечо.

   – Все это чепуха, – сказала она и покраснела. Гай подумал, что смущение ей к лицу.

   – А ты смотрела в воду, Эйлан? – спросила Сенара, потянув девушку за рукав.

   – Мне кажется, что добиваться таким способом ответа от Великой Богини – это кощунство! Что на это скажет Лианнон?

   – А какая нам разница? – заметила Дида. Ее губы изогнулись в какой-то странной, недоброй улыбке. – Всем известно, что она повторяет только то, что говорят ей жрецы.

   – Твоему отцу небезразлично ее мнение, – угрюмо произнес Синрик.

   – Да, это верно, – согласилась Дида, – и, как я понимаю, тебе тоже.

   Сенара повернулась к девушке.

   – Скажи, что ты увидела в воде, Дида, – пронзительным голоском потребовала она.

   – Меня, – ответил девочке Синрик, – надеюсь, что меня.

   – Значит, ты по-настоящему станешь нашим братом, – улыбнулась ему Сенара.

   – А зачем же, по-твоему, я хочу жениться на ней? – Синрик усмехнулся. – Однако нам предстоит еще поговорить с твоим отцом.

   – Думаешь, он станет возражать? – вдруг забеспокоилась Дида, и у Гая мелькнула мысль, что быть дочерью архидруида, возможно, еще сложнее, чем иметь отца, занимающего пост префекта. – Если бы он выбрал для меня другое предназначение, он наверняка уже сказал бы мне об этом!

   – А ты за кого пойдешь замуж, Эйлан? – поинтересовалась Сенара.

   Гай, затаив дыхание, резко подался вперед.

   – Я не думала об этом, – ответила Эйлан, краснея. – Иногда мне кажется, что я слышу зов Великой Богини. Возможно, я стану служительницей Оракула и буду жить в Лесной обители.

   – Вот и живи там, а я не хочу, – сказала Дида. – Охотно уступлю тебе такую долю.

   – Ух! – Сенара покачала головой. – Неужели ты и вправду хочешь прожить всю жизнь одна?

   – Такая участь достойна сожаления, – заметил Гай. – Неужели нет мужчины, с которым ты хотела бы разделить свою судьбу?

   Эйлан подняла на него глаза и, помолчав немного, медленно проговорила:

   – Такого, за кого мои родители согласились бы выдать меня, нет. А жизнь в Лесной обители имеет свои достоинства. Священнослужительницы познают там мудрость жизни и искусство врачевания.

   «Так вот оно что, – думал Гай. – Значит, она хочет стать жрицей-целительницей». Жаль было бы отдавать богам такую красоту. Эйлан ни в чем не соответствовала его представлениям о девушках-британках. Он думал, что все они такие, как дочь Клотина. Время от времени отец заговаривал с ним о женитьбе, предлагая ему в невесты дочь своего давнего друга, который был важным чиновником в Лондинии, но саму девушку Гай ни разу не видел.

   А сейчас он подумал, что, возможно, ему лучше жениться на такой девушке, как Эйлан. В конце концов его мать тоже была британкой. Гай, не отрываясь, долго смотрел на Эйлан. Она смутилась.

   – У меня что, лицо испачкано? – спросила она. – Пора собирать цветы для праздника. – Эйлан резко вскочила с травы и направилась на середину луга, который был щедро усыпан голубыми, лиловыми и желтыми цветами. – Нет, колокольчики не рви, – наказала она Сенаре, которая последовала за ней. – Они быстро вянут.

   Тогда покажи мне, какие нужно рвать, – требовательно заявила девочка. – Мне нравятся эти лиловые орхидеи. В прошлом году я видела их на жрицах.

   – Мне кажется, у них очень жесткие стебли и их трудно будет сплетать, но я попробую, – сказала Эйлан, забирая из рук Сенары несколько цветков. – Нет. Ничего не получается. Наверное, служанки Лианнон знают какой-то секрет, – призналась Эйлан. – Давай попробуем сплести венки из первоцвета.

   – Они совсем некрасивые, как сорняки, – захныкала малышка. Эйлан нахмурилась.

   – А как проходит праздник? – поинтересовался Гай у Эйлан, чтобы развеять ее озабоченность.

   – Между двумя кострами прогоняют скот, а Лианнон призывает Великую Богиню спуститься с небес и предсказать, что нас ожидает, – ответила девушка, держа в руках охапку цветов.

   – А у костров встречаются влюбленные, – добавил Синрик, глядя на Диду. – И суженые принародно клянутся друг другу в верности и любви. Ну-ка, Сенара, попробуй сплести венок из этих цветов.

   – Я уже пробовала, – пожаловалась Эйлан, – но у них очень жесткие стебли. Дида, а из тех цветов что-нибудь получится?

   Девушка постарше стояла на коленях перед кустом цветущего боярышника. Услышав вопрос Эйлан, она обернулась и нечаянно уколола палец о шип. Синрик подошел к Диде и поцеловал пораненный палец. Девушка покраснела и поспешно спросила:

   – Тебе сплести венок, Синрик?

   – Если хочешь. – Откуда-то из-за деревьев послышалось воронье карканье. Синрик вдруг стал серьезным. – Да что я такое говорю? Сейчас не время думать о венках.

   Гай заметил, что Дида хотела спросить почему, но не спросила, – видимо, ее остановило присутствие чужого человека. Она выбросила цветы боярышника и стала собирать деревянные тарелки, из которых они ели. Эйлан и Сенара уже сплели свои венки.

   – Рея рассердится, если мы забудем здесь хоть одну тарелку, – назидательно проговорила Дида. – А вы, девочки, давайте-ка доедайте пирожки.

   Сенара взяла пирожок, разломила его на две части и половинку протянула Гаю.

   – Мы с тобой едим один пирожок, и, значит, теперь ты мой гость, – заявила она. – Почти что брат.

   – Не говори глупостей, Сенара, – отругала сестренку Эйлан. – А ты, Гауэн, не позволяй ей докучать тебе.

   – Да будет тебе, – отозвался Гай. – Она мне совсем не докучает. – Он опять вспомнил свою умершую сестренку и попытался представить, как сложилась бы его жизнь, если бы девочка была жива. Поднимаясь с травы, он неловко покачнулся, и Эйлан тут же подхватила его под руку, отдав венки Диде.

   – Ты, наверное, утомился тут с нами, Гауэн, – сказала она. – Обопрись на меня. Осторожно, не стукнись больной рукой, – добавила девушка, уводя римлянина от дерева.

   – Эйлан, да ты и впрямь у нас жрица-целительница, – не преминул заметить Синрик. – Гауэн, если хочешь, обопрись на меня. Но Эйлан, конечно, гораздо симпатичнее. Поэтому я лучше помогу Диде. – Лицо Синрика оживилось. Он взял Диду под руку, и они пошли по тропинке. – Думаю, Гауэн, тебе следует сразу же лечь в постель. К ужину можешь не вставать. Эйлан принесет тебе поесть. Мне немало пришлось потрудиться над твоим плечом, и я не хочу, чтобы мои усилия оказались напрасными.

Глава 3

   Жилище Жрицы Оракула находилось в некотором отдалении от других построек Вернеметона, вся территория которого была окружена стеной. Дом жрицы был квадратной формы, как гробница; вокруг него тянулась крытая галерея. Поселение за стенами Вернеметона в народе величали Лесной обителью, но на самом деле это был целый городок. Дома стояли близко друг от друга и соединялись крытыми переходами, а между ними раскинулись сады и дворики. Все поселение напоминало один большой лабиринт. Только жилище Верховной Жрицы стояло особняком, и сама она жила скромно, в быту довольствовалась малым, а подобный образ жизни соблюдать труднее, чем самый строгий обряд.

   Когда архидруид Арданос прибыл в Лесную обитель, прислужница Лианнон, высокая темноволосая жрица по имени Кейлин, тотчас же провела его в покои своей госпожи. Кейлин была одета почти так же, как и сама Верховная Жрица, – в широкое темно-синее платье; однако у Лианнон браслеты и крученое ожерелье на шее были из чистого золота, а ее прислужница носила украшения из серебра.

   – Можешь идти, дитя мое, – промолвила Лианнон. Молодая женщина вышла, задернув за собой полосатый полог у входа, и Арданос улыбнулся.

   – Она уже не дитя, Лианнон. Много зим минуло с тех пор, когда ты приехала с ней сюда, в Лесную обитель.

   – Да, это правда. Годы летят незаметно, – ответила Верховная Жрица.

   Она по-прежнему удивительно красива, бесстрастно отметил про себя Арданос. Они знакомы уже много лет.

   Возможно, он единственный из оставшихся в живых людей ее возраста, к кому она относится почти как к другу. Немало бессонных ночей провел он в молодости из-за этой женщины; сейчас он уже старик и редко вспоминает о том, как ее красота лишала его покоя.

   Женщины, которых избирали жрицами Лесной обители, Священной рощи Вернеметона, помимо прочих достоинств должны были обладать привлекательной внешностью. Арданос не понимал этого. Если бы речь шла о боге, особенно о каком-нибудь ничтожном боге римлян, это было бы вполне объяснимо. Но почему богиня хочет, чтобы ей служили красавицы? – это совсем не соответствовало представлениям Арданоса о женщинах.

   Арданос молчал, однако не потому, что его смущало присутствие огромного детины по имени Хау, который стоял у входа с дубинкой в руках и готов был размозжить череп любому мужчине – даже самому архидруиду, – если бы заметил малейший намек на оскорбительное отношение к Верховной Жрице или услышал неуважительную речь, обращенную к его госпоже. Арданос, разумеется, ни о чем подобном не помышлял. Хау обеспечивал безопасность Лианнон, и это позволяло ей безбоязненно принимать посетителей, что было запрещено другим жрицам.

   Арданос не кривил душой перед самим собой, понимая, что выглядит далеко не преподобным старцем, каким должен быть архидруид, что не похож он на Мерлина Британского. Но он успокаивал себя тем, что и Лианнон уже не казалась живым воплощением Святой Богини Мудрости и Вдохновения. Она была доброй и мягкой женщиной, аскетический образ жизни придал ее чертам благородную одухотворенность, однако старость уже коснулась ее; Арданос знал, что Лианнон седеет, хотя в ее светлых от природы волосах невозможно было разглядеть ни единой серебряной ниточки. Темно-синее обрядовое одеяние некрасиво топорщилось. Некогда прямые плечи поникли от усталости. Глядя на эту увядающую красоту, Арданос с новой силой ощутил, как давит на него груз собственных лет.

   В последние годы Лианнон, понимая, что стареет, стала покрывать голову платком, как и многие замужние и пожилые женщины, и только во время обрядовых церемоний она появлялась с распущенными волосами. Но как бы там ни было, размышлял Арданос, вот уже двадцать лет – а он знает ее почти все эти годы – лицо и образ этой женщины являются для всех символом их веры, и через нее люди познают откровения богов, – во всяком случае, суть этих откровений в толковании жрецов Оракула.

   Может, поэтому и казалось, что лицо этой стареющей женщины отмечено знаком божественности, наделено одухотворенностью, которая окутывает ее, словно сладостный аромат. Возможно, эта божественность появилась в ней оттого, что люди и в самом деле считали ее Великой Богиней. В представлении народа она была не просто символом исповедуемой ими веры, – их по-детски неискушенные умы поклонялись этой женщине, словно она и есть сошедшая к ним с небес Великая Богиня – Великая Девоматерь всех племен, живой образ Владычицы Земли.

   Лианнон подняла голову.

   – Арданос, ты уже так долго смотришь на меня; за это время можно было бы подоить корову! Ты пришел сюда, чтобы сообщить мне что-то или о чем-то просить? Выкладывай, не стесняйся! Худшее, что тебя ожидает, – это мой отказ. А разве я когда-нибудь могла сказать тебе «нет»?

   «И это я слышу из уст богини», – усмехнулся про себя Арданос, и это циничное замечание, не произнесенное вслух, отвлекло его от безрадостных мыслей.

   – Не гневись на меня, Святая Мать, – мягко проговорил он. – Я просто задумался.

   Друид снова поднялся и в волнении прошелся по комнате, чем вызвал удивление на лице жрицы.

   – Лианнон, – неожиданно произнес он, – у меня тревожно на душе. В Деве я слышал, что римские легионы, возможно, скоро уйдут из Британии. И этот слух подтвердил человек, который является сыном самого префекта. Я слышу подобные разговоры уже в третий раз. Конечно, всегда найдется кучка борцов, готовых кричать: «Долой римлян», но…

   – И многие из тех, кто с радостью распространяет молву и призывает к изгнанию римлян, ожидают – или, во всяком случае, надеются, – что мы поднимемся и поддержим их клич. Я не верю этим слухам, – бесстрастно сказала Лианнон. – А если это все же произойдет, что ж, скучать по римлянам мы не станем. Разве не об этом мы молимся с тех самых пор, когда Карантака, закованного в цепи, провели по улицам Рима?

   – А представляешь ли ты, какой будет хаос? – спросил Арданос. – Ведь те, кто сегодня кричит: «Долой римлян»… – Ему очень понравилось пришедшее на ум образное выражение…

   – …ни в коей мере не отдают себе отчета в том, что произойдет, если их желание осуществится, – закончила за друида Лианнон.

   «Как хорошо она изучила меня, – думал Арданос. – Вот и сейчас мы читаем мысли друг друга». Но ему не хотелось договаривать до конца эту мысль.

   – Такие люди существуют в Британии с тех самых пор, когда Цезарь ступил на остров в поисках славы, которая была нужна ему, чтобы править Римом! И сейчас они считают, что мы, обитатели Священной рощи, должны поддержать их, – продолжал Арданос. – И если мы будем молчать, нас не поймут. В данный момент я обеспокоен тем, что праздник костров обернется бунтом.

   – Нет, думаю, Белтейн пройдет спокойно, – возразила Лианнон. – Люди приходят поиграть, повеселиться вокруг костров, да и вообще поразвлечься. Вот если бы это был Самейн[3]

   – Недавно наших людей опять угнали на работы, и ситуация из-за этого резко обострилась, – сообщил Арданос. – У Бендейджида забрали тридцать человек, всех рабов, которым дали вольную, когда сам он был объявлен вне закона, и одного из самых преданных ему людей. Вне закона! – Друид невесело рассмеялся. – Он даже не понимает, как ему повезло; его просто выслали за двадцать миль от Девы! А он ведь еще точно не знает, сколько его людей угнали. Вот когда все выяснится… Что ж, мне не впервой слышать от него оскорбления – «предатель» или и того хуже; но его брань меня не волнует.

   – У нас есть разрешение на проведение праздника костров – я лично ездил к Мацеллию Северу и просил у него позволения устроить мирный праздник в честь Цереры, как мы это делали последние семь-восемь лет. Он доверяет мне, и только поэтому римляне решили не направлять к нам легионеров, на тот случай, если народ выйдет из повиновения и, скажем так, пожелает вместо Цереры почтить Марса.

   Лианнон тяжело вздохнула. Арданос понял, что она вспомнила те кровавые дни, когда Боудикка приносила в жертву Великой Богине мужчин, вымаливая победу над врагом. В те дни они были еще очень молоды и верили, что былую славу можно легко вернуть, если просто взять в руки острый меч и бесстрашно ринуться в бой.

   – Если начнутся волнения, – снова заговорил Арданос, – или хотя бы прозвучат призывы к борьбе против Рима, ты не хуже меня понимаешь, что придут легионеры и потопят всех нас в крови. Но откуда мне было знать, что римляне забрали у нас тридцать здоровых мужчин, которые должны теперь гнить на этих зловонных мендипских рудниках?

   Но он должен был это знать; он даже обязан был предвидеть замыслы римлян. А теперь ему следует быть готовым к любым проявлениям недовольства.

   – Сейчас уже поздно отменять празднества, – заметила Лианнон. – Это может вызвать волнения даже там, где об этом и не помышляют. Или ты считаешь, что мне следует сделать это? Тебе известно о каких-то случаях проявления недовольства, например, из-за того, что людей угоняют на работы?

   – Я не совсем уверен, что тут есть какая-то связь, – ответил Арданос. – Но, кажется, кому-то понадобилось, чтобы сын префекта… исчез…

   – Сын префекта? – Лианнон в недоумении вскинула тонкую бровь, пытаясь найти объяснение подобному замыслу. – Чтобы выразить недовольство или, может, чтобы навлечь беду на наш народ? По-моему, Бендейджид скорее уж убил бы солдат, которые пришли забирать местное население на работы.

   – Этот парень угодил в кабанью яму, а Бендейджид спас ему жизнь, и теперь юноша – гость в его доме.

   Лианнон какое-то мгновение непонимающе смотрела на друида, потом расхохоталась.

   – И твой зять Бендейджид ни о чем не догадывается?

   – Парень похож на свою мать, а она из силуров, поэтому его все принимают за британца. Кроме того, он старается не терять выдержки и самообладания, чтобы ненароком не выдать себя. Однако он еще не совсем здоров и пока не может вернуться домой. Если что-нибудь случится с этим юношей, который, насколько мне известно, не совершил в своей жизни ничего хорошего, но и вреда никому не причинил, ты не хуже меня понимаешь, что виноватыми окажемся мы. Нас обвинят во всех смертных грехах, вплоть до разорения Трои, и уж, конечно же, не забудут упрекнуть в том, что мы не сумели защитить страну от римских легионов, которым следовало бы давно убраться в Галлию, откуда они пришли. Нам припомнят все, что творили на нашей земле римляне со времен божественного Юлия, – мир праху его, – добавил Арданос с недоброй усмешкой, и его последние слова прозвучали как проклятие, а таково и было их истинное значение – в этом жрица не сомневалась.

   – Однако опасность мятежа все же существует – продолжал старый друид. – Здесь, в Лесной обители, ты этого не чувствуешь. Я тоже многого не замечаю, так как давно уже живу среди римлян. Но я обязан следить за настроениями в народе. Примечать знамения, дурные знаки. Знать, например, где по ночам летают вороны. Я говорю о тайном обществе, члены которого поклоняются Богине Войны.

   Жрица рассмеялась.

   – О чем ты, Арданос! О тех полоумных стариках, которые делают приношения Катубодве, гадают и выискивают предзнаменования, копаясь в птичьих потрохах? Они ничем не лучше легионеров с их священными курятниками. Их никто никогда не воспринимал всерьез…

   – Да, такими они были когда-то, – возразил Арданос. Ему хотелось рассказать Лианнон то, чего она не знала. В былые времена жрицы и друиды сообща принимали решения, но после трагедии на острове Мона Совет друидов никого не посвящал в свои тайны – так было больше шансов выжить. Иногда архидруиду приходилось даже принимать решения единолично. Арданос порой думал о том, что напрасно друиды отгородились от жриц. Возможно, жрицы успешнее исполняли бы волю Совета, если бы сами участвовали в принятии решений. И сейчас он не оказался бы один на один с той гнетущей проблемой.

   – Всего лишь три года назад они и вправду были такими. Но старые жрецы, помешанные на жертвоприношениях, канули в Лету, а их место заняли молодые мужчины, многим из которых едва минул двадцать один год, и большинство из них были рождены на Священном острове. Они считают себя Священными Мстителями…

   – Так вот чьи это дети! Тогда удивляться нечему. – Жрица наморщила гладкий лоб. Теперь ей стали понятны опасения архидруида.

   – В этом-то все и дело, – подтвердил Арданос. – Один из них – Синрик, тот самый юноша, которого усыновил Бендейджид, и мой зять, сущий фанатик, конечно же, щедро делится своими взглядами с приемным сыном!

   Лианнон побледнела.

   – Позволь узнать, как же такое могло произойти?

   – Я не видел в том никакой опасности. Все началось еще до того, как моя дочь Рея вышла замуж за Бендейджида, а я тогда мало что знал о нем. Когда же я наконец понял, что эти двое могут ввергнуть нас в пучину немыслимых бед, было уже поздно. Синрик настроен еще решительнее, чем его приемный отец. Вдвоем с Бендейджидом они отыскали почти всех тех несчастных отроков, и им даже не пришлось создавать новую организацию – они просто сплотились под эгидой Братства Воронов… Если что-нибудь случится со мной… или с тобой… – Арданос нахмурился и покачал головой. – Кто вразумит их и убедит не мстить римлянам за позор своих матерей? Уже сейчас повсюду до самых озер идет молва о том, что эти парни – перевоплотившиеся герои прошлого.

   – Возможно, так оно и есть, – согласилась Лианнон. Арданос тяжело вздохнул.

   – К сожалению, они и похожи на героев.

   – Если помнишь, я тогда предлагала утопить всех детей, а не только девочек, – заметила Лианнон; к ней вновь вернулось самообладание. – Мое предложение сочли жестоким, но, если бы меня послушали, сейчас над нами не висела бы такая угроза. Однако со мной не согласились. Кое-кто оказался слишком жалостливым. Нашлись и другие, вроде Бендейджида, кто пожелал воспитать мальчиков, чтобы те потом отомстили за жриц. И вот все они живы и здоровы, им по двадцать лет, и никуда их теперь не денешь. Я не вправе запретить им мстить за своих матерей.

   Конечно нет, думал Арданос. Он не должен и намекать, что Лианнон может выражать собственное мнение или мнение жрецов: Верховная Жрица всегда говорит только от имени Великой Богини. Он не должен напоминать ей и о том, что слово Лианнон никогда не расходится с решениями Совета друидов, или о том, что Великая Богиня – если она вообще существует, цинично рассуждал сам с собой Арданос – давно уже перестала интересоваться судьбой поклоняющегося ей народа и никогда никому не помогает, кроме разве что самой Верховной Жрицы, но и это было сомнительно.

   – Я ни на что не намекаю, – осторожно сказал друид. – Хочу лишь напомнить… Сядь, пожалуйста… А то твой страж сверлит меня очень уж грозным взглядом. Моя мысль такова: если Великая Богиня внимает твоим молитвам о мире и спокойствии, значит, она слышит и мольбы большинства людей о мятеже и войне, но не отвечает им. До каких пор она будет слышать лишь твои молитвы и не отвечать на молитвы других людей? Или, выражаясь более откровенно, – но все те не вполне откровенно, добавил он про себя, – прости мне мои слова, но ты уже не молода, и настанет день, когда ты больше не сможешь служить святыне.

   «Если бы я мог сказать ей всю правду». У Арданоса пересохло в горле – давно позабытая страсть с новой силой охватила его. «Мы с Лианнон состарились, прожитые годы лишили нас былой силы и энергии, а Рим по-прежнему остается могучей империей. Ню научит молодых, как сохранить древние традиции нашего народа до того времени, когда Рим тоже состарится и обессилит и наша земля снова будет принадлежать только нам?»

   Жрица опустилась на стул и прикрыла рукой глаза.

   – Ты полагаешь, я сама об этом не думала? – вымолвила она.

   – Конечно, думала, – ответил Арданос. – И я догадываюсь, к какому выводу ты пришла. Может случиться так, что в один прекрасный день в Вернеметоне появится служительница, которая откликнется на призывы толпы к войне и позабудет о своем долге Верховной Жрицы. И тогда будет война. И ты понимаешь, что произойдет со всеми нами.

   – Я могу служить храму Богини, только пока жива, – сердито отозвалась Лианнон. – Даже ты не можешь требовать от меня большего.

   – Да, пока жива, – вторил жрице старый друид. – Вот об этом нам и надо поговорить. – Лианнон провела рукой по лицу. – Разве ты не сама выбираешь себе преемницу? – уже более ласково промолвил Арданос.

   – И да, и нет. – Лианнон тяжело вздохнула. – Считается, что я почувствую приближение смерти и тогда передам кому-то ниспосланную мне божественную силу и мудрость. А кто на самом деле выбирает Верховную Жрицу, ты и сам знаешь. Ведь не я была избранницей Элвы. Она любила меня, это верно, но своей преемницей хотела видеть другую. Не буду называть имени той девушки – теперь это неважно. Ей было всего девятнадцать лет, и она была слаба рассудком. На нее и пал выбор Элвы; ее она благословила прощальным поцелуем. Однако имя этой девушки даже не упоминалось, когда решали, кого назначить Верховной Жрицей; ей даже не дали возможности пройти испытания, ниспосланные богами. Почему? На этот вопрос ты ответишь лучше меня. Ведь окончательное решение принимают жрецы. К моему пожеланию вряд ли прислушаются – разве только в том случае, если я назову своей преемницей ту, которая их устраивает.

   – Но можно устроить так, – заметил Арданос, – что они одобрят твой выбор.

   – Вернее сказать, твой выбор, – поправила друида Лианнон.

   – Можно сказать и так. – Арданос вздохнул. Она без труда читала его мысли. На это вряд ли стоило обижаться – во всяком случае, не сейчас.

   – Я уже попыталась однажды, – устало проговорила Лианнон, – предложила Кейлин. Тебе известно, чем все это кончилось.

   – Что-то не припомню, – сказал друид. Лианнон как-то странно посмотрела на него.

   – Тебе следует внимательнее присматриваться к тому, что происходит в Лесной обители. Думаю, Кейлин не вызовет у вас доверия. У нее есть одно неудобное для вас качество: она способна мыслить и рассуждать, особенно тогда, когда этого делать не следует.

   – Но она ведь старшая жрица. Ты знаешь, что если ты умрешь, выберут Кейлин, если только… – выразительно подчеркнул Арданос, – ее не постигнет смерть в час испытания. – Лианнон побледнела, а старый друид продолжал: – Тебе ли не знать, что если боги пожелают взять ее к себе…

   На этот раз жрица промолчала.

   – Но если ты можешь предложить кого-либо еще, – настойчиво добавил Арданос, – менее известную служительницу, которую ты могла бы обучить… Если Совет… не догадается, что это было продумано заранее…

   – Если это достойная и умная девушка, не вижу ничего предосудительного и кощунственного в том, чтобы подготовить ее и представить на суд богов… и даже научить, как пройти тяжкие испытания, ниспосланные ими, – задумчиво произнесла старая жрица.

   Арданос молчал. Он понимал, что торопить Лианнон не следует – он и так достиг многого. Со двора доносился шелест деревьев, беседующих с ветерком, но тишину комнаты нарушало только их дыхание.

   – Так кого же я должна назвать своей преемницей? – наконец спросила Лианнон.


   До начала празднеств, во время которых Верховная Жрица должна была обратиться к народу от имени Великой Богини, оставалось три дня. Все эти дни Лианнон провела в уединении – отдыхала, размышляла, совершала обряды очищения. Ей прислуживала только одна жрица – ее помощница. Кейлин почти не отходила от Лианнон, и ее отнюдь не тяготило такое затворничество. Жизнь в Лесной обители порой действовала на нее угнетающе. Ведь здесь жили одни женщины, а среди женщин, даже если они – служительницы культа, время от времени неизбежны конфликты.

   Но сейчас на нее нахлынули воспоминания о том времени, когда она еще не поселилась в Лесной обители. Кейлин намешала в овсяную кашу мякоть орехов, чтобы пища была более питательной, – совершая обряд очищения, Верховная Жрица не ела мяса, – затем наложила ее в резную деревянную миску и подала Лианнон.

   – Зачем приходил Арданос? – Кейлин хотела, чтобы ее вопрос прозвучал бесстрастно, но помимо своей воли произнесла его с неприязнью в голосе. – Обычно он является сюда только в день праздника.

   – Ты не должна так говорить об архидруиде, дитя мое. – Лианнон нахмурилась и покачала головой. – Он несет тяжкое бремя.

   – Не он один, и ты тоже, – резко возразила Кейлин. – Но он своими требованиями лишь создает для тебя дополнительные трудности.

   Лианнон пожала плечами, а Кейлин в очередной раз отметила, как хрупки эти плечи, на которых лежит тяжелый груз чужих надежд и страхов.

   – Он делает все, что в его силах, – продолжала Верховная Жрица, словно и не слышала язвительных слов своей помощницы. – Он тревожится о том времени, когда меня не станет.

   Кейлин испуганно посмотрела на нее. Существовало поверье, что жрицы, особенно Верховные Жрицы, чувствуют приближение смерти.

   – Тебе было какое-то знамение? Или, может быть, он что-то видел?

   Лианнон раздраженно покачала головой.

   – Он говорил отвлеченно. Однако о подобных вещах следует думать заранее. Все люди смертны, и та, кому суждено занять мое место, должна начинать готовиться к этому.

   Кейлин удивленно посмотрела на Лианнон, потом рассмеялась.

   – Означает ли это, что ни одна из обученных жриц, и прежде всего я, не достойна стать твоей преемницей? Я не прошу объяснений. – Затем добавила: – Я знаю, ты станешь защищать его. Да и, честно говоря, мне все равно. Я живу рядом с тобой много лет и вижу, как ты мучаешься и страдаешь все эти годы. Это слишком высокая цена за право называться Верховной Жрицей. – Тем более, добавила она про себя, что Лианнон и не пользовалась данной ей властью и титул Верховной Жрицы был просто почетным званием.

   Лианнон недовольно поморщилась, и Кейлин поняла, что едва не переступила грань дозволенного. Верховная Жрица относилась к ней, как к родной дочери. Она приблизила ее к себе более двадцати лет назад, когда у Кейлин начались ежемесячные кровотечения. И молодая жрица понимала, как важны для Лианнон ее иллюзии, – они помогали ей отгородиться от неприглядной действительности.

   Другая женщина непременно спросила бы, чего она хочет взамен такой чести, думала Кейлин, счищая с тарелки недоеденную кашу. Губы ее криво изогнулись – она и сама не знала ответа на этот вопрос. Но сердце подсказывало молодой жрице, что служение Великой Богине – это нечто большее, чем исполнение церемониальных обрядов и обладание мучительно недостижимым могуществом.

   В тайных учениях друидов рассказывалось и о том далеком времени, когда жрецы впервые ступили на берег Британии. Они приплыли с неизвестного острова, который давно погрузился в морскую пучину. Те жрецы были великими чудотворцами, и они сумели передать знания и умения своих предков будущим поколениям, не дали угаснуть древнему роду, породнившись с семьями вождей местных племен, а позднее и с иноземными народами, которые в разное время завоевывали Британию. Однако самые сведущие в таинствах древних погибли на острове Мона, унеся с собой и знания предков.

   Иногда Кейлин казалось, что в Лесной обители они пытаются сохранить лишь жалкие остатки былого величия. Большинство обитательниц Вернеметона довольствовались тем малым, чему их обучили, но Кейлин время от времени овладевала странная уверенность, что существует нечто более значительное и вечное, чем их примитивное колдовство. Она не лгала Лианнон, когда сказала, что не хочет быть Жрицей Оракула. Но тогда чего же она желает?

   – Пора совершать утренние молитвы. – Голос Лианнон вывел Кейлин из задумчивости. Пожилая женщина оперлась руками о стол и резко выпрямилась.

   «Как же, ведь Великая Богиня запрещает дате малейшее отступление от церемонии обряда!» – размышляла про себя Кейлин, поддерживая Верховную Жрицу, когда они шли по саду, направляясь к ничем не примечательному каменному алтарю. Она помогла Лианнон опуститься перед камнем на колени, потом зажгла светильник, установленный на вершине алтаря, принесла цветы и разложила их у его подножия. Эти размеренные действия несколько успокоили ее.

   – Ты приходишь к нам с зарей, и мы встречаем Тебя цветами. Прими наш дар, – тихо произнесла Лианнон, вознося к небу руки.

   – Ты ослепительно сияешь в лучах рождающегося солнца и в пламени священного огня, – продолжала Кейлин.

   – Ты начинаешь свое восхождение на востоке, чтобы подарить миру новую жизнь. – Голос Верховной Жрицы звучал все уверенней и громче, и Кейлин знала, что если сейчас обратит на нее свой взор, то увидит, как молодеет лицо Лианнон и ее глаза начинают лучиться красотой Дево-матери.

   Но и сердце Кейлин уже наполнялось той же неземной силой.

   – Там, где ступает Твоя нога, распускаются цветы; земля покрывается зеленым ковром там, где Ты проходишь… – И как бывало уже много раз, Кейлин полностью подчинилась звучавшему в ее сердце ритму и душой вознеслась в тот мир гармонии и света, где царствовала только одна Великая Богиня.


   Утром того дня, когда должен был состояться праздник костров, Эйлан проснулась рано, еще до первых проблесков зари. Вместе со своими сестрами она снова спала в доме для женщин. Ложе Эйлан представляло собой деревянный каркас, обтянутый недубленой кожей и сверху покрытый шкурами и красивыми шерстяными одеялами. Оно было встроено в стену и почти упиралось в покатую соломенную крышу, так что можно было дотянуться до потолка. Когда-то Эйлан расковыряла крохотную цель в обмазанной глиной стене. Время от времени она продолжала колупать глину, так что с годами щель расширилась до небольшого отверстия, через которое можно было смотреть на улицу. Приникнув глазом к проделанной отдушине, Эйлан наблюдала, как просыпается день раннего лета.

   Вздохнув, она опять легла и стала вспоминать, что ей снилось ночью. Кажется, она грезила в своих снах о празднике, а потом вдруг появился орел – она это точно помнила, – а сама она была лебедем, и, кажется, орел неожиданно тоже превратился в лебедя, и они вдвоем куда-то полетели.

   Малышка Сенара еще не просыпалась. Ее клали спать к стенке, чтобы она не упала на пол. Острые коленки Сенары упирались Эйлан в бок. У противоположной стены спала Маири со своим ребенком; было решено, что она должна жить с сестрами, пока не выяснится, что случилось с ее мужем. Рядом с Эйлан на краю ложа спала Дида. Светлые распущенные волосы беспорядочными прядями лежали у нее на лице, сорочка на груди распахнулась, и Эйлан увидела на шее у Диды цепочку с кольцом Синрика.

   Рея и Бендейджид еще не знали, что Дида и Синрик обручились. Эйлан испытывала неловкость от того, что должна скрывать чужую тайну. Однако они собирались объявить о своей помолвке на празднике и просить, чтобы семья начинала вести переговоры о приданом и о том, где жить молодым, а это считалось делом нелегким. Только после того как эти вопросы будут решены, Синрик и Дида смогут пожениться. Правда, у Синрика родственников нет, так что, возможно, переговоры окажутся не такими уж сложными.

   Кроме кроватей в доме стояли только скамья, прикрепленная к стене, да дубовый сундук, в котором лежали чистые сорочки и праздничные наряды девушек. Этот сундук был частью приданого Реи, и она всегда говорила, что отдаст его Диде, когда та будет выходить замуж. Эйлан не испытывала зависти. Она знала, что старый плотник Вэб уже мастерит еще один столь же красивый и крепкий сундук, который предназначается в приданое ей, Эйлан. А когда подрастет Сенара, ей тоже сделают такой же сундук. Эйлан собственными глазами видела до блеска отполированные дубовые доски, скрепленные мореными деревянными гвоздями, которых даже не было заметно.

   Грудной малыш захныкал во сне, потом громко заплакал. Маири со вздохом села на своем ложе; волнистые волосы пышным ореолом обрамляли ее лицо. Она встала, перепеленала ребенка, затем снова положила его поперек ложа. Малыш довольно загукал, и Маири ласково погладила его по головке.

   Эйлан сунула ноги в башмаки на деревянной подошве и сказала:

   – Слышите, мама уже во дворе. Думаю, нам пора вставать. – Она натянула платье. Дида открыла глаза.

   – Сейчас, еще минутку, – проговорила она.

   Маири рассмеялась.

   – Я покормлю ребенка и пойду помогу Рее. Вы с Эйлан можете оставаться здесь. Прихорашивайтесь к празднику. Вы должны сиять сегодня, если хотите покорить какого-нибудь парня. – Она дружелюбно улыбнулась девушкам. Имея двух младших братишек, Диде некогда было нежиться дома, поэтому сестры всегда старались побаловать ее немного, когда это было возможно.

   Маири накормила ребенка и вышла с ним во двор. Дида улыбнулась и сонным голосом произнесла:

   – Неужели сегодня праздник? А мне казалось, он должен быть завтра.

   – Нет, сегодня, – начала дразнить ее Эйлан, – вы с Синриком всенародно поклянетесь друг другу в любви и верности.

   – Как ты думаешь, Бендейджид не станет возражать? – спросила Дида. – Он ведь как-никак приемный отец Синрика.

   – Ах, самое главное, чтобы твой отец согласился; тогда мнение моего отца не будет иметь значения, – трезво рассудила Эйлан. – И потом, мне кажется, если бы он не хотел, чтобы вы поженились, он давно сказал бы об этом. Кроме того, мне сегодня приснился праздник, и вы с Синриком были на нем.

   – Правда? Расскажи, что ты видела! – Дида села и закуталась в покрывало – в комнате было по-ночному прохладно.

   – Я почти ничего не помню. Но твой отец был счастлив. Ты что, и вправду хочешь выйти замуж за моего братца?

   – Очень хочу, – ответила Дида, чуть улыбнувшись.

   Эйлан поняла, что больших откровений она от Диды не дождется.

   – Ладно, попробую поговорить с Синриком. Может, он окажется более разговорчивым! – рассмеялась девушка.

   – Вряд ли, – возразила Дида. – Он не любит много болтать. Может, ты сама хочешь выйти за него замуж?

   Эйлан решительно затрясла головой.

   – Он же мой брат! – Если она решится выйти замуж, то уж, конечно, не за этого неуклюжего верзилу, который в детстве подбрасывал ей в постель лягушек и дергал за волосы!

   – Но он же тебе не родной брат, – заметила Дида.

   – Он мой молочный брат, а это все равно что родной, – поправила ее Эйлан. – Если бы отец хотел, чтобы мы поженились, он не стал бы усыновлять его. – Она взяла роговый гребень и стала расчесывать искрящиеся пряди своих волос.

   Дида со вздохом откинулась на подушку.

   – Наверное, на празднике будет и Лианнон… – помолчав немного, произнесла она.

   – Конечно, будет. Ведь Лесная обитель совсем недалеко отсюда, за источником у подножия холма. А почему ты вдруг о ней заговорила?

   – Да я и сама не знаю. Теперь, когда я собираюсь выйти замуж, мне страшно становится от одной только мысли, что всю жизнь можно прожить так, как живут жрицы, – ответила Дида.

   – От тебя никто этого и не требует, – сказала Эйлан.

   – В общем-то нет, – проговорила Дида, – Но отец как-то спросил меня, не думала ли я о том, чтобы посвятить свою жизнь служению богам.

   – Так и спросил? – Эйлан широко раскрыла глаза.

   – Я сказала, что нет – продолжала Дида, – а потом несколько недель подряд мне снились кошмары, будто мы с ним повздорили и он заточил меня в дуплистое дерево. А я так люблю Синрика. Как бы там ни было, я не смогу всю жизнь прожить в Лесной обители, да и вообще жизнь в четырех стенах не по мне. А ты смогла бы?

   – Не знаю… – призналась Эйлан. – Может, если бы мне предложили, я бы и согласилась… – Ей припомнились жрицы, которых она видела во время праздника. Они двигались так плавно, казались такими величественно спокойными в своих темно-синих одеяниях. Их приветствовали как цариц. Лучше быть жрицей, чем всю жизнь прислуживать какому-нибудь мужчине. И потом, служительниц Лесной обители обучают всем таинствам друидов.

   – Между прочим, я заметила, как ты смотришь на молодого чужестранца, – шаловливо усмехнулась Дида, – того, которого спас Синрик. Мне кажется, ты была бы совсем никудышной жрицей, еще хуже, чем я!

   – Может, ты и права. – Эйлан отвернулась, желая скрыть от Диды свое смущение – на лбу выступили пунцовые пятна. Гауэн занимал ее мысли, это верно, но только потому, что она долгое время выхаживала его. Никаких иных помыслов у нее и не было. – Я сначала не придала этому значения, но теперь вспомнила, – задумчиво проговорила Эйлан. – Лианнон я тоже видела во сне.

Глава 4

   Некоторое время спустя они всей семьей отправились на праздник. Майское утро выдалось ясным и теплым. Ночью лил дождь, и воздух был наполнен свежестью и прохладой, однако ветер угнал остатки облаков на восток, и у них над головами синело чистое небо. Казалось, вся природа заново раскрашена яркими сочными красками специально к этому дню.

   Гай все еще хромал, однако Синрик снял с его лодыжки повязку, сказав, что ему уже пора ступать на больную ногу. Гай шел медленно, глубоко вдыхая прохладный воздух. После долгого пребывания в помещении он был просто опьянен свежестью майского утра. Две недели назад ему казалось, что он уже никогда не сможет выйти на улицу. Сейчас у него не было никаких желаний: достаточно того, что он жив, может любоваться переливающимися в лучах солнца зелеными листочками и весенними цветами, наблюдать за людьми, в ярких одеждах шествующими на праздник.

   Эйлан нарядилась в бледно-зеленое платье, а сверху надела длинный широкий халат цвета молодой листвы, расшитый узором из коричневых и бледно-золотых ромбиков. Плечи окутаны сверкающей пелериной волос, которые сияют ярче, чем золотые броши и браслеты, украшавшие ее руки и одежду. Гай смотрел на девушку и думал, что с красотой Эйлан не может сравниться даже великолепие природы.

   Он почти не вслушивался в болтовню своих спутников, обсуждающих церемонию праздника. Ребенком Гай несколько раз присутствовал на празднествах, которые устраивались соплеменниками его матери, и он предполагал, что и сейчас увидит нечто подобное. Приближаясь к месту проведения праздничной церемонии, Гай уже издали услышал бодрое и радостное гудение собравшихся там людей, – по большим праздникам у кельтов, как правило, устраивались ярмарки. Вообще-то торжества шли уже несколько дней и будут продолжаться еще какое-то время после сегодняшней церемонии, но день, когда зажигали костры, был главным днем всего праздника. А когда начнут сгущаться сумерки, перед народом появится Жрица Оракула.

   Тут и там среди деревьев раскинулись шатры и сплетенные из ветвей шалаши, ведь на праздник съезжались люди из отдаленных мест, откуда им приходилось добираться по нескольку дней. Гай отметил, что почти все собравшиеся – корновы, но были здесь и люди с татуировками добуннов и ордовиков и даже несколько децинглов, которые жили к северу от Девы. После двухнедельного пребывания в доме Бендейджида Гай окончательно привык к речи британцев и теперь уже с легкостью изъяснялся на языке своего детства, а жизнь в Деве, служба в легионе казались далеким, смутным воспоминанием.

   У стен старой крепости, возвышающейся на холме, стояли тесно примыкавшие друг к другу прилавки, с которых продавали посуду и мелкие гончарные изделия. Некоторые товары были совсем простенькие – очевидно, поделки местных крестьян. Но встречались и такие, которые не стыдно было выставить на продажу и в самом Риме. Возможно, это и были изделия римской работы, ведь в последнее время Британия все активнее торговала с Римом, а греческие и галльские торговцы разъезжали по всему миру. С других прилавков продавали яблоки и сладости, рядом раскинулись лошадиные базары. Была здесь и ярмарка рабочей силы, где, как объяснил Синрик, можно было нанять кого угодно, начиная от свинопаса и кончая нянькой для грудного младенца.

   Но когда Гай поднялся на плоскую вершину холма, который островном возвышался посреди зеленого моря леса, у него от изумления захватило дух: он не ожидал, что ярмарка такая большая. Огромная расчищенная от деревьев площадка, насколько хватало взгляда, была уставлена палатками и кишела людьми. Однако в дальнем конце главного прохода величественно возвышался земляной курган с каменными воротами. Пересекая дорогу, ведущую к кургану, Синрик на мгновение остановился и, глядя на могильный холм, почтительно поклонился.

   – Так это ваш храм? – поинтересовался Гай.

   Синрик кинул на него удивленный взгляд, но все же объяснил:

   – Там захоронен великий вождь наших предков. Люди не помнят его имени, разве что кто-нибудь из самых старых бардов. И если о нем и сложена песня, я ее позабыл, а может, никогда и не знал.

   Другая, более длинная дорога вела к постройке в форме квадратной башни, вокруг которой вилась крытая соломой галерея. Гай с любопытством стал разглядывать башню.

   – Там хранятся святыни, – прошептала Эйлан.

   – А я подумал, что это храм, – тихо отозвался Гай.

   Девушка недоуменно посмотрела на римлянина.

   – Разве ты не знаешь, что богам поклоняются только под открытым небом? Этого нельзя делать под крышей, возведенной человеком, – сказала Эйлан и, с минуту помолчав, добавила: – На некоторых островах на западе, там, где не растут деревья, обряды отправляются в лесах из камня. Здесь, на юге, есть огромные каменные кольца, и отец говорит, что их тайна никому не известна. О значении этих древних колец знали лишь старые друиды, которые погибли, когда на нашу землю пришли римляне.

   Внимание Эйлан привлекли браслеты из греческого стекла, и девушка остановилась поговорить с торговцем. Гай вздохнул. Лучше ни о чем не спрашивать, подумал он, чтобы не выдать себя. Существуют определенные вещи и понятия, которые, как полагали его спасители, должны быть известны даже силурам.

   Они миновали прилавки с метлами. Миловидные девушки продавали венки – почти все пришедшие на праздник были с венками на головах – цветы и множество всякой всячины. Некоторые вещи Гай вообще в первый раз видел, так что даже не мог определить, для чего они предназначены. Молодые люди бродили от палатки к палатке, иногда останавливаясь, чтобы получше рассмотреть товары. Синрик хотел нанять свинопаса, но, узнав, сколько они просят за свой труд, отказался от этой идеи.

   – Проклятые римляне угнали на работы столько наших людей, что приходится нанимать работников пасти скот и возделывать поля, – ругался Синрик. – Однако сейчас есть много и таких, кто вынужден был покинуть насиженные места, и иногда удается нанять людей, которые согласны работать за пищу и кров. Будь я землепашцем, я бы, наверное, только радовался, что есть такие работники. Но, надеюсь, этого не случится. Да хранят меня боги от такой участи!


   В полдень Рея собрала всех своих домочадцев под раскидистым дубом у подножия холма, и они подкрепились кусочками холодного мяса с хлебом. У старой крепости сходилось много дорог. С того места, где они обедали, хорошо был виден широкий ровный тракт, по обочинам которого росли величавые дубы. Он тянулся в западном направлении до самого Вернеметона – вдали виднелись соломенные крыши домов и хозяйственных построек Лесной обители, утопавшие в густой зелени Священной рощи.

   Синрик и Гай отправились посмотреть на лошадей, а Рея отошла поговорить с кем-то из знакомых. Девушки убирали оставшуюся после обеда еду. Вдруг Эйлан замерла на месте.

   – Смотри, это Лианнон, – прошептала она.

   Верховная Жрица в сопровождении нескольких помощниц шла по Священной дороге, по обеим сторонам которой, словно стражи, возвышались деревья. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, неровным светом золотили хрупкую фигуру Лианнон. Она двигалась плавной походкой, как и подобает жрицам, и от этого казалась каким-то неземным существом. Проходя мимо Диды и Эйлан, Верховная Жрица остановилась, как будто собиралась пожелать им хорошо повеселиться. Ее взгляд упал на одну из девушек.

   – Ты из рода Бендейджида, – сказала она, не сводя глаз с Диды. – Сколько тебе лет, дитя мое?

   – Пятнадцать, – едва слышно прошептала девушка.

   – Ты замужем? – продолжала расспрашивать Лианнон. Сердце Эйлан громко забилось, словно хотело выскочить из груди. Именно такой явилась ей во сне Верховная Жрица.

   – Нет, – оцепенело ответила Дида. Словно завороженная ясным взором устремленных на нее глаз, она не отрываясь смотрела на жрицу.

   – И ни с кем не помолвлена?

   – Нет… пока нет, хотя я думала… – Девушка запнулась.

   «Ну говори же! – молча взывала Эйлан. – Ты же помолвлена с Синриком! Ты должна сказать ей об этом!» Губы Диды беззвучно шевелились, но сама она словно застыла на месте, как маленький зайчишка, испуганный нависшей над ним тенью сокола.

   Лианнон расстегнула синюю мантию из плотной ткани, спускавшуюся с ее плеч.

   – Тогда я объявляю тебя служительницей Великой Богини. С этой минуты ты должна служить Ей, той, кому служу я, и никому другому… – Лианнон резким движением распахнула мантию, и она взметнулась над ней темным крылом. Ветви деревьев всколыхнулись от внезапного порыва ветра, и на мгновение все вокруг озарил яркий солнечный свет.

   Эйлан зажмурилась. Конечно, это были лучи солнца, но в первый момент девушке показалось, что сияние исходит от самой жрицы. Она снова закрыла глаза, но в своем воображении по-прежнему видела лицо Богини с доброй материнской улыбкой и свирепым взглядом хищной птицы, и ей казалось, что этот ужасный взгляд устремлен на нее, а не на Диду. Но Лианнон ни разу не заговорила с ней, как будто вообще не видела ее.

   – Отныне, дитя мое, ты будешь жить с нами в Лесной обители. Прямо завтра и приходи. – Голос Лианнон доносился будто издалека. – Так тому и быть.

   Эйлан открыла глаза и увидела, как то место, где они стояли, накрыла тень, – это Верховная Жрица накинула свою мантию на хрупкие плечи Диды.

   – Она – избранница Великой Богини. Владычица призывает ее. Так тому и быть, – хором вторили Лианнон сопровождавшие ее женщины.

   Лианнон сняла с Диды свою мантию, снова облачилась в нее; женщины помогли Верховной Жрице застегнуть пряжку на груди. Затем она проследовала дальше, туда, где толпился собравшийся на праздник народ.

   Эйлан не отрываясь смотрела вслед Лианнон.

   – Избранница Великой Богини… ты будешь такой же, как она… Что с тобой? – Она сбросила оцепенение.

   Дида стояла бледная как смерть, крепко сцепив руки, и вся дрожала от волнения.

   – Ну почему я молчала? – проговорила она, качая головой. – Почему не посмела объяснить ей все? Я не могу уйти жить в Лесную обитель – я же помолвлена с Синриком!

   – Вы еще не помолвлены, во всяком случае, официально, – заметила Эйлан; она все еще не могла прийти в себя после всего увиденного. – Простые обещания ни к чему не обязывают, да и пока не произошло ничего такого, что нельзя было бы исправить. И вообще я считаю, что лучше быть жрицей, чем выйти замуж за такого, как мой братец…

   – Ты считаешь… – вспылила Дида. – Ну-ну, считай. Когда-нибудь ты поймешь, что это такое, уверяю тебя… – Дида умолкла; она была в отчаянии. – Ох, Эйлан, ты еще совсем ребенок!

   Эйлан во все глаза смотрела на несчастную девушку. Только теперь она начала понимать, что Дида не разделяет ее радостного возбуждения.

   – Дида, так, значит, ты не хочешь быть жрицей?

   – Ну почему она не выбрала тебя? – беспомощно произнесла Дида. – Может, давай скажем, что она указала на тебя. А вдруг она, как и отец, перепутала нас. Может, на самом деле она хотела призвать тебя…

   – Но это же кощунство! Ведь Великая Богиня избрала тебя, – решительно возразила Эйлан.

   – Ну что я скажу Синрику? Как сообщу ему об этом? – Нервы у Диды не выдержали, и она начала безудержно хохотать.

   – Дида, – Эйлан обняла девушку одной рукой, – а почему бы тебе не поговорить с отцом? Объясни ему, что ты не хочешь быть жрицей. Если бы выбор пал на меня, я была бы счастлива, но ты же и думать об этом не можешь без содрогания…

   Оглушенная свалившимся на нее горем, Дида оцепенело проговорила:

   – Боюсь. Отец не поймет меня. И не захочет перечить Верховной Жрице. Понимаешь… – Она понизила голос, и Эйлан пришлось напрягать слух, чтобы услышать ее слова. – Отец и Лианнон очень близкие друзья, как бы даже любовники…

   Эйлан в изумлении уставилась на Диду; внутри у нее все кипело от негодования.

   – Как ты можешь такое говорить? Она же жрица!

   – Я не имею в виду ничего предосудительного, просто отец знает ее так давно… Иногда мне кажется, что он беспокоится о ней больше, чем о ком бы то ни было на всем белом свете, и уж во всяком случае мы, девочки, его меньше интересуем!

   – Думай, что говоришь, – предупредила Эйлан; лицо ее пылало. – Не дай бог, услышит кто-нибудь и истолкует твои слова так же, как и я.

   – Какое это имеет значение? – уныло произнесла Дида. – Лучше бы я умерла!

   Эйлан не знала, как утешить подругу, и только молча сжимала руку девушки. У нее не укладывалось в голове, как можно отказываться от такой чести. А как счастлива будет Рея, когда узнает, что ее младшая сестра – избранница Великой Богини.

   И Бендейджид будет доволен; он очень привязан к сестренке своей жены и всегда относился к ней, как к родной дочери. Эйлан испытывала глубокое разочарование, но старалась не думать о своих чувствах.


   Гай и Синрик прохаживались среди праздничной толпы, время от времени останавливаясь возле какой-нибудь лошади, чтобы обсудить ее достоинства, затем шли дальше. Неожиданно Синрик спросил:

   – Так ты, приятель, и вправду ничего не знаешь о том, что случилось на острове Мона? Я-то думал, раз ты живешь недалеко от Девы…

   – Я никогда не слышал этой истории, – сказал Гай. – Я ведь из страны силуров, как ты знаешь, а это гораздо южнее. – А про себя подумал: «К тому же моя мать – жена большого римского чиновника, поэтому никто и не осмелился поведать мне об этом». – Значит, эта история всем известна? – вслух спросил Гай. – Ты говорил, что друид Арданос может рассказать ее в песне.

   – Тогда слушай, и потом уже больше не удивляйся, что я так плохо отношусь к римлянам, – сердито сказал Синрик. – Когда-то давно, еще до прихода римлян, в одном уединенном месте была священная обитель. Там жили одни женщины. Сейчас на том месте грязное болото. Однажды туда пришли римляне и сделали то, что они делают повсюду: вырубили рощу, разграбили обитель, всех друидов, которые оказали им сопротивление, поубивали, а женщин изнасиловали, всех до одной – не пощадили ни старых жриц, ни самых юных послушниц. Некоторые из жриц годились им в бабушки, были там и девочки девяти-десяти лет, и римляне изнасиловали их всех!

   Гай раскрыл рот от изумления. О событиях на острове Мона он слышал, но подобных ужасов ему не пересказывали. Римляне упоминали только о друидах, которые размахивали факелами, и о женщинах в темных одеяниях, которые изрыгали проклятия. Легионеры боялись войти в бушующие воды Менайского пролива, и, только после того как военачальник пристыдил их, они пошли в атаку. Остров Мона был последним оплотом жрецов-друидов. Гай думал, что друидов больше нет, пока судьба не свела его с Бендейджидом и Арданосом. С военной точки зрения очаг сопротивления на острове Мона необходимо было уничтожить. Но хороший командир не должен позволять солдатам бесчинствовать, гневно размышлял Гай. А может быть, воины так жестоко расправились с женщинами, потому что испугались их?

   – Ты, наверное, хочешь спросить, что стало с теми женщинами? – продолжал Синрик. Вообще-то Гай и не думал ни о чем спрашивать, но он понимал, что Синрик рассказывает так, как его учили, и рано или поздно он все равно поведал бы ему об этом. – Почти все женщины забеременели от римлян, – отвечал Синрик на свой вопрос. – Когда дети появились на свет, всех девочек утопили в оскверненном римлянами священном озере, а мальчиков усыновили семьи друидов. Когда они выросли, им рассказали о том, как они появились на свет, и обучили военному делу, чтобы они могли отомстить за своих матерей и за своих богов. И поверь мне, они сделают это! Они отомстят – клянусь именем Великой Царицы Воронов, которая слышит меня! – зловеще добавил Синрик. Он замолчал. Гай с нарастающим беспокойством ждал, когда он продолжит свой рассказ. Синрик упоминал о тайной организации под названием Братство Воронов. Значит, он тоже принадлежит к этому братству?

   Немного погодя Синрик заговорил снова:

   – Вот тогда-то все женщины-друиды и пришли сюда, в Лесную обитель, где у них есть защитники.

   Гай слушал британца и задавался вопросом, с какой целью тот рассказывает ему обо всем этом. Но ведь Синрик не знает, что он римлянин, и слава богу. Сейчас Гай сам был не рад, что он римлянин, хотя обычно гордился своим происхождением.

   Сгущались сумерки, Гай увидел молодых мужчин в белых одеяниях; на шее у каждого из них блестела золотая крученая цепь. Они подносили хворост и складывали его в две огромные кучи перед могильным курганом. Синрик шепотом сообщил ему, что в каждой куче обязательно должны быть ветви девяти священных деревьев. Гай понятия не имел, какие деревья считаются священными, но спрашивать побоялся и просто кивнул в ответ. Между кучами хвороста положили дубовую доску, а в нее вертикально вставили круглую палочку. Девять друидов, девять величественных старцев в белоснежных одеяниях, под барабанный бой по очереди вращали эту палочку. Темнело. Вокруг друидов собирались люди, наблюдая за их действиями. Гомон толпы стих.

   Солнце скрылось за деревьями, и в то же мгновение Гай увидел красную искорку. Другие тоже заметили ее. По толпе прокатился приглушенный рокот, и один из друидов бросил на доску какой-то порошок. К небу взметнулись языки пламени.

   – Костры будут гореть до самого рассвета, и люди будут танцевать вокруг них, – стал объяснять Синрик. – А несколько парней должны охранять священное дерево праздника Белтейн. – Он жестом указал на длинный столб, который высился на другом краю плоской вершины холма. – Влюбленные разбредутся собирать цветы и травы – во всяком случае, считается, что они уходят именно за этим… – Синрик многозначительно ухмыльнулся, – а к утру вернутся, украсят праздничное дерево своими приношениями и будут танцевать целый день.

   Кто-то поднес огонь к кучам хвороста, и костры запылали, весело потрескивая в сгущающейся темноте. От огня исходил сильный жар, и Гай чуть отступил назад.

   Вокруг костров закружился хоровод танцующих. Кто-то поднес к губам Гая бутыль с вином. Толпу охватило буйное веселье; люди все чаще стали подходить к бочкам с пивом и медовым напитком. Гай и раньше бывал на подобных праздниках и примерно знал, что последует дальше. Он заметил, что маленьких детей отправили спать; молодые жрицы Лесной обители в синих одеяниях с покрывалами и обручами на головах тоже куда-то исчезли.

   Гай и Синрик бесцельно бродили среди резвящейся толпы, пока наконец не столкнулись близ костров с Эйлан и Дидой.

   – Так вот вы где! – воскликнул Синрик и поспешил навстречу девушкам. – Дида, пойдем танцевать.

   При виде Синрика Дида стала бледной как полотно и крепче сжала руку Эйлан.

   – Разве ты ничего не знаешь? – лучезарно улыбаясь, спросила Эйлан.

   – О чем ты говоришь, сестра? – нахмурился Синрик.

   – Диду призвали служить Богине. Сама Лианнон объявила сегодня об этом!

   Синрик хотел обнять Диду, потом медленно опустил руки.

   – Великая Богиня сделала свой выбор?

   – И ты так спокойно говоришь об этом? – вскричала Дида. К ней вернулась прежняя решительность. – Ты же понимаешь, что я не смогу стать твоей женой, если дам обет служить Богине.

   – Я тоже дал клятву, и ты об этом знаешь, – мрачно отозвался Синрик. – Я места себе не находил, пытаясь решить, как поступить. Я люблю тебя, но я не вправе обременять себя женой и детьми. Я связан клятвой на много лет, а может быть, и навсегда. Наверное, боги все решили за нас.

   Он прерывисто вздохнул и снова протянул к Диде руки. Девушка приникла к нему. Дида была высока ростом, но в могучих объятиях Синрика она казалась хрупкой и беспомощной.

   – Послушай меня, родная, еще не все потеряно, – нежно произнес юноша, отводя Диду в сторону. – Тебе не обязательно давать пожизненный обет. Ты можешь пока посвятить служению Великой Богине три года. На северных островах есть школа воинов, я должен отправиться туда. Но ты не воительница. Даже если мы обручились бы с тобой принародно, тебе все равно нельзя было бы приехать туда. Может, оно и к лучшему, что ты это время будешь служить в Лесной обители. Там ты будешь в безопасности. А если случится война…

   Дида всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Синрика. Гай увидел, как крупные ладони британца сжали руки девушки.

   – Три года каждый из нас обречен выполнять свой обет, – прошептал он, – но эта ночь принадлежит нам. Эйлан, побудь здесь с Гауэном, – добавил он приглушенным голосом, прижимаясь губами к волосам Диды.

   Эйлан стояла в нерешительности.

   – Матушка наказывала, чтобы мы с Дидой все время были вместе – сегодня ведь Белтейн…

   Дида подняла голову; глаза ее сверкали яростью.

   – Да будь же ты хоть немного милосердной! Рея не смеет перечить твоему отцу, и моему тоже. – Она судорожно сглотнула. – Если бы они знали, они ни за что не позволили бы нам побыть вместе даже сегодня!

   Эйлан широко раскрыла глаза, несколько мгновений с серьезной задумчивостью смотрела на Диду, потом кивнула.

   – Наверное, мне не следовало оставлять Эйлан наедине с чужим человеком? – прошептала Дида, идя за Синриком. – Он ведь жил среди римлян и, возможно, научился обращаться с женщинами так же, как и они.

   – Он гость нашего дома. Будь он даже сыном самого прокуратора…

   – Он никак не может им быть, – неожиданно рассмеялась Дида. – Отец говорит, у прокуратора есть только дочь.

   – …если бы он был им, я уверен, он все равно не посмел бы проявить неуважение к дочери хозяина дома, приютившего его. И потом, Эйлан ведь еще совсем дитя, – сказал Синрик.

   – Мы родились с ней в один год, – заметила Дида. – Это тебе она кажется маленькой, потому что она твоя сестра.

   – Ну а как я должен был поступить? – раздраженно спросил Синрик. – Объясняться тебе в любви в их присутствии?

   – А что еще ты хочешь мне сказать? По-моему, говорить почти уже не о чем… – и умолкла. Синрик обнял девушку и прервал ее речь долгим поцелуем.

   Дида на мгновение приникла к юноше, лотом смущенно отстранилась.

   – Все это ни к чему, – вымолвила она. – И если нас увидят…

   Синрик невесело рассмеялся.

   – Но ты ведь еще не дала обет, не так ли? И потом, я всегда могу сказать, что целовал Эйлан. – Он чуть приподнял Диду, подхватив под локти, так что она теперь стояла на носках, и, склонившись, еще раз поцеловал. Дида с минуту слабо сопротивлялась, потом полностью подчинилась воле Синрика. Крепко прижимаясь к ней всем телом, он снова и снова целовал ее.

   – Даже не верится, что я мог так здраво рассуждать всего несколько мгновений назад! – хрипло произнес Синрик, когда наконец-то оторвался от губ Диды. – Как же я ошибался. Никуда я тебя не отпущу!

   – Что ты имеешь в виду?

   – Не позволю, чтобы ты жила в заточении с этими женщинами.

   – А что мне остается? – Теперь пришлось проявить благоразумие Диде. – Синрик, ты ведь вырос в семье друида и не хуже меня знаешь наши законы. Лианнон выбрала меня. А та, на кого указал перст Великой Богини…

   – Я понимаю, ты все говоришь верно, но… – Он резко притянул ее к себе, но, когда заговорил снова, голос его был полон нежности. – Сегодня праздник костров. Отдайся мне этой ночью, и твоя семья с радостью благословит нас.

   Совсем еще юные губы Диды сложились в не по-детски горькую усмешку.

   – И как ты потом объяснишь все это моему отцу? Да и своему тоже.

   – Бендейджид мне не отец, – поправил Диду Синрик.

   – Да, знаю, – сказала девушка. – Но от этого ничего не меняется. Как уж ты к нему относишься – дело твое, но ведь мой-то отец – Арданос, и он придушит меня, а тебя отхлестает пастушьей плетью. Нравится мне это или нет, но все уже решено. Отныне мне суждено жить в Священной роще и хранить обет целомудрия, а ты – сын друида, во всяком случае, ты воспитан друидом, да и мать твоя – жрица, – поспешно добавила она. – Синрик, ты же сам говорил, что по прошествии трех лет я могу попросить, чтобы с меня сняли обет. И тогда…

   – И тогда, – заверил Диду Синрик, – я увезу тебя на край света, если не будет другого выхода.

   – Но ведь ты же говорил, что не должен обременять себя женой и детьми, – возразила девушка.

   – Это не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы мы были вместе, – отозвался Синрик. Именно это и хотела услышать от него Дида. – Сядь сюда рядом со мной, – добавил юноша. – Мы будем сидеть и смотреть на костры. Кто знает, когда еще у нас будет такая возможность. Мы расстаемся на три года, а это, – заключил он уныло, – почти то же самое, что навсегда.


   Архидруид всей Британии стоял у ворот Лесной обители и смотрел ввысь на смеркающееся небо. С вершины холма доносился неровный гул голосов. Издали людская речь звучала, как щебетание перелетных птиц, отдыхающих на берегу озера. И откуда-то из глубины этого отдаленного рокота слышался барабанный бой. Скоро зажгут костры.

   Минуты текли одна за одной, но Арданосу не хотелось никуда идти. Утром он был в Деве, где встречался с римским префектом. Вечером ему придется выслушивать жалобы людей, изнывающих под римским игом. Он не в состоянии сделать так, чтобы все были довольны. В лучшем случае можно попытаться сохранить хрупкое равновесие до тех пор, пока… а до каких пор? пока не заживут старые раны?

   «И тому времени, старина, ты уже давно будешь в могиле! – размышлял он сам с собой. – Да и Лианнон тоже». Арданос тяжело вздохнул. На темнеющем небе замерцала первая звездочка.

   – Госпожа готова принять вас, – услышал он за спиной чей-то мягкий голос. Арданос обернулся. У двери стояла одна из прислужниц Верховной Жрицы. Кажется, ее звали Миллин.

   Покои Лианнон освещали висячие бронзовые лампы, и в их колеблющемся свете он разглядел Верховную Жрицу. Она сидела, тяжело откинувшись на спинку своего стула. Рядом с ней стояла Кейлин, ее верный страж. Молодая жрица с вызовом взглянула на Арданоса, потом отошла в сторону.

   – Она приняла настой из священных трав, – бесстрастно сообщила Кейлин.

   Арданос кивнул. Он знал, что эта девушка недолюбливает его, но, пока она открыто не выражала свое неуважение, ее чувства мало беспокоили архидруида. Достаточно того, что она преданно заботится о Лианнон.

   Все еще хмурясь, Кейлин вышла, оставляя Арданоса наедине со своей госпожой. Сейчас Верховная Жрица находилась под покровительством Великой Богини, которой она верно служила, поэтому даже ее телохранитель мог спокойно удалиться.

   – Лианнон, – тихо заговорил Арданос и увидел, как при звуке его голоса по хрупкому телу Верховной Жрицы пробежала легкая дрожь. – Ты слышишь меня? – Ответом ему было долгое молчание.

   – Я всегда тебя слышу… – вымолвила наконец Верховная Жрица.

   – Ты знаешь, дорогая моя, что я никогда не посмел бы тревожить тебя, – продолжал архидруид, словно разговаривал сам с собой, – но у меня нет другого выхода. После того как наших людей забрали на работы, произошли очень неприятные события. Зять Бендейджида Родри последовал за мужчинами из клана друида, которых забрали римляне, и по дороге напал на конвой. Завязался бой. Родри взяли в плен. Мацеллию пока удается скрывать, кто он такой, но спасти его он не может. Этот идиот был задержан с оружием в руках. Если об этом узнают здесь, начнется мятеж. Ты должна призвать к сохранению мира, моя дорогая. – Голос Арданоса зазвучал тихо, как протяжная мелодия. – Да будет мир на этой земле – такова воля Великой Богини. Настанет день, и Рим падет, но не сейчас, и причиной его падения будет не война. Люди должны быть терпеливыми и помогать друг другу. Ты должна дать им такой совет, Владычица. Путь они молят богов о мире.

   Арданос видел, как Лианнон начала раскачиваться в такт его речи, и понял, что его слова проникли в тот заветный уголок подсознания Верховной Жрицы, где она черпает откровения Оракула. В отличие от Кейлин Арданос не сомневался в том, что, когда Верховная Жрица впадала в транс, она и вправду слышала нений голос. Но друиды понимали и то, что способность духов передавать свои мысли через человека прежде всего зависит от самого человека, от уровня его интеллектуального развития. Необразованная девушка, даже если она обладает тонкой, восприимчивой душой, способна изъясняться только простыми, обыденными выражениями. Поэтому так тщательно отбирали, а потом обучали девушек, которые должны были стать жрицами-друидами.

   Возможно, найдутся и такие, кто обвинит его в бесчестных манипуляциях, но архидруид не считал, что играет против правил: хорошо зная нужды народа и страны, он помогал Оракулу принять верное решение. Через Лианнон он постарался выразить свои пожелания, и теперь Богиня, если это Она говорит устами Верховной Жрицы, вправе сама решать, что она должна сказать людям.

   – Мир и терпение… – медленно повторил он. – Рим падет по воле богов, но не от наших рук…

Глава 5

   Гай глядел вслед Диде и Синрику, пока они не затерялись в толпе. Ему не хотелось, чтобы они уходили, но он не стал окликать их. Эйлан вдруг оробела и молча разглядывала носки своих башмаков. Он не знал, как заговорить с ней. После рассказа Синрика о жрицах с острова Мона Гай испытывал крайнюю неуверенность в себе. Для него это чувство было внове, ведь он – римлянин и привык думать, что весь мир лежит у его ног Благодарение богам, что Синрик не подозревает, кто он на самом деле. А вот старец Арданос, похоже, догадался, с беспокойством думал Гай. Правда, друид пока еще никому не раскрыл его тайну, но от этого на душе было еще тревожнее.

   Гай предпринял несколько неловких попыток разговорить Эйлан и наконец попросил:

   – Расскажи мне про обычаи вашего народа, о том, как вы проводите этот праздник. У силуров несколько иные обычаи, и я боюсь оскорбить кого-нибудь своим невежеством. – Неплохо придумано, похвалил себя Гай. Он только однажды, в шестилетнем возрасте, присутствовал на празднике костров.

   Девушка покраснела.

   – Значит, у вас все по-другому? – Она окончательно смутилась. – Это очень древний праздник. Наверное, когда-то у всех племен был один и тот же ритуал. Арданос говорит, что этот праздник существует здесь с древних времен, когда наши давние предки впервые появились на этих островах. А Арданос знает, что говорит.

   – Да, конечно. Он такой старый, твой дедушка. Может, он тоже приплыл сюда из Галлии на одном из тех первых кораблей, как ты думаешь? – Девушка засмеялась, и Гай вздохнул с облегчением. Он уже не испытывал прежней неловкости, да и Эйлан держалась более раскованно.

   – Как добывают священный огонь, ты уже видел, – стала объяснять она. – Вечером к народу выйдет Верховная Жрица и благословит костры, а мы будем приветствовать ее, как Великую Богиню. Об обычаях южных племен мне ничего не известно, но на севере в старину женщины пользовались большей свободой, чем сегодня. Это сейчас высшая власть принадлежит Верховной Жрице и друидам. А до прихода римлян некоторыми племенами правили царицы. Бриганты подчинялись власти Картимандуи, а Боудикке удалось поднять на борьбу иценов.

   Гай вздрогнул. Римляне до сих пор пугали детей именем Боудикки, прозванной Кровавой Царицей. В Лондинии сохранились следы пожара, уничтожившего базилику, и рабочие, закладывая фундаменты для новых домов на окраинах города, иногда выкапывали кости тех несчастных, которые пытались скрыться от кровожадных иценов. Эйлан, не замечая перемены в настроении Гая, продолжала свой рассказ:

   – Только на время войны царица назначала мужчину командовать войском. Иногда это был ее брат, иногда супруг, но в любом случае он не имел никакой власти над племенем. Полноправной правительницей была царица. Ты можешь не согласиться со мной, но я уверена, что женщины лучше разбираются в науке управления, потому что каждой женщине приходится вести свое хозяйство. Разве мужчина, который способен лишь выполнять приказы командира, лучше справится с ролью предводителя племени, чем женщина?

   – Возможно, племенем она и сможет править, – сказал Гай, – однако смешно даже думать, что женщина способна командовать легионом или управлять великой империей, например, такой, как империя Цезаря.

   – Почему же? – возразила Эйлан. – Если женщина умеет разумно вести большое хозяйство, то, конечно же, она и империей сможет управлять не хуже любого мужчины. Разве у римлян никогда не было могущественных цариц?

   Гай поморщился, вспомнив своего наставника-грека, который заставлял его учить историю.

   – Я слышал, – осторожно начал он, – что в эпоху правления Клавдиев жила одна злая старуха по имени Ливия – мать божественного Тиберия. Она отравила всех своих родственников. Может, поэтому римляне предпочитают, чтобы империей правили мужчины, а не женщины.

   Разговаривая, они отошли от костров и приблизились к отлогому склону могильного кургана, который спускался к площадке, где веселился народ.

   – Гауэн, ты считаешь, что женщины несут в себе зло? – спросила Эйлан.

   – Ты-то, конечно, нет, – ответил римлянин, прямо глядя в ясные глаза девушки, которые были похожи на два прозрачных колодца – он хотел бы навеки затеряться в их чистых водах. Они не умели лгать, эти глаза, и, глядя в них, Гай чувствовал себя чудовищем, потому что обманом осквернил эту незамутненную чистоту. Непонятно почему им вдруг овладела твердая уверенность, что эта девушка никогда не предаст его. А ведь рассказать Эйлан, кто он такой, – это все равно что доверить ей свою жизнь.

   Позади них послышался какой-то шум. Пение и крики раздавались уже совсем рядом. Гай обернулся. Какие-то мужчины несли плетеные соломенные чучела. Некоторые фигуры были похожи на людей, другие изображали каких-то чудовищ. На одном из чучел Гай увидел нечто, напоминавшее шлем легионера.

   У римлянина волосы встали дыбом. Он говорил Эйлан, что не помнит ритуалов праздника костров, но теперь – то ли из-за того, что громко били барабаны и перед глазами мелькали вспышки огней, а может, из-за дурманящего аромата трав, которые бросили в костер, – он вдруг четко осознал, что когда-то уже видел нечто подобное. Гай закрыл глаза и, словно наяву, увидел сильные руки с вытатуированными драконами, услышал хохот молодого мужчины. Голова наполнилась грохотом барабанов, сознание окрасилось кровавой пеленой, и все его существо захлестнула скорбь, которая жила где-то очень глубоко в его душе; он и теперь не смог бы объяснить, чем она вызвана. Гай с силой сжал руку Эйлан.

   – Глупый! – засмеялась девушка, заглянув ему в лицо. – Они же не настоящие. Даже в старину Царя Лета или кого другого вместо него приносили в жертву только раз в семь лет, чтобы омолодить землю.

   – Тебе лучше знать, – вымолвил Гай, опускаясь на траву. – Ты ведь дочь друида.

   Эйлан улыбнулась и села рядом с юношей.

   – Мне не дано знать то, чему учат в Лесной обители, но это предание я слышала. Рассказывают, что Избранник Богов весь год перед смертью жил как настоящий царь. Это была большая честь для его семьи. Каждое его желание выполнялось, его потчевали самыми лучшими яствами и винами, ему приводили самых красивых женщин. Родить от него ребенка почиталось за честь. Он имел право вкушать наслаждения даже со служительницами святилища, хотя любого другого, кто посмел бы прикоснуться к жрице, ожидала страшная смерть. А по прошествии года… – она запнулась. – Его предавали огню.

   Они сидели очень близко друг к другу. От волос Эйлан исходило свежее благоухание полевых цветов.

   – Я слышал, что в Риме возник новый культ. Его поклонники называют себя учениками Назорея. Они считают, что их пророк был сыном бога и принял смерть за их грехи, – сказал Гай. Сам он поклонялся Митре, богу воинов.

   – Они есть не только в Риме, – заметила Эйлан. – Отец говорит, что некоторым из них удавалось перебраться в Британию, когда император приказал преследовать и убивать их. И друиды позволили им выстроить свой храм на Яблоневом острове. Это далеко на юге, в Стране Лета. А по нашим обычаям только супруг Великой Богини, – вернее, тот, кого выбирают ее супругом, – орошает землю своей кровью.

   Молодые парни группками подбегали к кострам и с криками бросали в огонь чучела, радостными воплями приветствуя взметнувшиеся в небо языки пламени. Мимо них промчалась еще одна шумная компания. Эйлан чуть подалась назад, и Гай положил руку ей на плечо, как бы пытаясь защитить девушку.

   – Это они сжигают злых духов, а потом будут прогонять между кострами скот. Считается, что это должно уберечь животных от опасности, когда они будут пастись летом в горах. В огне заключена большая сила… – Эйлан вдруг покраснела, и причиной тому был не опаляющий жар костров.

   – Что еще делают у костров? – тихо спросил Гай. Его одолевало желание крепче прижать девушку к себе, и он дрожал от напряжения, пытаясь подавить в себе этот порыв. Даже сквозь одежду он чувствовал теплоту и нежность ее тела. В первые дни их знакомства Гай думал, что Эйлан совсем еще ребенок, но сейчас он вдруг ясно осознал, что рядом с ним женщина – по-детски хрупкая, но уже женщина, и он страстно желал ее.

   – В праздничную ночь, – нерешительно заговорила девушка, устремив неподвижный взгляд на языки пламени, – пока пылают костры в честь Великой Богини, юноши и девушки, объявившие о своей помолвке, взявшись за руки, прыгают через огонь. Они приветствуют Великую Богиню и просят наградить их детьми. А потом вместе уходят в лес. Может, в старину не знали, отчего рождаются дети. По словам Арданоса, наши предки когда-то заметили, что дети рождались после того, как молодые люди оказывали почести Владычице. Поэтому народ до сих пор следует этой древней традиции…

   – Понятно, – тихо произнес Гай, почувствовав, как часто забилось его сердце.

   – Конечно, – поспешно добавила Эйлан, – дочери вождей и друидов так не поступают…

   – Конечно нет, – едва слышно отозвался Гай. Ощущения в его собственном теле подсказывали ему, что сын префекта вполне способен на такое деяние, но он надеялся, что ему удастся скрыть свое желание от Эйлан. Она была дочерью человека, приютившего его, и поэтому он должен относиться к ней, как к родной сестре, и не смеет посягать на нее. – И все же было бы прекрасно… – Гай сделал глубокий вдох, – если бы мы с тобой могли оказать эти почести Великой Богине…

   В темноте он едва различал очертания ее лица и скорее почувствовал, чем увидел, как зарделись щеки девушки. Она замерла в его объятиях.

   – Никогда не думала… – тихо вымолвила Эйлан и замолчала. Гай ощутил, что девушка дрожит всем телом, но она не оттолкнула его.

   – Так я смогу выразить тебе свои чувства, – совсем уже тихо добавил Гай, словно боялся вспугнуть севшую ему на руку лесную птаху. С какой невинной чистотой пересказала она ему это предание! Дочь Клотина откровенно давала ему понять, что не откажется принять его ухаживания; ее нескромное поведение вызывало у Гая отвращение. А эта девушка, сидевшая подле него, была так целомудренно доверчива. Ни одна женщина прежде не вызывала в нем таких чувств. Их тела почти соприкасались. Гай ощущал теплоту ее кожи, вдыхал цветочный аромат светлых волос.

   Веселье наконец-то улеглось, вокруг слышались только шорохи ночи: позади кургана на склоне холма шуршали в траве мелкие зверушки; потрескивали сучья в кострах; где-то вскрикнула птица. Однако Гай, возбужденный рассказом Эйлан, улавливал и другие звуки, нарушавшие тишину весенней ночи, – вздохи и стоны любовной страсти.

   Римлянин коснулся щеки Эйлан; кожа нежная, шелковистая, как лепесток цветка. Он осторожно повернул ее к себе лицом. Девушка смотрела на него широко раскрытыми глазами; губы чуть приоткрыты, как бы в немом вопросе. Он поцеловал ее. Эйлан вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Губы у нее были мягкие и такие сладостные, что Гай, крепко прижав девушку к себе, снова приник к ней в долгом поцелуе. Он почувствовал, как она вся напряглась и почти сразу же разжала губы, и они раскрылись навстречу ему, словно распускающийся бутон.

   Не в силах оторваться от этой юной прелести, Гай, позабыв про все на свете, снова и снова целовал Эйлан. Неожиданно она отпрянула от него, и, ошеломленный, весь дрожа от возбуждения, римлянин не сразу понял, что произошло.

   – Мы не должны это делать! – прошептала Эйлан. – Отец убьет нас обоих!

   Гай разжал руки, и девушка выскользнула из его объятий. Он совершил величайший грех – ведь она дочь человека, который оказал ему гостеприимство. Он не смеет касаться Эйлан, он должен свято чтить ее, как родную сестру. Свято… Гай вдруг понял, что нет ничего священнее его любви к Эйлан. Он с удивлением заметил, что его пальцы глубоко вонзились в грунт. Юноша выпрямился и стряхнул грязь с ладоней.

   – Да, это правда, – произнес он. Просто невероятно, что его голос звучит так ровно и спокойно. Смятение еще не улеглось, и он вряд ли пока способен мыслить здраво, но с каждой минутой в нем крепло чувство уверенности в себе. То, что произошло сейчас, было предопределено изначально, с того самого мгновения, когда он, лежа на дне кабаньей ловушки, впервые увидел склоненное над ямой лицо Эйлан в обрамлении солнечного света. – Это будет позор для нас обоих, но в моих чувствах нет ничего постыдного и бесчестного. Я люблю тебя, Эйлан, как мужчина любит женщину, на которой он хочет жениться.

   – Как можешь ты любить меня? – прошептала девушка, глядя на огонь. – Ты чужеземец. Две недели назад ты даже не знал о моем существовании. А может, ты тоже видел меня во сне?

   – Да, я чужеземец, если не сказать больше, – мрачно проговорил Гай. – Но я докажу тебе свою любовь… – Он помолчал, призывая на помощь все свое мужество. – А теперь я вручаю тебе свою жизнь. Я римлянин, Эйлан. То, что я рассказывал о себе, почти правда, – быстро добавил он, увидев, что девушка отпрянула в сторону. – Гауэн – этим именем называла меня мать, но мое настоящее имя – Гай Мацеллий Север Силурик, и я не стыжусь своего рода. Моя мать была дочерью из царствующей семьи силуров, а отец мой – префект лагеря II Вспомогательного легиона. Если ты ненавидишь меня теперь, что ж, призови стражу, пусть они убьют меня.

   Девушка вспыхнула, затем опять побледнела.

   – Я никогда не предам тебя.

   Гай, не отрываясь, смотрел ей в лицо. «А моя мать предала…» И тут же ужаснулся. Что за мысли лезут ему в голову? Разве мать его хотела умирать, разве хотела она покидать сына? Только теперь, вновь оказавшись в теплом, красочном мире своего детства, Гай понял, что много лет назад, когда его, совсем еще ребенка, забрали из родного дома и отправили проходить суровую выучку в военном лагере, где царила железная дисциплина, он пережил глубокое потрясение. Может, поэтому ни одна знакомая римлянка не могла вызвать его на откровенный разговор? А перед Эйлан он сейчас без стеснения открывал свою душу.

   – Завтра я должен уехать к себе, но, клянусь, если мне удастся выбраться отсюда живым и невредимым и если тебе это не будет неприятно, я буду официально просить твоей руки!

   Сердце у Гая колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, но он не знал, что можно добавить к сказанному.

   – Мне это было бы приятно, Гауэн… Гай, – вымолвила наконец Эйлан. Голос ее прозвучал едва слышно, но она смотрела ему прямо в глаза. – Однако я не думаю, что отец позволит мне выйти замуж за римлянина, тем более за легионера. И даже если вдруг он согласится, мой дедушка будет против; а Синрик… Синрик убьет тебя, если узнает, кто ты такой! – выпалила на одном дыхании Эйлан.

   – Это будет не так-то легко сделать, – заявил Гай; в нем заговорила гордость. Однако такая мысль уже приходила ему в голову. – Но почему ты считаешь, что наш брак невозможен? С тех пор, как мы ступили на этот остров, немало римлян заключили браки с британками, чтобы упрочить союз между нашими народами. Я ведь и сам наполовину британец.

   – Да, наверное, – с сомнением в голосе отозвалась девушка, – но в нашей семье это невозможно!

   – Но почему? В моих жилах течет благородная кровь. Мои мать и отец столь же знатного рода, как и твои родители!

   Эйлан как-то странно посмотрела на него. Гай понимал, что в нем говорит гордость римлянина. Девушке это вроде бы даже нравилось, но она не разделяла его уверенности, а ее сурового отца убедить будет еще труднее.

   – Ты мне нравишься больше всех на свете, – беспомощно созналась Эйлан. – А мы ведь знакомы совсем недолго. Я и сама не понимаю, как такое может быть, – добавила она, – но у меня странное чувство, будто я знаю тебя от сотворения мира.

   – Может, так оно и есть, – отозвался Гай почти шепотом. Держа в объятиях юную непорочную девушку, он чувствовал себя таким же целомудренным, как она.

   – Некоторые греческие философы полагают, – продолжал юноша, – что души умерших каждый раз возвращаются на землю, воплощаясь в новом человеке, чтобы до конца выполнить свое предназначение, и что они узнают в других людях тех, кого они любили или ненавидели в прошлых жизнях. Может быть, Эйлан, и наша встреча – продолжение судьбы тех, кто давно покинул эту землю. – Римлянин и сам удивился своим словам. Как мог он, Гай Мацеллий Север, сказать такое женщине? Но ведь Эйлан, оправдывался он перед собой, не просто женщина, каких много, – она стала ему самым близким и родным человеком. Впервые в жизни он встретил девушку, которая всколыхнула в его душе нечто почти таинственное, то, чему нет названия.

   – Друиды тоже исповедуют такое учение, – тихим голосом заметила Эйлан. – Самые великие наши жрецы прожили на этой земле уже несколько жизней. Они были оленями, рыбами, кабанами, поэтому им известны тайны всего живого. И герои, рано ушедшие из жизни, тоже рождаются вновь. Но что касается нас с тобой… – Девушка нахмурилась. Гай не в силах был выдержать пристальный взор ее ясных глаз.

   – Однажды я увидела в озере свое отражение, но у меня было совсем другое лицо, не такое, как сейчас, – и все же это была я. Думаю, в тот момент я увидела себя жрицей. Сейчас, глядя на тебя, я вижу: ты не римлянин и не британец. Сердце подсказывает мне, что ты был великим человеком своего народа, может быть, царем.

   Гай покраснел. Он всегда испытывал неловкость, слушая подобные разговоры.

   – Но сейчас я не царь, – резко ответил он, – а ты не жрица. Я хочу, чтобы ты была со мной в этой жизни, Эйлан! – Он взял ее за руку. – Я хочу видеть тебя рядом, просыпаясь утром, и держать тебя в своих объятиях ночью. У меня такое чувство, что до встречи с тобой мне в жизни все время чего-то не хватало, и вот наконец я нашел тебя! Можешь ты это понять? – Ему казалось невероятным, что завтра он должен отправиться в свой легион и, возможно, они никогда больше не увидятся.

   Эйлан сидела, устремив взгляд на огонь, потом повернулась к Гаю.

   – Еще до того, как мы встретились, я видела тебя во сне, – тихо произнесла она. – В нашей семье многие обладают даром ясновидения, и иногда во сне я вижу то, что должно произойти на самом деле. Но этот сон я никому не рассказывала. Ты уже вошел в мое сердце. Не знаю, какие силы притягивают нас друг к другу, но мне кажется, что когда-то прежде я любила тебя.

   Гай наклонился и поцеловал ладонь девушки. Она судорожно вздохнула.

   – Я люблю тебя, Гай. Мы связаны с тобой невидимой нитью. Но мы не можем быть вместе – я просто не вижу такой возможности…

   «Я должен овладеть ею сейчас же, – думал Гай, – тогда родители вынуждены будут согласиться на наш брак!» Он хотел уже притянуть девушку к себе, как вдруг неподалеку от них скользнула какая-то тень. У костров собирался народ. Римлянин посмотрел вверх: все небо усыпано звездами, луна поднялась высоко – значит, уже почти полночь. Как быстро пролетело время! Эйлан тихо вскрикнула и поднялась с травы.

   – Что это? – спросил Гай. – Что происходит?

   В отдалении слышались буйные крики и хохот, но люди, собравшиеся у костров, как-то притихли, вели себя смиренно, словно охваченные радостным ожиданием. Их настроение передалось Гаю, и он почувствовал, как у него по коже забегали мурашки.

   – Молчи! – шепнула ему Эйлан, когда он тоже поднялся с травы и встал рядом с ней. – Это Великая Богиня…

   Откуда-то из темноты, обрамляющей освещенную пламенем костров площадку, раздались мелодичные звуки флейты. Эйлан затаила дыхание. Все стихло, и в наступившей тишине ясно слышалось шипение костров. От горы сучьев остались одни головешки, и пламя стелилось почти у самой земли, переливаясь в холодном сиянии луны бледным золотом, излучая свет невиданной красоты.

   В темноте, там, куда не проникал свет от костров, замерцали огоньки. Из глубины ночи степенно выдвигались мужчины с длинными развевающимися бородами. Они были в белых одеяниях; у каждого на шее поблескивало золотое ожерелье, голову покрывал венок из дубовых листьев. Это были друиды. Вышагивая друг за другом в направлении движения солнца, они образовали кольцо вокруг костров и остановились в ожидании. Друиды стояли на равном расстоянии друг от друга, образуя правильный круг. С такой же точностью выстраивались караульные по периметру лагеря легионеров, но Гай отметил про себя, что в движениях друидов не было подчеркнутой четкости, свойственной военным. Они просто встали каждый на своем месте, как звезды на небе.

   Мелодично зазвенели серебряные колокольчики, и друиды замерли в напряженном ожидании. Гай стал вглядываться в темноту, но ничего не увидел. И все же на них надвигалась какая-то огромная тень. Он вдруг понял, что видит женщин, укутанных в темно-синие одеяния, как покрывало самой ночи. Тихо позванивая серебряными украшениями, женщины плавной поступью влились в круг друидов и образовали внутри еще одно кольцо; сквозь прозрачные вуали смутно белели расплывчатые очертания их лиц.

   Теперь он все понял. Это были жрицы Лесной обители, святые женщины, спасшиеся от насилия на острове Мона. При виде такого скопления друидов у Гая по спине пробежал мороз, но теперь, глядя на темные фигуры жриц, он испытывал ужас. Внезапно им овладело странное чувство – будто он увидел свою судьбу. Значит, между ним и жрицами есть какая-то связь?

   При этой мысли Гай весь похолодел и крепко сжал руку Эйлан.

   Последние три жрицы, вошедшие в круг друидов, направились к высокому табурету, установленному меж двух костров. Та жрица, что шла впереди, казалась очень хрупкой и как бы сутулилась под тяжестью своих одежд. Ее сопровождали две темноволосые женщины – одна высокая, другая более коренастая; на их одеждах блестели серебряные украшения. Они были без вуалей, и Гай разглядел у каждой из них над переносицей татуировку – синий полумесяц. Рассматривая этих двух женщин, римлянин подумал, что с рослой жрицей, наверное, нелегко справиться в рукопашной схватке. А в лице второй женщины читались недовольство и досада.

   Жрицы остановились и совершили какой-то обряд с золотым тазом, смысл которого Гаю был непонятен. Затем две женщины усадили первую жрицу на треногий табурет и понесли ее на вершину кургана. Колокольчики зазвенели громче и вдруг смолкли.

   – Дети Дон, зачем вы пришли сюда? – заговорила высокая жрица, называя имя мифической прародительницы всех племен Британии.

   – Мы хотим просить благословения у Великой Богини, – ответил один из друидов.

   – Зовите же Ее!

   Две из женщин, стоявших кольцом вокруг костров, бросили на раскаленные уголья какие-то травы. Вверх взметнулся столб дыма, обволакивая все вокруг прозрачной искрящейся мглой. В нос Гаю ударил запах благовоний. Ему и раньше приходилось вдыхать аромат ладана, но теперь у него возникло странное ощущение, будто что-то сжимает и давит его со всех сторон. Он подумал, что меняется погода, но небо было абсолютно чистым.

   Вокруг себя он слышал шепот, который вскоре перерос в приглушенное бормотание множества голосов. Люди тихо произносили какие-то молитвы, словно вызывали духов. В этом гомоне ясно выделялись голоса друидов, и Гаю казалось, что в ответ на заклинания земля задышала у него под ногами. И опять его охватил непонятный страх. Юноша посмотрел на Эйлан. Ее взгляд, полный восхищения и благоговения, был прикован к фигурам трех женщин, возвышавшихся над кострами.

   Женщина в вуали издала тихий стон и стала раскачиваться из стороны в сторону.

   «Она как Сивилла, – думал Гай, – или дельфийская Пифия, о которых рассказывал мой наставник». Но сам он даже и предположить не мог, что когда-либо увидит нечто подобное. Заклинания раздавались все громче, и внезапно женщина в вуали замерла на месте; две другие жрицы отступили назад. Гай затаил дыхание. Ему показалось, что жрица с вуалью на лице вдруг стала выше. Она выпрямилась, повернулась в одну сторону, затем – в другую, словно осматривалась вокруг, потом тихо засмеялась и откинула вуаль.

   Гай слышал, что Верховная Жрица Вернеметона уже достигла преклонных лет, но эта женщина была прекрасна. В каждом ее движении чувствовалась неуемная энергия, что недоступно пожилым людям. От цинизма, свойственного римлянам, не осталось и следа, в нем заговорила материнская кровь. «Это правда; все, что рассказывают, – святая истина. Нам явилась Великая Богиня…»

   – Я – плодородная земля, вскормившая вас, и чрево вод… – заговорила жрица тихим мелодичным голосом, и Гаю показалось, что эти слова она шепчет ему на ухо. – Я – белая луна и море звезд. Я – ночь, из которой родился первый луч света. Я – матерь богов; я – непорочная дева; я – черная змея, что заглатывает всех и вся. Вы видите меня? Желаете ли вы Меня? Готовы вы принять Меня?

   – Мы видим… – раздались приглушенные голоса. – Мы видим Тебя, мы преклоняемся пред Тобой…

   – Возрадуйтесь же, пусть жизнь продолжается. Пойте, танцуйте, веселитесь, любите друг друга. Примите Мое благословение. Скот будет давать приплод, и пшеница будет колоситься.

   – Владычица! – неожиданно зазвенел в ночи женский голос. – Они увели на рудники моего мужа, и теперь мои дети голодают. Что мне делать, скажи?

   – Они забрали моего сына! – выкрикнул какой-то мужчина, ему вторили другие голоса.

   – Когда Ты избавишь нас от засилья римлян? Когда взметнется стрела войны? – все громче гудела толпа. Гай застыл в напряжении, чувствуя, как сам воздух давит на него. Стоит Эйлан произнести одно только слово, и его разорвут в клочки. Но, взглянув на девушку, он увидел, что ее глаза блестят от слез.

   – Разве вы – дети Мои, если не можете позаботиться о своей сестре, которая взывает о помощи? – Великая Богиня резко повернулась, и темные одеяния вихрем взметнулись вокруг нее. – Помогайте друг другу! Я прочла судьбу Рима в тайных письменах небес, и на том свитке против слова «Рим» начертано «Смерть»! Рим падет, так и знайте, но не вам решать его судьбу! Это говорю вам Я, услышьте Мои слова! Помните, что жизнь вращается по кругу. Все, что вы потеряли когда-то, в один прекрасный день снова станет вашим, и все то, что у вас отняли, вы обретете вновь. А сейчас Я призову силы небесные, чтобы обновить мир!

   Она воздела руки к небу, и Гаю показалось, что луна засияла ярче, затмив своим блеском фигуру Богини. Жрицы обступили ее и запели:


На наш священный древний лес
Пролей лучи из серебра.
Луна, о, чудо из чудес,
Увидеть нам тебя пора…

   Гай вздрогнул. Он никогда не слышал таких мелодичных красивых голосов. На мгновение весь мир застыл, будто заколдованный. Затем руки Верховной Жрицы снова взметнулись ввысь. Две ее помощницы вихрем подскочили к ней с обеих сторон, и в ту же секунду костры запылали с новой силой. Наверное, они что-то бросили в огонь? Но ведь он ничего не заметил. Гай даже соображал с трудом, ибо вокруг все огласилось неистовыми криками.

   – Танцуйте! – разнесся над толпой голос Великой Богини. – Веселитесь, Я дарю вам свой восторг и вдохновение! – Она откинулась назад, разведя в стороны руки, словно обнимала весь мир, затем в изнеможении опустила их, и рослая женщина подхватила Верховную Жрицу.

   Но Гай больше ничего уже не видел. Кто-то ткнулся в него сзади. Он крепко сжал ладонь Эйлан и тут же почувствовал, как кто-то ухватил его за другую руку. Забили барабаны. Неожиданно для себя Гай сорвался с места, и его понесло по кругу. Все потонуло в барабанном бое. Кружась в хороводе под эту оглушающую дробь, римлянин мельком увидел лица Синрика и Диды. Ему показалось, что на щеках у Диды блестят слезы.


   Казалось, они кружатся в хороводе целую вечность. Наконец танец прекратился, и всеобщее веселье постепенно улеглось. К ним подошли Синрик и Дида. Молодые люди были очень расстроены и поэтому даже не спросили, чем занимались Гай и Эйлан в праздничную ночь. Когда они все вместе добрались до дома, было уже очень поздно, и никто из домочадцев не подозревал, что молодые люди разбились на пары и провели праздничную ночь отдельно друг от друга. Гай был рад этому. Гораздо безопаснее просить руки Эйлан, вернувшись в Деву, под защиту могущественного отца. Здесь же, полностью находясь во власти старого друида, юноша не хотел, чтобы Бендейджид думал, будто он бесчестно обошелся с его дочерью.

   Перед отъездом в Деву Гаю даже не удалось попрощаться с Эйлан – ведь никто не знал, что он собирается жениться на ней. На следующий день после праздника Рея затеяла большую уборку, и все женщины трудились в поте лица. Поэтому Гаю пришлось довольствоваться обещанием хозяйки дома, что она передаст дочери его прощальную речь, которую он изложил в очень осторожных выражениях. Он лишь мельком увидел лучистые волосы Эйлан, и воспоминание об этом согревало его сердце на протяжении всего пути домой, в мир римлян.

Глава 6

   Мацеллий Север-старший, префект лагеря II Вспомогательного легиона, расквартированного в Деве, был высоким статным мужчиной средних лет. Вид у него был внушительный и властный, и он умел скрывать ярость и гнев под маской невозмутимого спокойствия. Он казался мягким и покладистым человеком, но такое впечатление было обманчивым. Обладая могучим телосложением, Мацеллий Север при этом никогда не бушевал и не изрыгал угроз; наоборот, всегда говорил ровно, не повышая голоса, и вообще больше походил на ученого, чем на могущественного чиновника. У тех, кто не знал его, иногда создавалось неверное впечатление, что префект – безвольный человек и просто не способен пользоваться данной ему властью.

   Умение владеть собой в сочетании с мягкими манерами – важное качество для префекта лагеря римского легиона. Мацеллий Север управлял всей жизнью лагеря. Командующему легионом он не подчинялся. Только наместник провинции да еще Legatus Juridicus[4] (эту должность ввели совсем недавно) были вправе приказывать ему и требовать от него отчета. В данный момент наместник возглавлял военный поход в Каледонию, а резиденция легата располагалась в Лондинии, так что распоряжения префекта по всем вопросам гражданской жизни имели силу закона. К счастью, с командующим легионом у префекта сложились прекрасные отношения. Когда-то Мацеллий Север служил под его началом в нескольких военных кампаниях, и тот в свое время помог Мацеллию накопить денег, чтобы его приняли в сословие всадников – средний класс римского общества, который являлся опорой правительства.

   Мацеллий Север ведал вопросами снабжения и расквартирования легиона, а также выступал главным посредником в отношениях между армией и местным населением – как британцами, так и римлянами. Вообще-то считалось, что в его обязанности входила еще и забота об интересах гражданского населения. Реквизируя у местных жителей продовольствие для армии, он должен был следить и за тем, чтобы людей, снабжавших легионеров продуктами и рабочей силой, не обирали до нитки, иначе они могли взбунтоваться. Поэтому в мирное время землями ордовиков, прилегающими к Деве, управлял именно Мацеллий, а не командующий легионом.

   Кабинет у префекта был маленький, тесный, обставленный скромно, без излишеств. Удивительно, как ему удавалось принимать ежедневно десятки посетителей и рассматривать их жалобы, просьбы, ходатайства. Иногда создавалось впечатление, что крупную фигуру Мацеллия буквально втиснули в угол.

   Он почти уже разобрался со всеми накопившимися за утро делами. Сидя на складном стуле, Мацеллий хмурым взглядом сверлил свиток пергамента, который держал на коленях, делая вид, будто внимательно слушает пухлого женоподобного горожанина в римской тоге. Тот говорил не переставая вот уже минут двенадцать. Мацеллий при желании мог бы прервать его болтовню в любой момент, но в этом не было необходимости – он улавливал лишь одно слово из двадцати, так как в это время изучал список имеющихся в лагере запасов продовольствия. Было бы невежливо лишать просителя аудиенции только для того, чтобы ознакомиться с документом; гораздо проще позволить человеку выговориться, пока сам он читает. К тому же Мацеллий уже понял: Луций Варулл с небольшими вариациями повторяет одно и то же.

   – Неужели ты хочешь, чтобы я обратился к легату, Мацеллий? – фальцетом брюзжал Луций.

   Мацеллий свернул пергамент и отложил свиток в сторону, решив, что аудиенцию пора заканчивать.

   – Обращайся, если считаешь нужным, – мягко ответил префект – Однако в отличие от меня он не станет слушать тебя так долго, если вообще примет – Мацеллий хорошо изучил характер командующего. – Не следует забывать, что время сейчас неспокойное. Кое-чем приходится жертвовать…

   Толстяк, сидевший по другую сторону стола, оттопырил нижнюю губу.

   – Что ты, что ты, я не возражаю, – запротестовал он, учтивым жестом подтверждая свои слова. – Дорогой ты мой, я все это понимаю, как никто другой. Но объясни, что мне делать с моими фермами и садами, если всех мужчин в округе угнали на работы? Ведь в первую очередь следует заботиться о спокойствии и благополучии римских граждан, не так ли? Ты только представь, я вынужден был послать своих садовников обрабатывать грядки с репой! Ты бы видел, на что теперь похожи мои цветники! – скорбно заключил он.

   – Да пойми же, не я решаю, кого из местных жителей забирать на работы, а кого оставить, – небрежным тоном ответил Мацеллий, проклиная про себя императора за то, что тот разрешил предоставлять римское гражданство подобным глупцам. – Мне очень жаль, Луций, – продолжал он (тут он, разумеется, лгал; он вовсе не сочувствовал этому идиоту), – в данном случае ничем не могу тебе помочь.

   – Но, дорогой мой друг, ты не можешь мне отказать.

   – Послушай, – Мацеллий решил положить конец этому бессмысленному разговору, – ты затеял бесполезное дело. Обратись к легату, если считаешь нужным. Послушай, что он тебе ответит. Не думаю, что он будет с тобой столь же терпелив. Вези рабов из Галлии или найми кого-нибудь здесь, предложив более высокую плату. – «Или, – добавил он про себя, – сам бери в руки вилы. Тебе это не помешает – сбросишь немного жира». – А теперь прошу извинить. Я очень занят. – Мацеллий сдержанно кашлянул и снова уткнулся в документ.

   Варулл начал было возражать, но Север, больше не обращая на него внимания, повернулся к своему секретарю – худому молодому римлянину с печальным лицом.

   – Кто там следующий, Валерий?

   Варулл с ворчанием удалился, а секретарь пригласил в кабинет торговца, который продавал легионам скот. Держа в руке шапку, торговец на корявом латинском языке стал говорить, что не хотел беспокоить столь важного господина, но дороги буквально кишат разбойниками…

   – Так что тебя тревожит? Я слушаю, – обратился к торговцу Мацеллий на диалекте силуров, которым владел в совершенстве.

   Селянин скороговоркой поведал префекту о своих трудностях: он нанялся перегнать скот на побережье, а на дорогах полно воров и разбойников, а скот уже продан легиону, а он человек бедный и не сможет расплатиться, если его ограбят…

   Мацеллий поднял руку.

   – Ясно, – доброжелательно заговорил он. – Ты хочешь, чтобы тебе выделили охрану. Я дам тебе записку к одному из центурионов. Займись этим, Валерий. – Он кивнул своему секретарю. – Напиши записку Паулу Аппию, чтобы он выделил людей для сопровождения. Не надо никаких извинений. Это моя работа.

   Когда за торговцем скотом закрылась дверь, Мацеллий раздраженно заметил:

   – А что же Паул? Почему мне приходится заниматься подобными делами? Любой декурион мог бы самостоятельно решить этот вопрос! – Он сделал глубокий вдох, чтобы восстановить свое обычное состояние невозмутимого спокойствия. – Кто там у нас следующий?

   Валерий сообщил, что на прием просится британец по имени Тасио; он хочет продать легиону зерно. Мацеллий нахмурился.

   – Я не стану разговаривать с ним. Последний раз он продал нам гнилой товар. Однако запасы зерна у нас истощились. Так. Предложи этому мошеннику вдвое меньше того, что он просит, и, прежде чем отправить его к казначею за деньгами, возьми с кухни человек пять-шесть поваров, пусть проверят качество товара. Если зерно гнилое или заплесневело, вели его сжечь. Пища из гнилого зерна вызывает изжогу. Если зерно нормальное, заплати ему, как было условлено, а если он начнет скандалить, пригрози, что его высекут, чтобы впредь не жульничал. Секстилл сказал, что в прошлый раз пять человек получили отравления. Если он не угомонится, направь его к Аппию, – продолжал префект, – я же подам жалобу в курию друидов, а уж они не станут с ним церемониться. Да, и еще, если он опять привез гнилое зерно, внеси его в черный список и пусть он больше здесь не появляется. Ясно?

   Печальный Валерий согласно кивнул. Несмотря на свой тщедушный вид, он был очень расторопный и умело справлялся с подобными делами. Секретарь направился к выходу, и от двери до Мацеллия донесся его удивленный возглас; Валерий разговаривал хриплым басом, что никак не соответствовало его внешности.

   – Здравствуй, юный Север. Ты снова здесь?

   – Здравствуй, Валерий, – услышал Мацеллий знакомый голос. – Эй, полегче, рука еще не зажила! Отец у себя?

   Мацеллий стремительно поднялся, опрокинув стул.

   – Гай! Мальчик мой, я уже начал беспокоиться о тебе! – Он вышел из-за стола и обнял сына. – Почему ты задержался?

   – Раньше не мог, – проговорил Гай.

   Мацеллий крепче сжал сына в своих объятиях и, увидев, что тот поморщился от боли, сразу же разжал руки.

   – Что случилось? Ты болен?

   – Да нет, уже почти все зажило. Ты занят, отец?

   Мацеллий окинул взглядом свой маленький кабинет.

   – Валерий прекрасно управится и без меня. – Он неодобрительно оглядел пыльную одежду сына. – В этом одеянии у тебя вид, как у вольноотпущенника или местного деревенщины. Разве у тебя нет более подходящего платья?

   Гай плотно сжал губы, как бы уязвленный пренебрежительным сравнением отца.

   – Так безопаснее путешествовать, – сухо ответил он, давая понять, что не чувствует себя виноватым.

   – Хм! – Мацеллий не мог с этим не согласиться. – Ну а все-таки разве нельзя было хотя бы вымыться и одеться поприличнее, прежде чем показаться мне на глаза?

   – Я думал, что ты обеспокоен моим долгим отсутствием, отец, – сказал Гай. – Ведь мой отпуск закончился два дня назад. С твоего позволения я пойду приму ванну и переоденусь. Всю эту неделю мне приходилось купаться только в реке.

   – Торопиться незачем, – сердито отозвался Мацеллий. – Я пойду с тобой. – Его ладонь задержалась на предплечье юноши. Он молча сжал руку сына. Каждый раз, когда Гай куда-то уезжал. Мацеллий почему-то беспокоился, боясь, что сын не вернется. Он понимал, что его страхи нелепы, ведь Гай всегда был очень самостоятельным и умел защитить себя. Беспокойство с новой силой овладело им, когда Мацеллий заметил, что у Гая забинтовано плечо. – А теперь объясни мне, что произошло. Почему ты весь в бинтах?

   – Я упал в кабанью ловушку, – ответил Гай, – и разодрал плечо о кол. – Мацеллий побледнел. – Оно почти зажило, – успокоил отца юноша. – Больно только, когда обо что-то ударишься. Месяца через полтора снова смогу держать в руках меч.

   – Как?..

   – Как я оттуда выбрался? – Гай поморщился. – Меня нашли местные жители. Они и выходили меня, пока я снова не встал на ноги.

   На лице Мацеллия отразились чувства, о которых он не хотел говорить вслух.

   – Надеюсь, ты достойно отблагодарил их. – Однако Гай видел, что отец его крайне взволнован случившимся, хотя и пытается скрыть свою озабоченность.

   – Напротив, отец. Ко мне отнеслись, как к благородному гостю, и я вел себя подобающе.

   – Понятно. – Мацеллий не стал дальше пытать сына. Гай не любил, когда ему напоминали, что в его жилах течет кровь силуров.

   Армейские бани находились сразу же за укреплениями лагеря. Слуги помогли Гаю раздеться и тщательно вымыли его. Мацеллий ждал сына, сидя на низком стуле. Своего личного раба он отправил домой за чистой одеждой для Гая. Откинувшись на спинку стула, Мацеллий размышлял о том, что произошло с его сыном, пытаясь понять, какие мысли тревожат юношу. За тот короткий срок, что Мацеллий не видел сына, Гай очень изменился – и отнюдь не из-за раны. Он вдруг пожалел, что не сидит сейчас в своем кабинете, где, решив очередной вопрос, можно тут же выбросить его из головы.

   Вскоре из купальни вышел Гай. Чистый, опрятный, он выглядел совсем еще юнцом в своей короткой шерстяной тунике. Мокрые волосы вьющимися прядями падали на плечи. Гай послал за рабом-цирюльником, и, пока тот подравнивал ему отросшие волосы, делая короткую военную стрижку, и соскребал с подбородка щетину, он рассказывал отцу о своем приключении. Мацеллий чувствовал, что о некоторых вещах Гай умолчал. Интересно, почему Клотин Альб не доложил ему о происшествии? Он вдруг поймал себя на мысли, что в какой-то степени даже благодарен Клотину за молчание: все эти дни его душа не была обременена тяжелыми мыслями о том, что его сын в опасности.

   – Тебе следует показать плечо армейскому лекарю, – заметил Мацеллий, когда Гай закончил свой рассказ.

   – Да оно уже почти зажило, – раздраженно отмахнулся юноша. Однако Мацеллий настоял на своем. Через некоторое время пришел Манлий. Он снял аккуратно наложенную Синриком повязку и стал ощупывать, сжимать, надавливать на плечо, внимательно осматривая рану. Гай побелел от боли, по его лицу заструился пот. Наконец Манлий торжественно провозгласил, что плечо заживает без всяких последствий, как будто он лично лечил рану с самого начала.

   – Я мог бы сказать тебе то же самое… – пробормотал юноша, избегая смотреть в глаза отцу. «Вот и хорошо, – думал Мацеллий, – значит, понимает, что не следует со мной спорить…»

   Гай тяжело откинулся на спину, безжизненно свесив здоровую руку, которой он неловко пытался скрепить концы туники. Мацеллий, видя тщетные усилия сына, помог ему застегнуть булавку, и Гай, широко улыбнувшись, дотянулся до руки отца и благодарно сжал ее в своей ладони.

   – Я же говорил тебе, что здоров, старый ты стоик, – с показной грубостью произнес он.

   «Красивый у меня мальчик, – подумал Мацеллий. – Интересно, что за чертовщина с ним приключилась? Что ж, он имеет право немного почудить. Однако потакать ему в этом не следует…» Мацеллий прокашлялся. Слава богу, что в это время дня в банях никто не моется.

   – Так как ты будешь объяснять свое опоздание, сын? Гай кивком указал на больную руку.

   – Я все понимаю. Конечно, с такой травмой ты не мог тронуться в путь. Я поговорю с Секстиллом. Но в следующий раз потрудись возвращаться вовремя, несмотря ни на какие происшествия. Ты же не какой-нибудь там молокосос-патриций. Твой дед землю пахал в предместьях Тарента, да и мне пришлось немало потрудиться, чтобы добиться нынешнего положения. Гай, как ты думаешь, стоит тебе возвращаться в Глев?

   – Ты хочешь сказать, что за это опоздание меня отдадут под суд?.. – Вид у юноши был очень расстроенный, и Мацеллий поспешил успокоить сына.

   – Нет-нет, я совсем не то имел в виду. Я хотел бы узнать, не желаешь ли ты служить под моим началом? Мне нужен помощник. Я встречался с наместником, когда он останавливался в Деве по пути на север, и он согласился сделать для тебя исключение, чтобы ты мог проходить службу здесь, со мной. Пора уже начинать знакомить тебя с людьми, с которыми я поддерживаю деловые связи. Территория провинции расширяется, Гай. Умный энергичный человек может достичь многого. Если мне удалось пробиться в сословие всадников, которое стоит лишь ступенькой ниже нобилитета, то, как знать, может, ты добьешься еще большего?

   Гай смотрел на отца с затаенным страданием во взоре, и Мацеллий подумал, что, возможно, его сын испытывает боль. Юноша ответил не сразу.

   – Я никогда не мог понять, отец, почему ты избрал своим домом Британию, – вымолвил он после долгого молчания. – Ты бы, наверное, мог добиться большего, если бы согласился служить где-нибудь в другом месте? Ведь империя огромна.

   – На Британии свет клином не сошелся, это верно, – ответил Мацеллий, – но мне нравится эта страна. – Его лицо вдруг стало мрачно-серьезным. – Мне как-то предложили должность легата по судебным делам в Испании. Мне не следовало отказываться тогда, хотя бы ради тебя.

   – Почему в Испании, отец? Почему не в Британии? – воскликнул Гай и тут же пожалел, что эти слова слетели с его уст. Лицо Мацеллия застыло в напряжении.

   – Император Клавдий в основном занимался преобразованиями внутри страны, пытаясь усовершенствовать сенат, денежную систему и даже государственную религию, а то, что армия тоже нуждается в реформах, об этом у него не было времени подумать, – объяснил Мацеллий. – Императоры, пришедшие ему на смену, очевидно, полагали, что, раз Клавдий не стал менять военные законы, значит, они не нуждаются в усовершенствовании, ведь именно Клавдий покорил Британию.

   – Не понимаю тебя, отец.

   – Я лишь один раз ездил в Рим, – продолжал Мацеллий. – Сегодня Лондиний больше похож на тот Рим, который меня учили почитать с детства, чем сам нынешний Рим. В империи царит хаос, Гай; да ты и сам это знаешь. – Он нахмурился, потом вдруг обернулся к рабу, стоявшему возле них сзади, и раздраженно приказал: – Ну, чего разинул рот, болван. Принеси нам поесть. – Когда они остались одни, Мацеллий повернулся к Гаю. – То, что я скажу тебе сейчас, можно расценивать как измену; поэтому, когда я закончу, тотчас же забудь о том, что ты услышал, ясно? Я занимаю высокий пост, и на мне лежит» определенная ответственность. Если правительство решится на какие-нибудь преобразования, то инициатива, скорей всего, будет исходить из провинций. Например, из Британии. Тит… я высказываю опасные мысли… Тит руководствуется добрыми побуждениями, однако он больше заботится о своей популярности, а не о том, чтобы навести в империи порядок. Его брат Домициан – тот, по крайней мере, опытный и компетентный правитель, но говорят, он очень честолюбив и ему не терпится стать императором. Если он унаследует высшую власть, то сенат и народное собрание окончательно лишатся даже тех незначительных полномочий и влияния, которые у них пока еще остаются. Я предпочел бы, чтобы мои потомки, поколение за поколением, пробивали себе дорогу в жизни, следуя старым традициям: честной службой и личными достижениями, – неторопливо, взвешивая каждое слово, продолжал Мацеллий. – Ты хочешь знать, почему я остался в Британии.

   Еще не минуло и десяти лет с тех пор, как Юлий Классик попытался создать в Галлии свою империю. Веспасиан подавил мятеж и затем сразу же издал указ, согласно которому запрещалось использовать иностранных наемников в их родной стране; в легионах должны служить люди из разных частей империи. Вот поэтому мне так трудно было добиться разрешения, чтобы ты служил в Британии. Возможно, благоразумнее было бы переехать в Испанию или еще куда-нибудь. Рим очень боится, что покоренные народы снова поднимут восстание…

   – Но ведь ты всегда воспитывал меня в духе преклонения перед прошлыми заслугами Рима. Чего ты добиваешься, отец, раз уж у нас с тобой такой откровенный разговор, и чего ты боишься?

   Мацеллий изучающе всматривался в юное лицо сына, пытаясь разглядеть в нем черты, какими бывают наделены сильные натуры, такие, например, как его собственный отец. Подбородок волевой, – возможно, этим он чем-то и напоминал деда, – а вот нос маленький, как у всех кельтов, почти что вздернутый – это явно от матери. Ничего удивительного, что юноша выглядел совсем как британец, когда явился к нему сегодня в кабинет. «Неужели он слабохарактерный, – размышлял сам с собой префект, – или просто еще слишком молод?» И новое сомнение закралось в душу: «Сделал ли он свой выбор: кому служить и за что бороться?»

   – Я боюсь хаоса… – серьезным тоном произнес Мацеллий. – Боюсь, что мир сойдет с ума. Боюсь, что опять наступят времена, подобные тем, когда за власть боролись четыре императора или когда свирепствовала Кровавая Царица. Ты ничего этого не помнишь, но в тот год, когда ты родился, всем казалось, что наступил конец света…

   – Ты считаешь, что восстание римлян столь же опасно, как и мятеж британцев? – с любопытством поинтересовался Гай.

   – Ты читал Валерия Максима? – неожиданно спросил юношу отец. – Если нет, то прочти как-нибудь на досуге; в библиотеке легиона должна быть пара экземпляров его сочинения. Книга скандальная; ему не следовало писать ее. При Нероне он чуть не поплатился за это головой, и я не вижу в том ничего удивительного. Он взялся за перо еще во времена божественного Тиберия; но в книге есть несколько толковых замечаний и об императорах, которые правили после него. Некоторые из них были подвержены ошибкам – что ж, богам свойственно ошибаться, и я не думаю, что эти мои слова следует расценивать как государственную измену, во всяком случае, в наше время. Но даже плохой император – это все же лучше, чем гражданская война.

   – Но ты ведь говорил, что преобразования, возможно, начнутся в провинциях…

   Мацеллий поморщился. Да, память у сына хорошая.

   – Преобразования, но не восстание… Если помнишь, я еще сказал, что Лондиний сейчас очень похож на Рим, каким он был когда-то. В провинциях, куда не проник еще тлетворный дух разложения, который окружает императора, возможно, сохранятся добродетели старого Рима. Местные народы здесь мало чем отличаются от простых землепашцев, среди которых я вырос. Если эти народы воспримут лучшие традиции римской культуры, то, кто знает, может, Британия тоже достигнет былого величия Рима.

   Мацеллий умолк.

   – Поэтому ты и женился на моей матери? – наконец спросил Гай.

   Мацеллий, щурясь, смотрел на сына, а перед глазами стояло лицо темноволосой девушки – красивое, с благородными чертами. Он словно наяву слышал, как она поет, расчесывая роговым гребнем свои густые кудри, которые в отблесках пламени искрились красными бликами. «Моруад… Моруад… зачем ты покинула меня?»

   – Пожалуй, и поэтому тоже, – ответил он после некоторого молчания. – И, наверное, я поступил правильно. Мы тогда питали надежды на то, что наши народы сольются в единую нацию. Но это было еще до Классика… и до Боудикки. Возможно, наша мечта все же осуществится, но это будет не скоро, и ты, чтобы выжить, должен быть более предан Риму, чем истинные римляне.

   – Тебе что-то известно? – хмурясь, спросил Гай.

   – Император Тит болен. Мне это не нравится. Он еще молод. Но если он умрет, кто знает, что нас ожидает? Домициан не внушает мне доверия. Я дам тебе один совет, сын: постарайся устроить свою жизнь так, чтобы не попадать в поле зрения государя. Ты честолюбив?

   – Упаси боже, – отозвался Гай.

   Однако Мацеллий заметил, какой гордостью вспыхнули глаза сына. Что ж, нет ничего плохого в том, что юноша честолюбив; нужно только умело направлять его амбиции. Он рассмеялся.

   – Ладно, как бы там ни было, сейчас самое время сделать следующий шаг по пути повышения статуса нашего рода. На императоре это никак не отразится… Тебе сколько лет – девятнадцать? Самое время жениться.

   – Через несколько недель мне исполнится двадцать, отец, – ответил Гай, бросив подозрительный взгляд на Мацеллия. – Ты уже кого-нибудь подыскал для меня?

   – Полагаю, тебе известно, что у Клотина – да-да, у того самого Старого Клопа – есть дочь… – начал Мацеллий и тут же умолк, потому что Гай громко рассмеялся.

   – Да хранят меня боги. Мне чуть ли не силой пришлось выпихивать ее из своей постели, когда я гостил у них.

   – Клотин скоро станет одним из самых влиятельных людей провинции, хоть он и британец. И я не стал бы возражать, если бы ты пожелал взять в жены его дочь, но, поскольку она такая нескромная девушка, говорить не о чем. Мой отец был плебейского рода, но он знал всю свою родословную. Честь рода превыше всего – ты должен быть уверен, что дети, носящие твое имя, зачаты тобой.

   В дверях появился раб с подносом в руках. Он принес вино и сухое печенье. Мацеллий наполнил вином два кубка, один из них протянул Гаю и стал жадно пить.

   – Есть еще одно предложение. Возможно, оно больше придется тебе по душе. Ты, наверное, не помнишь, но в детстве ты был помолвлен с дочерью одного моего давнего приятеля. Его зовут Лициний. Сейчас он уже прокуратор. Конечно, эта помолвка тебя ни к чему не обязывает.

   – Отец, ты уже говорил с ним? – поспешно спросил Гай. – Надеюсь, вы не обсуждали ничего конкретного…

   Мацеллий внимательно посмотрел на сына.

   – А что? У тебя есть на примете другая девушка? Ты же знаешь, из этого ничего не выйдет. Брак – это прежде всего социально-экономический союз. Поверь мне, сын. Романтические увлечения недолговечны.

   Гай понурился, его светлое лицо потемнело. Юноша поднес к губам кубок с вином и с нарочитой медлительностью сделал небольшой глоток.

   – У меня есть девушка, и это не просто страсть. Я сделал ей предложение, – тихо проговорил он.

   – Что?! Кто она? – рявкнул Мацеллий, в изумлении глядя на сына.

   – Она – дочь Бендейджида.

   Мацеллий с грохотом опустил кубок на поднос.

   – Это невозможно. Он объявлен вне закона, к тому же, если не ошибаюсь, он друид. Хорошего рода, тут я не спорю и ничего не имею против самой девушки, раз она его дочь, но это только усложняет ситуацию. Подобные браки…

   – Ты ведь сам женился на британке, – прервал отца Гай.

   – И тем самым чуть не погубил свою карьеру! Возможно, твоя избранница столь же славная женщина, какой была твоя мать, но и одного подобного мезальянса вполне достаточно для истории целого рода, – категорично провозгласил Мацеллий. «Прости меня, Моруад, – кричало его сердце. – Я любил тебя, но я должен спасти нашего мальчика» – Тогда были другие времена, – уже более сдержанно продолжал Мацеллий. – Теперь же, после восстания Боудикки, любые сношения с британцами, нелояльными по отношению к Риму, могут привести к катастрофическим последствиям. А тебе следует быть осторожным вдвойне, потому что ты – сын британки. Я отдал легионам тридцать лет своей жизни, и ты думаешь, что я стану безучастно смотреть, как ты сводишь на нет все мои усилия и достижения? – Мацеллий плеснул себе еще вина и залпом осушил кубок. – Имея нужные связи, можно добиться очень многого, а дочь прокуратора – это поистине дар божий; их семья связана родственными узами с Юлианами. И если уж ты питаешь страсть к романтическим приключениям, развлекайся с рабынями или с вольноотпущенницами – вон их сколько. А о британских девушках и думать забудь. – Префект сердито посмотрел на сына.

   – Эйлан совсем не такая, как все. Я люблю ее.

   – Твоя Эйлан – дочь друида! – гневно воскликнул Мацеллий. – Против него было выдвинуто обвинение в том, что он призывал наемников выступить против нас Обвинение не было доказано, поэтому его всего лишь объявили вне закона, а могли бы повесить или распять – так что ему еще повезло. Зачем тебе связываться с такой семьей? Она случайно не беременна?

   – Эйлан непорочна, как весталка, – решительно ответил Гай.

   – Хм, я не стал бы так уверенно утверждать это Британцы несколько иначе относятся к подобным вещам, – заметил Мацеллий и, увидев, как потемнел при этом взор Гая, добавил: – Не смотри на меня так – в тебе я не сомневаюсь. Однако если она действительно такая уж целомудренная девушка, тебе тем более следует как можно скорее выбросить ее из головы, иначе ты погиб. Смирись, юноша, эта девушка не для тебя.

   – Это будет решать ее отец, – горячо возразил Гай, – а не ты!

   – Ее отец скажет то же самое, попомни мои слова, – проворчал Мацеллий. – Он скажет, что этот брак погубит вас обоих. Забудь ее. Лучше обрати свои помыслы к какой-нибудь добродетельной молодой римлянке. Я занимаю достаточно высокое положение и могу женить тебя на любой девушке, какую пожелаешь.

   – Конечно, на любой девушке, которую зовут Юлия Лициния… – зло отозвался Гай. – А что, если дочь Лициния не захочет выходить замуж за человека, в чьих жилах течет британская кровь?

   Мацеллий пожал плечами.

   – Завтра же напишу Лицинию. Если она истинная римлянка, то наверняка понимает, что замужество – это ее долг перед родителями и перед государством. Но тебя я женю непременно, а то ты нас всех опозоришь.

   Гай упрямо покачал головой.

   – Посмотрим. Если Бендейджид даст согласие, я женюсь на Эйлан. Я честью поклялся ей в этом.

   – Нет, это исключено, – возразил Мацеллий. – И к тому же, насколько я знаю Бендейджида, он отреагирует на твое предложение так же, как и я. – «Проклятье, – думал Мацеллий, – он весь в меня. Неужели он надеется, что я пойду у него на поводу?» Юноша, должно быть, полагает, что отцу не понять его чувств, – молодые думают, что только они могут любить по-настоящему, – однако Мацеллий хорошо представлял, что творится сейчас в душе Гая. Он страстно любил Моруад, но, окруженная четырехугольником каменных стен, она не была с ним счастлива. Римлянки насмехались над ней, силуры осыпали проклятиями. Он не может позволить, чтобы и его сын жил с болью в сердце, видя, как страдает женщина, которую он обожает и которой его любовь не принесла ничего, кроме скорби и слез.

   Мацеллий выгодно поместил деньги, накопленные им во время военных кампаний, что обеспечит ему безбедное существование, когда он выйдет в отставку. Но Гаю этих средств не хватит; он сам должен служить. Он предаст память Моруад, если позволит сыну растоптать свое будущее.

   – Отец, – снова заговорил Гай незнакомым Мацеллию тоном. – Я люблю Эйлан и женюсь только на ней, и ни на ком больше. Если ее отец откажет мне, что ж, можно прожить и за пределами империи.

   Мацеллий бросил на сына гневный взгляд.

   – Ты не имеешь права связывать себя такими обязательствами. Брани заключаются во имя процветания рода. Если я и соглашусь просить от твоего имени руки этой девушки, все равно я считаю это неразумным.

   – Значит, ты согласен? – воскликнул Гай, и Мацеллий скрепя сердце сдался.

   – Где дурак, там и глупость. Я посватаю за тебя дочь Бендейджида, но, когда он пришлет отказ, больше об этом не заикайся. Я сразу же напишу Лицинию, и до конца года ты женишься.

   Да, думал Мацеллий, были времена, когда отцы полностью распоряжались судьбой и самой жизнью даже взрослых сыновей. Этот закон не отменен и поныне, да толку от него никакого. Вот уже на протяжении нескольких столетий ни один отец не воспользовался своими правами, и Мацеллий понимал, что не сможет нарушить сложившуюся традицию. Да ему и не надо ничего нарушать. Пусть удар за него нанесет отец Эйлан – это быстрее образумит Гая.

Глава 7

   После отъезда Гая яркое солнце, так щедро дарившее свои лучи во время праздника костров, постоянно пряталось за плачущими тучами, будто весна и не думала уступать дорогу лету. Дни шли за днями, а от Гая не было никаких вестей. Эйлан, словно привидение, неслышно бродила по дому. Отправляясь в Лесную обитель, Дида сказала ей, что она зря не отдалась Гаю. Интересно, если бы она так поступила, Гай любил бы ее больше или тотчас же позабыл бы?

   Большие праздники – это волшебство; люди освобождаются от оков времени и пространства. Та ночь, когда они сидели рядом и смотрели на костры, запечатлелась в ее памяти, как сказочный сон. В те мгновения, когда стираются грани, отделяющие миры один от другого, все кажется возможным – даже брак между дочерью друида и римским легионером. Теперь же, окруженная привычной обстановкой отчего дома, прислушиваясь к знакомым звукам, Эйлан мучилась сомнениями. Она сомневалась в своей любви к римлянину и прежде всего в том, любит ли ее Гауэн, вернее, Гай – это его настоящее имя, следовательно, она так и должна называть его.

   И самое ужасное было то, что, казалось, никто не хочет замечать ее страданий. Маири решительно отказалась жить в доме своих родителей и уехала к себе на хутор в надежде, что скоро вернется ее муж, а Рея была поглощена хлопотами по хозяйству: летом всегда было много работы. Эйлан охотно поведала бы свои горести Диде, но та жила в Лесной обители, да у нее и своих печалей хватало. Плакали небеса, и вместе с ними обливалось слезами сердце Эйлан. И никому до этого не было никакого дела.

   Наконец наступил день, когда отец позвал ее к себе. Он сидел в трапезной у очага, в котором чернела только холодная зола, – хоть небо и было затянуто серыми тучами, погода стояла теплая, и поэтому очаг не топили. Странное выражение гнева и одновременно веселого изумления несколько смягчило суровые черты Бендейджида.

   – Эйлан, – ласково обратился он к дочери, – я счел своим долгом сообщить тебе, что у меня попросили согласия на твой брак с одним молодым человеком.

   «Это Гай, – подумала девушка. – Я напрасно сомневалась в нем!»

   – Правда, я не могу удовлетворить эту просьбу. Что тебе известно о юноше, который назвался Гауэном?

   – Что ты имеешь в виду? – Он, наверное, слышит, как бешено колотится сердце у нее в груди.

   – Он открыл тебе свое настоящее имя? Сказал, что его отец – Мацеллий Север, префект лагеря легиона, который располагается в Деве?

   Лицо Бендейджида по-прежнему оставалось мягким и добрым, но Эйлан заметила в глазах отца гневные огоньки и с трудом подавила в себе дрожь. Она молча кивнула.

   – Что ж, по крайней мере, он не стал обманывать тебя. – Бендейджид вздохнул. – Но ты, дочка, должна выбросить из головы всякие мысли о нем. Тебе еще рано выходить замуж…

   Девушка упрямо вскинула голову. Почему она сомневалась в любви Гая и совсем не думала о том, что ее собственный отец воспротивится их браку?

   – Я согласна ждать, – едва слышно вымолвила Эйлан, не осмеливаясь поднять глаза.

   – Мне не хочется быть тираном по отношению к своим детям, и, откровенно говоря, Эйлан, с тобой я всегда обходился излишне мягко и ласково. Если бы я внушал тебе страх, ты никогда не посмела бы так открыто разговаривать со мной. Но на это я не могу дать согласия, дочка. Нет. Подожди, – скомандовал друид. – Я еще не все сказал.

   – По-моему, и так все ясно, – твердо произнесла Эйлан и вздрогнула, почувствовав, как рука отца крепко сжала ее запястье. – Ты ведь отказал ему, так?

   – Я хочу, чтобы ты поняла, почему я это сделал. – В голосе Бендейджида снова зазвучали ласковые нотки. – Я ничего не имею против этого юноши, и, если бы он был британцем, я с радостью отдал бы тебя ему в жены. Но не могут соединиться вода и масло, свинец и серебро, и не могут слиться воедино римляне и британцы.

   – Он только наполовину римлянин, – возразила девушка. – Его мать была из племени силуров. И когда он гостил у нас, все думали, что он британец.

   Бендейджид покачал головой.

   – Тем хуже. Он рожден от смешанного брака, а такой брак я считаю незаконным, тем более что в нем течет кровь предателей, ибо силуры всегда были предателями: еще до того, как из-за моря пришли римляне, они угоняли наш скот и, как воры, охотились на наших землях. Было бы вдвойне глупо и безрассудно позволить тебе выйти замуж за человека из племени, с которым мы издавна враждуем. Я даже говорил с Арданосом. Он считает, что такой брак – это шаг к миру, будто ты дочь царицы одного из племен, населяющих нашу страну, а он отпрыск императора, но я твердо убежден, что ничего хорошего из этого не выйдет.

   Эйлан от удивления широко раскрыла глаза: она никак не ожидала, что за нее вступится архидруид. Тем временем Бендейджид продолжал:

   – Судя по тону письма Мацеллия Севера, ему эта затея нравится не больше, чем мне. Если вы поженитесь, один из вас изменит своему народу. Если Гай ради тебя готов пожертвовать Римом, я не желаю, чтобы он был моим родственником. Если же он останется верным своим обязательствам перед империей, тогда ты будешь отвергнута нашим народом, а я ни за что не допущу, чтобы тебя постигла такая участь.

   – Ради него я все вынесу, – не глядя на отца, едва слышно вымолвила Эйлан.

   – Вполне допускаю, но это безумие, – сказал ей отец. – Молодость всегда готова бросить вызов целому свету. Но в наших жилах, Эйлан, нет ни единой капельки крови изменников. Вороны будут тайно терзать твое сердце, мстя за каждое мгновение, что ты живешь с ним, предавая свой народ. – Его голос смягчился. – И что самое страшное, из-за тебя пострадает весь наш род; люди отвернутся от нас… Эйлан, ты должна понять: я не таю злобы на Гауэна. Он был гостем в моем доме, и я поступился бы своей совестью, если бы стал утверждать, будто он обманул меня. Ведь никто и не просил его назвать свое настоящее имя. Я мог бы обвинить его только в том, что он тайно настраивал тебя против родных.

   – Он вел себя благородно и почтительно и даже намеком не оскорбил ни твоей, ни моей чести, – почти беззвучно выдохнула Эйлан.

   – Разве я ставлю под сомнение его порядочность? – вопросом ответил дочери Бендейджид. – Однако ему придется смириться с моим решением. Отец Гауэна от его имени честно и благородно попросил твоей руки, и я столь же честно и прямодушно дал свой ответ. И кончено.

   – Другой, менее благородный мужчина, мог бы так обойтись со мной, что ты был бы только рад избавиться от меня, – сдавленным голосом проговорила Эйлан.

   Лицо Бендейджида потемнело от ярости, и впервые в жизни Эйлан испытала жуткий страх перед отцом. Он рывком притянул ее к себе и ударил по губам, хотя и не очень сильно.

   – Хватит… – сказал он. – Замолчи! Если бы я чаще шлепал тебя в детстве, мне не пришлось бы сейчас бить тебя за такие бесстыжие слова.

   Бендейджид разжал пальцы, и Эйлан безжизненно опустилась на скамью. Если бы отец заговорил с ней подобным тоном десять дней назад, она выплакала бы себе все глаза от горя. Теперь же у нее было такое чувство, что никакая боль на свете не выжмет из нее ни слезинки.

   – Не быть тебе женой римлянина, пока я жив, – решительно заявил Бендейджид, – и надеюсь, этого не случится даже после моей смерти. А если ты скажешь мне, что ваши отношения зашли слишком далеко и у тебя нет другого выхода, как только выйти замуж за этого полуримлянина, в котором течет кровь предателей, или родишь незаконного ребенка, который станет называть меня дедушкой, я утоплю тебя собственными руками, и во всей Британии не найдется человека, который посмел бы упрекнуть меня. Что это ты покраснела, дочь моя? Минуту назад ты не думала о своей стыдливости!

   Эйлан предпочла бы выслушать все эти обвинения стоя, но коленки у нее дрожали, и она не смогла подняться.

   – Неужели ты и впрямь считаешь, что я такая бесстыжая?

   – Ты сама заговорила об этом, – резко отозвался Бендейджид. Голос его смягчился. – Дитя мое, – ласково продолжал он, – во мне говорил гнев. Ты хорошая девушка, и я верю тебе. Не сердись. И забудем про этот разговор. Завтра ты отправишься к сестре. Скоро у Маири родится ребенок, и нужно, чтобы рядом с ней находился кто-то из родных, а у матери нет времени. Теперь уже ясно, что ее мужа Родри захватили в плен римляне, когда он последовал за нашими людьми, которых забрали на работы. Так что сама понимаешь, мне сейчас зять-римлянин совсем некстати.

   Эйлан тупо кивнула. Бендейджид обнял ее и с нежностью в голосе произнес:

   – Я старше и мудрее тебя, Эйлан. Молодые беспокоятся только о себе. Думаешь, я не замечал твоей тоски? Я решил, что ты скучаешь по Диде, и поэтому я, конечно же, разгневан на этого неполноценного римлянина, который заставляет тебя так страдать.

   Напряженно замерев в объятиях отца, девушка снова кивнула, но мысли ее были далеко. Он сказал, что, если она выйдет замуж за Гая, вороны выклюют ее сердце, и поначалу она думала, что это всего лишь образное выражение. Но теперь она начала сознавать, что ее отец говорил чистую правду: сердце ныло острой болью, будто и в самом деле в него вонзился клюв ворона.

   Чувствуя, что дочь продолжает упрямиться, Бендейджид раздраженно добавил:

   – Твоя мать права: тебе пора замуж. Этой же зимой я найду тебе мужа, и он будет британцем.

   Эйлан вырвалась из рук отца; глаза ее сверкали яростью.

   – Я вынуждена подчиниться тебе, – зло заговорила она. – Но если уж мне не дозволено самой выбрать мужа по сердцу, я вообще не выйду замуж.

   – Дело твое, – рассердился Бендейджид. – Я не собираюсь тебя принуждать. А Сенаре я подыщу жениха заранее, пока она еще ребенок. Я не желаю еще раз вступать в такой конфликт с собственной дочерью.


   Дождь лил не переставая вот уже много дней. Реки и озера вышли из берегов, затопив поля, размыв все дороги и тропинки. Маири вот-вот должна была родить, а о судьбе ее мужа по-прежнему не было никаких известий. Она понимала, что рожать ей лучше под кровом отчего дома, но в ее положении было опасно куда-либо ехать. Поэтому Эйлан в сопровождении двух слуг отправили на хутор к сестре.

   Девушка была рада пожить у Маири, хотя сама по ночам часто плакала, думая о Гае. Здесь в ней нуждались. Она помогала сестре коротать одиночество, возилась с маленьким племянником. Мальчик постоянно капризничал, вид у него был потерянный и несчастный, потому что мать перестала кормить его грудью, а отец куда-то исчез. В последние дни беременности Маири было тяжело заниматься с малышом, а у Эйлан хватало терпения часами кормить племянника из ложки, вырезанной из рога, развлекать его, и мальчик постепенно позабыл свои горести; в доме снова слышался его звенящий смех.

   Дождь по-прежнему не прекращался, и Эйлан иногда со страхом думала, что, возможно, ей самой придется принимать у сестры роды. Однако Маири договорилась, чтобы к ним на это время приехала одна из жриц.

   – Все женщины Лесной обители обучены таким вещам, сестра, – объяснила она Эйлан, потирая поясницу, в которой последние дни не утихала ноющая боль. – Так что не переживай.

   Эйлан жила у Маири уже четвертый день и за это время постепенно освоилась в доме сестры.

   – Как было бы замечательно, если бы прислали Диду, правда?

   – Она совсем недавно живет в Лесной обители, и ей нельзя отлучаться оттуда в течение первого года. Мне пообещали прислать одну из помощниц Лианнон. Ее зовут Кейлин, она родом из Гибернии. – Маири проговорила это как-то сухо и неприязненно, и Эйлан подумала, что, наверное, ей не нравится эта жрица, но спрашивать ни о чем не стала.

   Кейлин приехала через три дня. Это была высокая женщина, плотно укутанная в шали и платки, из-под которых проглядывали только глаза и густые темные волосы. На фоне почти черных волос и бровей ее кожа неестественно отсвечивала молочной белизной, но глаза у жрицы были голубые. Она стала снимать о себе верхние одежды, и от ее резких движений по комнате словно пронесся порыв ветра. Из очага вырвались клубы дыма, и жрица закашлялась. Эйлан торопливо налила в кружку пива и молча протянула ее женщине.

   – Спасибо, дитя мое, – низким голосом поблагодарила девушку жрица, – но мне это не дозволено. Дай мне лучше воды…

   – Да-да, конечно, – смутившись, пробормотала Эйлан и с чашкой в руке поспешно бросилась к двери, где стояла бочка с водой. – Хочешь, я принесу чистой воды из колодца…

   – Не надо, меня вполне устроит вода из бочки, – сказала жрица и, взяв из рук Эйлан чашку, мгновенно осушила ее. – Благодарю тебя. Однако кто здесь собирается рожать? Ты сама еще совсем дитя.

   – Это у Маири должен родиться ребенок, – тихо ответила Эйлан. – А меня зовут Эйлан, я – средняя дочь Бендейджида. У меня есть еще младшая сестренка, Сенара. Ей всего девять лет.

   – А я Кейлин.

   – Я видела тебя на празднике костров, но я тогда не знала твоего имени. Я думала, что помощница Лианнон должна быть… – Девушка смущенно замолчала.

   – Старше? Более степенной? – докончила за Эйлан жрица. – Я давно живу с Лианнон, с тех самых пор, как она привезла меня с западного побережья Эриу. Когда мы приехали в Лесную обитель, мне было лет четырнадцать, а я живу там вот уже шестнадцать лет.

   – Ты знаешь Диду? Она моя родственница.

   – Конечно, но она живет вместе с послушницами. Нас ведь много в Лесной обители, однако мы не все занимаем равное положение. Теперь, увидев тебя, я понимаю… Но об этом после. Сейчас я хочу поговорить с твоей сестрой.

   У Маири был уже такой большой живот, что она едва могла ходить. Эйлан подвела жрицу к сестре, а сама, чтобы не мешать их разговору, отошла в сторону, так что почти и не слышала, о чем вполголоса спрашивала Кейлин беременную женщину. Спокойный, размеренный говор жрицы действовал успокаивающе.

   Эйлан заметила, что Маири расслабилась, лицо ее просветлело. И тут девушка впервые осознала, что последние дни ее сестра жила в страхе. Кейлин ощупывала длинными пальцами живот Маири, и та лежала спокойно, совсем не морщась от боли. Жрица закончила осмотр, и Маири облегченно вздохнула.

   – Думаю, сегодня ты не родишь, а может, даже и завтра. Ты пока отдыхай, девушка. Скоро тебе понадобится ох как много сил, – ласково проговорила Кейлин.

   Позаботившись о Маири, жрица вернулась к Эйлан, которая сидела у огня.

   – Это правда, что ее муж куда-то исчез? – тихо поинтересовалась она.

   – Мы опасаемся, что его захватили римляне, – ответила Эйлан. – Отец предупредил, чтобы я случайно не обмолвилась об этом Маири.

   На какое-то мгновение взгляд Кейлин затуманился, словно она смотрела куда-то в глубь своей души.

   – И не говори ей ничего. Боюсь, она больше не увидит его.

   Эйлан с ужасом смотрела на жрицу.

   – Тебе что-то известно?

   – Я видела знамения, и они не предвещают ничего хорошего.

   – Бедная Маири, бедная моя сестра. Как же ей сказать об этом?

   – Сейчас молчи, – посоветовала Кейлин. – Я сама ей скажу, когда она родит. Тогда ей будет легче пережить свое горе.

   Эйлан поежилась. Она очень любила Маири, а жрица рассуждала о смерти столь же естественно и деловито, как и о жизни. В ее голосе не слышалось ни участия, ни сожаления. Наверное, жрицы воспринимали жизнь и смерть совсем не так, как она, Эйлан.

   – Надеюсь, у нее есть родственники-мужчины, которые смогут позаботиться о ее детях, – продолжала Кейлин.

   – У моего отца нет сыновей, – сказала Эйлан. – Однако если Маири понадобится помощь, Синрик будет заботиться о ней, как брат родной.

   – Разве он не сын Бендейджида?

   – Приемный сын. Мы росли вместе, и он очень привязан к Маири. Сейчас он уехал на север страны.

   – Я слышала кое-что о вашем Синрике, – сказала Кейлин, и Эйлан с любопытством подумала, что именно известно жрице. – А твоей сестре и в самом деле понадобится помощь родных.


   Эйлан проснулась среди ночи от неистового завывания и грохота, сотрясавшего весь дом. С запада налетел ураганный ветер, который не стих и к утру, и деревья раскачивались и гнулись под его бешеными порывами. В некоторых местах ветер сорвал с крыши несколько охапок соломы, но сам дом лишь постанывал и сотрясался при каждом новом шквале, от которого могла бы развалиться и более крепкая постройка. Дождь по-прежнему лил не переставая, но Кейлин не хмурилась, глядя на ливень.

   – Говорят, с побережья в глубь страны движутся какие-то разбойники, – объяснила жрица, когда Эйлан поинтересовалась, чему она радуется. – Если все дороги размыло, они сюда не доберутся.

   – Разбойники? – испуганно переспросила Маири. Однако Кейлин больше не стала ничего объяснять, сказав только, что разговорами о зле можно накликать беду. К вечеру ветер немного поутих, и теперь только лил проливной дождь. Казалось, в мире больше не существует никаких звуков, кроме размеренного стука падающих с неба струй. Речушки и искусственные водоемы вышли из берегов. К счастью, под навесом возле дома оставалось еще много дров. Очаг в комнате весело пылал. Кейлин развернула небольшой музыкальный инструмент и, держа его в руках, как ребенка, села у огня. Эйлан никогда еще не видела, чтобы женщина играла на арфе; в детстве ее не раз наказывали за то, что она трогала арфу Арданоса, своего дедушки.

   – Да, среди нас есть и женщины-сказительницы, – объяснила Кейлин, – но я играю только для себя. Думаю, Дида тоже станет сказительницей.

   – Ничего удивительного, – с тоской проговорила Эйлан. – Она поет замечательно.

   – Ты завидуешь, дитя мое? Но музыкальные способности – это не самое главное. – Жрица нахмурилась, задумчиво глядя на Эйлан, потом все же решилась и спросила: – Тебе известно, что ее по ошибке избрали вместо тебя?

   Эйлан смотрела перед собой, вспоминая, как в детстве она часто играла в жрицу. Ей припомнилось и видение, которое предстало ее взору, когда мантия Лианнон окутала плечи Диды.

   – Тебе разве не приходила в голову такая мысль, малышка?

   Эйлан молчала. Да, она с детства мечтала жить в Лесной обители, но это было до того, как она встретила Гая. Разве может она быть достойной жрицей, если способна так сильно любить мужчину?

   – Ну, тебе незачем принимать решение прямо сейчас, – улыбнулась Кейлин. – Поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

   Эйлан перевела взгляд на жрицу, и вдруг ее глазам предстало другое видение, четкое и ясное: она и Кейлин вместе, воздев руки к небу, приветствуют луну. Она безошибочно узнала в этих двух женщинах себя и жрицу и только с удивлением отметила, что у Кейлин волосы не темные, а красные, и похожи они друг на друга, словно сестры, а ее собственное лицо стало точно таким, каким она его однажды увидела в лесном озере. «Сестры… и даже больше, чем сестры. Женщины, но не просто обычные женщины…» Эти слова донеслись до нее откуда-то из подсознания.

   Вдруг Эйлан с изумлением подумала, что до вчерашнего дня ни разу в жизни не разговаривала с Кейлин. И как когда-то с Гаем, у нее опять возникло ощущение, что она знает эту жрицу от сотворения мира.


   Женщины долго сидели у очага. Кейлин играла на арфе. Неожиданно Маири поднялась на ноги и закричала, испуганными глазами глядя на расплывающееся у нее на платье темное пятно. Эйлан и жрица с удивлением посмотрели на нее.

   – У тебя уже начинают отходить воды? – спросила Кейлин. – Что ж, милая, дети появляются тогда, когда считают нужным, а не когда удобно нам. Тебе нужно лечь в постель. Эйлан, найди пастуха и скажи ему, чтобы принес еще дров. Затем разожги и вскипяти воду в котле. Маири нужно будет поить горячим настоем, пока все это не кончится, да и нам не помешает подкрепиться.

   Давая Эйлан эти поручения, жрица хотела, чтобы девушка успокоилась. Так и получилось.

   – Тебе уже лучше? – спросила Кейлин, когда Эйлан вернулась в дом. – Я уже не раз убеждалась, что женщинам, которые сами не рожали, не следует присутствовать при родах. Это только пугает. Однако если ты собираешься жить с нами в Лесной обители, рано или поздно тебе придется учиться принимать роды.

   Эйлан сглотнула слюну и кивнула, с твердым намерением оправдать доверие своей наставницы. В течение первых двух часов Маири дремала в забытьи и лишь несколько раз во время схваток вскрикнула от боли, поднимаясь на кровати, словно ей снился кошмарный сон. Эйлан дремала на лавке у очага. Стояла глубокая ночь; струи дождя отбивали монотонную дробь. Кейлин склонилась над девушкой.

   – Просыпайся, мне понадобится твоя помощь. Раздуй огонь в очаге и приготовь для Маири настой из листьев лесных ягод. Не знаю, сколько это еще продлится, но ты должна мне помогать.

   Эйлан приготовила настой, и Кейлин, склонившись над Маири, которая беспокойно металась на постели, поднесла чашку к ее губам.

   – Вот, выпей немного. Это придаст тебе сил.

   Маири сделала несколько глотков и затрясла головой; лицо ее исказилось, стало пунцовым.

   – Скоро все кончится, моя дорогая, – ободрила женщину Кейлин. – Лежи, не поднимайся.

   Боль на время утихла, и Маири, хватая ртом воздух, тяжело откинулась на спину. Кейлин быстро прошептала:

   – Эйлан, оботри ей влажной тряпочкой лицо, а я пока все приготовлю. – Она направилась к очагу, потом опять обратилась к Маири: – Смотри, какие красивые пеленки я приготовила для малышни; очень скоро ты прижмешь ее к себе. Или ты думаешь, у тебя родится еще один прелестный сынишка?

   – Мне все равно, – тяжело дыша, простонала Маири. – Я только хочу… чтобы это кончилось… а-а… Долго еще?..

   – Конечно же нет. Еще немного, Маири, и ты прижмешь к себе свое дитя… ага, вот так, еще немного… Схватки следуют одна за одной; я знаю, тебе тяжело, но это означает, что твой ребенок совсем уже скоро увидит свет…

   Эйлан не помнила себя от страха. Маири изменилась до неузнаваемости. Лицо красное, распухшее. Она издавала вопли и, казалось, даже не замечала этого. Вдруг она судорожно заглотнула воздух и, выгнув спину, уперлась ногами в спинку кровати.

   – Не могу… о-о… не могу! – хрипло кричала она, а Кейлин все старалась подбодрить ее. Эйлан казалось, что роды длятся уже целую вечность, но солнце только начинало всходить.

   Вдруг Кейлин решительно сказала:

   – Думаю, пора. Пусть она ухватится за твои руки, Эйлан. Нет, не так – за запястья. А ты, Маири, поднатужься еще разок. Я знаю, ты очень устала, дитя мое, но скоро конец твоим мукам. Дыши… вот так, выдыхай сильнее, помоги ребеночку. Так, так, вот и все! – Тело Маири грузно опустилось на кровать. Жрица выпрямилась, держа в руках какой-то невероятно крошечный красный комочек, который вдруг, дернувшись, огласил комнату тоненьким писком. – Погляди, Маири, какая у тебя прелестная дочка.

   Кейлин положила на живот Маири новорожденную, и красное лицо измученной женщины осветилось блаженной, счастливой улыбкой.

   – О, Владычица! – воскликнула жрица, глядя на мать и дочь. – Уж и не помню, сколько раз мне приходилось видеть рождение новой жизни, и каждый раз это чудо! – Тонкое попискивание переросло в пронзительный, требовательный крик. Маири засмеялась.

   – Ох, Кейлин, она такая красивая, такая красивая…

   Быстрым умелым движением жрица перетянула пуповину, затем обтерла новорожденную. Когда у Маири начал отходить послед, Кейлин передала ребенка Эйлан.

   Девушка не могла поверить, что это хрупкое существо и есть человеческий детеныш: ножки тонкие, как у паучка, голова покрыта темным пушком. Измученная Маири погрузилась в сон, а Кейлин, повесив девочке на шею маленький металлический амулет, принялась заворачивать ее в пеленки.

   – Теперь эльфы не смогут выкрасть ее, а мы сами видели, как она появилась на свет, и поэтому точно знаем, что ее не подменили, – сказала жрица. – Однако даже эльфы не рискнут разгуливать в такой дождь. Так что и наводнение бывает кстати.

   Кейлин устало выпрямилась. Сквозь тяжелые облака впервые за много дней пробивались красные водянистые лучи солнца.

   Малышка была хрупкая, но довольно рослая для новорожденной; пушок на голове обсох и приобрел рыжеватый оттенок.

   – Она такая крошечная – она не умрет? – спросила Эйлан.

   – Не вижу на то причины, – ответила Кейлин. – Слава богам, что они надоумили нас не уходить отсюда вчера вечером. Я думала, что безопаснее было бы укрыться в Лесной обители, и тогда ребенок родился бы под каким-нибудь деревом или в открытом поле, и мы могли бы потерять сразу и мать, и дитя. Мой дар предвидения не всегда верно служит мне.

   Жрица тяжело опустилась на скамью у очага.

   – Надо же, уже совсем рассвело. Неудивительно, что я валюсь с ног от усталости. Скоро проснется мальчик, и мы покажем ему сестренку.

   Эйлан все еще держала младенца на руках. Кейлин взглянула на девушку, и ей показалось, что она смотрит на нее сквозь прозрачную пелену, от которой веяло холодом потустороннего мира. Пелена вдруг заклубилась, как туман, и сердце Кейлин заледенело в неизбывной скорби. Она видела другую Эйлан, и то была взрослая женщина в синем облачении служительницы Лесной обители и с синим месяцем над переносицей – принявшая обет жрица. На руках она держала малыша, а в глазах застыло такое мучительное страдание, что у Кейлин от жалости заныло сердце.

   От нахлынувшей печали жрица поежилась и заморгала, пытаясь подавить стоявшие в глазах слезы. Наваждение исчезло, и Кейлин вновь взглянула на девушку. Та смотрела на нее с изумлением. Жрица невольно сделала шаг вперед и выхватила из рук Эйлан ребенка Маири. Младенец издал тихий писк и опять заснул.

   – Что случилось? – спросила Эйлан. – Почему ты так смотрела на меня?

   – Это все из-за сквозняка, – пробормотала Кейлин. – Он обдал нас обоих холодом. – Но камышовые свечи горели ровным пламенем. «Мой дар предвидения не всегда верно служит мне, – повторила про себя Кейлин. – Не всегда…» Жрица тряхнула головой. – Будем надеяться, что реки разлились широко, и их не перейти, – сказала она.

   После такого кошмарного видения даже мысль о разбойниках принесла ей облегчение.

   – Как ты можешь так говорить, Кейлин? Отец да и матушка тоже непременно захотят приехать сюда как можно скорее, чтобы увидеть внучку. Тем более, ты сказала, что Маири теперь вдова…

   Кейлин вздрогнула.

   – Разве я это говорила? Ну, погода не зависит от наших пожеланий. Насколько мне известно, даже Верховный друид не может диктовать свою волю солнцу или дождю. Однако я не могу отделаться от мысли, что по дорогам едут не только твои родные. Пойдем, – добавила она. – Малышку нужно отнести к матери, чтобы она покормила ее. – Жрица направилась к постели Маири, неся в руках маленький живой сверточек.

Глава 8

   В Деве тоже шел нудный, затяжной дождь. Легионеры целыми днями сидели в казармах, играли в кости, штопали поношенную форму или бегали в винную лавку, чтобы хоть как-то скоротать время. И вот в один из таких беспросветных ненастных дней Мацеллий Север вызвал к себе сына.

   – Тебе знакома местность к западу отсюда, – начал он. – Сможешь ли ты провести к селению Бендейджида наш отряд?

   Гай застыл в напряжении, не замечая, что с его пропитанного маслом кожаного плаща стекают струи воды, образуя лужицы на выложенном плиткой полу.

   – Да, но, отец…

   Мацеллий догадался, о чем подумал его сын.

   – Я не предлагаю, чтобы ты шпионил за домом человека, который оказал тебе гостеприимство, мой мальчик. Но неподалеку от Сегонтия заметили пришельцев из Гибернии. Если они направятся в глубь страны, в опасности окажутся все земли британцев в той местности. Мы пошлем туда отряд, чтобы защитить британцев, хотя они наверняка подумают иначе. Но раз уж я обязан послать туда отряд, чтобы выяснить обстановку, лучше будет, если его возглавит человек, который питает дружеские чувства к местным жителям, а не какой-нибудь ненавистник кельтов или – того хуже – какой-нибудь новоприбывший из Рима идиот, который полагает, что все британцы до сих пор бегают раскрашенными синей краской, верно?

   Гай почувствовал, как у него начинают гореть щеки. Он не любил, когда отец разговаривал с ним, как с несмышленым мальчишкой.

   – Я готов выполнить свой долг перед тобой, отец, и перед Римом, – чопорно проговорил он после короткой паузы, ненавидя себя за эту циничную вежливость. Он бы не удивился, если бы отец ответил насмешливой ухмылкой. «Я становлюсь циничным. Хорошо хоть, я еще замечаю, когда лицемерю. Неужели к тому времени, когда я достигну возраста отца, вот эта маска снисходительного превосходства станет моим истинным лицом?»

   – Или ты опасаешься, что не сможешь сдержать обиды на Бендейджида за то, что он не отдал тебе в жены свою дочь? – продолжал Мацеллий. – Я же предупреждал тебя.

   Гай непроизвольно сжал кулаки и до боли прикусил губу. Ему никогда не удавалось выйти победителем в спорах с отцом, и сейчас, он понимал, у него тоже не было никаких шансов. И все же эти слова мучительной агонией пронзили все его тело, как будто ему посыпали солью свежую рану.

   – Да, ты говорил и оказался прав, – процедил сквозь зубы Гай. – Теперь можешь смело подобрать мне любую девицу, на твое усмотрение – с толстыми ляжками, с благородной кровью. Пусть это будет Юлия, если тебе так хочется. Я исполню свой долг.

   – Ты римлянин, и я надеюсь, что ты и вести себя будешь, как подобает римлянину, – уже более мягко заговорил Мацеллий. – Ты всегда поступал по чести, и ты не должен изменять своим правилам. Во имя Юноны, мальчик мой, пойми, девушке, которую ты любил, возможно, грозит опасность. Ты не можешь жениться на ней, но нельзя же оставлять ее в беде.

   На это Гаю, разумеется, нечего было ответить. Внутри у него все заледенело от ужаса, но то был не страх пред телесными муками. Он молча отсалютовал и вышел из кабинета отца.


   «Наверное, я просто боюсь снова встретиться с ними», – думал Гай, выезжая из ворот крепости во главе небольшого конного отряда наемников. Разбрызгивая грязь, всадники поскакали по склону холма. «Пожалуй, я и вправду обманул их доверие, а они были так добры ко мне». В суматохе сборов, когда надо было набрать в отряд солдат, упаковать снаряжение и продовольствие, Гаю удалось на время отрешиться от своих переживаний, но сейчас тоскливые мысли снова разбередили ему душу.

   С тех пор как Гай покинул дом Бендейджида, он лишь однажды встретил Синрика… Как-то на базарной площади в Деве он случайно обернулся и увидел светловолосого исполина, который в кузнецком ряду пытался повыгоднее приобрести меч. Синрик был настолько поглощен переговорами с торговцем, что даже не заметил Гая, а сам римлянин не решился подойти к британцу – просто развернулся и исчез в толпе, хотя это было невежливо. Всего несколько дней назад он получил ответ Бендейджида. Если домочадцам друида известно о том, что Гай просил руки Эйлан, значит, он посрамлен на весь свет. А если предположить, что они ни о чем не знают, то Синрик, увидев Гая в форме римского трибуна, решил бы, что он предал их.

   Интересно, кто написал на латыни ответ друида? Гай сжег вощеные дощечки с посланием Бендейджида, однако каждое слово навеки запечатлелось в его памяти. Ответ был простой. Друид написал, что не может согласиться на брак дочери с Гаем, потому что она еще слишком молода и потому что юноша – римлянин.

   Гай твердо решил навсегда изгнать из сердца свою любовь к Эйлан, позабыть унижение. Ведь он римлянин и привык подчинять дисциплине свой ум и тело. Но забыть оказалось не так-то легко. Днем он еще способен был контролировать свои мысли, но вот прошлой ночью ему опять снилось, что они с Эйлан плывут куда-то на запад на белом корабле. Но если на западе и была такая земля, где они могли бы скрыться от людей, Гай не представлял, как можно похитить девушку, даже если она хочет, чтобы ее похитили, а он не был уверен, что Эйлан согласится бежать с ним. Юноша вовсе не хотел огорчать своих родных, тем более родных Эйлан. Такой поступок принес бы несчастье им обоим.

   Не исключено, что Эйлан уже помолвлена, хотя ее отец и написал, что она слишком юна. Многие римлянки в этом возрасте уже замужем. Что ж, пусть и его отец ищет ему невесту, если хочет. Неважно, что это будет за девушка. Дочь Лициния тоже еще слишком юна для замужества, так что, возможно, на некоторое время его оставят в покое. А лучше вообще не думать о женщинах, решил Гай. Боги знают, он уже однажды испытал судьбу. Однако время от времени, случайно встречая какую-нибудь девушку со светлыми волосами и серыми глазами – чаще всего это были рабыни, привезенные из Галлии, – Гай снова вспоминал образ Эйлан, словно наяву видел ее, и тогда ему хотелось плакать.

   Надо было бы расспросить Синрика, как живут его близкие. Но к тому времени, когда к Гаю вернулось мужество, Синрик уже ушел. И пожалуй, так оно было лучше.


   Среди ночи Эйлан неожиданно открыла глаза и заморгала, пытаясь понять, где находится. Она слышала плач ребенка? Или ей это только приснилось? Маири с дочкой спокойно спали в кровати по другую сторону очага. Девушка шевельнулась, и ее племянник Вран заворочался во сне и, придвинувшись к ней ближе, свернулся калачиком. Жрица Кейлин тихо лежала у стенки. Эйлан, устроившись на краю ложа, почти у самого очага, всю ночь ворочалась. Сейчас она не могла вспомнить, снилось ли ей что-нибудь; она знала только, что лежит и смотрит на красные угольки в очаге.

   В темноте раздался тихий голос Кейлин:

   – Я тоже слышала. Во дворе кто-то ходит.

   – В такое время? – Эйлан прислушалась, но ее ухо уловило лишь звуки стекающей с крыши воды и шипение угольков в очаге.

   – Лежи тихо, – властным голосом проговорила Кейлин. Она выскользнула из постели и, подойдя к двери, бесшумно подергала засов. Дверь была заперта. Но скоро Эйлан опять услышала звук, разбудивший ее. Кто-то снаружи надавил на дверь, и засов чуть прогнулся.

   Девушка вздрогнула. Она с детства слышала рассказы о разбойниках, но в большом доме отца, который охраняли вооруженные слуги, бояться было нечего. Сейчас – другое дело. Двое слуг, выполнявших работу на ферме, спали в соседнем доме, а другие слуги жили довольно далеко.

   – Вставай – только тихо – и быстренько одевайся, – шепнула Кейлин. Дверь опять затряслась, и Эйлан, дрожа от страха, послушно исполнила приказание жрицы.

   – Отец всегда говорил, что, если придут разбойники, нужно прятаться в лесу…

   – Нам это не подходит. Идет сильный дождь, и Маири еще не оправилась после родов, – тихо сказала Кейлин. – Подожди.

   Под чьим-то сильным натиском дверь протяжно застонала. Маири проснулась и что-то забормотала, но Кейлин, уже полностью одетая, прикрыла ей рукой рот.

   – Молчи, если тебе дорога твоя жизнь и жизнь твоего ребенка, – прошептала она. Маири, беззвучно охнув, затихла, а малышка, к счастью, продолжала мирно спать.

   – Может, нам спрятаться в погребе? – шепотом предложила Эйлан, когда в дверь снова ударили. Было ясно, что пришельцы решили попасть в дом во что бы то ни стало.

   – Оставайтесь здесь и, что бы ни случилось, не кричите, – тихо приказала Кейлин, направляясь к двери. Но Маири все же вскрикнула, увидев, что жрица отпирает засов. – Ты что, хочешь по щепкам склеивать дверь после того, как они разобьют ее? – гневно спросила Кейлин. – Я лично не испытываю такого желания.

   Она отодвинула засов, и дверь с грохотом распахнулась. Словно ураган, в дом ввалились человек десять мужчин. Кейлин повелительным тоном выкрикнула какое-то слово, и они остановились как вкопанные. Это были рослые мужчины со спутанными длинными волосами до плеч, одетые в шкуры и мохнатые накидки из плотной шерсти, из-под которых виднелись клетчатые туники еще более ярких цветов, чем те, что носили британцы. На фоне этих верзил Кейлин казалась хрупкой и тоненькой, как тростинка. Черные распущенные волосы, чуть развеваясь от задувающего с улицы ветра, тяжелыми прядями спускались до самого пояса поверх широкого темно-синего платья, которое она не успела подвязать в талии. Сама же жрица стояла недвижно, как изваяние.

   Маири, крепко прижав к себе младенца, спряталась под одеяло. Один из мужчин, хохотнув, что-то тихо произнес, и Эйлан вздрогнула. Ей тоже хотелось спрятаться, но от страха она не могла пошевелиться.

   Звонким голосом Кейлин выкрикнула на непонятном языке несколько слов и отступила к очагу. Мужчины стояли не шелохнувшись, завороженные ее взглядом. Жрица наклонилась и сунула руки в горячую золу, затем вдруг резко выпрямилась и стала швырять тлеющие угли в незваных гостей. Она опять что-то выкрикнула, и чужеземные воины в изумлении отшатнулись к двери и вдруг, повернувшись, побежали, сбивая друг друга с ног и изрыгая проклятия на каком-то странном британском диалекте, в котором попадались совсем незнакомые слова.

   Громко хохоча и издавая пронзительные гортанные звуки, похожие на соколиный клекот, жрица двинулась за ними, навстречу бушующему ветру. Дойдя до порога, она захлопнула дверь, и в доме опять воцарилась тишина.

   Когда за стенами окончательно утихли топот и крики, Кейлин тяжело опустилась на скамью возле очага. К ней подошла испуганная Эйлан.

   – Кто эти люди? – спросила девушка.

   – Разбойники. По-моему, там были люди с севера и из моей страны, – ответила жрица. – Это позор для меня, ведь моя родина – Эриу. Оттуда привезла меня Лианнон. – Она поднялась со скамьи и стала вытирать пол, забрызганный дождевой водой.

   – А что ты им говорила? – трясущимися губами спросила Эйлан.

   – Я сказала им, что я bean-drui, женщина-друид, и, если они посмеют тронуть меня или моих сестер, я прокляну их именем огня и воды. И я доказала им, что это в моей власти. – Кейлин вытянула руки. Ее тонкие пальцы были белыми, без единого ожога, хотя Эйлан своими глазами видела, как жрица погрузила их в горящие уголья. А может быть, ей все это приснилось?

   Девушка вспомнила слова, которые Кейлин выкрикнула вдогонку разбойникам, и неуверенно переспросила:

   – Ты сказала «мои сестры»?

   – Согласно обету, который я дала, все женщины – мои сестры. – Ее губы криво изогнулись. – Еще я сказала им, что, если они уйдут и оставят нас в покое, я пошлю им благословение…

   – И ты благословила их?

   – Нет. Это не люди, а волки, и даже хуже, – презрительно бросила Кейлин… – Благословить их? Это все равно что благословить волка, когда он вцепился тебе в горло.

   Эйлан снова перевела взгляд на пальцы жрицы.

   – Как это у тебя получилось? Это какой-то трюк, придуманный друидами, или ты действительно держала в ладонях огонь? – Девушка уже начала сомневаться, что видела все это своими глазами.

   – О, все было по-настоящему, – рассмеялась Кейлин. – Этому можно научиться.

   Эйлан недоверчиво посмотрела на нее.

   – И я смогу?

   – Конечно, – нетерпеливо ответила Кейлин. – Если по-настоящему захочешь и поверишь в свои возможности. Но сейчас я не могу показать тебе, как это делается. Вот если ты будешь жить в Лесной обители, может быть, я научу тебя.

   Только теперь Эйлан начала сознавать, какой опасности они избежали, и, содрогаясь всем телом, опустилась на скамью рядом со жрицей.

   – Они могли… они бы… – Эйлан сглотнула слюну. – Ты спасла нам жизнь.

   – Да нет, не думаю, – отозвалась Кейлин. – Даже такие дикари вряд ли покусились бы на женщину с новорожденным младенцем. И в любом случае к себе я бы их не подпустила. Но вот ты – другое дело. Тебя бы, конечно, изнасиловали, и это еще не самое страшное. Красивых молодых девушек они не убивают. Тебя захватили бы в плен, и ты стала бы невольницей-женой, если это можно так назвать, какого-нибудь дикаря на побережье Эриу. Если ты желаешь для себя такой судьбы, прошу прощения за свое вмешательство.

   Эйлан содрогнулась, вспомнив зловещие лица мужчин.

   – Нет, этого я не желаю. В твоей стране все мужчины такие?

   – Не знаю. Я была совсем еще ребенком, когда уехала оттуда. – Кейлин помолчала, затем снова заговорила: – Не помню ни отца своего, ни матери. Помню только, что мы жили в хижине, все вместе – я и еще семеро детишек, все младше меня. Однажды мы пошли на рынок, и я увидела там Лианнон. Я не встречала более красивой женщины. Чем-то – не знаю, чем – я приглянулась ей. Лианнон накинула на меня свой плащ – это один из древнейших ритуалов – и сказала, что отныне я должна служить богам. Много лет спустя я спросила у нее, почему она выбрала именно меня, ведь там было много других девочек. Она ответила, что все другие девочки были опрятно одеты, родители не отпускали их ни на шаг. А рядом со мной никого не было, – печально добавила Кейлин. – Для моих родителей я была лишним ртом. Меня тогда звали не Кейлин; моя мать – я почти не помню ее – называла меня Lon-dubh, что означает «Черный дрозд».

   – Значит, Кейлин – это имя, которым нарекли тебя, когда ты стала жрицей?

   – Нет, – улыбнулась Кейлин. – На нашем языке «caillean» просто означает «мое дитя, моя девочка». Так называла меня Лианнон. Теперь я и представить себе не могу, что когда-то меня звали иначе.

   – Значит, я тоже должна называть тебя так?

   – Конечно, хотя жрицы дали мне другое имя. Но я поклялась никогда не произносить его вслух, даже шепотом. Я могу открыть его только другой жрице.

   – Понятно. – Эйлан не отрываясь смотрела на Кейлин, потом вдруг зажмурилась. В ее сознании четко и ясно прозвучало какое-то имя, словно кто-то произнес его: «Изарма… когда ты была моей сестрой, тебя звали Изарма…»

   Кейлин вздохнула.

   – Что ж, до рассвета еще далеко. Твоя сестра уже опять уснула. Бедная девушка, она так устала после родов. Тебе тоже надо поспать…

   Эйлан затрясла головой, пытаясь прогнать наваждение.

   – Я так переволновалась, что вряд ли теперь усну, даже если буду очень стараться.

   Кейлин бросила взгляд на девушку и неожиданно рассмеялась.

   – Вообще-то я тоже не смогу уснуть! Я так испугалась, что едва не лишилась дара речи. Думала, что позабыла их диалект, ведь я не слышала его много лет.

   – Я совсем не заметила, что ты испугалась, – сказала Эйлан. – Ты стояла перед ними, как богиня.

   Жрица невесело усмехнулась.

   – Внешние впечатления часто бывают обманчивы, девочка. Нельзя верить людям только потому, что они тебе кажутся симпатичными; не стоит верить всему, что тебе говорят.

   Эйлан смотрела на огонь в очаге; разворошенные Кейлин угольки весело потрескивали и искрились. «Я полюбила человека по имени Гауэн, – размышляла девушка, – и он оказался иллюзией. Я узнала, что его настоящее имя Гай и что он – римлянин. Но от этого я не перестала любить его. Я узнаю его в любом обличье, даже в образе прокаженного или дикаря». На минуту ей показалось, что она видит сущность людей, которая скрыта за именами, лицами, внешними формами. В очаге щелкнул уголек, и видение исчезло.

   – Так что же истинно? – спросила Эйлан, чтобы как-то разрядить тишину. – Как дочь крестьянина смогла стать жрицей и научилась держать в ладонях огонь?


   «Так что же истинно…» Кейлин в упор смотрела на девушку. Эйлан, словно испугавшись собственной смелости, сидела, пряча под светлыми ресницами свои изумительные переливчатые глаза. Какие далекие воспоминания могут снова разбередить ей душу, теперь, когда она услышала свой родной язык из уст этих чудовищ в человеческом обличье? Она в два раза старше Эйлан, у нее уже могла бы быть дочь такого возраста. Но сейчас в юной девушке Кейлин видела сестру, родственную душу.

   – Ты сразу приехала с Лианнон в Лесную обитель? – продолжала настойчиво расспрашивать Эйлан.

   – Нет. Кажется, тогда Вернеметон еще не построили. – Кейлин собралась с мыслями. – В Эриу Лианнон обучалась с bean-drui, со жрицами храма Бригиты, который находится в Друим-Клиаде. По возвращении в Британию мы первое время жили в круглой башне на берегу моря. Это очень далеко, к северу отсюда. Помнится, башня была окружена кольцом из белых камней; ни один мужчина не смел переступить ограждение, иначе его ждала смерть. Это дозволялось только архидруиду, тому, который был до Арданоса. Лианнон всегда относилась ко мне, как к приемной дочери. Однажды она сказала кому-то, что меня оставили одну на берегу моря и она подобрала меня там. И это почти что правда – я никогда больше не видела никого из моих родных.

   – И ты не скучала по своей матери?

   Взволнованная нахлынувшими воспоминаниями, Кейлин ответила не сразу.

   – Твоя мать, наверное, добрая, она любит тебя. У меня была не такая мать. Нет, она не была злой. Но я не любила ее, да и она меня тоже. – Кейлин замолчала, настороженно вглядываясь в лицо Эйлан. «Какая сила таится в тебе, девушка, – думала она. – Как тебе удается разбудить во мне все эти воспоминания?» Жрица вздохнула, пытаясь найти нужные слова. – Для моей матери я была обузой, лишним ртом в семье. Много лет спустя я как-то увидела на рынке в Деве старуху, похожу на мою мать. Конечно, это была не она. Но когда я поняла, что обозналась, я даже не почувствовала сожаления. Тогда-то я впервые подумала о том, что роднее Лианнон у меня никого нет. Позже я стала считать своими близкими и жриц Лесной обители…

   Кейлин надолго умолкла, наблюдая за Эйлан: девушка пыталась представить, как можно жить, не имея родных. Жрица заметила, что Маири с любовью опекает Эйлан, хотя и командует ею по праву старшей сестры; судя по рассказам Диды, они с Эйлан росли, как близнецы. Но Кейлин вдруг поняла и другое: ни с кем из родных Эйлан никогда не разговаривала так откровенно, как сейчас говорила с ней; так же и она сама никогда не изливала душу другим жрицам.

   «Рассказывая ей свою жизнь, я словно беседую сама с собой, – печально размышляла Кейлин, – или с той девушкой, чистой и невинной, которой я всегда хотела быть».

   – Здесь в темноте, у мерцающего очага, я вдруг вспомнила ранние годы моей жизни, – наконец снова заговорила жрица, устремив взгляд на тусклый огонь; и ей казалось, что она катится и катится по длинному туннелю, уносящему ее в далекое прошлое. С губ Кейлин потоком полились слова, будто неведомая колдовская сила заставляла ее говорить. – Я почти не помню отчего дома. Жили мы в хижине, и там всегда было темно и дымно. У меня саднило в горле от этого смрада, и я убегала к морю и бродила одна по берегу. Чаще всего я вспоминаю крик чаек. Над башней, где мы жили первое время, когда приехали из Эриу, тоже кружили чайки. И когда мы перебрались в Лесную обитель – давно это было, – я больше года не могла привыкнуть к тому, что не слышу звуков моря; даже спала плохо из-за этого. Океан я любила. А когда я думаю о… доме… – Кейлин запнулась в нерешительности, – сразу вспоминаю детей. Они постоянно хныкали, визжали, цеплялись за материн подол или липли ко мне, если мне не удавалось отделаться от них; сколько помню, мать всегда носилась с каким-нибудь малышом на руках. Но даже побоями невозможно было заставить меня сидеть дома, толочь ячменные зерна или возиться с бесштанной хныкающей братией. Просто удивительно, что я не возненавидела всех детей вообще, – добавила она. – Правда, такие ребятишки, как малышка Маири, не могут вызывать раздражения. Это желанные дети, и о них хорошо заботятся… Наверное, и отец у меня был, но я уже с раннего возраста понимала, что он совсем не помогает матери; лишь каждый раз награждает ее очередным младенцем. – Жрица помолчала. – Мне кажется, Лианнон пожалела меня, потому что я была похожа на голодную нищенку.

   Произнеся эти слова, Кейлин и сама удивилась, что в них не слышалось горечи, словно она давно смирилась со своим безрадостным прошлым.

   – Я даже не знаю точно, сколько мне лет. Я прожила с Лианнон больше года, когда заметила, что мое тело приобретает женские формы. Думаю, тогда мне было лет двенадцать. – Она неожиданно прервала свой рассказ, и Эйлан с удивлением взглянула на жрицу.

   «Я – женщина, жрица, – говорила себе Кейлин, – я – колдунья, которая способна испугать вооруженных мужчин!» Однако завороженная тусклым пламенем очага, она все глубже и глубже погружалась в воспоминания, и ей казалось, что она не могущественная жрица, а до смерти запуганная маленькая девочка. Какая из них настоящая Кейлин? А может, мерцающие в темноте угольки увели ее в мир иллюзий?

   – Наверное, я испугалась сильнее, чем мне кажется, – сдавленным голосом промолвила жрица. – А может, потому что сейчас глубокая ночь и нас окружает темнота, у меня такое ощущение, будто мы находимся вне времени. – Она взглянула на Эйлан, словно это могло придать ей силы, чтобы говорить честно и откровенно. – А может, потому что я рассказываю свою жизнь тебе…

   Проглотив комок в горле, Эйлан призвала на помощь все свое мужество, чтобы взглянуть в глаза жрице, которая пристально смотрела на нее. «Правду… Открой мне правду», – слышала Кейлин непроизнесенную вслух мольбу девушки, словно это она говорила себе сама. Как знать, кому из них двоих эта правда нужнее?

   – Я никогда не рассказывала об этом Лианнон, и Великая Богиня не покарала меня… – Кейлин казалось, что какая-то неведомая сила вытягивает из нее слова. – Много лет уж прошло с тех пор, и, возможно, мне станет легче, если я открою свою тайну.

   Эйлан протянула Кейлин руку, и пальцы жрицы стиснули ее запястье.

   – Когда в дом ввалились разбойники, я все вспомнила, как наяву. В детстве, прибегая на берег моря, я нередко встречала там мужчину. Он жил один. Думаю, его прогнали из клана. Таким не место среди людей, – зло добавила она. – Поначалу я доверяла ему. Он дарил мне маленькие безделушки, которые находил на берегу: ракушки, красивые перья. – Кейлин помолчала. – Какая же я была дура, полагая, что он не может причинить мне вреда. Но откуда мне было знать? Мне ведь никто ничего не объяснял.

   Кейлин невидящим взглядом смотрела на огонь, но в той хижине было темно, и ни единый луч света не проникал в затаенный уголок ее памяти.

   – Я ничего не подозревала. Не понимала, что ему нужно от меня, когда он однажды затащил меня в свою хижину… – Она содрогнулась, терзаемая ужасным воспоминанием, о котором и теперь не могла спокойно говорить.

   – И ничего нельзя было сделать? – словно с какой-то далекой звезды донесся до нее голос Эйлан.

   – А что я могла сделать? – резко отозвалась Кейлин, по-прежнему не отрывая взгляда от мерцающих угольков, словно они были для нее спасительной нитью жизни. – Я… я с плачем кинулась бежать… Я рыдала так долго. Мне казалось, будто я растворилась в своих слезах. Все мое существо было наполнено ужасом и омерзением… Мне трудно об этом говорить. Но кому я могла пожаловаться, ному я была нужна? – Она надолго замолчала. – Я и сейчас, словно наяву, ощущаю запах, стоявший в той хижине, – зловонный запах испражнений, гнилых водорослей и папоротника; помню, как он повалил меня на эту мерзость. Я скулила, как собачонка, не понимая, чего он хочет. Я ведь была еще совсем ребенком. С тех пор я не выношу запаха моря и папоротника, – добавила жрица.

   – Кто-нибудь узнал об этом? Его наказали? – спросила Эйлан. – Мой отец, наверное, убил бы того, кто посмел бы прикоснуться ко мне.

   Высказав вслух то, что долгие годы терзало ей душу, Кейлин почувствовала облегчение. Она прерывисто вздохнула.

   – Я росла среди варваров, но надругательство над женщиной, тем более над ребенком, в нашем племени считалось преступлением. Если бы я пожаловалась на насильника, его посадили бы в клетку, а потом сожгли бы на медленном огне. Ему было известно, какое наказание его ожидает, и поэтому он пригрозил мне, чтобы я молчала. Но ничего этого я не знала тогда. – Теперь Кейлин говорила как-то отрешенно, словно рассказывала не о себе. – А год спустя я встретила Лианнон. Ей бы и в голову не пришло, что такая маленькая девочка, какой я тогда была, уже не девственница. А когда я узнала ее ближе, поверила в ее доброту, было уже поздно открывать свою тайну. Я боялась, что меня отправят обратно домой. Так что видишь, никакой святости и божественности во мне нет, все это обман, – безжалостно заключила Кейлин. – Если бы Лианнон знала, что со мной произошло, я никогда не стала бы жрицей, но я сделала так, чтобы она ничего не узнала. – Кейлин отвернулась. Воцарилась тишина. Она длилась лишь мгновение, но жрице показалось, будто прошла целая вечность.

   – Посмотри на меня…

   Как бы помимо своей воли Кейлин перевела взгляд на девушку. Одна половина лица Эйлан сияла лучезарностью Великой Богини, другая была скрыта тенью.

   – Я верю в тебя, – серьезно сказала девушка. Кейлин судорожно вздохнула, на глаза навернулись слезы, и черты Эйлан потонули в прозрачной пелене.

   – Я живу только потому, что верю: Великая Богиня не держит на меня зла, – снова заговорила жрица. – К тому времени, когда я поняла, что совершила великий грех, я уже стала послушницей. Но никаких дурных знамений не было. Когда меня посвятили в жрицы, я думала, меня поразит гром небесный, но и этого не случилось. Тогда в мою душу закрались сомнения: существуют ли боги вообще, а если все-таки они есть, то их, должно быть, не интересуют деяния простых смертных.

   – А может, они просто гораздо милосерднее, чем люди, – добавила Эйлан и тут же зажмурилась, как бы изумляясь своему безрассудному высказыванию. Прежде ей и в голову не приходило усомниться в мудрости таких людей, как ее отец и дедушка. – Почему вы покинули башню на берегу моря? – спросила она через некоторое время.

   Кейлин, погруженная в воспоминания, вздрогнула от неожиданности, затем ответила:

   – Потому что римляне разрушили святилище на острове Мона. Ты об этом слышала?

   – Мой дедушка – он бард – знает сказание про те события. Но ведь это же случилось очень давно, еще до твоего рождения…

   – Не совсем, – рассмеялась Кейлин. – Я была тогда ребенком. Если бы Лианнон не находилась в то время в Эриу, в стране, которую вы называете Гибернией, она бы тоже погибла. В течение нескольких лет после трагедии на острове Мона друиды Британии, оставшиеся в живых, залечивали собственные раны, и им некогда было думать о жрицах. Потом архидруид заключил с римлянами нечто вроде договора, согласно которому оставшимся в живых жрицам было позволено жить в святилище на земле, завоеванной римлянами.

   – Договор с римлянами! – вскричала Эйлан. – Но ведь именно римляне убили жриц!

   – Не убили, только надругались, – зло проговорила Кейлин. – Жрицы с острова Мона выносили детей, которыми наградили их римляне, а потом покончили с собой. Дети были отданы на воспитание в семьи верных британцев, в такие, как ваша.

   – Синрик! – воскликнула Эйлан; теперь ей стало ясно, откуда взялся ее молочный брат. – Вот почему он так ненавидит римлян и всегда просит, чтобы спели сказание о событиях на острове Мона, хотя это случилось очень давно. А когда я спрашивала об этом, мне тут же приказывали замолчать!

   – Синрик ненавидит римлян, но в нем римской крови ровно столько же, сколько и в том юноше, за которого твой отец отказался выдать тебя замуж, – со смехом заметила Кейлин. Эйлан, обхватив себя руками, недвижным взглядом уставилась в огонь. – Ты мне не веришь? Но все это правда. Возможно, римляне хотели искупить вину за содеянное, да и потом, твой дедушка – хитрый политик, не хуже любого римского сенатора. Он заключил сделку с Цериалом, который был наместником до Фронтина. Одним словом, в Вернеметоне выстроили Лесную обитель, которая стала убежищем для женщин и жриц всей Британии. Потом Лианнон выбрали Верховной Жрицей, и мне тоже нашлось место среди служительниц Великой Богини – просто никто не знал, куда еще можно меня определить. Я помогаю и прислуживаю Лианнон с самого детства, но не я буду ее преемницей. Мне это ясно дали понять.

   – Почему?

   – Поначалу я решила, что так пожелала Великая Богиня… из-за того, о чем я тебе уже рассказала. Потом же я догадалась, что жрецы не доверяют мне, опасаются, что я не стану беспрекословно подчиняться их воле. Я люблю Лианнон, но я слишком хорошо изучила ее и знаю, что она всегда клонится в ту сторону, куда дует ветер. Наверное, она только раз в жизни посмела возразить Совету друидов – когда настояла, чтобы меня оставили с ней. А я насквозь вижу все их интриги и говорю все, что думаю, хотя, – Кейлин печально покачала головой, – и не откровенничаю с ними, как сейчас с тобой!

   Эйлан улыбнулась ей в ответ.

   – Да уж, наверное. Я и представить себе не могу, чтобы в доме отца можно было сказать хотя бы половину того, что я услышала этой ночью.

   – Мне ни за что не позволят говорить от имени Великой Богини. Они каждый раз с ужасом будут ждать, не наболтаю ли я чего неугодного! – Кейлин с удивлением отметила, что опять может смеяться. – Им нужна более надежная жрица. Сначала я думала, что они хотят сделать преемницей Лианнон Диду, но я случайно услышала, что сказал Арданос, когда Диду призвали служить в Лесную обитель. По-моему, они хотели призвать тебя.

   – Ты уже что-то подобное говорила мне, но, кажется, отец собирается выдать меня замуж.

   – Вот как? – Кейлин удивленно вскинула бровь. – Что ж, может, я и ошибаюсь. Мне ведь известно только то, что сын префекта лагеря легионеров в Деве просил твоей руки.

   – Отец был очень разгневан… – Эйлан покраснела, вспомнив ужасные слова Бендейджида. – Он сказал, что Сенару выдаст замуж как можно раньше, чтобы избежать неприятностей. Я решила, что он и со мной поступит так же. Но он ничего не говорил о том, чтобы отправить меня в Вернеметон. Раз я не могу стать женой Гая, – уныло добавила девушка, – все остальное для меня неважно: я готова заниматься чем угодно.

   Кейлин задумчиво смотрела на Эйлан.

   – У меня никогда не возникало желания выйти замуж – очень уж давно я служу Великой Богине. Мне никогда не хотелось принадлежать мужчине, кто бы он ни был. Наверное, это из-за того ужаса, который я пережила в детстве. Думаю, если бы Лианнон заметила, что мне плохо в святилище, она нашла бы способ выдать меня замуж. Она ведь очень хочет, чтобы я была счастлива. И я очень люблю ее, – добавила Кейлин. – Она для меня больше, чем мать… Мне тошно становится, когда думаю о том, что придется подчиниться воле Арданоса, – немного помолчав, продолжала жрица, – но, может быть, его направляет десница Великой Богини. Ты пойдешь со мной в Вернеметон?

   – Наверное, – ответила Эйлан, и в ее удивительных глазах, которые порой казались темно-ореховыми, а то вдруг становились лучисто-серыми, блеснул живой огонек. – Я не представляю, что в жизни могло бы доставить мне большую радость. Я ведь не очень надеялась, что мне позволят выйти замуж за Гая. Когда-то давно, еще до того, как я встретила Гая, я мечтала стать жрицей. По крайней мере, это достойная судьба, и я смогу узнать много полезного и интересного.

   – Думаю, это можно устроить, – деловито отозвалась Кейлин. – Не сомневаюсь, Бендейджид будет доволен, да и Арданос тоже. Но окончательное решение принимает Лианнон. Хочешь, я поговорю с ней?

   Эйлан кивнула, и теперь пришла очередь Кейлин ободрить девушку. Она взяла руку Эйлан, и от прикосновения к молодой гладкой коже Кейлин почувствовала знакомое головокружение. Ее глазам предстало новое видение – Эйлан в одеянии Жрицы Оракула. Только она была гораздо старше и еще прекраснее. «Сестры… и больше чем сестры…» – эхом донеслось до Кейлин.

   – Не бойся, дитя мое. Думаю… – она замолчала, потом наконец произнесла, – тебе предначертано самой судьбой жить с нами. – Сердце Кейлин учащенно забилось. – И конечно, для меня это будет большая радость. – Она вздохнула, и видение исчезло, но тут же, словно его отголосок, жрица услышала пение жаворонка, который приветствовал восход солнца. – Уже светает. – Кейлин встала и, пошатываясь, направилась к двери. – Мы проговорили всю ночь. Последний раз со мной случилось такое, когда я была моложе, чем ты сейчас. – Она распахнула дверь, и комнату озарили лучи восходящего солнца. – Что ж, дождь прекратился, и хорошо. Пойдем посмотрим, на месте ли коровник, – думаю, эти мерзавцы вряд ли могли спалить его в такой дождь. И остались ли в нем коровы, и есть ли кому их доить.

   Последующие четверо Лутон Гай трясся на лошади во главе отряда дакских наемников, которыми он командовал вместо заболевшего декуриона[5]. Рядом с ним ехал опцион[6]. Приск. Воины проклинали грязь и промозглую сырость, которая пробирала до костей. От холода и дождя не защищали даже пропитанные маслом кожаные плащи. Доспехи проржавели. Тело саднило в тех местах, где к нему липла промокшая кожаная одежда. Сквозь листву деревьев лились струи дождя, поля превратились в непроходимое месиво, молодая пшеница гнила на корню. «Погиб урожай, – угрюмо думал Гай. – Придется завозить зерно с тех земель империи, к которым боги проявили милосердие. Если такая же погода стоит в Гибернии, понятно, почему населявшие ее дикари решили поживиться здесь, в Британии».

   Отряд двигался медленно, однако на пятые сутки, в полдень, они добрались до местности, где Гай гостил весной. Заночевать решили у Клотина. На следующий день они миновали кабанью ловушку, в которую когда-то свалился Гай, и выехали на дорогу, ведущую к дому Бендейджида. Дождь наконец-то поутих, тучи на западе немного рассеялись, и из-за кромки облаков засиял золотистый небосвод.

   Когда Гай увидел луг посреди леса, где они с Эйлан собирали цветы, у него бешено заколотилось сердце. Совсем скоро она увидит его, хотя и всего заляпанного грязью, но зато в величественном облачении римского легионера. Он ничего не скажет ей, будет молчать, – она сама должна понять, как он страдает. А может, она захочет увидеться с ним наедине, и потом…

   – Проклятье! Неужели опять надвигаются тучи? – услышал он позади себя возглас Приска. – А я-то надеялся, что удастся хоть немного обсохнуть!

   Гай очнулся от своих мыслей. С южной стороны небо было почти чистым, но впереди зловеще темнели серые облака. Лошадь под ним нервно вскинула голову, и от пронзившей его догадки по коже пробежал холодок.

   – Это не дождевые облака, – сказал один из даков. – Это дым…

   Неожиданный порыв ветра донес до них удушливый запах тлеющего дерева. Лошади зафыркали, однако не испугались, так как запах пожара был им знаком.

   – Приск, слезай с лошади, возьми двух человек и сходи посмотри, что там, – приказал Гай, сам удивляясь своему хладнокровию. Почему он не мчится к селению во весь опор? Сказалась железная выучка, или он просто боится увидеть то, что может предстать его глазам? Очень скоро разведчики вернулись.

   – Там побывали разбойники, командир, – доложил опцион; его морщинистое лицо застыло в неподвижности, словно каменное изваяние. – Думаю, те самые из Гибернии. Они уже ушли.

   – Кто-нибудь из жителей уцелел?

   Приск пожал плечами, и у Гая пересохло в горле.

   – Можно сказать, что здесь нам оказан теплый прием, только вот спать негде. Придется ехать дальше, – пошутил один из солдат, и остальные дружно расхохотались. Гай обернулся в их сторону, и смех застыл у солдат на губах. Молодой римлянин яростно пришпорил коня, и отряд в гробовом молчании двинулся за ним.

   Все так и было. Даже когда они выезжали из леса, направляясь к пригорку, где совсем еще недавно стояла усадьба Бендейджида, Гая не покидала надежда, что Приск ошибся. Но построек не было видно. Только на том месте, где прежде возвышалась трапезная, словно памятники, чернели обгорелые балки. А от дома, где его выхаживала Эйлан, осталось одно пепелище. Никаких признаков жизни. Соломенные постройки сгорают быстро.

   – Наверное, сильный был пожар, если даже в такой ливень все сгорело дотла, – заметил Приск.

   – Да, – тупо кивнул Гай, представляя, как малышку Сенару, Эйлан, всю семью Бендейджида дикари из Гибернии угоняют в плен. Эта картина сменялась еще более жутким видением: обугленные груды человеческих костей, разбросанные вперемежку с обгорелыми бревнами, которые прежде были домом. Он не может позволить, чтобы солдаты заметили его переживания. Гай надвинул на лицо капюшон и закашлялся, будто бы от дыма, который по-прежнему поднимался от тлеющих хозяйственных построек. Приск прав: после такого пожара живых не остается.

   – Пора ехать, – рявкнул Гай. – Нечего таращиться на эти головешки, если мы хотим дотемна найти ночлег! – Чтобы скрыть дрожь в голосе, он снова закашлялся. Интересно, что думает сейчас о нем Приск? Но опцион, бывалый солдат, хорошо представлял, что может испытывать молодой воин при виде разграбленного и сожженного селения.

   Приск бросил на Гая сочувственный взгляд и отвернулся.

   – Ступив на эту землю, мы обещали людям мирную, спокойную жизнь. И уж, конечно, мы обязаны защищать их от всякой нечисти. Ну ничего, мы настигнем этих негодяев, проучим их как следует, чтобы не лезли во владения империи. Жаль, что боги не придумали иного способа, как сделать мир цивилизованным. И это наш долг, потому что волею судьбы мы – солдаты, а не крестьяне, которые выращивают репу. Здесь жили твои друзья?

   – Я гостил здесь однажды, – выдавил из себя Гай. – Весной. – Хорошо хоть голос уже не дрожит.

   – Что ж, такова жизнь, – заметил Приск. – Сегодня живы, а завтра – в могиле. На все воля богов.

   – Да, – отозвался Гай, прежде всего чтобы прервать пустые разглагольствования своего заместителя. – Отдай приказ трогаться в путь. Нужно поскорее добраться до ближайшего города, чтобы люди не мокли под дождем.

   – Слушаюсь. В колонну стройся! – крикнул Приск. – Кто знает, может быть, обитатели этой усадьбы гостят у своих друзей. Такое тоже бывает.

   Отряд поскакал прочь от пепелища. Туман сгустился, снова полил дождь. Гай вспомнил, что незадолго до отъезда из Девы на базарной площади видел Синрика, а когда он гостил у Бендейджида, то слышал, что молодой британец собирался отправиться в какую-то школу воинов на севере, так что, скорей всего, Синрик жив. А вот смерть такого человека, как Бендейджид, не может остаться незамеченной. Гай подозревал, что у отца есть свои тайные источники информации. Наверняка он все точно будет знать. Гаю остается только терпеливо ждать, пока все выяснится.

   Молодой римлянин пытался успокоить себя. Приск прав. Усадьбу сожгли, но это еще не значит, что сами обитатели погибли или взяты в плен. Маири, скорее всего, вернулась к себе на хутор; Дида вообще не жила в доме Бендейджида, по крайней мере, в последнее время. А вот Эйлан… Вряд ли можно надеяться, что Эйлан, малышке Сенаре и доброй Рее удалось спастись. Сейчас Гай совершенно не думал о своей карьере, да и вся империя пусть горит синим пламенем.

   «Если бы тогда я увез Эйлан, она бы не погибла, – думал Гай. – Я должен был убедить отца или просто выкрасть ее…»

   Вдруг он вспомнил тот день, когда умерла его мать, и у него сдавило горло. Она лежала на смертном одре, холодная, неестественно бледная, а женщины причитали, склонившись над ее телом. Он тоже, завывая, причитал вместе с ними, но потом отец увел его из комнаты и сказал, что настоящий римлянин не должен плакать. А сейчас Гай оплакивал свою мать, оплакивал всех тех женщин, которые, хотя и совсем ненадолго, подарили ему счастливую возможность вновь почувствовать себя в уютном семейном кругу.

   Но солдаты не должны видеть, что он плачет Гай накинул на голову плащ, чтобы скрыть мокрые от слез щеки. Хорошо, если его спутники думают, что по его лицу стекают струи дождя.

Глава 9

   – Я хочу, чтобы здесь был мой муж, – капризно потребовала Маири, пробудившись от сна поздним утром на следующий день после родов. – Где Родри? Он защитил бы нас от этих людей…

   Эйлан только что вернулась со двора. Она назяблась на улице, и ей казалось, что в доме просто сказочно тепло. Девушка уже начала ощущать усталость после бессонной ночи. Бросив раздраженный взгляд на сестру, она подсела к очагу. Разбойники увели весь скот. Эйлан пришлось тащиться несколько миль под дождем через лес, чтобы попросить где-нибудь корову. У Маири молоко еще не пришло, и нечем было кормить малышку. Благодарение богам, что основное стадо паслось на летних выгонах, так что Маири не останется без приданого, если еще раз захочет выйти замуж. Но пока Эйлан не решалась заговорить об этом с сестрой.

   – Если бы Родри был здесь, коров бы не угнали!

   – Он наверняка полез бы драться с разбойниками, и ты так или иначе… – Девушка прикусила губу, ужаснувшись тому, что чуть не проговорилась. Она совсем забыла, что Маири еще ни о чем не знает… – Кейлин… – Эйлан умоляюще посмотрела на жрицу.

   – И ты все равно стала бы вдовой… – безжалостно закончила Кейлин, снимая с очага кастрюльку с теплым молоком.

   Маири вытаращила глаза.

   – Что вы такое говорите… – Взглянув на жрицу, Маири побледнела.

   – Я не хотела сообщать тебе сейчас, но при данных обстоятельствах это непозволительная роскошь. Римляне захватили Родри в плен, когда он пытался освободить людей, которых угнали на работы. Его казнили, Маири.

   – Неправда… ты все лжешь. Если бы он погиб, я бы чувствовала это! Лучше бы разбойники убили меня… Зачем ты им помешала, Кейлин? О-о, ну почему я не умерла! – Маири с рыданиями повалилась на перину. Заплакал младенец. Кейлин передала малышку Эйлан, а сама, склонившись над Маири, стала успокаивать ее.

   – Ну, будет, будет, теперь уж нечего слезы лить. У тебя два замечательных малыша, и ты должна вырастить их. Соберись с силами, Маири. Их нужно увести в безопасное место, пока снова не вернулись эти проклятые скоты!

   Маири, вытаращив глаза, резко вскочила. Потрясенная Эйлан, не зная, то ли плакать, то ли смеяться, отдала сестре дочку. Кейлин рассудила верно. Маири выплачет свое горе и поймет, что должна жить ради детей. Кейлин хорошо изучила женское сердце.

   Маири наплакалась и, от слез выбившись из сил, вскоре заснула. Вдруг с улицы донеслось хлюпанье лошадиных копыт по грязи. У дома всадник осадил лошадь. «Разбойники!» – в отчаянии подумала Эйлан. Но если это бандит, то почему он так тяжело и размеренно стучит в дверь? Сердце Эйлан заколотилось, как боевой барабан. Она отодвинула засов и, приоткрыв немного дверь, увидела у порога отца.

   Она сразу же подумала о Родри. Значит, отец приехал, чтобы сообщить Маири о смерти ее мужа? Родри был славным воином, и в семье Бендейджида к нему относились, как к родному сыну, а Эйлан он всегда почитал, как младшую сестренку, даже тогда, когда еще не был членом их семьи. Теперь, когда Маири знала о своей утрате, Эйлан тоже могла скорбеть вместе с сестрой.

   Девушка широко распахнула дверь. Бендейджид вошел, еле передвигая ноги, как будто был очень утомлен поездкой или вдруг сильно постарел. Шершавыми руками он обхватил дочь за плечи, долго, не отрываясь, смотрел ей в лицо.

   – Кейлин только что сообщила Маири о Родри, – тихо промолвила она. – Ты знал, что он погиб?

   – Знал, – с глубокой печалью в голосе отозвался Бендейджид. – Я надеялся, что это неправда. Боги покарают всех римлян за их злодеяния. Теперь ты понимаешь, Эйлан, почему я не мог позволить тебе связать свою жизнь с этим проклятым народом? – Он разжал руки и тяжело опустился на лавку возле очага.

   Римляне творили злодеяния, но Эйлан не верила, что Гай тоже способен на такое. Однако взглянув в суровое лицо отца, девушка промолчала.

   – Это еще не самое страшное горе, которое постигло нас. – Лицо Бендейджида вдруг исказила мучительная судорога, и Эйлан впервые по-настоящему испугалась. – Не знаю, как и сказать тебе об этом, Эйлан.

   – Возможно, я догадываюсь, какое известие ты принес, – послышался голос Кейлин. – Иногда я могу предвидеть события. В ночь перед отъездом из Лесной обители мне снилось пепелище, и я знала, что это сгорел ваш дом.

   Но потом я встретила здесь Эйлан и подумала, что, наверное, ошиблась. Сегодня ночью сюда приходили разбойники. Я знаю, что эти волки рыщут огромными сворами, и я испугалась. Значит, основная банда повернула на юг, а потом добралась и до вас?

   – Здесь были разбойники? – хриплым голосом переспросил Бендейджид, переведя свой взгляд на жрицу.

   – Их было не очень много, и мне удалось прогнать их.

   – Не знаю, как и благодарить тебя за то, что не все мои дети погибли!

   Не нужно быть ясновидящей, чтобы понять смысл этих слов, однако Эйлан не хотела верить тому, что слышала, – настолько это было ужасно. Она побледнела.

   – Отец…

   – Дитя мое, ну как мне сказать тебе об этом? Мне сообщили, что банда разбойников напала на усадьбу Конмора. Я взял своих людей и отправился к нему на помощь. Но разбойников оказалось слишком много. Кто мог предположить, что их не остановит даже такая погода? И когда мы уехали…

   – Значит, мама и Сенара погибли? – дрожащим голосом спросила Эйлан. В этот момент проснулась Маири. Она вскочила с постели и, отдернув занавеску, стояла пошатываясь, не сводя глаз с отца. Кейлин подошла к ней, а друид продолжал:

   – Надеюсь, что погибли. – Его лицо исказилось от боли. – Это лучше, чем жить в неволе за морем. Даже представить себе не могу, что их постигло такое бесчестье…

   – Значит, вы считаете, что для них лучше умереть, чем жить в рабстве? – тихим напряженным голосом спросила Кейлин.

   – Да, лучше, – в отчаянии воскликнул Бендейджид. – Лучше скорая смерть, пусть даже в огне, который перенесет их в мир вечных, чем всю жизнь потом терзаться воспоминаниями о гибели своих близких, как это теперь предстоит мне. Клянусь перед богами, эти чудовища кровью заплатили бы за их смерть и за мою тоже, если бы я был там!

   Бендейджид замолчал, переводя безумный взгляд с Эйлан на Маири. Старшая дочь неверной походкой шагнула к отцу. Бендейджид со стоном обнял обеих дочерей. Давясь от рыданий, Эйлан прижалась к сестре. Когда-то она находила утешение в объятиях отца, но от такого горя он не мог защитить ее.

   – Тело Сенары не было найдено на пепелище, – задыхаясь, произнес он, – а ведь ей еще не было и десяти лет…

   «Может, она все-таки жива…» – подумала Эйлан, но вслух этого не сказала.

   – Я ждал, когда подтвердятся слухи о гибели Родри, а потом собирался привезти Маири домой. Но теперь у меня нет дома. И я никого не могу защитить…

   – Наверное, ты действительно не можешь сейчас позаботиться о своих дочерях, – тихо заговорила Кейлин, – но твоему ордену это по силам. Маири с малышкой будут жить в Лесной обители, пока все не образуется. А я хочу просить тебя позволить Эйлан поступить в святилище послушницей.

   Бендейджид выпрямился и внимательно посмотрел на Эйлан.

   – Ты хочешь этого, дитя мое?

   – Да, – просто ответила девушка. – Если я не могу выйти замуж за любимого человека, то позволь мне отдать мою любовь Владычице. И я буду счастлива, ведь я мечтала о такой жизни с детства, когда еще не думала о замужестве.

   Впервые за все это время губы Бендейджида дрогнули в улыбке.

   – Что ж, твой дедушка будет доволен. Я не помышлял о подобной жизни для тебя, Эйлан, но, если это твое истинное желание, я очень рад.

   – Но что… – Эйлан проглотила готовый сорваться с ее губ вопрос. Как она могла забыть! Мать больше ничего ей не скажет. Но Бендейджид, очевидно, догадался, о чем хотела спросить его дочь. Он снова опустился на скамью у очага и закрыл лицо руками. Эйлан никогда не думала, что отец ее может плакать. Но когда он отнял руки от лица, по его щекам струились слезы.

   Сердце Эйлан разрывалось от горя, но слез у нее не было. «Узнав о том, что произошло с нашим домом, Гай, наверное, решит, что я погибла. Будет ли он оплакивать мою смерть?» Пусть лучше знает, что она погибла, но не предала его памяти. Хотя теперь это не имело никакого значения, – она станет жрицей Лесной обители. Сейчас она ни о чем больше не могла думать.

   – Мы отомстим за всех! – воскликнул друид, устремив взгляд на языки пламени в очаге. – Отомстим жестоко, как никто еще не мстил. Эти дикари пожалеют, что пришли в мой дом! Римляне – и те не позволяют себе подобного, и, чтобы отомстить, я готов принять помощь даже от них! А значит, будет война! То, что они сотворили, Эйлан, – это не просто насилие и убийство. Это святотатство. Они напали на дом друида, убили его жену и девочку, чьи отец и дед – друиды.

   Они разрушили святыню. Как могли они совершить такое злодеяние? Ведь северяне – родственный нам народ, я учился вместе с друидами из Эриу.

   – Наши народы воюют друг с другом, когда нет общего врага. Так было всегда, – хладнокровно заметила Кейлин.

   – Но ведь у нас есть общий враг, – воскликнул Бендейджид. – Разве мы все не против римлян?

   – Возможно, эти дикие племена и нас считают римлянами…

   Друид покачал головой.

   – Боги покарают их. А если этого не произойдет, бандитов накажем мы сами. Синрик мне как сын родной, и я не сомневаюсь, он отомстит за своих близких, когда узнает! Но сейчас он на северных островах. Ничего и никого у меня теперь нет, Эйлан, – только ты и Маири.

   «Да, – размышляла Эйлан, – у меня почти не осталось родных. И Дида тоже потеряла сестру. Обрадуется ли она, увидев меня в Лесной обители?»

   Но как бы там ни было, все решено, она станет жрицей. А род отца продолжат Маири, ее новорожденная дочка и сын. Эйлан страстно желала, чтобы дети Маири стали для отца утешением. Он не старый и, кто знает, может быть, женится еще раз, и у него будут дети. А скорей всего, Маири найдет себе мужа и народит ребятишек. Но сама Эйлан не подарит отцу внуков, ведь она уходит в Лесную обитель.

   Бендейджид поднялся, глядя на Кейлин из-под насупленных бровей.

   – Мне нужна твоя помощь, жрица. Мы должны призвать Синрика. Можешь ли ты вызвать его для меня? И согласна ли помочь мне в этом?

   – Смогу, с помощью Лианнон, – ответила Кейлин. – Она все равно должна об этом знать…

   – Твое умение мне понадобится также для того, чтобы отыскать бандитов, – прервал ее Бендейджид.

   – Это сделать нетрудно. Я видела тех, кто был здесь, и если твой дом сожгли не те же самые разбойники, все равно они из той же банды. Часть из них – каледонцы, другие – из Эриу, скотты.

   – Если и здесь были те же бандиты, значит, скотты сейчас на пути к морю, а каледонцы движутся обратно на север. – Бендейджид беспокойно зашагал по комнате, потом снова сел у очага. Кейлин принесла ему кружку эля, и друид стал жадно пить, не замечая, что вымочил всю бороду. Осушив кружку на едином дыхании, он опять повторил: – Нужно, чтобы Синрик вернулся домой, и как можно скорее. Он должен примчаться сюда быстрее, чем на коне. Ты владеешь магией, Кейлин, пошли ему весточку…

   – Хорошо, – ответила жрица. – Я останусь здесь с твоими дочерьми, а ты езжай к Лианнон, затем в Деву к архидруиду. Он тоже должен быть поставлен в известность.

   – Ты права. Ведь Рея была его дочерью, – сказал Бендейджид, рассеянно потирая лоб. – Может быть, он тоже что-нибудь посоветует.


   Весть о набегах разбойников быстро распространялась от селения к селению, от города к городу. Из уст в уста ее передавали странствующие торговцы, вестовые легионеров. Казалось, даже птицы разносят эту новость на крыльях.

   Спустя три дня после набега архидруид Арданос, выйдя утром из своего дома в Деве, услышал слева от себя карканье ворона. Это предвещало несчастье. Но он заслужил звание архидруида благодаря своей мудрости; он умел обхитрить римлян и победить инакомыслие в своем народе. Не в первый раз Арданос с сожалением подумал о том, что его могущество не беспредельно. Тут он увидел, что к нему направляется человек в забрызганной грязью одежде. Это был его зять, и, заглянув в полные скорби горящие глаза Бендейджида, архидруид и без предсказаний ворона понял, что случилась страшная беда.

   Немного оправившись от потрясения, вызванного сообщением Бендейджида, Арданос пошел к Мацеллию Северу. Тот немедленно потребовал объяснений у командующего II Вспомогательным легионом.

   – Эти разбойники, пришедшие из-за моря, совсем обнаглели, – сердито сказал Мацеллий. – Британцы тоже являются подданными Рима, и мы обязаны защищать их, как свой народ. Никто не смеет притеснять их, пока я жив. Семья одного друида, Бендейджида…

   – Он объявлен вне закона, – хмурясь, прервал Мацеллия командующий легионом. – Он вообще не имеет права появляться здесь!

   – Какое это имеет значение! Ты должен понять: Рим оставил здесь легионы, чтобы защищать весь народ, живущий в этой стране, – и римских граждан, и местное население, – настаивал Мацеллий. У него перед глазами стояло посеревшее от горя лицо Арданоса. Префект уважал этого старца. За долгие годы их знакомства Мацеллию ни разу не приходилось видеть, чтобы архидруид терял выдержку и самообладание. – Как можем мы требовать, чтобы они сложили оружие, если сами мы не в состоянии защитить их? С двумя легионами можно покорить всю Гибернию…

   – Возможно, ты и прав, но нам придется подождать, пока Агрикола покончит с новантами. Так было всегда, – завоевывая новые территории, следует прежде всего обеспечить безопасность новых границ. Когда наместником был Паулин, он уничтожил друидов на острове Мона, иначе они подняли бы мятеж в западной части страны. Теперь пришла пора проучить каледонцев, чтобы они не смели совершать набеги на земли бригантов. Очевидно, границы империи будут в безопасности только тогда, когда ее владения расширятся до Крайней Фулы, не раньше.

   – А пока все, что мы можем сделать, – это ускорить возведение новой крепости на побережье, – цинично рассуждал командующий, – и держать наготове один-два конных отряда на тот случай, если разбойники вновь где-нибудь объявятся. Если не ошибаюсь, твой сын выступил с отрядом на поиски тех бандитов? Вот и поручи ему это задание, когда он вернется. – Командующий фыркнул. – Мы покорили народ Британии, и никому, кроме нас, не дозволено притеснять их.


   Но на возведение крепости и подготовку военных операций требуется не один день. Задолго до того, как были выстроены бревенчатые стены и собран урожай, который не уничтожили дожди, Бендейджид вернулся в дом Маири, чтобы отвезти дочерей в Лесную обитель. Он привел с собой смирных мулов для Маири и детей. Моросил мелкий дождь. Эйлан с сыном сестры, тепло укутанные, тряслись на муле во главе процессии. Девушка не привыкла ездить верхом, и ей приходилось быть предельно внимательной, чтобы удерживать равновесие, тем более что впереди нее сидел малыш, который был крайне возбужден необычным приключением. До Лесной обители было не так уж далеко, но из-за непривычного способа передвижения Эйлан казалось, что путешествие длится целую вечность.

   Уже начинало темнеть, когда они въехали в ворота Лесной обители. Внутри огороженной стенами территории Эйлан увидела пять-шесть крупных построек. Кейлин сняла мальчика с мула и, прежде чем отвести Маири и детей в дом для гостей, указала Эйлан на большое здание из крепких бревен, с соломенной крышей, спускавшейся почти до земли.

   – Это Дом Девушек, – объяснила она. – Старшая над молодыми жрицами, Эйлид, предупреждена о твоем приезде; она встретит тебя там. Я приду позже, когда освобожусь. Сначала я должна увидеться с Лианнон и узнать, не нужно ли ей что-нибудь.

   На западе над самым горизонтом висела нарождающаяся луна – первая в жизни дочки Маири. Служанка впустила Эйлан в дом и повела ее по переходу. Девушка с удивлением осознала, что уже начинает скучать по сестре.

   Они дошли до каких-то ворот. Женщина открыла их, и Эйлан ступила во внутренний дворик. Она стояла перед длинным зданием, которое очень напоминало трапезную в усадьбе отца. Эйлан вошла в помещение, где было много незнакомых девушек. Все они с интересом разглядывали ее. Эйлан стала озираться по сторонам, чувствуя себя покинутой и одинокой. Служанка, доведя ее до двери зала, нуда-то ушла. Помещение показалось девушке огромным, в воздухе витал слабый аромат душистых трав. Одна из жриц выступила вперед.

   – Меня зовут Эйлид, – представилась она.

   – А где моя родственница Дида? – беспокойно спросила Эйлан. – Я думала, что увижу ее здесь.

   – Дида прислуживает Лианнон. Они сейчас живут в уединении, потому что Лианнон готовит себя к празднику Лугнасад[7], – объяснила жрица. – Она твоя двоюродная сестра? Я бы сказала, что вы родные сестры. Или даже близнецы… Кейлин просила меня позаботиться о тебе, так как сама она сейчас помогает Лианнон. Она говорила, что ты очень красивая, и это правда.

   Эйлан, краснея от смущения, опустила глаза. Жрица и сама была очень красивая девушка. У нее были короткие вьющиеся светлые волосы, и при свете лампы казалось, что ее лицо обрамляет едва заметный золотистый ореол. Одета она была так же, как и все остальные юные жрицы, – в платье из некрашеного льна, повязанное в талии зеленым плетеным поясом. Покидая стены Лесной обители, жрицы обычно облачались в темные одежды.

   – Ты, наверное, очень устала, – дружелюбно сказала Эйлид. – Садись к огню, дитя, погрейся.

   Эйлан послушно подошла к очагу. Видя вокруг себя столько незнакомых лиц, она немного растерялась. Прежде девушка не задумывалась о том, что ожидает ее в Лесной обители. Теперь же она пыталась представить, как будет жить здесь, и спрашивала себя, не придется ли ей всю жизнь жалеть о своем решении.

   – Не бойся нас, – услышала Эйлан позади себя чей-то низкий голос. К ней обращалась высокая дородная жрица с рыжеватыми волосами. – Нас гораздо меньше, чем тебе кажется. Ты бы видела меня, когда я впервые попала сюда. Я озиралась по сторонам и рыдала, как дикарка. Меня зовут Миллин. Я живу здесь уже лет пять или шесть и теперь даже не представляю для себя другой жизни. Здесь у меня есть подруги, и у тебя они скоро будут. Это только поначалу мы кажемся тебе странными. – Она сняла с Эйлан накидку и отложила в сторону.

   – Кажется, Лианнон хотела поговорить с тобой, – сказала Эйлид. – Пойдем, я отведу тебя. – Они пересекли внутренний дворик, где шумел ветер, и подошли к домику, стоявшему в стороне от остальных построек. Эйлид постучала. Почти сразу же они услышали чьи-то шаги, и в дверь выглянула Кейлин.

   – Эйлан? Входи, дитя мое, – пригласила она, жестом подзывая кого-то из глубины комнаты. – Дида, видишь, вот я и привела к тебе Эйлан.

   – Вижу, – отозвалась Дида, выходя из полумрака навстречу Эйлан. – Мой отец, архидруид, здесь, и Бендейджид тоже. Так что, можно сказать, почти вся семья в сборе. – Она рассмеялась, и Эйлан подумала, что ей еще не приходилось слышать более циничного смеха. – И если Бендейджид настоит на своем, то и Синрик скоро явится сюда. Я слышала, они хотят воспользоваться твоим даром ясновидения, Кейлин.

   – Или твоим, – ответила Кейлин. Дида усмехнулась. Эйлан с удивлением отметила, что эти две женщины недолюбливают друг друга, хотя и не могла понять, чем это вызвано.

   – Думаю, они знают, какого ответа от меня ожидать, – сказала Дида. – Я согласна отыскать для них Синрика, но делать предсказания для Лианнон, чтобы она, как марионетка римлян, послушно донесла…

   – Во имя Великой Богини, какой хочешь богини, замолчи, дитя мое, – приказала Кейлин, услышав, что где-то поблизости хлопнула дверь. – Что это? Кто здесь?

   – Всего лишь его святейшество, мой отец, – проворчала Дида, – и величайшая жрица Лесной обители, которая послушно предсказывает то, что он желает.

   – Замолчи, мерзкое создание, – шикнула на нее Кейлин. – Не святотатствуй.

   – Это вы все святотатствуете, и я не желаю в этом участвовать, – отпарировала Дида. – Возможно, они хотят использовать дар ясновидения, чтобы наверняка направить римлян против тех, кого считают опасными для себя. И если это так, то как ты поступишь, Кейлин?

   – Я сделаю то, что прикажет мне Лианнон, – резко ответила Кейлин. – Мы все выполняем ее повеления.

   Кейлин пыталась образумить Диду, смягчить ее ярость, но та злилась еще больше. Дида всегда была остра на язык, но таких язвительных слов Эйлан от нее никогда не слышала.

   – Я знаю, ты хочешь, чтобы мы думали… – начала возражать Дида.

   Кейлин покраснела от гнева, однако продолжала увещевать Диду, не повышая тона:

   – Ты прекрасно понимаешь: неважно, что думаешь ты или что думаю я. Мы обязаны повиноваться Верховной Жрице, и я исполню ее волю.

   – Если только это ее воля, – уже более спокойно отозвалась Дида. – Но в нынешних условиях каким образом можно исполнить волю Лианнон, даже если предположить, что ее воля предначертана свыше? Да и вообще, есть ли у нее своя воля?

   – Дида, все это я уже слышала, – устало проговорила Кейлин. – Но разве это такое уж зло, если мы вызовем Синрика, чтобы он мог оплакать смерть своей приемной матери?

   – Мы могли бы сделать это несколько недель назад, – возразила Дида.

   – Возможно, но тебя – и меня – попросили всего лишь вызвать его, – повторила Кейлин. – Почему ты так упрямишься?

   – Потому что я, в отличие от тебя, понимаю: нами хотят воспользоваться, чтобы заставить Синрика выступить на стороне Рима. А его всю жизнь учили ненавидеть римлян, и сам Бендейджид скорее умер бы, чем согласился бы на такое. Разве ты не знаешь, что именно ради Синрика Бендейджид пошел на то, чтобы его объявили вне закона?

   – Во имя Великой Богини, заклинаю тебя! Я тоже кое-что знаю и о Синрике, и о Бендейджиде, – вспылила Кейлин. – И поверь мне, о римлянах тоже. Во всяком случае, я дольше живу под их игом, чем ты. И уверяю тебя, никто не посягает на ваши с Синриком драгоценные принципы долга и чести. Или ты думаешь, что кроме тебя во всей Британии никто не знает, чего хочет Синрик?

   – Мне известно достаточно… – продолжала огрызаться Дида, но Кейлин грубо остановила ее:

   – Замолчи, нас могут услышать. Да и Эйлан, наверное, мы совсем сбили с толку своими разговорами…

   Лицо Диды смягчилось.

   – И то верно. Хорошо же мы привечаем ее. – Она подошла и Эйлан и обняла ее. Девушка понимала, что ей не следует выражать свое несогласие, иначе Дида опять начнет спорить.

   В это время дверь во внутренние покои отворилась, и к ним вышла Лианнон.

   – Вы что, ссорились, дети мои?

   – Да нет, матушка, – поспешно ответила Кейлин. И Дида почти тут же добавила:

   – Нет, Святая Мать. Мы просто приветствовали новоприбывшую послушницу.

   – Ах, да. Я слышала, что к нам должна приехать Эйлан, – сказала Лианнон, обратив свой взор на юную девушку, которая молча стояла между Кейлин и Дидой. У Эйлан гулко забилось сердце при виде женщины, которую последний раз она созерцала в образе богини у праздничных костров.

   – Так, значит, ты и есть Эйлан? – У Лианнон был приятный голос, но не звучный, а как бы истощенный за долгие годы, в течение которых Верховная Жрица служила глашатаем воли Великой Богини. – Ты и впрямь очень похожа на Диду. Наверное, тебе уже надоело слышать это. Однако нам следует придумать, как различать вас. – Она улыбнулась, и у Эйлан вдруг возникло странное ощущение, будто старая женщина нуждается в ее защите.

   Девушка испуганно жалась к двери. Лианнон протянула к ней руку.

   – Проходи, дитя мое. Твои отец и дедушка тоже здесь. Что же в этом удивительного, думала Эйлан, ведь отец сам привез ее в Лесную обитель. Значит, он живет вместе со жрецами?

   Лианнон ласково взяла девушку под руку и повела ее в соседнюю комнату.

   – И вы идемте, – мелодичным голосом пригласила она двух жриц. – Нам понадобится ваша помощь.

   Комната, куда ввели Эйлан, показалась девушке очень маленькой – очевидно, потому, что в ней было много людей. В центре стояла жаровня, от которой густыми клубами к потолку поднимался дым. На ней жгли травы, и от запаха, окутавшего тесное помещение, у Эйлан закружилась голова. Она подумала, что задохнется в этой наполненной дымом комнате, где собралось столько людей.

   Однако через минуту головокружение прошло, глаза привыкли к незнакомой обстановке, и она увидела отца. Почти месяц миновал со дня гибели его жены и дочери. За это время скорбь иссушила лицо Бендейджида. Он выглядел сейчас таким же старым, как и Арданос.

   Архидруид стоял у жаровни и что-то бросал в огонь. Взглянув на вошедших женщин, он сказал:

   – Вот мы все и собрались. А я опять в растерянности: кто из вас кто?

   Эйлан молчала, ожидая, что ему ответит кто-нибудь из старших.

   – Нас не так уж трудно различить, отец, – без смущения заговорила Дида. – Эйлан еще не выдали платье жрицы.

   – Так, значит, только так я и могу отличить свою дочь от внучки! Что ж, наверное, мне просто мешает дым. Но все же вы слишком похожи друг на друга, меня это смущает, – шутливо заметил старый друид. – Как видишь, Эйлан, ты прибыла сюда в печальный для нас час. Мы должны призвать на наш совет Синрика, и поскольку вы росли вместе, то с твоей помощью это будет легче сделать. Ты готова, Кейлин?

   – Как скажет Лианнон, – бесстрастно проговорила Кейлин.

   – Я согласна, – ответила Верховная Жрица. – Не знаю, как все сложится, но Синрик должен знать о смерти своей приемной матери и о постигшем наших людей новом несчастье. Римляне – не единственные наши враги…

   – Интересно, смог бы ты сказать сейчас такое Маири, отец? – холодно процедила сквозь зубы Дида.

   – Успокойся, дитя мое, – ответил Арданос. – Ты можешь думать что угодно, но Мацеллий Север – порядочный человек. Когда я сообщил ему о случившемся, он был так разгневан, будто сожгли его собственный дом.

   – Сомневаюсь, – пробормотала Дида себе под нос, так что ее слова расслышали только Кейлин и Эйлан.

   Старый друид бросил на нее хмурый взгляд и сказал:

   – Кейлин, дитя мое…

   Кейлин, посмотрев на Лианнон, подошла к шкафу и взяла небольшую серебряную чашу, простую по форме, но снаружи украшенную гравировкой тонкой работы. Налив в нее из кувшина воду, она поставила чашу на стол. Арданос пододвинул к Кейлин треногий табурет. Жрица села за стол, рядом с ней на резном стуле устроилась Лианнон.

   Арданос жестом приказал Кейлин отойти в сторону.

   – Подожди, – промолвил он. – Дида, ты – самый близкий Синрику человек. Ты и должна смотреть в воду, чтобы вызвать его образ.

   Дида покраснела, и у Эйлан мелькнула мысль, что она все-таки откажется. Дида всегда была смелее и решительнее, чем она. А может, дедушка опять перепутал их? Арданос смотрел на Эйлан, затем перевел взгляд на Диду.

   – Вы были помолвлены, – снова заговорил он. – Прошу тебя, дитя мое… – Эйлан никогда прежде не слышала столько нежности в голосе Арданоса. – Ради твоей сестры сделай это, прошу тебя. Ты еще не родилась, когда она усыновила его.

   «Он играет на наших чувствах, как на струнах своей арфы», – подумала Эйлан. Однако Дида не могла не откликнуться на нежность, прозвучавшую в голосе отца.

   – Как прикажешь, отец, – пробормотала она и села на табурет перед чашей.

   – Итак, – начал Арданос, – мы собрались здесь, в этом охраняемом освященном месте, чтобы призвать Синрика, приемного сына Бендейджида. Все вы из ныне живущих близких ему людей должны вызвать в памяти его образ и присоединить зов своих сердец к моим заклинаниям. – Он ударил жезлом о пол, и Эйлан услышала мелодичный звон серебряных колокольчиков.

   – Синрик, Синрик, мы зовем тебя! – неожиданно огласил комнату мощный голос барда. Эйлан зажмурилась: ей показалось, что в комнате потемнело и вся фигура Арданоса засветилась, – но не потому, что он был в белом одеянии. – Могучий сын наш, любимый сын, откликнись на зов своих близких… Славный воин, сын Воронов, заклинаю тебя силами земли, дуба и огня, явись к нам!

   Эхо его звучного голоса растворилось в темноте, и в комнате слышалось только тяжелое дыхание Диды: она втягивала полные легкие благовонного дыма и с шумом выпускала воздух. Эйлан пыталась сдержать душивший ее кашель. У нее кружилась голова, хотя она находилась несколько поодаль от жаровни, на которой жгли душистые травы. Она с трудом представляла, как Дида еще не теряет сознания, недвижно сидя перед чашей и глядя на воду.

   Только теперь девушка заметила, что Дида была с распущенными волосами, которые длинными прядями обрамляли чашу во всех сторон. Собравшиеся широким кольцом окружили стол. Эйлан хорошо видела чашу с водой. Дида начала едва заметно раскачиваться из стороны в сторону, и у Эйлан по телу побежали мурашки. А может, это она сама раскачивается? Или движется земля? Очертания предметов и фигуры людей вокруг стали расплываться перед глазами. Эйлан заморгала, пытаясь сосредоточить взгляд. Единственное, что она видела сейчас четко, – это поверхность воды в чаше.

   Вода медленно покрывалась какой-то мутной рябью, потом забурлила серыми всплесками, которые почти сразу же обратились в черноту, и вдруг стала прозрачной. Эйлан судорожно глотнула воздух: из воды на нее смотрело знакомое лицо – лицо Синрика, ее молочного брата.

   Дида тихо вскрикнула, затем заговорила, спокойно, четко произнося каждое слово, как будто обращалась к ному-то на другом конце земли.

   – Синрик, ты должен явиться сюда. На этот раз нас постигла беда не от римлян. Люди с севера сожгли твой дом, убили мать и сестренку. Возвращайся на землю ордовиков. Твой приемный отец жив, и ему нужна твоя помощь.

   Спустя несколько минут лицо Синрика исчезло, и вода в чаше опять забурлила темной рябью. Дида подняла голову и, несколько ошеломленная, ухватилась за край стола, чтобы не упасть.

   – Он приедет, – промолвила она. – Если повезет с погодой и дороги не размыты, он будет здесь через несколько дней.

   – Теперь нам нужно узнать, где находятся варвары, которые сожгли наш дом, – сказал Бендейджид. – Если ты не очень устала, дитя мое, постарайся выведать, где мы можем их найти и наказать…

   – Этого я не стану делать, – отказалась Дида. Она еще не убрала с лица длинные пряди волос. – Вы, конечно, можете заставить меня, но пусть лучше вам поможет Кейлин. Не я, она захотела, чтобы мы вступили в союз с римлянами. И если ты воспользуешься своей властью, я никогда не прощу тебе этого.

   – Но, дитя мое…

   – О, я прекрасно понимаю, что это необходимо. Вы использовали мой дар, чтобы призвать сюда Синрика. Как вы могли?

   Кейлин взяла чашу и выплеснула воду за дверь. С улицы пахнуло свежестью. Стояла теплая летняя ночь, но Эйлан вскоре почувствовала, что замерзает. Кейлин наполнила чашу чистой водой и недвижно склонилась над ней.

   На этот раз потребовалось больше времени, прежде чем они увидели в чаше вызываемые образы. Вода долго бурлила. Напряженное лицо Кейлин побелело. И вдруг она заговорила, тихо, изможденно, словно на последнем издыхании.

   – Пожалуйста. Смотрите.

   Что увидели в чаше другие, Эйлан не знала. Но как только исчезла рябь, ее глазам предстала маленькая картинка: бандиты ворвались в дом Маири и застыли на пороге как вкопанные. Разбойники были одеты в рваное пестрое тряпье. Некоторые из них держали в руках мечи, которых Эйлан в ту ночь не заметила; другие были с копьями. Картина была настолько четкой и ясной, что девушка даже разглядела, как блестят в их спутанных рыжих бородах и длинных волосах капли дождя. Мужчины склонились над чашей, заслонив от Эйлан вызванные образы, но эта картина навеки запечатлелась в ее воображении, и она знала, что до конца своих дней будет помнить увиденное до мельчайших подробностей.

   В памяти всплыл образ Кейлин: вот она кинулась к очагу и, зачерпнув ладонями горящие угли, стала швырять их в ночных пришельцев. Наверное, и отец и дедушка увидели в чаше то же, что и она. Бендейджид стиснул зубы, лицо его застыло в напряжении.

   – Это Рыжий Райан, – процедил он. – Да будет проклят его меч и тень его! Они еще на побережье…

   – Так тому и быть. Пусть и мои проклятия падут на их головы, – шевельнувшись на своем стуле, заговорила Лианнон. – Слушайте мой наказ: наш народ вместе с римлянами должен отомстить им.

   Бендейджид начал что-то говорить, но Лианнон жестом приказала ему молчать.

   – Довольно. Я все сказала. А теперь идите. Да свершится то, что видела Кейлин и что провозгласила я. Вы настигнете Рыжего Райана на побережье.

   – Владычица, откуда ты можешь это знать?

   – Разве ты забыл, что мы, жрицы, можем повелевать ветрами? – спросила Лианнон. – Не будет им попутного ветра, и вы успеете их настигнуть. Вам достаточно такой помощи?

   – Да, и мы отомстим этим негодяям, раз мы вынуждены сделать это, – торжественно заявил Бендейджид. – Я поклялся, что вступлю в союз даже с римлянами, если они помогут нам, хотя я ненавижу их. Но нам нужна их помощь, чтобы навсегда изгнать с берегов нашей земли этих бандитов и убийц.

   Дида глубоко вздохнула.

   – Вы дождетесь Синрика?

   – Это будет зависеть и от того, что скажет Мацеллий, – немного помолчав, неохотно ответил Бендейджид.

   Лианнон перевела взгляд на Эйлан.

   – Да что же это мы? Наша новая послушница окоченела от холода, – сказала она. – Где твой плащ, дитя мое?

   – Я оставила его в другом доме, у жриц, – едва слышно прошептала Эйлан, безуспешно пытаясь сдержать сотрясавшую ее дрожь.

   – Тебе нужно как можно скорее лечь в постель. Травы уже сгорели, иди к жаровне, погрейся. Кейлин сейчас освободится и отведет тебя в спальное помещение для послушниц. Она даст тебе ночное белье и платье жрицы.

   – Это правильно, – вмешался в разговор Арданос. – Нам тоже пора идти.

   Лианнон подвела Эйлан к огню, и вскоре девушка перестала дрожать. Но внутри у нее все трепетало. Кейлин обняла Эйлан одной рукой.

   – Это пройдет, дитя мое, поверь мне. Потусторонний мир отделен от нас полосой ледяного холода. Я чувствовала, что ты сопровождала меня в этом путешествии, хотя я и не думала брать тебя с собой. Постараемся, чтобы в следующий раз подобного не случилось.

   Бендейджид закутался в плащ, но прежде чем выйти вслед за Арданосом, подошел к Эйлан.

   – Дочка. – Он кашлянул, встретив взгляд девушки. – Не знаю, когда снова увижу тебя. Но здесь ты в безопасности, и это меня утешает. Да ниспошлет тебе Великая Богиня свое благословение. – Он обнял дочь.

   – Я буду молиться, чтобы Она охраняла тебя, отец, – тихо промолвила Эйлан; к горлу подступил комок.

   Бендейджид коснулся лба дочери в том месте, где из-под ленты выбивались пушистые завитки волос.

   – У твоей матери волосы были точно такие же, – прошептал он, быстро поцеловал девушку в лоб и ушел. Эйлан сморгнула набежавшие на глаза слезинки.

   – Что ж, одно дело мы сделали, да и действительно уже поздно, – с облегчением произнесла Кейлин. – Эйлан, ты хочешь еще о чем-нибудь спросить меня? – Она подошла к девушке и порывисто обняла ее. – Если ты уже согрелась, то пойдем, я отведу тебя к послушницам, покажу, где ты будешь спать.

   Вместе с Кейлин Эйлан вышла во внутренний дворик, который отделял жилище Лианнон от большого дома, где ее по приезде в Лесную обитель встретили жрицы. На улице было ветрено. Спустя годы, когда она уже знала каждый уголок в этом святилище, как родной дом, Эйлан с удивлением вспоминала, какой огромной показалась ей территория Лесной обители в первый вечер.

   Эйлид и еще несколько женщин по-прежнему находились в зале, где Эйлан познакомилась со жрицами. Они с любопытством взглянули на девушку, но Кейлин жестом приказала им молчать.

   – Мы пока не можем требовать, чтобы ты дала обет, – обратилась она к Эйлан. – Но ты должна пообещать, что в течение первого года будешь строго следовать определенным правилам. – Кейлин стояла прямо, расправив плечи; лицо ее вдруг изменилось. Эйлан настороженно наблюдала за жрицей, недоумевая, чего же от нее потребуют.

   – Прежде всего ответь, по своей ли воле ты пришла к нам? Тебя не принуждали, не запугивали, заставляя уйти в Лесную обитель?

   Эйлан в изумлении смотрела на нее.

   – Ты же знаешь, что ничего такого не было.

   – Не болтай лишнего, таков порядок. Мы должны услышать это от тебя самой.

   – Хорошо, – согласилась девушка. – Я пришла сюда по своей воле. – «Глупо спрашивать об этом, – думала Эйлан. – Интересно, Диде тоже задавали такой вопрос? И что же она ответила?»

   – Ты обещаешь, что к каждой женщине в этом жилище ты будешь относиться, как к своей сестре, матери, дочери, как к своим родным?

   – Обещаю. – Матери у нее больше нет, и, если она даст пожизненный обет, дочери у нее тоже не будет.

   – Ты обещаешь, что будешь послушно исполнять все законные распоряжения старших жриц, живущих здесь, и что ты не позволишь себе близости ни с одним мужчиной… – Кейлин на мгновение умолкла и, нахмурившись, добавила: – Кроме Царя Лета, если он выберет тебя.

   Эйлан улыбнулась.

   – Клянусь во всем повиноваться старшим жрицам, и мне совсем не трудно отказаться от близости с мужчиной. – «Раз уж мне запрещено любить того, кто мне дорог»

   Кейлин кивнула.

   – Так тому и быть, – закончила она. – Именем Великой Богини, которая едина во множестве имен своих, объявляю, что отныне ты принята в Ее святилище.

   Кейлин обняла Эйлан, и остальные женщины последовали ее примеру, по очереди подходя к ней. Когда отошла последняя жрица, Эйлан заметила, что щеки ее мокры от слез. У девушки было такое чувство, будто она вновь обрела всех своих родных.

   Кейлин накинула плащ на плечи Эйлан и по крытой соломой галерее повела ее к круглому зданию. В помещении по стенам стояло около десятка лежанок, но в отличие от широких и мягких лож, что стояли в доме отца, это были просто узкие топчаны. Несколько женщин уже спали. Подойдя к крайней от входа лежание, Кейлин отдернула полог. Две девушки проснулись и, сонно потирая глаза, сели, потом опять легли.

   – Вот твое ложе, – шепотом сказала Кейлин, помогая Эйлан надеть белую сорочку из грубой материи, которая оказалась чуть велика. – Перед рассветом тебя разбудят, и ты вместе с другими жрицами выйдешь в рощу встречать восход солнца. С тобой мы не будем видеться некоторое время. Я должна помочь Лианнон подготовиться к обрядовым церемониям, посвященным полнолунию. Вот платье, которое ты завтра наденешь. – Кейлин вытащила стопку одежды из стоявшего рядом с кроватью сундука.

   Эйлан залезла на узкую лежанку, и жрица, подоткнув с боков толстое одеяло, чтобы было теплее, наклонилась и обняла девушку на прощание. Эйлан, сев на постели, крепко прижалась к Кейлин.

   – Главное, помни, что все мы рады тебе, – сказала жрица. – И Дида тоже. Сейчас ей тяжело, но придет день, когда она возблагодарит судьбу за то, что ты живешь здесь.

   Она поцеловала Эйлан в лоб.

   – Завтра кто-нибудь из девушек – скорее всего, Эйлид – поможет тебе облачиться в одеяния жрицы. День или два она будет повсюду сопровождать тебя и расскажет, что ты должна делать.

   Эйлан легла на подушку. Простыни казались жесткими, от них исходил запах трав.

   – Чем пахнут простыни? – поинтересовалась девушка; ей хотелось, чтобы Кейлин побыла с ней еще немного.

   – Лавандой. После стирки мы перекладываем белье лавандой.

   Ответ Кейлин озадачил Эйлан, но потом она решила, что ничего удивительного в этом нет. Ведь жрицы – женщины, почти такие же женщины, как и те, среди которых она жила в усадьбе отца. Вполне естественно, что они, как простые смертные, стирают белье и собирают травы. И она тоже научится всему этому.

   – А теперь спи и ни о чем не беспокойся, – тихо проговорила Кейлин. – Очень хорошо, что ты решила жить с нами. Мне кажется, тебе уготована особая судьба.

   Ни Кейлин, ни сама Эйлан не знали тогда истинного смысла этого пророчества.

Глава 10

   – Как вы думаете, почему мы не раскрываем людям названия сильнодействующих целебных трав? – обратилась к сидящим под дубом девушкам старая Латис, держа в руке стебелек наперстянки. Она была самой старшей из жриц-наставниц, обучавших послушниц науке собирания трав.

   – Чтобы они приходили за помощью к нам и уважали жриц? – предположила одна из девушек.

   – Их уважение нужно заслужить, дитя мое, – строго заметила Латис. – Если люди не разбираются в травах, то это еще не значит, что их можно одурачить. Нет, причина гораздо глубже. Сильнодействующее снадобье способно не только излечить от болезни, но и навредить, если не уметь правильно им воспользоваться. Например, наперстянка помогает работать больному сердцу, но при неумеренном употреблении этого снадобья сердце пустится вскачь, словно напуганная лошадь, и в результате не выдержит такой нагрузки и разорвется. Целитель должен принимать верные решения.

   Эйлан, наморщив лоб, слушала старую жрицу. Она никогда не думала, что растения могут нести в себе зло. Много лет спустя, перебирая в памяти годы, проведенные в Лесной обители, Эйлан не раз задавалась вопросом, какой жизни она ожидала для себя в этом святилище. Наверное, она предполагала, что будет проводить дни в тишине и покое, окруженная атмосферой таинственности, и даже была готова к тому, что иногда ей придется скучать. Она знала, что должна будет многому учиться, но никак не ожидала, что сами занятия окажутся настолько интересными.

   Но вот ночи тяготили ее. Первые несколько месяцев она часто видела во сне Гая. Иногда ей снилось, что он скачет куда-то с отрядом всадников или упражняется в искусстве владения мечом. Временами она даже слышала посылаемые им гневные проклятия, когда его клинок врезался в деревянный столб, вытесанный в форме человеческой фигуры. «Это за Сенару, а это за Рею. А вот это за Эйлан!» К концу тренировки лоб его лоснился от пота, а по щекам текли слезы.

   Эйлан просыпалась и плакала, терзаемая его страданиями. Теперь она поняла, что и ушедшие из этого мира тоже тяжко страдают, зная, как скорбят по ним живущие. Она хотела послать Гаю весточку, сообщить ему, что жива и здорова, но это было невозможно. А потом ее осенила догадка: Гай и в самом деле считает, что она умерла. Что ж, чем скорее он смирится с ее смертью, тем лучше для них обоих.

   В те первые месяцы жизни в Лесной обители Эйлан была не единственной ученицей; вместе с ней занятия посещали и другие послушницы. Почти целыми днями она зубрила каноны учения друидов – ведь истины богов нельзя записывать. Это столь же кощунственно, как и поклоняться богам в храме, возведенном человеком. Правда, порой девушку одолевали сомнения. Она не понимала смысла подобного запрета – возможности человека не беспредельны, и память тоже. С другой стороны, она не раз поражалась тому, какими обширными знаниями обладают ее наставницы. Многое из того, что было известно предкам, кануло в небытие после гибели друидов на острове Мона, однако не все было утрачено навечно. Арданос, например, помнит до единого слова каждую строчку Закона древних.

   Эйлан нравилось жить среди жриц. Ближе всех она сошлась с Эйлид и Миллин, с теми самыми девушками, которые по-доброму приветствовали ее в первый вечер, когда она с отцом приехала в Лесную обитель.

   Эйлид была несколько старше, чем выглядела; она с детских лет жила в Лесной обители. Миллин была почти одного возраста с Эйлан. И еще она подружилась с женщиной по имени Селимон. Ей было около сорока лет. Она обучала молодых жриц, а также вела службу во время некоторых менее значительных ритуалов.

   Эйлан должна была в первую очередь заучить последовательность исполнения обрядов, в которых участвовали девушки-послушницы. Если во время обряда кто-нибудь из учениц допускал ошибку, всю церемонию начинали сначала. Два или три раза заминка произошла по вине Эйлан. Девушка очень расстраивалась из-за своих промахов, но Миллин уверила ее, что ни одной послушнице не удавалось избежать ошибок.

   Эйлан также изучала движения луны и звезд. Ночами она по многу часов лежала в специально отведенном уголке дворика между Миллин и Эйлид, наблюдая Большую Медведицу, покачивавшуюся возле Полярной звезды. Она видела торжественное шествие далеких светил, которые то появлялись, то снова исчезали с ночного неба, восхищалась вспышками северного сияния. Но больше всего Эйлан была изумлена, когда узнала, что Земля движется вокруг Солнца. Эти ночные бдения были самыми увлекательными из всех занятий, на которых она познавала мудрость жизни в течение первых лет своего пребывания в Лесной обители. Она испытывала необъяснимое блаженство, когда, тепло укутанная, лежала на сырой от росы траве и слушала плывущий над ними в темноте голос Кейлин, которая нараспев рассказывала им о звездах.

   Иногда Эйлан охватывало желание научиться подыгрывать поющим на музыкальном инструменте. С Кейлин она виделась редко, но однажды, когда ей дозволили побыть немного со жрицей, та объяснила девушке, что женщины не играют на арфе во время обрядовых церемоний.

   – Но почему? Ведь у нас есть женщины-сказительницы. Вот Дида, например? И ты тоже играешь на арфе, разве я не права?

   Погода стояла теплая, и в Лесную обитель из рощи доносились звуки арфы. Это упражнялся кто-то из молодых жрецов, обучавшихся в школе друидов, которая находилась неподалеку, на другом краю поля. Струны арфы не подчинялись неудачливому музыканту. Но арфа такой инструмент, что звучит красиво даже в неумелых руках, думала Эйлан. Хотя молодому жрецу и не удавалось извлечь стройной мелодии, каждая нотка взлетала ввысь чистым и ясным звуком.

   – У меня лира. Это был первый подарок, который сделала мне Лианнон. Я уже много лет играю на ней, так что никто не смеет возражать. А у Диды удивительные музыкальные способности. – В темных глазах Кейлин вспыхнули и тут же погасли яркие огоньки.

   – Все равно это неразумно. Почему мне нельзя играть на арфе? – спросила Эйлан. Может, она и не стала бы виртуозной исполнительницей, но уж во всяком случае играла бы получше, чем тот бедняга-жрец, который даже не замечает, что за долгие часы упражнений у него совсем расстроился инструмент.

   – Конечно, неразумно, – согласилась Кейлин. – Многое из того, что делают жрецы, противоречит здравому смыслу, и они это знают. Именно поэтому мне не позволят стать преемницей Лианнон. Арданос догадывается, что мне это тоже известно.

   – А ты хочешь быть Верховной Жрицей? – поинтересовалась Эйлан, изумленно глядя на Кейлин.

   – Да хранят меня боги, – с искренней горячностью воскликнула жрица. – Я не смогу заставить себя безропотно подчиняться воле жрецов. Я буду бороться с ними – а это все равно что пытаться лбом пробить стену. Мужчины не любят делиться властью. С приходом римлян, как мне кажется, они еще крепче стали держаться за власть. Они хотят, чтобы только им принадлежало право брать в руки оружие, играть на арфе и все остальные права. Вот только рожать в муках детей, потеть у кухонного очага и изнывать от усталости у ткацкого станка – эти привилегии они охотно предоставляют женщинам. Осмелюсь утверждать, что они готовы даже провозгласить, будто женщины не имеют права служить богам, только кто же им поверит? Но почему ты хочешь научиться играть на арфе?

   – Потому что я люблю музыку, а петь не могу, – ответила девушка.

   – Голос у тебя тихий, но очень приятный. Я ведь слышала, как ты поешь.

   – Дедушка говорит, что по сравнению с Дидой я квакаю, как лягушка, – с грустью промолвила Эйлан. – У нас в доме всегда пела только Дида.

   – Думаю, он ошибается, но на этот раз я не стану оспаривать его мнение. Даже я не могу не согласиться, что он один из величайших бардов. У Диды прекрасный голос; возможно, она унаследовала его от Арданоса. В сравнении с ней, дитя мое, мы все квакаем, как лягушки, так что не горюй. Пусть Дида поет лучше, но тебе никто не запрещает выучить сказания о богах. И мне кажется, ты без труда освоишь мастерство заклинательницы. Истинно красивые голоса – большая редкость, даже среди бардов.

   Эйлан и в самом деле научили многим заклинаниям (их тоже пришлось запоминать наизусть), и еще ей доверили тайну самых простых Магических Заклинаний, хотя она не прожила еще и года в Лесной обители.

   Однажды Эйлан разучивала песнопения под руководством Кейлин, и жрица вдруг спросила ее:

   – Ты помнишь ту ночь в доме Маири, когда я испугала разбойников, швырнув в них горящие угли из очага?

   – Конечно, такое забыть невозможно, – ответила девушка.

   – А помнишь, я сказала, что и тебе это умение станет доступно, надо только научиться?

   Эйлан кивнула. Сердце у нее заколотилось, но от волнения или от страха, этого она не знала.

   – Давай покажу, как это делается. Главное, запомни: огонь не может причинить тебе вреда. Ты сама видела, как я держала его в ладонях, и поэтому внутренне осознаешь, что это возможно. – Кейлин взяла в свои холодные руки тонкие белые пальцы девушки и подула ей на ладонь. – Далее, – продолжала она. – Ты должна поверить в себя. Быстро сунь руки в огонь и возьми горсть горящих угольков. Если ты обжигаешься, то только потому, что убеждена: огонь жжет – такова его природа, и иначе быть не может. Но если ты познаешь истинную, духовную сущность огня, ты будешь держать в руках горящие угли, как будто это сухие листья. В твоей душе пылает тот же огонь, что и в очаге. Разве может одно пламя причинить вред другому пламени? Пусть искра жизни твоей души сольется с огнем в единое пламя!

   Эйлан трепетала от страха, но ведь она собственными глазами видела, как Кейлин держала в ладонях огонь. И она полностью доверяла жрице. Девушка приблизилась к пылающему очагу и тут же ощутила, как ее лицо опалил нестерпимый жар, но Кейлин твердо напомнила ей:

   – Не медли. Это нужно делать быстро! – И Эйлан резким движением сунула руку в огонь.

   Щеки ее пылали от опаляющего жара, но, к своему удивлению, она не чувствовала жжения на руках; ей казалось, что она держит в ладонях не горящие угли, а холодный снег. Взглянув на изумленное лицо девушки, Кейлин приказала:

   – Брось, брось сейчас же. – Эйлан разжала пальцы, и в лицо ей ударила струя горячего воздуха; угли покатились на каменный очаг. Девушка недоуменно разглядывала свои руки.

   – Неужели я и вправду держала в руках огонь?

   – Да, – подтвердила Кейлин. Один уголек упал возле тряпки, лежащей у очага на камне, и она стала тлеть. Комната неожиданно наполнилась резким неприятным запахом паленой материи. Кейлин тут же схватила тряпку и задула тлеющий край.

   Эйлан изумленно смотрела на жрицу.

   – Как ты догадалась, что угли обожгут мне руки, если бы я продержала их чуть дольше?

   – Я прочла в твоем лице удивление, видела, что ты начинаешь сомневаться. А сомнение – враг волшебства. Мы учимся творить чудеса, чтобы изумлять народ своим могуществом и охранять себя от опасностей. Но ты должна помнить, – предупредила Кейлин, – что не следует демонстрировать свое умение лишь для того, чтобы удивлять простых смертных. Даже защищая себя, ты должна очень осмотрительно творить то, что на первый взгляд кажется чудом. Возможно, и я поступила не слишком благоразумно той ночью в доме Маири, но что сделано, то сделано. Теперь, когда ты сама убедилась, что можешь держать в руках огонь, ты должна научиться разумно применять свои способности и умение, и только тогда, когда это действительно необходимо.


   Девушки-послушницы присутствовали на всех празднованиях, которые проводились в течение года, и, готовясь к ним, они познавали не только суть учения богов, которым посвящался тот или иной праздник, но и истинное значение древних преданий, многие из которых оказались просто небылицами, хотя и символизировали верные идеи. Молодые жрицы спорили о том, является ли богиня Арианрод непорочной девой, размышляли над судьбой ее сына, прекрасного, но для матери нежеланного. Они подробно обсуждали, какие изменения произошли в Гвийоне, когда он отведал из котла напиток мудрости. Послушницы познакомились также с тайным учением Священного Царя и Верховной Владычицы. А в самые короткие сумеречные зимние дни они размышляли о таинствах богинь мрачного мира призраков, – богинь, чьи налитые кровью лица и дряблая морщинистая плоть заставляли мужчин трепетать от ужаса.

   – Но почему все-таки мужчины испытывают страх перед старыми женщинами? – спросила как-то Эйлид. – Ведь к старикам у них совсем иное отношение!

   – Старцы – мудрые люди, а мужчины стремятся стать мудрецами, – объяснила Кейлин. – Старухи вселяют в них страх, потому что они не властны над ними. Девушка становится женщиной, когда у нее начинаются ежемесячные кровотечения. Только мужчина может подарить ей счастье материнства, и женщина нуждается в нем, потому что он – защитник и кормилец ее детей. А старым женщинам известны все тайны рождения и смерти. Их жизнь продолжается в детях. Им нечего больше желать. Мужчина, не достигший преклонных лет, только единожды в жизни испытал глубокую перемену – когда стал зрелым мужем. Поэтому его страхи вполне естественны.

   Молодые послушницы вечерами любили посплетничать о старших жрицах, но имя Лианнон было для них священно. И все же, размышляя над рассуждениями Кейлин, Эйлан не могла понять, в ком же продолжится жизнь Верховной Жрицы. Лианнон уже достигла преклонного возраста, но трудно было представить, что она когда-то страдала или испытывала страсть. Она никогда не лежала в объятиях мужчины, не познала счастья материнства. Старая женщина в длинных свободных одеяниях, окутанная ароматом лаванды, с неизменной едва заметной любезной улыбкой на устах, она жила в своем отдельном мире, невидимом для других.

   Но Эйлан знала, что Кейлин любит Лианнон всей душой. Она видела в Верховной Жрице какие-то особые добродетели, однако Эйлан не могла понять, что питает эту слепую привязанность. После той страшной ночи в доме Маири, когда они с Кейлин проговорили до утра, девушку не покидало чувство, что она обрела в своей наставнице родственную душу, и, видя, как беззаветно Кейлин любит Лианнон, она готова была согласиться, что Верховная Жрица действительно достойна поклонения.

   Вскоре девушек стали обучать дисциплинам, знание которых должно было открыть для них глубины подсознания. При этом Эйлан проявляла особое усердие. Она часто видела вещие сны, ее нередко посещали предчувствия, хотя каждый раз это было неожиданно для нее самой. Теперь же она научилась усилием воли вызывать видения и в нужный момент освобождать от них свое сознание.

   Она научилась гадать по чаше с водой, с помощью заклинаний воссоздавая картины событий, происходящих на большом удалении от нее. Гадая самостоятельно в первый раз, она увидела битву с разбойниками, которые сожгли ее дом.


   – Вот это ветер! – тихо воскликнул Синрик, полной грудью вдыхая влажные струи воздуха, пронизанные туманом и запахами моря. – Да благословят боги Владычицу Вернеметона, если это ее деяние!

   – Она сдержала слово, – отозвался рядом Бендейджид. – Этот ветер начал дуть уже на третий день после того, как они сожгли мой дом. Когда бандиты, разграбив наши земли, снова собрались на побережье, чтобы погрузить на лодки добычу, они увидели, что ветер дует с моря. – Он безжалостно усмехнулся. – Мы не дадим им уйти!

   Неподалеку послышался размеренный топот подбитых гвоздями сандалий, затем последовала короткая команда, и звук шагов мгновенно стих. Синрик поморщился. Хорошо, что ветер дует от моря и разбойники не слышат топота римлян. Даже призывный клич боевого горна не вызвал бы среди них такого переполоха, как эта зловещая поступь. Британцы действовали менее организованно, но зато производили меньше шума.

   Из тумана выползали шлемы легионеров. Синрик застыл в напряжении. Это с ним случалось всякий раз, когда он видел ненавистных завоевателей. Прежде он и предположить не мог, что ему когда-нибудь придется сражаться бок о бок с теми, кого он привык считать своими злейшими врагами. Но если уж Бендейджид ради священной мести сумел приглушить в себе ненависть к римлянам, значит, и он обязан смириться.

   Бендейджид ухватил Синрика за рукав, и тот недвижно застыл, разглядывая прибрежную полосу сквозь ветки низкорослых деревьев, которые скрывали их от врагов. Ветер доносил до них запах дыма костров и зловоние из ямы, которая служила варварам отхожим местом. Верно говорят, что хищники смердят, и поэтому всегда можно учуять их приближение. Синрик снял с плеча щит и крепче сжал копье.

   Сердце юноши заколотилось какой-то непривычной дробью, во рту пересохло. «Ты же мечтал испытать вкус настоящего сражения. Чего же ты испугался? – спрашивал он себя. – Неужели ты прятался бы под юбками Реи, если бы оказался дома в тот час, когда они напали на усадьбу?» При этой мысли внутри у него все закипело от ярости. Он уже не думал об опасности.

   Взвыли трубы легионеров. Бендейджид издал гортанный клич, и Синрик неожиданно для себя тоже закричал. Британцы, истошно вопя, ринулись на врага. Синрик побежал вперед, с копьем наперевес продираясь сквозь ветки деревьев. Крики британцев тонули в оглушающем топоте римских воинов.

   Легионеры железной стеной навалились на врага, британцы одновременно ударили в тыл. Вот один из варваров обернулся; в клубах тумана он был похож на чудовище. Он и есть самое настоящее чудовище! Недолго думая – сказалась военная выучка – Синрик подскочил к врагу, выбросил вперед руку с копьем и тут же почувствовал, как его отбросило назад при столкновении. Острие пронзило чью-то плоть, раздался душераздирающий вопль. Но переживать было некогда: на него надвигался другой разбойник. Щит зазвенел от удара меча. Боковым зрением Синрик успел увидеть строй легионеров, которые, с методичной четкостью рубя направо и налево, прокладывали себе дорогу сквозь толпу варваров. Синрик выдернул копье и ударил не целясь. Перед ним мелькали искаженные лица, и он знал, что убивает врагов.

   Синрик не мог определить, сколько времени он сражается – полдня? А может, полжизни? Вдруг он с удивлением осознал, что на него больше никто не нападает. Все вокруг было устлано человеческими телами; между ними расхаживал Бендейджид, деловито и не торопясь добивая умирающих, чтобы положить конец их мучениям. Оглядев себя, Синрик увидел, что весь залит кровью, но, похоже, то была не его кровь. Во время боя он упал и думал, что это конец. Но на помощь к нему подоспел легионер. Он прикрыл британца длинным щитом, давая ему возможность встать на ноги.

   Теперь Синрик знал, что можно ненавидеть человека и в то же время восхищаться им. Он никогда не воспылает любовью к римлянам, но у них есть чему поучиться. Сейчас он даже готов был смириться с тем, что в его жилах течет кровь римлянина. Синрик услышал треск вспыхнувшего пламени и, обернувшись на звук, увидел, как под руководством Арданоса несколько человек поджигают лодки варваров. Воздух наполнился смрадом горелого мяса, обтянутые кожей круглые бока лодок весело пылали. Синрик отвернулся, думая, что его сейчас стошнит.

   Лишь одну лодку поджигать не стали. В нее посадили варвара, единственного, кому сохранили жизнь. Он был ослеплен, но судном управлять мог.

   Воздев к небесам руки, Арданос стал что-то выкрикивать на языке древних, который знали только друиды. Ветер на мгновение стих и потом вдруг, резко изменив направление, задул в сторону моря. Арданос взялся за борт лодки, удерживая ее, чтобы судно не унесло в море.

   – Я призвал тебе в помощь попутный ветер, – обратился он к слепому разбойнику. – Если боги будут благосклонны к тебе, ты еще раз ступишь на берег Эриу. Ты будешь нашим гонцом. И вот что ты должен передать своему народу, – зловеще проговорил Арданос. – Такая участь ожидает всех, кто решится когда-либо вновь осквернить нашу землю.


   Видение исчезло, и Эйлан, содрогаясь всем телом, в изнеможении откинулась на спинку стула. Она никогда не видела кровавых сражений, и сейчас все ее существо было наполнено ужасом. Но, наблюдая, как гибнут разбойники, она испытывала бурную радость. Ведь один из них убил ее мать, а возможно, и сестренку тоже и поджег дом, в котором она родилась.

   Девушка пристально вглядывалась в воду, пытаясь отыскать среди множества лиц дорогие ее сердцу черты Гая, но его не было среди сражавшихся. Может, он погиб в какой-то другой битве, так и не узнав, что она жива? Что ж, это лучше, чем знать, что она не умерла, но предала его любовь, успокаивала себя Эйлан. Мысль о возможной гибели Гая до сих пор причиняла ей мучительные страдания. В ту ночь, когда они вдвоем сидели у праздничных костров, ее не покидало ощущение, что их души слились в единое целое. Не может быть, чтобы его убили. Сердце подсказало бы ей, что его нет в живых.

   Но жизнь в Лесной обители текла своим чередом, и вскоре девушка перестала вспоминать и мечтать об упущенном счастье, стерлась боль души.

   Вместе с другими послушницами Эйлан собирала священные растения; некоторые нужно было срывать только при лунном свете, другие – в определенное время дня.

   – Священное учение существует гораздо дольше, чем сами друиды, – сообщила ей как-то по секрету Миллин, когда они вдвоем собирали травы. Миллин жила в Лесной обители уже несколько лет, но по возрасту была немногим старше Эйлан, и поэтому двух девушек, самых юных из жриц, частенько посылали выполнять какую-нибудь работу вместе. Миллин решила стать жрицей-целительницей и уже накопила немалый опыт в науке врачевания. – Некоторые знания дошли до нас из древних времен. Они были известны еще до того, как наш народ пришел на эту землю.

   Девушки собирали полынь на берегу ручья, который протекал по полям, прилегающим к стенам Лесной обители. Весна выдалась дождливая, ручей разлился, и из воды торчали макушки небольших кустиков. Сорванные со стебельков листья источали резкий дурманящий аромат, от которого у Эйлан кружилась голова. Жрицы использовали листья полыни, чтобы вызывать видения, а также готовили из них обезболивающий настой.

   – Кейлин рассказывала мне об этом, – отозвалась Эйлан. – Она говорит, что в далекой древности в Британии друидов не было. Они приплыли сюда с другой земли и, покорив местные племена, поубивали всех жрецов, но жриц – служительниц Великой Матери – они не посмели тронуть. Жрицы нашего народа многому научились у них, прибавив к своим знаниям мудрость древних.

   – Да, это так, – подтвердила Миллин, шагая вдоль берега. – Кейлин об этом знает больше, чем я. Она Жрица Оракула. А служительницы Оракула изучают даже историю глубокой древности. Тогда Лесной обители не было и в помине, и друиды еще не поселились в Британии. Говорят, что первые жрицы ордена друидов приплыли сюда с далекого острова, который давно исчез под водой. Он находился где-то в западной части Океана. С ними вместе на нашу землю пришли жрецы, которых звали мерлинами; им были известны тайны звезд и Каменных Столбов.

   Несколько мгновений Эйлан и Миллин шли молча, размышляя о древних временах. Подул легкий ветерок, всколыхнув на них юбки. Девушки очнулись от задумчивости, с восхищением созерцая раскинувшийся вокруг прекрасный мир, утопающий в зелени.

   – Это пиретрум или кервель? – спросила Эйлан, показывая на густо растущие низенькие кустики с мелкими резными листочками.

   – Кервель. Видишь, какие тонкие стебельки? Совсем молоденькие, только что появились из-под земли. А пиретрум не отмирает на зиму, и стебель у него древесный. Но листья у этих растений похожи, это верно.

   – Ох, сколько всего надо помнить! – воскликнула Эйлан. – Если наш народ не всегда жил здесь, откуда же нам все это известно?

   – Люди по природе своей путешественники, – объяснила Миллин, – хотя, живя здесь, в Лесной обители, в это трудно поверить. В прошлом все народы время от времени переселялись с одного места на другое и, чтобы освоиться на незнакомой земле, были вынуждены учиться у местных жителей. Последние из наших племен поселились на этом острове всего лишь лет за сто до появления римлян, и пришли они примерно из тех же мест, что и римляне.

   – Но если наши народы жили недалеко друг от друга, казалось бы, римляне должны лучше понимать нас, – заметила Эйлан.

   – О наших воинах они знали достаточно и боялись их, – недобро усмехнулась Миллин. – Может быть, поэтому они и распространяют про нас всякие отвратительные небылицы. Вот скажи мне, Эйлан, ты когда-нибудь видела, чтобы на наших алтарях сжигали человека – мужчину или женщину?

   – Нет. Казнят только преступников, – ответила девушка. – Как могут римляне говорить про нас такое?

   – А чему тут удивляться? Они же невежды, – презрительно бросила Миллин. – Они полагают, что кусочки кожи, вощеные дощечки и каменные таблички, на которых изложено все, что им известно, – это кладезь мудрости. А зачем знания камню? Даже я, совсем еще молодая жрица, понимаю, что мудрость человека заключена в его сердце. Разве можно изучить травы по книжкам? И даже если тебе просто расскажут о травах – этого тоже недостаточно. Нужно самому научиться находить растения, ухаживать за ними, любить их, следить, как они растут. Только тогда растения раскроют тебе свою душу, и ты сможешь лечить людей.

   – Возможно, женщины у них более мудрые, – сказала Эйлан. – Я слышала, что не всем римлянкам дозволено обучаться грамоте. Какую же такую мудрость, недоступную мужчинам, передают матери своим дочерям?

   Миллин поморщилась.

   – Наверное, они просто боятся, что если женщины научатся грамоте, то секретари и те, кто за плату пишет письма на базарных площадях, останутся без работы.

   – Кейлин как-то тоже говорила мне об этом, еще в первые дни, когда я только поселилась здесь – Сказав это, девушка поежилась, хотя день стоял теплый. Она вспомнила, как замерзла, когда впервые присутствовала при гадании. – Правда, с тех пор я редко ее вижу. Иногда мне кажется, что я ее чем-то рассердила.

   – Не следует особенно обращать внимание на слова Кейлин, – предостерегла девушку Миллин. – У нее нелегкая жизнь, и она… порой высказывается излишне резко. Но тут она права: римляне не высокого мнения о способностях женщин.

   – В таком случае они просто глупцы.

   – Это ясно мне. Ясно тебе, – сказала Миллин. – Но многие римляне этого не понимают. Будем надеяться, что скоро поймут. Среди мужчин-друидов тоже встречаются глупцы. Кто-то говорил мне, что ты хочешь научиться играть на арфе. Ты слышала, как Кейлин играет на лире?

   Эйлан покачала головой.

   – Всего несколько раз. – Она вдруг вспомнила, как Кейлин учила ее держать в ладонях огонь, и опять зябко поежилась.

   – У Кейлин много странностей, – продолжала Миллин. – Тебя это не должно тревожить. Она по натуре очень замкнутая. Иногда по нескольку дней вообще ни с нем не общается, разве что с Лианнон. Я знаю, ты нравишься Кейлин. Она сама это говорила.

   Эйлан посмотрела на Миллин и быстро отвела глаза. Ей тоже так показалось в ту ночь в доме Маири, когда после налета разбойников они с Кейлин не могли уснуть и проговорили до утра. Только теперь девушка поняла, что тогда жрица доверила ей самые сокровенные тайны своей души. Возможно, поэтому Кейлин и избегает ее.

   Миллин углядела под деревом ползучий тимьян и маленьким ножичком с изогнутым лезвием стала срезать траву под корень. Эйлан, нагнувшись, подбирала за ней падающие на землю стебельки, источавшие резкий душистый аромат.

   – Поговори с ней о ее арфе, – после некоторого молчания добавила Миллин.

   – Ты же сказала, что она играет не на арфе…

   – Да уж, Кейлин пришлось долго объяснять нам разницу… – усмехнулась Миллин. – У арфы струны закреплены по бокам корпуса, а в лире натянуты от основания до верхней перекладины, но звучат они почти одинаково. Кейлин знает много песен Эриу. Они очень необычные, напоминают шум моря. Она знает и много старинных песен. Правда, все мы, живущие здесь, помним больше, чем простые люди, – нас ведь этому обучают. Если бы раньше, до того как римляне убили многих жрецов, женщинам было позволено обучаться искусству бардов, Кейлин, несомненно, стала бы сказительницей. – Миллин не сдержалась и захихикала. – Она могла бы стать даже преемницей твоего отца – верховным друидом, да не сочтут мои слова за святотатство.

   – Арданос – отец моей матери. Его дочь – Дида, а не я, – объяснила Эйлан, подбирая последние срезанные стебельки тимьяна.

   – А твой молочный брат – один из тех, кто называет себя Священными Мстителями? – уточнила Миллин. – Выходит, в твоей семье сплошные священнослужители. Значит, и из тебя тоже попытаются сделать Жрицу Оракула.

   – Об этом мне ничего не известно, – отозвалась Эйлан.

   – Неужели ты стала бы возражать? – рассмеялась Миллин. – У каждого из нас свои обязанности. Я вот, например, счастлива, что собираю травы, изучаю их свойства. Но провидицы – самые почитаемые в народе. Разве ты не хочешь быть голосом Великой Богини?

   – Она ничего не говорила мне об этом, – ответила Эйлан уже менее дружелюбным тоном.

   Миллин незачем знать о ее заветных желаниях, о чувствах, которые вспыхивали в ней, когда она смотрела, как Лианнон, воздев руки к небу, взывает к луне. Жизнь в Лесной обители воскресила в ней мечты детства, день ото дня они все сильнее овладевали ее воображением, и каждый раз, принося свои дары к священному камню у источника, она пристально вглядывалась в воду в надежде еще раз увидеть в прозрачной глубине лицо Владычицы.

   – Я буду делать то, что скажут мне старшие. Они лучше меня знают волю богов.

   Миллин расхохоталась.

   – Может, кто-то из них и знает, но я сомневаюсь, – проговорила она. – Кейлин, во всяком случае, не стала бы этого утверждать. Она как-то сказала мне, что учение друидов – это опыт и знания, ниспосланные в старину всем людям – и мужчинам, и женщинам.

   – И все-таки к мнению Лианнон прислушивается даже Верховный друид, – заметила Эйлан, срезая несколько листиков с куста звездчатки, который зеленел у подножия большого камня с солнечной стороны.

   – Или просто делает вид, – возразила Миллин. – Однако Лианнон и вправду необычная женщина, и мы все обожаем ее…

   Эйлан нахмурилась.

   – Я слышала, кое-кто из женщин говорит, будто даже мой дедушка не смеет перечить ей.

   – Иногда я тоже задумываюсь над этим, – отозвалась Миллин, перебирая срезанные Эйлан листики. – Срезай только листья; стебли ни на что не годятся. А знаешь, говорят, что в старину тот, кто рубил дерево, обязательно должен был посадить вместо него другое. Так полагалось по закону – чтобы леса не редели. А с тех пор, как сюда пришли римляне, деревья сажать перестали. Только рубят и рубят, так что в один прекрасный день в Британии не останется ни единого деревца…

   – По-моему, наши леса такие же густые, как и раньше, – сказала Эйлан.

   – Некоторые деревья сами пускают корни. – Миллин повернулась к Эйлан спиной и стала укладывать травы и листья, которые они насобирали.

   – А травы? – поинтересовалась Эйлан.

   – Мы срываем их понемногу, вреда от этого никакого. Через день или два на месте срезанных стебельков вырастут новые. Так, достаточно. Похоже, собирается дождь; нам пора возвращаться. Жрица, научившая меня разбираться в травах, обычно говаривала, что девственная природа – это сад Великой Богини и люди не вправе пользоваться его дарами, ничего не давая взамен.

   – Никогда не слышала этого изречения, но, по-моему, прекрасно сказано! – воскликнула Эйлан. – Рубить деревья столь же неразумно, как и убивать самок животных. Это очевидная истина, если думать о вечности бытия…

   – И все же некоторые глубоко уверены – или специально убеждают себя в этом, – что имеют право поступать с теми, кто слабее, как им заблагорассудится, – продолжала Миллин. – Я не понимаю, как римляне могут оправдывать свои деяния.

   – Среди них тоже есть хорошие люди, которые так же, как ты и я, отвергают насилие и несправедливость, – осторожно заметила Эйлан. В эту минуту она думала о Гае. Он был разгневан не меньше Синрика, когда услышал рассказ о трагедии на острове Мона. Она не верила, что Гай способен поднять руку на слабого. Но ведь он наверняка знает, как тяжко страдают люди, которых угоняют работать на рудники. Их кормят впроголодь, они ходят в лохмотьях, постоянно дышат ядовитой пылью. Поэтому они так быстро умирают. Эта медленная казнь – жестокое наказание даже для воров и убийц. Но ведь муж коровницы не совершил никакого преступления.

   И несмотря на все это, Гай убежден, что римляне делают благое дело – несут варварам цивилизацию. Возможно, он просто никогда не задумывался о несчастной участи рабочих рудников, потому что среди них не было его знакомых. Для нее эта проблема тоже приобрела конкретный смысл только тогда, когда на рудники забрали людей из их клана. Она ни о чем не догадывалась, это верно, но ведь ее отец и дедушка, несомненно, знали, как живут рабочие на рудниках, и тем не менее, они никак не пытались помочь им.

   Ветер вдруг сменился на восточный, и тяжелые облака сразу же разразились дождем. Миллин взвизгнула и быстро накинула на голову платок.

   – Мы утонем, если сейчас же не уйдем отсюда! – воскликнула она. – Бери свою корзину и бежим! Мы не должны промокнуть, если поторопимся.

   Но к тому времени, когда девушки добрались до большого дома жриц, они промокли насквозь. Эйлан видела, что Миллин была радостно возбуждена: бег доставил ей удовольствие.

   – Ну-ка скоренько переодевайтесь в сухое, девушки. А то еще схватите насморк, и мне придется потратить на вас все свои лекарства! – со смехом закудахтала Латис, подталкивая послушниц к двери. Сама она была уже старая и не ходила в лес за травами. – Только потом возвращайтесь сюда. Травы нужно разложить и перебрать, иначе они сопреют, и получится, что вы просто погубили растения, да и трудились напрасно!

   Вскоре Миллин и Эйлан вернулись в кладовую. Девушки раскраснелись, кожа горела после растирания. Кладовая находилась сразу же за кухней, где постоянно топились печи, и поэтому в помещении было тепло и сухо. Потолочные балки были унизаны пучками трав. Чуть ниже плетеные подносы лениво вращались в струях горячего воздуха, поднимавшегося к потолку. На подносах сушились корни и листья растений. Вдоль одной стены высились полки с глиняными кувшинами. Напротив стояли мешки и корзины, аккуратно помеченные знахарскими печатями; в них хранились готовые к употреблению травы. Воздух в кладовой был пропитан едким запахом растений.

   – Так ты и есть Эйлан? – Латис пристально посмотрела на девушку. Какая старая, думала Эйлан, вся в морщинах, словно высохший корень. – Да поможет нам Великая Богиня, с каждым годом они все моложе и моложе!

   – Кто моложе, матушка? – пряча улыбку, поинтересовалась Миллин.

   – Девушки, которых посылают служить Жрице Оракула.

   – Я тоже говорила, что ее скоро пошлют на обучение к Владычице, – сказала Миллин. – Ну что, Эйлан, теперь ты мне веришь?

   – Я и тогда поверила, – ответила Эйлан. – Просто мне казалось, что я для этого слишком молода и еще очень мало знаю и умею.

   – Кейлин объяснила бы это так: жрецы не хотят, чтобы рядом с Лианнон находилась слишком ученая жрица. Девушка, которая много знает и умеет, стала бы задавать вопросы, проявлять ненужное любопытство. А если Жрица Оракула начнет задумываться над тем, что она делает, то может случиться так, что откровения Оракула не всегда будут совпадать с интересами друидов.

   – Замолчи, Миллин! – воскликнула Латис. – Ты же знаешь, что это нечестивые речи. Так нельзя говорить – даже шепотом!

   – Я говорю правду, и, если жрецам это не нравится, я спрошу их, почему они заставляют меня лгать. – Однако Миллин понизила голос. – Осторожно, Эйлан, ты неровно держишь корзину. Нам пришлось немало потрудиться, чтобы собрать эти листья, и я не хочу, чтобы ты их вывалила на грязный пол.

   Эйлан поправила корзину, которую держала в руках.

   – Есть вещи, о которых нельзя говорить даже шепотом, хотя это и правда, – строго продолжала Латис.

   – Да, – отозвалась Миллин, – это я уже слышала. И обычно это относится к таким истинам, о которых нужно кричать на весь белый свет.

   – Очень возможно, что боги сочтут твои слова верными, – ответила старая жрица. – Но ведь тебе прекрасно известно, что здесь мы подчиняемся мужчинам, а не богам.

   – Если уж запрещено говорить правду в стенах, отстроенных друидами, – упрямилась Миллин, – тогда где же, скажи на милость, это дозволено?

   – О том ведают только боги! – промолвила Латис. – Мне удалось дожить до старости, потому что я занимаюсь травами, а больше ни во что не лезу, и тебе советую делать то же самое. Травы, по крайней мере, не лгут.

   – У Эйлан нет такой возможности, – сказала Миллин. – Следующие шесть лун она будет постоянно находиться при Верховной Жрице.

   – Всегда оставайся верной себе, дитя мое. – Старая Латис взяла девушку за подбородок так, чтобы Эйлан смотрела ей прямо в лицо. – Сердце не станет лгать; оно – твой самый надежный друг, надо только уметь понимать его.


   Жрица сказала правду. В начале следующего месяца Лианнон призвала Эйлан к себе. Девушку подробно знакомили со всеми правилами церемониального этикета, наставляя, как прислуживать Верховной Жрице, когда она выходила к людям, то есть каждый раз, когда Лианнон покидала свои покои. Эйлан научилась наряжать Верховную Жрицу для праздничных церемоний. Это было непросто: во время приготовлений к священному обряду никто не смел коснуться тела Верховной Жрицы, даже кончинами пальцев. Эйлан делила с Лианнон долгие дни затворничества и после преданно ухаживала за ней, так как каждая служба отнимала у старой женщины много сил.

   Вот тогда-то Эйлан и узнала, какой дорогой ценой платит Лианнон за то почтение и благоговение, которое ее окружало. Боги не доверяют человеку свои откровения безвозмездно. Лианнон порой бывала рассеянной и забывчивой, но, когда она перевоплощалась в Богиню, земные силы теряли власть над ней. Эйлан поняла теперь, что Лианнон избрали прорицательницей Великой Богини не за какую-то необычайную мудрость или недюжинную силу воли – она была способна, когда это требовалось, отрешиться от собственного «я».

   Только скинув с себя вместе с повседневным платьем и подлинную человеческую природу, Лианнон могла впустить в свою бренную оболочку дух Великой Богини и говорить от ее имени. В такие мгновения она становилась поистине Величайшей Жрицей – она казалась Эйлан почти неземным существом. Лианнон служила орудием могущественных сил и за это терпела огромные телесные и душевные муки, однако она не роптала. Эйлан ни разу не слышала от нее жалоб и день ото дня проникалась к старой женщине все большим почтением и уважением.

   Вскоре Эйлан впервые ступила за стены Лесной обители и вышла за пределы леса, который окружал святилище. Она сопровождала Лианнон. Тогда-то девушка и осознала, как сильно изменилась за последние недели. Даже Дом Девушек казался ей теперь непривычно чужим. Она почти не обратила внимания на то, что новоприбывшие послушницы поспешно уступали ей дорогу, когда она проходила мимо, и лишь потом поняла, что в их глазах она была отмечена той же неземной одухотворенностью, которую сама видела только в Лианнон.

   Это был один из многих праздников – день летнего солнцестояния. Проводились спортивные состязания, разжигали большой костер в честь солнца; неподалеку от места проведения праздника, как всегда, раскинулась ярмарка. Все это Эйлан видела уже не раз, но после долгих месяцев затворничества в Лесной обители невыносимо было слышать громкие вопли огромной толпы. Эйлан задыхалась от бившего в нос едкого запаха людских тел и лошадиных крупов. Даже яркие куски материи, которыми торговцы прикрывали от солнца свой товар, раздражали ее.

   На празднике летнего солнцестояния мужчины состязались в силе и ловкости, чтобы поразвлечь людей, доставить удовольствие богам; считалось также, что это поможет вырастить богатый урожай. Мужчины соревновались в беге, боролись, но Эйлан наблюдала за схватками без интереса. Она отметила только, как безобразны огромные потные тела, и удивлялась, что когда-то мысль о близости с мужчиной не вызывала в ней отвращения.

   Победителю состязаний надевали венок, сплетенный из летних цветов, и провожали на почетное место. К этому времени Эйлан уже многое знала о тайных обрядах, ей были известны их суть и значение, и поэтому девушка с новым интересом наблюдала за ходом церемоний. В самые тяжелые годы, а в некоторых племенах раз в семь лет Царя Лета приносили в жертву богам, предавая огню на глазах нового избранника. И этот победитель состязаний тоже был осенен святостью древнего обряда, хотя в данный момент жизнь его была вне опасности. Наследники царских семей Британии были истреблены римлянами или романизированы, но оставались еще люди, готовые принести себя в жертву во имя счастья народа. Каждый год Священные Цари рисковали своей жизнью ради тех, кто уже не понимал значения их высокой миссии.

   Если в течение года страну постигнет великое бедствие и потребуется принести жертву богам, этот молодой человек будет предан огню, несмотря ни на какие запреты римлян. А в награду за его готовность к самопожертвованию из всех мужчин он единственный имел право овладеть любой женщиной, которая ему приглянулась, даже если его избранница – жрица Лесной обители.

   Эйлан старалась держаться поближе к Лианнон. Участники состязаний стали выхватывать из костра пылающие головешки, подбрасывая их вверх как можно выше, как бы вымаливая у богов хороший урожай. Праздник был в самом разгаре. Толпа неистовствовала, опьяненная креплеными напитками и захватывающим зрелищем. Но рядом с Верховной Жрицей Эйлан чувствовала себя в безопасности. Еще не было случая, чтобы даже Царь Лета посмел злоупотребить своими правами.

   Эйлан сидела между Кейлин и Дидой. Ей нечего было бояться под защитой Лианнон и ее огромного мускулистого телохранителя. Массивная фигура Хау грозно возвышалась позади женщин. Эйлан надеялась, что и остальным жрицам ничто не угрожает.

   Лишь по прошествии нескольких недель девушка узнала, почему ее подружка Миллин была такой бледной и молчаливой, когда уходила с праздника, и с тех пор часто испытывала недомогание. Как-то Эйлан искала Миллин по всей Лесной обители, но нигде не могла найти. И тогда Эйлид ей объяснила, в чем дело. Правда, к этому времени уже все жрицы толковали о несчастье, постигшем Миллин.

   – Она беременна, Эйлан, – шепотом поведала девушке Эйлид, в недоумении качая головой, словно все еще не могла поверить в случившееся. – Ее выбрал победитель состязаний. Лианнон очень расстроилась, узнав об этом. Она рассердилась на Миллин и приказала ей на некоторое время уединиться в хижине у Белой заводи и поразмышлять о своем поведении.

   – Но это же несправедливо! – воскликнула Эйлан. – Он ведь выбрал ее. Как она могла отказать ему? Это же грешно. Разве жрецы забыли законы исповедуемой ими веры?

   – Старшие жрицы говорят, что ей следовало держаться от него подальше. В этой части Британии нет недостатка в женщинах. Во всяком случае, я уж нашла бы возможность спрятаться, если бы заметила, что приглянулась ему!

   Эйлан пришлось сознаться самой себе, что и она постаралась бы как-нибудь уклониться от чести стать избранницей победителя состязаний. Но у нее хватило ума и такта не заявить об этом Миллин, когда та вновь вернулась в стены Лесной обители. Миллин пополнела, ее выпирающий живот не могло скрыть даже свободное платье.

   Летние дни текли один за другим. Эйлан жила в Лесной обители уже два года.

   Последние пять-шесть праздников она неотлучно находилась при Верховной Жрице – прислуживала ей, помогала готовиться к церемониям – и теперь уже без прежнего воодушевления думала о том, что когда-нибудь может стать прорицательницей Великой Богини. Однако девушка понимала, что, если друиды решат избрать ее Жрицей Оракула, никто не станет интересоваться ее мнением. Эйлан не могла не заметить, что каждый раз перед очередной праздничной церемонией, на которой Лианнон должна была оглашать волю Великой Богини, ее навещали жрецы, чтобы, по их словам, помочь подготовить Верховную Жрицу к обряду. Но однажды дверь в комнату Лианнон прикрыли неплотно. Она неожиданно распахнулась, и Эйлан увидела, как Арданос что-то монотонно бубнит на ухо старой женщине, которая к этому времени уже погрузилась в глубокий транс.

   В ту ночь, после того как вызвали дух Великой Богини, Эйлан с еще большим интересом наблюдала за действиями и движениями Лианнон. Она билась в судорожных конвульсиях, приглушенно бормоча себе под нос какие-то слова. Порой это бормотание сменялось четкой и ясной речью. Зрелище было не из приятных. Лианнон напоминала ей вставшую на дыбы лошадь, словно в Верховной Жрице проснулся некий неведомый ей самой дух и вступил в противоборство с могучими силами, которые заполнили ее телесную оболочку.

   «Они оплели ее своими сетями, – с ужасом думала девушка, сидя в ту ночь подле Лианнон, когда все было кончено. – Они околдовали ее, чтобы она беспрекословно выражала только их волю!»

   Возможно, именно по этой причине иногда случалось и так, что дух Великой Богини не вселялся в Верховную Жрицу, хотя она с точностью соблюдала весь обряд. Тогда Лианнон отвечала, как подсказывала ей собственная мудрость, а может быть, она просто произносила то, что накануне говорили ей жрецы. Эйлан казалось, что такие церемонии наиболее мучительны и изнурительны для старой женщины. Но даже когда она по-настоящему впадала в транс, Богиня давала ответы только на те вопросы, которые ей задавали. Со временем Эйлан начала догадываться, что друиды позволяют задавать вопросы только тем людям, которым они доверяют. Некоторые пророчества Лианнон действительно узнавала из откровений Оракула, но, как выяснила для себя Эйлан, это были ответы на несущественные вопросы. И даже если эти откровения сообщила Верховной Жрице сама Великая Богиня, они не могли серьезно повлиять ни на тех, кто спрашивал, ни на тех, кто слышал ответы.

   Когда Эйлан наконец открылось коварство деяний друидов, она была возмущена до глубины души. Ей хотелось немедленно, сию же минуту выплеснуть свое негодование, но кому сказать об этом? Кейлин в это время не было в Лесной обители: Лианнон послала ее с поручением к новой царице какого-то племени. А Миллин девушка беспокоить не хотела – она и без того жила в крайнем волнении, так как скоро должна была родить. Когда же у Эйлан появилась-таки возможность поделиться своими открытиями с теми, кому она доверяла, девушка поняла, что вряд ли кого удивит своим сообщением. Во всяком случае, для Кейлин и Диды интриги друидов давно уже не были тайной. Теперь ей стало ясно, о чем порой так яростно спорили эти женщины и почему Кейлин опекала Лианнон с нежной заботливостью и в то же время часто злилась на нее.

   Но ведь Лианнон наверняка понимает, что друиды используют ее в своих целях. Она пришла в Лесную обитель не по принуждению; она знала, что должна будет подчиняться власти жрецов. И если им удается выражать через нее свою волю, значит, это происходит с ее согласия.

   Именно так и обстояли дела в Лесной обители, когда пришла пора праздновать очередной Белтейн, где Эйлан должна была прислуживать Лианнон во время церемоний. Почти три года миновало с того дня, как она впервые переступила порог святилища.

Глава 11

   Близился праздник костров, уже третий с того времени, как Гай расстался с Эйлан. Молодой римлянин не наведывался в земли ордовиков более двух лет. Отец больше не заговаривал с ним о женитьбе на дочери Лициния. Он откомандировал сына в распоряжение наместника, и Гай два года провел в походах в составе армии Агриколы. Легионеры действовали в южной части Каледонии, пытаясь усмирить местные племена. Разбойники, вроде тех, что погубили семью Бендейджида, представляли собой немалую опасность, но главная угроза власти римлян над Британией исходила от непокоренных народов севера. Боевой офицер римской армии не мог позволить себе долго предаваться горю. Гай добросовестно выполнял свой долг перед империей, и, если при виде какой-нибудь девушки со светлыми волосами и печально-серьезными глазами у него ныло сердце, он старался не показывать этого на людях.

   Гай прекрасно зарекомендовал себя по службе, и, когда военные действия в Каледонии были на время приостановлены, ему в качестве поощрения за проявленную доблесть поручили доставить в Деву раненых; остальные солдаты XX легиона строили укрепления в горах Каледонии. И вот он снова оказался в южной части страны. Рысью погоняя коня, Гай двигался во главе отряда регулярных войск по дороге, ведущей к Девичьему Холму; рядом с ним ехал центурион.

   – Мы хотим послать на праздник костров кого-нибудь из наших людей, – сказал ему отец, – надежного человека, чтобы наблюдать за порядком, а ты в данный момент – единственная подходящая кандидатура, ведь ты знаешь язык местных жителей. Когда-нибудь, юноша, тебе все равно пришлось бы пересилить себя, – заметил Мацеллий в ответ на возражения Гая. – И чем скорее ты это сделаешь, тем лучше.

   Но как только взору Гая предстала голая вершина холма, который островком возвышался посреди необъятного зеленого моря, и слух его уловил мычание согнанных на праздник коров, воспоминания с новой силой разбередили ему душу. Не отрывая глаз от холма, Гай осадил лошадь; центурион отрывистым окриком остановил отряд.

   – Вроде пока все тихо, – заметил центурион. – Ярмарки везде одинаковые. Правда, во время религиозных празднований возможны всякие безобразия. – Солдат расхохотался. К этому времени Гай уже понял, что центурион принадлежит к числу тех словоохотливых натур, которые могут болтать без умолку, отнюдь не ожидая от собеседника ответных реплик. – Первые три года моей службы в легионах я провел в Египте. У них там каждый день праздник в честь какого-нибудь бога. Иногда уличные шествия кончались столкновениями в центре города. Вот уж то были потасовки так потасовки!

   – Занятно, – вежливо отозвался Гай, хотя на самом деле ему было глубоко безразлично, где служил его спутник: в Египте или на краю света. Перед ними возвышались ворота, через которые вместе с семьей Бендейджида он входил три года назад, чтобы посмотреть на праздник Белтейн. Маленькая Сенара вприпрыжку бежала впереди них, заливаясь радостным смехом.

   Как и тогда, Гай был в одежде британца, потому что теперь ему поручено наблюдать за порядком на празднике, но счастливого семейства Бендейджида больше не существовало.

   – Ну и как там в Египте? – торопливо проговорил он, пытаясь отогнать нахлынувшие воспоминания.

   – Да так же, как и всюду, – зевая, ответил центурион. – Огромные храмы и баснословно богатые цари, а на рынках полно нищих и убогих. Правда, там было тепло, – добавил он и поежился. – Я бы не отказался сейчас немного погреться на солнышке. Здесь, в Британии, слишком уж холодно и все время льет дождь.

   Гай взглянул на затянутое тучами небо. Центурион прав; сам он до сих пор не обращал внимания на погоду. Что ж, хорошо, что сегодня пасмурно. Снова увидеть холм, утопающий в ярких лучах солнца, как тогда, было бы выше его сил.

   – А ты, я вижу, ничего не имеешь против такой погоды, – с завистью заметил центурион. – Ты ведь родился в Британии, не так ли? А я родом из Этрурии. В наши дни истинных латинов среди легионеров почти нет. Я объездил почти всю империю – воевал в Египте, в Испании, в Парфии. В битве с парфянами от моей когорты остались только рожки да ножки, а потом меня произвели в центурионы – скорей всего, потому, что я оказался одним из немногих, кто остался в живых, – и послали сюда. Если эта страна и впрямь находка Аполлона, я бы сказал, что у него плохой вкус.

   – Спешимся здесь. – Гай наконец-то собрался с духом. – Пусть кто-нибудь останется с лошадьми. Там слишком мало места.

   Позади них послышалось мычание коров; через ворота прогоняли еще одно стадо. Центурион скомандовал солдатам уступить дорогу скоту. Они с Гаем тоже отошли в сторону.

   – Незачем лезть под копыта, – лениво добавил центурион. – Не знаю, как ты, а я отнюдь не желаю, чтобы скотина отдавила мне ноги. Они мне еще пригодятся. Ну что, двинемся дальше?

   Гай вздохнул. Ему ужасно не хотелось входить в ворота, но ведь он – римлянин и не может позволить, чтобы горестные воспоминания мешали ему выполнять свой долг. Поежившись, Гай надвинул на голову край накидки.

   – А вообще, что делают на этом празднике? – поинтересовался центурион, когда они вслед за норовами вошли в ворота. – Это какой-то крестьянский праздник? У египтян есть такой ритуал: приводят белого быка, который считается богом, вешают ему на шею венки и торжественно водят по улицам, а скот осыпают всевозможными благовониями, так что дышать нечем. Якобы для того, чтобы скотина не болела.

   – Здесь в огонь бросают травы, а потом между кострами прогоняют коров, как бы освящая их, – сказал Гай.

   – Смешно. Сколько войн происходит на религиозной почве, а ведь, в сущности, все народы верят в одно и то же. По-моему, все беды от жрецов. А простому люду что нужно? Хороший урожай, да чтобы дети были здоровы, да жить безбедно. А то ведь что получается? Если скот не беснуется, жрецы сами начинают будоражить толпу своими речами. На этом празднике все обряды проводят друиды?

   – Не только, – ответил Гай. – И народу выходит жрица – она вроде нашей весталки – и просит благословения у богов. – На мгновение он прикрыл глаза: в памяти всплыла укутанная в покрывала фигура женщины с протянутыми к луне руками.

   – И она будет совершать жертвоприношения? – Они медленным шагом брели за стадом по направлению к центральной площади. Коровы мычали и жались друг к другу, напуганные непривычной обстановкой и незнакомыми запахами.

   Гай покачал головой.

   – Не знаю, друиды или кто другой отправляет здесь обряды, но сейчас они приносят в жертву богам только плоды и цветы.

   – А я слышал, что они совершают много разных жертвоприношений, даже людей убивают, – сказал центурион.

   – Клянусь вратами ада, глупости все это. – Гай вспомнил, как возмутилась Эйлан, когда он задал ей такой же вопрос. – Это вполне безобидный праздник. Я однажды был на нем…

   – О, Калигула распутный! Кто-то напугал коров, – воскликнул центурион, пристально вглядываясь вперед. – Этого я и боялся.

   Рослый мужчина в длинной клетчатой рубахе сбил фонарь, и коровы, тревожно мыча, заметались из стороны в сторону.

   Чуть дальше мужчина постарше обращался с какими-то призывами к толпе. Возле него собралось больше сотни людей. Гай подошел поближе, чтобы послушать, о чем тот говорит. Для этого его и послали сюда. Он не должен допустить, чтобы мирный праздник вылился в мятеж. Из толпы кричали в ответ, выражая согласие. Люди не обращали внимания на испуганное мычание коров.

   Какой-то парень, пробегая с ведром воды мимо собравшихся, случайно облил одного из крикунов. Пострадавший обернулся и негодующе завопил на обидчика. От его крика одна из коров с громким ревом вскинула морду, поддев кривым рогом свою соседку.

   – О, Гадес, началось; коровы сейчас побегут, – закричал Гай, увидев, как одна из коров в голове стада неожиданно пустилась вскачь неуклюжим галопом, сбив с ног погонщика. Тот кувырком полетел в гущу толпы.

   Оратор по-прежнему о чем-то страстно взывал к собравшимся, но его уже никто не слушал. Люди теперь кричали друг на друга, пихались. В толчее троих мужчин сбили с ног, завизжала какая-то женщина, и передние ряды животных, натыкаясь друг на друга, ринулись вперед. Одна корова, громко мыча, отделилась от стада, и Гай увидел, что рог у нее в крови. Кто-то истошно завопил. Мужчины, женщины, несколько ребятишек с криками отпрянули назад.

   Люди, толкаясь и отпихивая друг друга, пытались выбраться из давки, чтобы не попасть под копыта взбесившимся животным. В считанные минуты вся центральная площадь потонула в неразберихе суматошных воплей, мечущихся человеческих тел и оглушительном реве коров. Матери в страхе хватали плачущих детей. Один из легионеров, который, должно быть, никогда не видел коров вблизи, попытался отбежать в сторону, но тоже был сбит с ног и с воем повалился на землю. Гай изо всех сил старался не потерять равновесия и в результате был оттеснен от своих людей.

   Кто-то схватил его за руку.

   – Послушай, ты – сильный мужчина. Ты должен помочь нашей госпоже, ей стало плохо. – Высокая темноволосая жрица в синем одеянии, крепко сжав руку Гая, потащила его с площади, туда, где в стороне от всеобщей давки стояли три женщины. Две из них были одеты в льняные платья, лица прикрыты небелеными полотняными вуалями, поверх которых на голове у каждой зеленел венок из листьев. Они поддерживали укутанную в синюю накидку старую женщину, которая, очевидно, потеряла сознание.

   Гай осторожно подхватил женщину, и ее помощницы отошли в сторону. Римлянин с изумлением увидел, что держит на руках ту самую Верховную Жрицу, которая два года назад призывала Великую Богиню. Он бережно приподнял ее. Хрупкое тело под плотными одеждами казалось почти невесомым. Люди разбежались; по площади, сердито мыча, носились коровы. Некоторые из них, сбившись парами и тройками, ступали неторопливо, угрожающе выставив вперед рога и размахивая хвостами, так что их невозможно было согнать в стадо.

   Рядом на земле неподвижно лежал рослый детина, который всюду сопровождал Верховную Жрицу.

   – Что с ним?

   – С Хау? Да что с ним может случиться? – небрежным тоном отозвалась жрица постарше. – Одна из коров боднула кого-то, а он боится крови.

   «Ну и телохранитель», – подумал про себя Гай.

   – Ее нужно отнести куда-нибудь подальше от коров, – вслух сказал он. – Куда идти?

   – Туда. – Одна из двух женщин, которые держали Верховную Жрицу до его прихода, – та, что была повыше ростом, – быстро пошла вперед меж порушенных прилавков, показывая дорогу. Гай прислонил голову старой женщины к своему плечу и с облегчением услышал ее прерывистое дыхание. Ему не хотелось думать о том, что его ожидает, если Верховная Жрица Вернеметона умрет у него на руках.

   В нос ударил какой-то непривычный запах, и он понял, что жрица привела их к лавке, где продавали травы. Торговка, полная женщина, суетливо приподняла перед ними полог, и Гай с Верховной Жрицей на руках вошел в лавку. Опустившись на одно колено, он положил женщину на груду перин.

   В лавке стоял полумрак, всюду лежала пыль, воздух был пропитан терпким запахом свежесобранных трав, которые пучками свисали с потолочных балок и хранились на полках в холщовых мешках. Гай выпрямился, и накидка сползла у него с головы. Вдруг за спиной римлянин услышал удивленный возглас. Сердце в груди застучало гулкой дробью. Он стал поворачиваться – медленно, ибо сейчас ему вдруг потребовалось мужества гораздо больше, чем тогда, когда он, не дрогнув, отбивал атаки каледонцев.

   Вторая помощница Верховной Жрицы, та, что была поменьше ростом, откинула вуаль. В обрамлении темных складок Гай увидел лицо Эйлан. У него перехватило дыхание, и он едва не лишился чувств. Мир на мгновение погрузился во мрак. Гай глубоко вздохнул, пытаясь овладеть собой. «Ты же умерла… – мысленно проговорил он. – Ты сгорела в огне!» Но даже когда Гаю казалось, что он теряет сознание, лучистые глаза Эйлан юноша видел четко и ясно. Он ощутил на лице дуновение ветерка и вскоре пришел в себя.

   – Неужели это ты? – хрипло произнес он. – Я думал, ты сгорела… Я же своими глазами видел, что стало с твоим домом после налета разбойников.

   Эйлан отступила назад, жестом приглашая его отойти в другой конец лавки. Две другие жрицы склонились над Лианнон. В голове у Гая еще гудело, но он встал и последовал за девушкой.

   – Меня тогда не было дома. Я уезжала к своей старшей сестре, помогала ей ухаживать за новорожденной, – тихо, чтобы никто не слышал, объяснила Эйлан. – А вот мама с Сенарой там были… – Голос у нее задрожал, и она умолкла, бросив виноватый взгляд на жриц.

   Укутанная в светлые одежды, в полумраке помещения Эйлан была похожа на привидение. Гай дотронулся до нее рукой. Он все еще не верил, что его возлюбленная жива и здорова и что он видит ее. На мгновение его пальцы коснулись холодной материи, затем Эйлан резко отпрянула в сторону.

   – Мы не можем здесь разговаривать, – задыхаясь, промолвила она, – хотя ты и не в военной форме.

   – Эйлан, – торопливо спросил Гай, – когда мы встретимся?

   – Это невозможно, – ответила девушка. – Я – жрица Лесной обители, и мне не дозволено…

   – Тебе не дозволено разговаривать с мужчиной? – «Она весталка, – думал Гай. – Девушка, которую я люблю, недоступна для меня, словно весталка».

   – Вообще-то это не совсем так… – проговорила она, раздвинув губы в едва заметной улыбке. – Но ведь ты – римлянин, и тебе хорошо известно, как к этому отнесется мой отец.

   – Да, известно, – помолчав с минуту, отозвался Гай. Интересно, что сказал бы его отец? Неужели префект мог спокойно наблюдать, как скорбит его сын, зная, что Эйлан жива и горевать не о чем? Гай еще не совсем оправился от потрясения, вызванного неожиданной встречей, и вместе с тем его захлестнула волна гнева.

   Глядя в ореховые глаза Эйлан, римлянин вдруг осознал, что впервые с тех пор, как покинул дом Бендейджида, он способен радоваться жизни.

   Девушка беспокойно переминалась с ноги на ногу.

   – На нас смотрит Дида. Она может узнать тебя. И Кейлин, другая жрица, постарше…

   – Диду я помню, – грубо перебил он Эйлан. – Да мне и самому пора идти. Мой центурион, наверное, обыскался меня. Боги всемогущие! Как же я рад, что ты жива, – неожиданно для самого себя с чувством произнес Гай, но не сдвинулся с места. Теперь уже обе жрицы смотрели на них. Эйлан вскинула руку, благословляя римлянина.

   – Благодарю тебя, – сказала она. Голос ее дрожал, но почти незаметно. – Сами мы не смогли бы донести Лианнон. Если встретишь Хау и если он уже пришел в себя, пришли его сюда к нам, хорошо?

   – Конечно, а то еще коровы затопчут, – ответил Гай. Девушка наградила его мимолетной улыбкой.

   – А теперь иди.

   – Да, мне пора, – согласился римлянин. В это время Лианнон шевельнулась, и одна из жриц, склонившись над ней, стала что-то нежно говорить старой женщине. И только когда Гай услышал низкий голос помощницы Лианнон, до его сознания окончательно дошло, что Эйлан теперь жрица.

   Пошатываясь, он направился к выходу. И лишь оказавшись на улице и щурясь от яркого света, Гай вспомнил, что даже не попрощался с Эйлан. Счастлива ли она, живя в Лесной обители? По доброй ли воле пришла туда, а может, ее принудили? Но у него за спиной уже опустили полог. Удаляясь от лавки, он услышал голос Диды:

   – Эйлан, о чем ты разговаривала с этим мужчиной? У него походка, как у римлянина!

   – Да нет, вряд ли он римлянин, – медленно проговорила Эйлан. – Почему же он тогда не в форме, как все легионеры?

   Гай замедлил шаг, удивившись тому, как легко с ее уст слетела ложь. А ведь когда-то она покорила его прежде всего своей чистотой и невинностью.

   Проклятье, куда подевался его центурион? Сделав над собой усилие, он зашагал прочь от лавки. Сообщит ли этот парень обо всем случившемся Мацеллию? Но самое главное, как ему еще раз встретиться с Эйлан? Теперь, когда он снова обрел ее, он просто не может позволить ей исчезнуть из его жизни.


   Эйлан стояла в лавке, прижав руки к груди. Ей казалось, что жрицы слышат, как стучит ее сердце.

   Лианнон снова заворочалась и тихо пробормотала:

   – Что случилось? Кто-нибудь пострадал?

   – Какой-то идиот напугал коров, и они понеслись, – ответила Кейлин.

   – Как… как я очутилась здесь?

   – Вас принес сюда один незнакомец. А Хау, этот бестолковый чурбан, упал в обморок, – презрительно проговорила Кейлин. – Нет, ваш спаситель уже ушел. Эйлан благословила его от вашего имени.

   Слушая этот разговор, Эйлан радовалась, что Гай не надел форму легионера, хотя не могла понять почему. Девушка пыталась представить себе, как выглядит Гай в военной форме. Наверное, она ему очень к лицу, думала Эйлан, но ведь Гай вообще красивый мужчина. Она тряхнула головой, понимая, что не должна думать о нем так, во всяком случае, не здесь. Эта часть жизни для нее отрезана.

   – Сходи посмотри, очнулся ли Хау, и приведи его сюда, – приказала Лианнон. – Вряд ли напуганных коров сумеют быстро согнать в стадо. Мы останемся здесь до конца дня.

   Эйлан вышла на улицу, под яркие лучи солнца. Хау сидел на земле, бессмысленно тряся головой. Он едва соображал, где находится.

   – Где моя госпожа? Она вне опасности?

   – Сейчас ей ничто не угрожает, но это не твоя заслуга, – сердито ответила Эйлан. – С ней случился обморок, и один незнакомец отнес ее в лавку торговки травами.

   – А где же коровы?

   Эйлан огляделась по сторонам. Значит, Лианнон ошиблась. На площади толпился народ. Люди, весело болтая, вновь устанавливали порушенные прилавки, но коров нигде не было видно.

   – Это известно одним лишь богам, да, может, еще погонщики знают; коровы взбесились и понеслись. – Она заметила, что мужчину, которого боднула корова, уже унесли с площади. – Они испугались, поэтому одна из коров и проткнула рогом того человека, – холодно проговорила девушка.

   – Это римляне их напугали, – пробормотал Хау, с трудом поднимаясь с земли. – Пришли сюда, стали бряцать и сверкать своими блестящими доспехами. Чума их возьми, что им здесь вообще нужно? Разве праздник, на котором освящают скот, не законное сборище? Сегодня не будет освящения скота, – продолжал он, качая головой. – Пойду к госпоже, отнесу ее домой. Столько римлян вокруг, того и гляди вспыхнут беспорядки.

   Уже не в первый раз Эйлан недоумевала, почему Лианнон держит при себе этого огромного урода. Телохранитель он был никудышный, да и вообще ни на что не годился. Если она когда-либо станет Жрицей Оракула – хотя она совсем и не желает этого – она первым делом постарается избавиться от этого верзилы.


   Спустя месяц после праздника костров Лианнон вызвала к себе Эйлан. У Верховной Жрицы девушка застала мужчину, который чем-то напомнил ей Синрика, и маленькую девочку лет восьми-десяти со светлыми рыжеватыми волосами, золотившимися в лучах солнца.

   Эйлан улыбнулась малышке, которая робко поглядывала на нее.

   – Хадрон – один из мстителей Братства Воронов, – представила мужчину Лианнон. – Расскажи, Хадрон, что привело тебя сюда.

   – Что тут рассказывать, – начал мужчина. – У меня есть молочный брат; он служит в наемных войсках римлян. Благодаря его помощи меня не услали на свинцовые рудники. Приговор отменили и жизнь мне сохранили, но в качестве наказания в течение десяти лет мне запрещено появляться на территории римских владений, и только. Теперь я вынужден бежать на север, но девочку взять с собой я не могу.

   – Так в чем же дело? – Эйлан знала, что Лианнон собственной властью может распорядиться, чтобы девочка жила в Лесной обители. И если она до сих пор не дала согласия на это, значит, есть какие-то трудности.

   – Мне кажется, она еще слишком мала, чтобы жить с нами, – хмурясь, проговорила Лианнон. – Даже не знаю, что ему ответить.

   – Если проблема только в этом, – отвечала Эйлан, – я с удовольствием возьму на себя заботу о девочке, пока ее не отдадут в какую-нибудь семью на воспитание. А может, есть родственница, к которой ее можно отправить?

   – Нет, – сказал мужчина. – Моя жена была римлянкой, и о ее родных мне почти ничего не известно.

   – Значит, ваша дочка наполовину римлянка? Почему же вы не отошлете ее к родственникам жены? – спросила Лианнон.

   – Моя жена рассорилась со своими родными, потому что они были против нашего брака, – угрюмо ответил мужчина. – Перед самой смертью она взяла с меня клятву, что я никогда не отдам им нашу дочь. Я думал, если девочку оставить на попечение жриц…

   – У нас здесь не сиротский приют, – решительно возразила Лианнон. – Правда, для мстителя Братства Воронов, возможно, мы и сделаем исключение.

   Глядя на девочку, Эйлан вспомнила свою младшую сестренку, которая три года назад погибла от рук разбойников. А если Сенара жива, кто сейчас заботится о ней? Девушка надеялась, что ребенок Миллин заменит ей утрату, что она станет ухаживать за ним, как за своей сестренкой, но у ее подруги случился выкидыш.

   – Я охотно возьму на себя заботу о ней, Лианнон.

   – Поэтому я и вызвала тебя. У тебя еще нет определенных обязанностей здесь, в святилище, – сказала Верховная Жрица. – Это противоречит нашим правилам, но если ты согласна, я отдаю эту маленькую беженку на твое попечение. – Помолчав, она спросила у Хадрона: – Как ее зовут?

   – Моя жена назвала ее Валерией, госпожа.

   Лианнон бросила на него сердитый взгляд.

   – Это римское имя. Здесь, в Лесной обители, мы не можем называть ее так.

   – Моя жена ради меня оставила всех своих близких, – сказал Хадрон. – Я не посмел отказать ей в просьбе дать девочке имя, которое носит ее род; она имела на это полное право.

   – И все же, если она будет жить с нами, мы дадим ей другое имя, – непреклонно отчеканила Лианнон. – Эйлан, как ты ее назовешь?

   Эйлан посмотрела на девочку. Малышка не сводила с нее испуганных глаз. У этого ребенка не осталось ничего; а теперь она теряет отца и даже собственное имя.

   – С вашего позволения я стану звать ее Сенарой, – ласково проговорила Эйлан.

   – Прекрасное имя, – согласилась Лианнон. – Можешь идти. А ты, Эйлан, позаботься о том, где она будет спать, и найди ей подходящую одежду. Когда девочка подрастет, она может дать обет и стать жрицей, если пожелает.

   Хадрон ушел. Эйлан еще раз посмотрела на девочку. Та завороженным, полным восхищения взглядом наблюдала за Верховной Жрицей.

   – Извини, что возлагаю на тебя такое бремя, Эйлан. Самой мне никогда не приходилось возиться с маленькими детьми. Что нам с ней делать? – задумчиво промолвила Лианнон.

   – Будет выполнять всякие мелкие поручения. – Эйлан, улыбнувшись, обняла одной рукой девочку.

   Лианнон кивнула.

   – Пока она не дала обет, ее можно будет посылать с сообщениями за пределы обители.

   – Ну, для таких поручений она еще мала, но, если ты не решаешься оставить ее жить здесь, с нами, может быть, нам следует разыскать ее родных, – предложила Эйлан. – Не исключено, что ее родственники-римляне захотят взять девочку к себе, хоть Хадрон и против этого. Во всяком случае, нужно все разузнать.

   – Хорошая мысль, – рассеянно согласилась Лианнон. Она уже думала о другом. – Пожалуйста, позаботься об этом, Эйлан.

   Малышка доверчиво просунула ладошку в руку Эйлан, и впервые с того дня, как девушка потеряла сестренку, ноющая боль в ее сердце стала утихать. Они вышли во внутренний дворик.

   – Ты не очень расстроилась из-за того, что теперь тебя будут называть Сенарой? Так звали мою сестренку.

   – Нет, – ответила малышка. – А где твоя сестренка? Она умерла?

   – Может, умерла, а может, ее увезли за море, – отозвалась Эйлан. – Увы, мне это неизвестно. – Почему же она до сих пор не попросила Кейлин погадать о судьбе, постигшей ее сестренку и мать? Может быть, ей просто легче думать, что Сенара погибла, чем мучиться мыслями о том, как она живет в рабстве?

   Эйлан рассматривала девочку, выискивая в ее лице черты, присущие римлянам. Она вдруг вспомнила Гая. Он – сын префекта. Пожалуй, он мог бы что-нибудь узнать о родных матери этой малышки. Она обязана попытаться выяснить, где они сейчас, пока Валерия еще не привыкла к новому имени и к жизни в Лесной обители.

   Эйлан показала девочке, где та будет спать, отыскала для нее льняное платье послушницы, которое потом можно будет ушить по фигуре. Неожиданно она заметила, что, занимаясь вверенной ее попечению девочкой, она все время думает о Гае.

   Где он сейчас? Вспоминает ли он ее постоянно, как она его? А может, он околдовал ее, чтобы она думала только о нем и ни о чем другом? Эйлан вздохнула; в ее памяти звучал его голос, пронизанный силой, твердый и решительный; она слышала, как он произносил ее имя с едва заметным акцентом. В воображении всплыло его красивое лицо, стройная фигура; она вспомнила праздничную ночь у костров и как бы вновь ощутила на своих губах его страстный поцелуй.

   «Я тогда толком и не понимала, чего он хочет от меня, – размышляла Эйлан. – Я была совсем юной, и ни о чем не догадывалась – и не тревожилась. Теперь я повзрослела и уже кое в чем разбираюсь. От чего я отказалась?» Вдруг ее пронзила мысль: «Неужели я всю жизнь обречена прожить без любви, пока не состарюсь, как Лианнон, и совсем не разучусь любить?»

   Кто ответит ей на этот вопрос? Кому можно открыть душу? Дида поняла бы ее, но она сама разлучена со своим возлюбленным и вряд ли проявит сочувствие. А Кейлин просто рассердится, ведь над ней надругались в детстве, да и росла она без любви и ласки. И если уж Кейлин не способна понять ее, то у кого же тогда искать утешения?

   Никому она не может сознаться, как ей хочется утолить голод своего сердца, – хотя бы один разок взглянуть на Гая, даже если потом ей никогда больше не придется увидеть его.

   Утром следующего дня, нарезая для Сенары хлеб и сыр на завтрак, она спросила девочку:

   – Ты помнишь, где в римском городе живут твои родственники?

   – Они живут не в городе, Эйлан. Кажется, брат матери какой-то римский чиновник; он пишет письма для префекта лагеря легионеров, что-то вроде этого.

   – Вот как? – Эйлан посмотрела на девочку. Боги благоволят к ним, не иначе. Ведь этот человек, наверное, секретарь отца Гая.

   Она хотела рассказать Сенаре о своих тайных надеждах, но после некоторых раздумий решила, что не стоит. Если жрицу Лесной обители увидят в обществе римлянина, пострадают обе стороны, даже если это абсолютно безобидная деловая встреча. Впрочем, безобидная ли?

Глава 12

   В тот день Валерий, секретарь отца Гая, прибыл на работу возбужденный и расстроенный.

   – Умерла моя сестра. Я только что узнал об этом, – сообщил он Гаю.

   – Как это случилось? – спросил тот. Они шли по плацу, направляясь к префектуре.

   – Это долгая история, – ответил Валерий. – Я потерял всякую связь с сестрой, когда она вышла замуж. Виделись мы очень редко, примерно раз в год.

   – Она куда-то уехала?

   Валерий усмехнулся.

   – Не так уж далеко – в Деву. Но она вышла замуж за британца, и отец отрекся от нее.

   Гай кивнул. Если римлянин заключал брак с британкой, даже если она была царской крови, это считалось зазорным. А уж если дочь истинного римлянина убегала с кем-нибудь из местных жителей провинции, ее ожидало всеобщее презрение.

   – О смерти сестры мне сообщила одна старая женщина, которая нянчила нас в детстве, – продолжал Валерий. – Я стал наводить справки о муже сестры и выяснил, что он не в ладах с законом. Сам я видел его всего раз или два, но у него есть молочный брат, который служит в наемных войсках. Он-то и сказал мне, что Хадрон принадлежит к Братству Воронов и объявлен вне закона. Дело в том, что у них маленькая дочка, и я понятия не имею, где ребенок и что с ним. Ты случайно не знаком с кем-нибудь из Воронов?

   – Да вообще-то знаю кое-кого, – ответил Гай, подумав о Синрике. Учитывая обстоятельства, послужившие причиной его рождения, не было ничего удивительного в том, что Синрик присоединился к Братству Воронов, члены которого поклялись мстить римлянам. Сам он наверняка поступил бы так же, если бы оказался на месте Синрика, размышлял Гай.

   – Так или иначе, я должен отыскать дочку сестры. Как я уже говорил, молочный брат Хадрона служит в наемных войсках. Он не женат, и ему некому доверить заботу о девочке. Получается, что я ей самый близкий родственник. Ты можешь представить меня в качестве опекуна маленькой девочки? Последний раз я видел ее еще грудным ребенком. Думаю, сейчас ей лет восемь.

   – Сначала нужно найти ее… – медленно проговорил Гай. Возможно, Синрик и знает, куда подался Хадрон со своей дочкой. И возможно, он согласится помочь ему увидеться с Эйлан, ведь он и сам хорошо понимает, что значит жить в разлуке с любимой.

   – Ты и вправду можешь помочь мне? – Валерий замедлил шаг. Они подошли к зданию префектуры. Секретарю Мацеллия было известно, что префект не одобряет контактов сына с народом его матери.

   – Возможно… – осторожно пообещал Гай. – Попробую попросить одного человека узнать что-нибудь о твоей племяннице.

   Он слышал, что Синрик ездил в южную часть страны с отрядом легионеров, посланным против разбойников, которые сожгли дом Бендейджида. Узнав такую новость, Гай был крайне изумлен – но ведь ради мести порой заключаются самые невероятные союзы. Говорили, что сейчас Синрик служит в наемных войсках проводником и переводчиком. Гаю было любопытно, по-прежнему ли британец является мстителем Братства Воронов или он изменил свое отношение к римлянам.

   Если он станет искать Синрика по военным каналам, об этом наверняка прознает отец. Гай решил, что ему следует почаще посещать кабачки, разбросанные вокруг крепости, тогда он рано или поздно обязательно встретит Синрика.

   – Да благословит тебя Бона Деа! – Валерий крепко пожал Гаю руку.


   Всего лишь несколько дней спустя, пробираясь по запруженной людьми базарной площади в Деве, Гай увидел возвышавшиеся над толпой голову и плечи Синрика. Кудрявые волосы британца немного потемнели; он стал отращивать бороду. Гай окликнул его, Синрик, хмурясь, посмотрел в его сторону и, решив, что этот молодой офицер ему незнаком, собрался идти дальше.

   Бормоча проклятия, Гай протиснулся сквозь толпу.

   – Подожди. Ты что, не узнаешь меня? – Синрик пристально посмотрел на римлянина, и взгляд его синих глаз потемнел. Гай затаил дыхание. Не может быть, чтобы Синрик злился на него за то, что он скрыл свое имя, когда гостил в доме Бендейджида. Ведь теперь он сам служит империи! – Ты вытащил меня из кабаньей ямы, и я твой должник. Позволь хотя бы угостить тебя, – дружелюбно продолжал Гай. – Здесь неподалеку есть винная лавка. Пойдем посмотрим, что они нам могут предложить.

   Хмурый взгляд Синрика сменился печальной усмешкой, и Гай вздохнул с облегчением.

   – Ну да, теперь вспомнил, – заговорил Синрик и тут же добавил: – Полагаю, Гауэн – это вымышленное имя. Так как же теперь называть тебя, трибун?

   – Вообще-то, – отвечал Гай, – Гауэн – это имя, которым нарекла меня мать. Так она и звала меня до самой смерти. Я сказал вам правду, насколько это было возможно. Но среди римлян я зовусь именем отца – Гай Мацеллий Север. Мать моя была из племени силуров, поэтому к своей фамилии я добавляю ее родовое имя – Силурик.

   – Если б я знал все это тогда, я бы тебя убил, – признался Синрик. – Но с тех пор многое изменилось. Я выпью с тобой, римлянин, или кто ты там еще.

   Они сидели в пыльном полумраке винной лавки.

   – Я очень огорчился, узнав, что ваш дом сожгли разбойники. Я горевал так, как будто те мерзавцы из Гибернии убили моих родных. Я рад, что твой отец не пострадал, но не могу выразить, как меня опечалила смерть твоей матери.

   – Она была мне приемной матерью, – поправил Гая Синрик. – Но я благодарен тебе за сочувствие. У северных народов есть поговорка: кровные узы связывают людей на три поколения, но родство, возникшее между приемными детьми и родителями, живет в семи поколениях. Очень верная поговорка – жена моего приемного отца любила меня, как родного сына.

   – Да, она была очень доброй женщиной, – согласился Гай. – И я скорблю о ней вместе с тобой. – Если бы он женился на Эйлан, этот парень вошел бы в его сердце, как родной брат. Но судьба распорядилась так, что он и Синрик с самого рождения оказались во враждебных лагерях. И вот теперь они объединились против общего врага, думал Гай, ведь не только римляне творят бесчинства. – Я видел пепелище вашего дома, но отец сразу же после этого послал меня на север. Я сражался там с каледонцами и, возможно, тоже отомстил убийцам твоей матери. Я очень обрадовался, узнав, что разбойников из Гибернии постигла суровая кара.

   – По крайней мере, я тоже сражался с ними и отомстил за свой дом. Впервые в жизни я не стыдился того, что в моих жилах течет кровь римлян, – проговорил Синрик. – Наверное, в последний раз мы были счастливы всей семьей во время праздника Белтейн, когда ты гостил у нас. Той семьи больше кет; Рея и Сенара погибли, остальные живут кто где.

   – Я был на Девичьем Холме в прошлый Белтейн, – осторожно сказал Гай. – Видел там Диду и твою молочную сестру Эйлан. Я очень рад, что они живы.

   – Да, – коротко отозвался Синрик. – Она теперь живет в Лесной обители, служит Великой Богине. Что же касается Диды, так она родственница Эйлан, а не моя. И вряд ли мы сможем породниться, если она даст пожизненный обет!

   – У меня есть друг, который служит в легионе… – начал Гай.

   Синрик расхохотался.

   – Ну, меня это не удивляет…

   Гай покачал головой.

   – Его сестра вышла замуж за британца, и родные отреклись от нее. У них есть дочь. Но сестра моего друга недавно умерла, а муж ее, говорят, находится в бегах. Мой друг хочет отыскать девочку.

   – В бегах… – задумчиво повторил Синрик. – Почему ты спрашиваешь об этом меня?

   – Говорят, он один из тех, кто летает в полночь…

   – В полночь летает много всяких птиц. – Синрик уставился взглядом в чашу с вином. – Как зовут того человека?

   – Хадрон, – ответил Гай. – Его жену звали Валерия.

   – Я плохо разбираюсь в птицах, – сказал Синрик, – но попробую что-нибудь узнать.

   – Может быть, девочку отвезли в Лесную обитель? Наверное, твои сестры знали бы об этом?

   – Я спрошу у них, – пообещал Синрик.

   «Я с радостью и сам переговорил бы с ней», – подумал Гай, но он не знал, как сказать об этом Синрику. И потом, почему он так уверен, что Эйлан захочет еще раз увидеться с ним? Если она счастлива в Лесной обители, то ведь он, наверное, нарушит ее душевный покой, если станет искать встречи? Он выполнил свой долг перед Валерием. Может, теперь просто извиниться и уйти?

   Синрик налил себе вина и пододвинул кувшин Гаю. Римлянин очнулся от своих мыслей, сообразив, что молчание затянулось.

   – Как я понимаю, ты хотел видеть меня не только из-за девочки, – заметил британец. – Что еще ты хочешь мне сказать?

   – Я должен увидеться с Эйлан, – неожиданно для самого себя выпалил Гай. – Клянусь, я не причиню ей вреда. Я только хочу узнать, счастлива ли она там.

   Какое-то мгновение Синрик смотрел на Гая, потом закинул голову и громко расхохотался. Все, кто был в лавке, с удивлением обернулись в их сторону.

   – Так ты влюблен! – рассмеялся он опять. – Как же я сразу не догадался? Ведь моя возлюбленная тоже сидит взаперти за теми же стенами.

   – Да, но ты ей родственник, – серьезно проговорил Гай. – Тебе позволят увидеться с ней. Ты можешь помочь мне встретиться с Эйлан?

   – Почему бы и нет? – ухмыльнулся Синрик. – Не понимаю, почему жрицы должны жить в заточении. Это как раз в духе римлян. Дида, с тех пор как ушла в обитель, отказывается встречаться со мной и даже разговаривать боится, но моя молочная сестра согласилась жить там по своей воле. Попробую помочь тебе. – Он осушил чашу. – Через три дня в час пополудни подъезжай к тропинке, что ведет в Лесную обитель.

   Эйлан ждала Гая в лесу, неподалеку от Священной рощи. Стоял погожий день начала лета. Солнце разбрасывало вокруг непривычно яркие лучи, но девушка с удивлением почувствовала, что дрожит. Когда Синрик сообщил, что Гай ищет с ней встречи, Эйлан подумала, что боги откликнулись на ее молитву. Но вскоре ей стало ясно: когда твоя молитва услышана, начинается самое страшное. Вряд ли ей удастся сохранить встречу с Гаем в тайне. А если не удастся, никто не поверит, что свидание носило абсолютно невинный характер.

   В конце концов она решилась спросить совета у Кейлин.

   – Раз уж ты согласилась на встречу с ним, отказываться поздно. Придется тебе явиться к назначенному месту, – сказала та. – Но я буду присутствовать при вашем разговоре, и, если меня спросят, я смогу поклясться, что вы не произнесли ни одного слова, которое постыдились бы повторить в присутствии твоих или его родителей. Согласна?

   Эйлан склонила голову и повернулась, собираясь уходить. Вообще-то так будет даже спокойнее. В присутствии жрицы Гай не решится настаивать на чем-нибудь… предосудительном.

   – Подожди, – остановила девушку Кейлин. – Почему ты пришла за советом ко мне? Ты же наверняка знала, что я не одобрю твоего решения!

   – Я не совершаю ничего такого, что противоречило бы данным мною клятвам. – Эйлан прямо смотрела в глаза жрицы. – Но я знаю, что праздные языки способны наплести любые небылицы. А ты, я была уверена, дашь мне верный совет, независимо от того, как сама относишься к этому! – Эйлан повернулась, чтобы уйти, но успела заметить, как вспыхнули щеки Кейлин. Потом она с удовольствием вспоминала об этом.

   И вот теперь она стоит и ждет, когда появится Гай. Рядом со своей неумолимой надзирательницей ей нечего бояться. Если бы прежде у Эйлан спросили, пугает ли ее встреча с Гаем, она, не колеблясь, ответила бы: «Нет». Но солнце поднималось все выше, тени становились короче, приближался час свидания, и в душу к Эйлан стал закрадываться страх; вот она уже вся трепещет от ужаса.

   – О, Кейлин, – Эйлан повернулась к жрице, которая вышивала, устроившись на камне на краю поляны. – Что мне сказать ему?

   – Почему ты вдруг спрашиваешь меня? Что я могу посоветовать девушке о том, как устроить сердечные дела с мужчиной? – язвительно усмехнулась Кейлин.

   Эйлан вздохнула. Время шло, а Гай все не появлялся. Девушка понимала, что от Девы до Лесной обители путь не близкий. Ожидание затягивалось, и Эйлан, чтобы успокоить нервы, украдкой просунула руку в ладонь Кейлин.

   Может быть, она все-таки вмешивается не в свое дело? Нет, решительно ответила себе девушка. Она обязана разузнать, остались ли у девочки другие родные, кроме отца. Эта мысль придала ей уверенности, и ее страхи улеглись. Но когда она наконец-то заметила на тропинке тень Гая, сердце ее заколотилось с новой силой.

   Впервые Эйлан видела его в форме римского легионера – она была ему очень к лицу. Голову юноши покрывал шлем с малиновым гребнем, и поэтому он казался выше. Малиновый цвет выгодно оттенял его темные глаза. Гай вышел на поляну и остановился как вкопанный. В глазах его на мгновение вспыхнул и тут же погас яркий огонек – только этим он и выразил свое удивление, увидев двух женщин, а не одну, как он ожидал. Римлянин отсалютовал жрицам и, сняв с головы шлем, сунул его под мышку.

   Эйлан глядела на него, не отрываясь. Она только мельком видела римского офицера в полной военной форме и сейчас мгновенно ощутила разницу в их положении. «И все же, – говорила она себе, – согласно законам империи все мы – римляне». Для нее это было откровением.

   Гай взглянул на девушку и улыбнулся, и Эйлан неожиданно позабыла все, о чем намеревалась говорить с ним.

   Римлянин перевел взгляд на Кейлин, пытаясь придумать, как начать разговор. Ему и в голову не приходило, что во время встречи с Эйлан рядом будет находиться кто-то еще. Под бдительным оком этого дракона он вряд ли совершит что-нибудь такое, что вызовет гнев его отца или негодование Бендейджида. Они с Эйлан могут обменяться лишь несколькими осторожными фразами.

   Но, встретив насмешливый взгляд Кейлин, Гай перестал сердиться. Ведь Эйлан теперь весталка (или почти то же самое, что весталка), только обитающая на Британских островах. Разве смеет он винить ее за то, что она пожелала вести с ним разговор при свидетельнице, которая потом сможет подтвердить, что она не нарушила данный обет. Гай раздумывал, как бы дать понять Эйлан, что для него она столь же священна и неприкосновенна, как и девственницы храма богини Весты. Он вспомнил праздничную ночь, когда они вдвоем сидели у пылающих костров. Эйлан тогда покорила его своей доверчивостью и невинностью.

   Кейлин, конечно, женщина совсем иного склада. Гай сразу понял, что она не доверяет ему – или, вернее, им обоим – и не позволит им и секунду побыть наедине. Он был возмущен тем, что она ставит под сомнение непорочность помыслов Эйлан. Видимо, старшая жрица была воспитана на рассказах о всевозможных бесчинствах, творимых римлянами. Эйлан встречалась с мужчиной, тем более с римлянином, – одного этого было достаточно, чтобы возбудить подозрение у женщин Лесной обители.

   С другой стороны, Гай понимал, что, если бы Эйлан пришла к нему на свидание одна, он бы наверняка не сдержался и поцеловал ее. В своем простеньком светлом льняном платье, которое лишь подчеркивало красоту ее золотистых волос, девушка была просто очаровательна. Наверное, это форменный наряд жриц Лесной обители, думал Гай, разглядывая Эйлан. Платье Кейлин ничем не отличалось по фасону и по качеству материи от одеяния Эйлан. Только у Кейлин платье было темно-синего цвета и совсем не шло ей. У каждой из женщин на поясе висел маленький кривой кинжал.

   Эйлан начала рассказывать ему о девочке, которая жила со жрицами. Она говорила сбивчиво, но Гай сразу догадался, что, должно быть, это и есть дочка сестры Валерии.

   – Просто невероятно, – воскликнул он. – Наверное, это как раз та самая девочка, о которой я хотел разузнать. Она – племянница секретаря моего отца. Сколько ей лет?

   – Должно быть, Великая Богиня и впрямь благоволит к нам, – сказала Эйлан. – По-моему, девочке еще нет десяти.

   – Так, значит, ее еще рано выдавать замуж, – заметил Гай. Согласно римским законам, девочке дозволялось выйти замуж по достижении двенадцати лет. – Это хорошо, – беззаботно добавил он. – Иначе Валерий чувствовал бы себя обязанным как-то устроить ее судьбу. А так ему просто нужно найти себе жену, чтобы у девочки был дом.

   – В этом нет необходимости, – заверила Гая Эйлан. – Девочке у нас хорошо, она всем довольна, так и передайте ему.

   Гай нахмурился. Валерий происходил из старинного добропорядочного рода, и он вряд ли согласится, чтобы его племянница воспитывалась без опеки и покровительства его семьи. Но ведь Валерий и сам пока не знал, кому из родственников можно отдать девочку, чтобы она воспитывалась в семье. Возможно, он благосклонно отнесется к настойчивым заверениям Эйлан, что она лично будет присматривать за его племянницей, заботиться о ее здоровье и благополучии.

   Ведь у римлян считалось за самую высокую честь, если маленькую девочку принимали в храм богини Весты. Пока она исполняла обязанности жрицы, ее почитали, как царицу или императрицу. Он попытается убедить Валерия, что его племяннице лучше остаться в Лесной обители.

   Неожиданно Гай перехватил сердитый взгляд Кейлин и осознал, что с губ его по-прежнему слетают какие-то пустые фразы о девочке, которую он даже ни разу не видел. Они с Эйлан уже обговорили все, что касалось дела, и стали повторяться. Пришло время прощаться.

   Гай умолк, с тоской глядя на девушку. Вряд ли ему представится возможность еще раз поговорить с ней, даже в присутствии постороннего человека, как сейчас. Гай очень хотел обнять Эйлан на прощание, но под надзором Кейлин он, конечно, не мог себе этого позволить. Да и не следовало подвергать себя подобным искушениям. Но Эйлан продолжала смотреть на него; в глазах ее читался немой вопрос.

   – Эйлан… – произнес Гай и запнулся. Кейлин пристально наблюдала за ними. – Ты знаешь, что мне хотелось бы сказать тебе… – Он протянул руку, не смея коснуться девушки. Кейлин кашлянула, и Гай, убрав руку, сухо отдал честь на прощание. По улыбке Эйлан он догадался, что девушка поняла его.

   Римлянин ушел, и Эйлан подбежала к Кейлин.

   – Значит, это и есть тот самый римлянин, о котором ты грезишь целыми днями, так что даже и матрас толком набить не можешь. Не понимаю. По-моему, ничего особенного в нем нет.

   – Ну, я и не надеялась, что он тебе очень уж понравится, – сказала Эйлан, – но ведь ты не станешь отрицать, что он хорош собой?

   – Он ничем не лучше любого другого римлянина, – заметила Кейлин. – Да и вообще все мужчины одинаковы. На мой взгляд, твой молочный брат Синрик гораздо симпатичнее. У него не такие резкие черты лица, и он не воображает себя центром Вселенной.

   У каждого свой вкус, подумала Эйлан. Она, например, не видит в Синрике ничего привлекательного, а Дида, наоборот, с ума по нему сходит. А вот Гай, он особенный. И он совсем не казался ей типичным римлянином. Да и сам Гай, похоже, не очень-то кичится своим римским происхождением. «Конечно же, нет, – убеждала себя девушка, – ведь одно время он даже готов был отречься от своего народа ради меня».

   Сама Эйлан даже не думала о том, чтобы выйти замуж за кого-то другого, словно Гай – единственный мужчина на всем белом свете. Она едва ли сознавала, что постоянные мысли о Гае мешали ей отрешиться от прежней жизни и полностью посвятить себя обязанностям жрицы, хотя она уже привыкла к Лесной обители.

   – Эйлан, ты опять грезишь наяву. – Суровый тон Кейлин отвлек ее от мечтаний. – Найди Сенару и расскажи ей то, что ты узнала, а потом иди заниматься к Латис. Если сумеешь заставить себя прилежно учиться, когда-нибудь и ты будешь разбираться в травах не хуже Миллин.

   Получив выговор, Эйлан отправилась выполнять свои обязанности, однако невольно она снова и снова возвращалась мыслями к встрече с Гаем, повторяла про себя каждое произнесенное и услышанное слово. Ей не верилось, что она никогда больше не увидит его, не поговорит с ним. Они простились сухо и официально, но Гай уже стал частью ее жизни и забыть его было выше ее сил.

   Вечером Эйлан дежурила у Лианнон. Старая женщина встретила ее встревоженным взглядом.

   – Неужели то, что мне передали, правда? Ты уходила из святилища на свидание с мужчиной? Жрицы Лесной обители не должны позволять себе подобного. Ты меня огорчаешь, – укоризненно проворчала она.

   У Эйлан от гнева на щеках выступили красные пятна. Но ведь она специально попросила Кейлин сопровождать ее.

   – Я не сказала ни единого слова, которое постыдилась бы произнести в присутствии всех жриц.

   Лианнон вздохнула:

   – Я не обвиняю тебя в этом, но ведь ты общалась с ним не в присутствии всех; теперь пойдут разговоры. Благодарение Великой Богине, что рядом была Кейлин. Но ей-то уж известно, что мы не должны подвергать себя ни малейшему подозрению, и поэтому наказание понесет она, а не ты. И я настоятельно прошу тебя: если тебе еще раз захочется совершить нечто подобное, помни, что из-за твоего безрассудства могут пострадать другие. Ты еще молода, Эйлан, а молодость беспечна.

   – Ты накажешь Кейлин? Но это несправедливо! Что ты с ней сделаешь? – испуганно спросила Эйлан.

   – Бить я ее не стану, если ты этого опасаешься, – с улыбкой проговорила Лианнон. – Я ни разу не ударила ее, даже когда она была ребенком, а, наверное, следовало бы. Она сама выберет наказание, если пожелает.

   – Но, матушка, – возразила Эйлан, – ты ведь сама поручила мне разузнать о родственниках девочки.

   – Я не просила, чтобы ты расспрашивала римлян, – раздраженно ответила Лианнон. Эйлан была удивлена. Интересно, каким же образом в таком случае она могла отыскать родственников девочки, мать которой была римлянкой?

   Позже, когда она сидела в кругу жриц, Эйлан нашла возможность поговорить с Кейлин.

   – Лианнон сказала, что накажет тебя. Прости меня, пожалуйста. Тебя ожидает суровое наказание? Она пообещала не бить тебя.

   – Бить она не станет, – ответила Кейлин. – Скорей всего, она ушлет меня в лесной домик, чтобы я в уединении поразмыслила над своими грехами, а заодно навела порядок в хижине, выполола вокруг сорняки и убрала хворост. Это не такое уж страшное наказание. Лианнон, наверное, и не догадывается, что я рада возможности пожить в уединении, где мне никто не будет докучать и я смогу посвятить все свободное время музыке, погрузиться в свои мысли. Не тревожься, меня никто не тиранит.

   – Ты будешь жить в лесу совсем одна? Разве тебе не страшно?

   – А чего мне бояться? Медведей? Волков? Бродяг? Последнего из медведей, которые водились в этих местах, выловили лет тридцать назад. И разве тебе приходилось видеть, чтобы на базаре продавали волчью шкуру? Что касается людей, ты и сама имела возможность убедиться, что я способна прогнать любого, кто сунется ко мне. Нет, я не боюсь жить одна в лесу.

   – А я бы с ума сошла от ужаса, – уныло созналась Эйлан.

   – Охотно верю, но я не страшусь одиночества. Я буду предоставлена сама себе – никаких занятий, никаких обязанностей. Я смогу вдоволь наслаждаться музыкой. Так что мне будет очень даже хорошо, – заверила девушку Кейлин. – Такое наказание – хоть она и считает это наказанием – мне совсем не в тягость.

   Эйлан больше ничего не сказала наставнице. И конечно, они с Дидой не станут возражать, что в отсутствие Кейлин им придется чаще дежурить в покоях Лианнон. Дополнительная работа не пугала Эйлан: она любила Лианнон и поэтому мирилась со всеми ее недостатками. Она была уверена, что Дида тоже любит старую женщину. Но все же ей будет недоставать Кейлин.

   Поразмыслив немного, Эйлан поняла, что, если бы Лианнон была по характеру более властной и жесткой женщиной, ее, наверное, сурово наказали бы и даже высекли. Хоть Кейлин и говорит, что решение Верховной Жрицы ее ничуть не расстроило, ей придется расплачиваться за проступок Эйлан. Девушка чувствовала себя виноватой перед жрицей, но отнюдь не раскаивалась в том, что согласилась встретиться с Гаем. Жаль только, что беседа длилась так недолго. Ей нужно было многое сказать ему, хотя она точно и не знала, что именно.


   Кейлин оставила на время Лесную обитель. Эйлан заметила, что мало кто из женщин опечален отсутствием жрицы. По-видимому, она не пользовалась большой любовью у обитательниц святилища. Похоже, только Миллин и Эйлид искренне любили Кейлин, ну и, конечно, Лианнон.

   Лето шло на убыль, погода менялась. С началом осени зарядили дожди. Однажды, сидя вечером возле очага в кругу других послушниц, Эйлан неожиданно для себя задумалась о Кейлин. Как она там одна? Не течет ли крыша? Не устала ли она от одиночества и тишины леса?

   Девушки коротали время, загадывая друг другу загадки. Наконец им это наскучило, и они попросили Диду спеть или рассказать какую-нибудь историю.

   – Что же вы хотите услышать? – неохотно поинтересовалась Дида.

   – Расскажи нам предание о потустороннем мире, – предложила Миллин. – Про Брана, сына Фебала, про его путешествие в западные земли. Все барды знают это сказание.

   И Дида протяжным голосом, нараспев, поведала девушкам о Бране, о том, как он встретился с морским богом Мананнаном – повелителем мира призраков. Он превращал море в зеленый лес, заколдовывал рыб, и они становились птицами и летали по небу. Волны по его приказу застывали, преображаясь в цветущие кусты, а обитатели морских глубин оборачивались овцами и плавали среди деревьев. И когда Мананнан выпал из лодки, волны вспучились, выбросив его на берег, а все люди утонули.

   Дида закончила свой рассказ, и девушки, словно малые дети, зачарованные волшебством фантастического мира, попросили ее рассказать еще какое-нибудь предание.

   – Расскажи о Царе и трех ведьмах, – предложила одна из послушниц.

   – Давным-давно, – вновь заговорила Дида, начав свое повествование со слов, которыми начинаются все сказки, – в добрые времена, гораздо лучше нынешних, для людей, живущих на этой земле, в мир иной было открыто много дверей, и если бы я тоже жила тогда, то теперь меня не было бы с вами… Так вот, в далекие времена, о которых не помнят даже самые древние из наших старцев, в доме, стоявшем у входа в подземный мир, жили царь с царицей… В канун праздника Самейн ворота в мир иной открывались. И вот в один из таких дней, на распутье времен, когда полночь уже отметила конец старого года, а рассвет нового еще не наступил, к воротам подошли три ведьмы. У одной вместо носа был пятачок, как у свиньи, а нижняя губа свисала аж до самых колен, так что невозможно было разглядеть ее наряд. У второй обе губы были скошены набок, а борода отросла чуть ли не до пояса, скрывая грудь. А третья ведьма – еще более мерзкое существо, однорукое и одноногое. Под мышкой она несла свинью, которая была гораздо симпатичнее, чем она сама. По сравнению с этой ведьмой свинья была просто принцессой.

   Все девушки уже громко смеялись, а Дида, улыбаясь, продолжала:

   – Три ведьмы вошли в дом и сели у очага, не оставив места для хозяев, так что царь с царицей вынуждены были примоститься на свободной скамейке у двери.

   Затем первая из них, с длинной губой, сказала: «Я проголодалась. Что вы мне предложите поесть?» Царь с царицей поспешно сварили большой горшок овсяной каши. Ведьма, проглотив все, что было в горшке, – а этого хватило бы, чтобы накормить целую дюжину мужчин, – закричала: «Ах вы скряги, я не наелась».

   А в такую ночь гостям нельзя отказывать ни в одной просьбе. Поэтому царица, призвав на помощь всех своих служанок, опять принялась варить гостям овсяную кашу и вдобавок напекла в очаге овсяных лепешек. Но сколько она ни кормила гостью, та по-прежнему требовательно рычала: «Есть хочу».

   Потом вторая ведьма, та, что с бородой, начала жаловаться: «Хочу пить». Перед ней поставили бочку с пивом, она осушила ее одним махом и опять заныла, что ее мучает жажда. Царь с царицей испугались, что ведьмы съедят все запасы, заготовленные на зиму. Они вышли из дома и стали держать совет, как им избавиться от прожорливых гостей. Вдруг из-за холма к ним явилась фея и поприветствовала царицу: «Да хранят тебя боги, добрая женщина. Почему ты плачешь?» Царица объяснила свои страхи, сказав, что у них гостят три ведьмы, которые, очевидно, намереваются сначала съесть все их запасы и дом, а потом уже и самих хозяев. И тогда фея дала им совет.

   Царица вернулась в дом и села вязать. Наконец одна из старух поинтересовалась: «Что вяжешь, бабуся?» «Саван, дорогая тетушка,» – ответила царица.

   А вторая ведьма, бородатая, спрашивает: «А для кого саван-то, бабуся?» «О, это для какого-нибудь бездомного, если я случайно встречу его этой ночью, дорогая тетушка».

   А через некоторое время третья ведьма, поцеловав свою свинью, спросила: «И когда же будет готов саван, бабуся?» Тут неожиданно в дом с криком вбегает царь: «Черная гора и небо над ней охвачены огнем!»

   Услышав это, ведьмы завопили: «О горе нам, горе, наш батюшка умер» – и кинулись к двери. С тех пор в этой стране их больше не видели, а если кто-то и видел, мне об этом неизвестно.

   Дида умолкла. Девушки долго сидели в тишине. Со двора доносилось громкое завывание ветра.

   – Очень похожее предание когда-то рассказывала мне Кейлин, – вымолвила Миллин. – Ты эту сказку узнала от нее?

   – Нет, – ответила Дида. – Я услышала это предание от отца; он рассказывал его однажды, когда я была еще совсем ребенком.

   – Наверное, это очень древнее предание, – сказала Миллин. – А твой дедушка, бесспорно, один из величайших бардов. И ты рассказала не хуже любого друида. И ты, и Кейлин могли бы руководить школой бардов вместо Арданоса.

   – Конечно, – усмехнулась Дида. – Мы и судьями можем быть.

   «А почему бы и нет?» – подумала Эйлан. Кейлин нашла бы, что ответить на этот вопрос, но Кейлин здесь не было.

Глава 13

   Как только Гаю удалось убедить Валерия, что его племянницу не следует забирать из Лесной обители, где о ней заботится Эйлан, он решил, что самому ему нужно поскорей уехать из лагеря, пока отец вновь не начал изводить его разговорами о женитьбе. Встреча с Эйлан укрепила его решимость не жениться на римлянке, которую он и в глаза-то не видел. С тех пор как умер император Тит и к власти пришел Домициан, в империи царила неспокойная обстановка. Гай понимал, что его отец ищет надежных союзников.

   Спустя некоторое время молодой римлянин отправился в город. Утро выдалось теплым, удушливым, но с запада надвигались тяжелые тучи, холодный ветер трепал волосы. Один старый центурион как-то сказал ему, что в Британии погоду определяют очень просто: если холмы видны, значит, скоро начнется дождь, а если нет – значит, дождь уже идет. Говоря это, бывалый солдат вздохнул, с тоской вспоминая чистое голубое небо Италии, но Гай сейчас с удовольствием вдыхал влажный воздух. Землю окропили первые капли дождя, и римляне поспешили укрыться кто где. Лишь один человек никуда не побежал. Он недвижно стоял посреди улицы, обратив лицо к небу.

   Гай не очень удивился, узнав в нем Синрика.

   – Пойдем выпьем по чаше вина? – предложил римлянин, жестом указывая на винную лавку, где они встречались раньше.

   Синрик покачал головой.

   – Спасибо. Не могу. И лучше не говори никому, что видел меня. В принципе, чем меньше ты будешь знать обо мне, тем спокойнее для тебя самого. Тогда мне не придется просить тебя лгать.

   Гай удивленно поднял брови.

   – Ты шутишь?

   – Если бы. Мне не следует даже разговаривать вот так с тобой; хотя ты всегда можешь с чистой совестью сказать, что встретил меня случайно.

   – Не волнуйся, – ответил Гай, оглядываясь по сторонам. – Все добропорядочные римляне преспокойно пережидают непогоду где-нибудь под крышей, и им нет никакого дела до двух идиотов, которые мокнут под дождем! Послушай, Синрик, мне нужно поговорить с тобой об Эйлан…

   Синрик поморщился.

   – Не спрашивай о ней, прошу тебя. С моей стороны это была непростительная ошибка. Лианнон очень гневалась на меня. Ничего страшного не произошло, но не пытайся больше увидеться с моей молочной сестрой. – Он с опаской огляделся по сторонам. – Даже если ты не боишься разговаривать со мной, я не хочу, чтобы меня видели в обществе офицера римского легиона. И вообще, если мы случайно встретимся еще раз, тебе лучше сделать вид, что мы не знакомы. Я не обижусь. Кто-то наконец сообразил, что я по-прежнему связан с Братством Воронов и мне не место в наемных войсках, иначе, когда придет время, я натворю немало бед. Я объявлен вне закона, и теперь мне нельзя подходить к римскому городу ближе, чем на двадцать миль. Если я буду замечен на запретной для меня территории, меня сошлют на рудники или вынесут другое суровое наказание, хотя, по-моему, нет ничего страшнее рудников. Прощай! – Синрик повернулся и зашагал прочь.

   Гай удивленно прищурился, заметив, что на одежде Синрика нет знаков отличия солдата римской армии. Наверное, поэтому он так охотно решился на откровенный разговор с Гаем. Римлянин все еще раздумывал над ответом, когда его друг уже нырнул в боковую улочку и исчез из виду Гай остался под дождем один. Он хотел было броситься вдогонку за Синриком, но сдержал свой порыв. Если Синрик и впрямь враг Рима, то лучше уж скорая смерть, чем медленная казнь в Мендипских рудниках.

   «Не пытайся больше увидеться с моей молочной сестрой».

   Слова Синрика эхом отдавались у него в голове. Значит, конец всем его надеждам еще раз встретиться с Эйлан? Синрик и его собственный отец, без сомнения, правы. Гай натянул на голову темно-красный капюшон военного плаща и пошел вниз по улице. Щеки у него были мокрые, и не только от дождя.


   Кейлин переступила порог большого зала и поморщилась, оглушенная громкими разговорами и смехом. Больше двух месяцев провела она в уединении и за это время успела позабыть, какими шумными бывают женщины, когда собираются все вместе. На мгновение у Кейлин возникло желание повернуться и убежать в хижину, где она столько времени жила в тишине и одиночестве.

   – А-а, вернулась, – наконец обратила на нее внимание Дида. – И зачем вернулась? Ведь Лианнон так тебя обидела. Я думала, ты рада, что отделалась от нас, и останешься жить там навечно.

   – А ты-то почему еще здесь? – язвительно поинтересовалась Кейлин. – Мужчина, которого ты любишь, бежал на север. Орлы преследуют его. Разве твое место не рядом с ним?

   Лицо Диды исказилось от гнева, и тут же ярость сменилась почти отчаянием.

   – Разве ты не понимаешь, что я тотчас бы ушла, если бы он позвал меня с собой? – горестно ответила девушка. – Но он поклялся служить Царице Воронов, а если мой любимый не может принадлежать мне целиком, то я скорей уж дам пожизненный обет и вообще никогда не выйду замуж! – Дида умолкла, заметив, что на них смотрят другие жрицы. В глазах Кейлин она увидела жалость; казалось, эта женщина рада, что искушение любовью миновало ее.

   – Кейлин… – торопливо бросилась к жрице Эйлид. – Я ждала, что ты придешь сегодня. Лианнон у себя в покоях. Иди к ней. Она никогда не жалуется, но я знаю, что ей очень не хватает тебя.

   «Еще бы, – криво усмехнулась про себя Кейлин, выходя во двор и накидывая на голову платок, так как на улице лил дождь, – ведь она сама сослала меня!»

   Увидев Лианнон после долгой разлуки, Кейлин снова с удивлением отметила, какая же она хрупкая и тщедушная. «До глубокой старости она не дотянет», – думала Кейлин, глядя на Верховную Жрицу. Никаких признаков болезни не было, но Лианнон таяла буквально на глазах. Отточенный годами инстинкт жрицы подсказывал Кейлин, что старую женщину мучают скрытые недуги.

   – Матушка, я вернулась, – тихо вымолвила Кейлин. – Ты хотела видеть меня?

   Лианнон повернулась к ней, и Кейлин увидела, что глаза старой жрицы блестят от слез.

   – Я ждала тебя, – так же тихо отозвалась Лианнон. – Простишь ли ты меня за то, что я подвергла тебя наказанию?

   Кейлин покачала головой и, чувствуя, как у нее к горлу подкатывает комок, быстрым шагом подошла к стулу, где сидела Верховная Жрица, и опустилась на колени у ее ног.

   – За что же мне прощать тебя? – спросила она дрожащим голосом и уткнулась лицом в колени старой женщины. Лианнон погладила Кейлин по волосам, и та разрыдалась. – Я доставляю тебе столько хлопот. Мне не следовало становиться жрицей! – Верховная Жрица провела ладонью по лбу своей помощницы, и от этого нежного прикосновения вдруг рухнула стена, за которой Кейлин прятала свою душу; эта стена дала трещину, когда она впервые поведала о своей тайне Эйлан. – Я никак не могла рассказать тебе об этом, – прошептала Кейлин. – Сначала я молчала по незнанию, а потом мне было стыдно. Я не девственница. В Эриу, еще до того, как мы с тобой встретились, меня осквернил мужчина… – Голос у Кейлин задрожал, и она замолчала. Наступила тишина, потом тонкие пальцы стали снова ласково поглаживать ее волосы.

   – Эх, малышка, так вот что тебя тревожит? Я знала, что тебя что-то мучает, но спрашивать не хотела. Ты ведь была еще ребенком, когда я увезла тебя оттуда. Разве ты могла тогда грешить? Просто мы никогда не касаемся этой темы, потому что есть люди, которые не способны рассуждать здраво. Мы должны соблюдать приличия. Поэтому мне пришлось наказать тебя за то, что ты помогла Эйлан. Но послушай меня, Кейлин, родная моя: все, что приключилось с тобой до того, как ты поселилась здесь, не имеет никакого значения ни для Великой Богини, ни тем более для меня. Главное, чтобы здесь, в Ее святилище, ты преданно и добросовестно служила Ей!

   Все еще всхлипывая, Кейлин схватила руки старой женщины и крепко сжала в своих ладонях. В эту минуту она ясно поняла, что любит Верховную Жрицу, хотя иногда и злится на нее, – любит, как могла бы любить мужчину, только, конечно, это совсем иное чувство. И Эйлан она тоже любит: тогда, когда они познакомились в доме Маири, девушка отнеслась к ней с доверием и теплотой, и это придало ей мужества, и она впервые смогла оглянуться на свою прежнюю жизнь. Кейлин всем сердцем любила этих двух женщин, но, по крайней мере, ей не нужно ради своих чувств нарушать священный обет.


   В дождливые дни, когда Кейлин еще не вернулась, Эйлан иногда казалось, что капли воды, стекающие с крыш построек Лесной обители, точат ее сердце. Гай уехал, и она больше никогда не увидит его, – это ей ясно дали понять. Очнувшись от невеселых дум, девушка с радостью кинулась к Кейлин, когда та вызвала ее к себе.

   – Ты вернулась! – воскликнула Эйлан, стремительно врываясь в комнату Кейлин, едва не запутавшись в шерстяных занавесях, прикрывавших вход в покои жрицы. – Надо же, а мне никто не сказал! Когда ты вернулась?

   – Только вчера, – ответила Кейлин. – Я не отходила от Лианнон.

   Эйлан обняла старшую жрицу, затем, отступив назад, оглядела ее с головы до ног.

   – Ладно, выглядишь ты неплохо. – У Кейлин был здоровый, цветущий вид; она загорела, и маленькая складочка, что иногда пересекала синий месяц у нее над переносицей, разгладилась. – Значит, тебя простили за мой проступок?

   Кейлин улыбнулась.

   – Об этом уже никто не вспоминает. И вот поэтому, дитя мое, я и послала за тобой. Ты живешь здесь уже три года и за это время преуспела в учебе. Теперь ты должна хорошенько поразмыслить и решить, хочешь ли ты дать пожизненный обет и навсегда связать свою судьбу с Лесной обителью.

   – Неужели я здесь так долго? – Невозможно было поверить, что дочке Маири уже три года и она научилась ковылять на своих пухлых ножках, а старшему ребенку сестры исполнилось пять лет. И в то же время Эйлан не покидало чувство, будто она жила в Лесной обители с самого рождения. Из памяти почти стерлись годы, проведенные в отчем доме, и когда она в мечтах обращалась к Гаю, то в первую очередь воображала, как сидит в его объятиях, а он что-то нашептывает ей на ухо. Но она никак не могла представить, как они жили бы среди римлян.

   – Дида тоже даст пожизненный обет? – Ни для кого не было тайной, что Дида злилась на Синрика: она считала, что он ее бросил. Теперь же, ко всему прочему, он еще объявлен вне закона, так что, кто знает, когда он сможет вернуться в родные края. Чувство долга по-прежнему было для него превыше всего. Синрик горел желанием стать хорошим воином и отомстить римлянам. «Вот и Гай, – думала Эйлан, – повинуясь чувству долга, накрепко привязан и своему отцу и к римлянам».

   – Это решать ей и Великой Богине, – строго пресекла расспросы девушки Кейлин. – Разговор сейчас о тебе. Ты по-прежнему желаешь жить и трудиться среди нас, малышка?

   «Дида даст пожизненный обет, и я тоже, – размышляла Эйлан. – А почему бы и нет, если ни одна из нас не может посвятить свою жизнь мужчине, которого любит?»

   – Да. Если… – Эйлан запнулась, – Великая Богиня согласится, чтобы я служила Ей. Ведь Ей известно, что сердце мое раньше принадлежало мужчине.

   – Это не имеет значения, – лучезарно улыбнулась Кейлин. – Великую Богиню не интересует все то, что случилось с тобой в прежней жизни, до того, как ты дала обет. Я наконец-то рассказала Лианнон о том, что произошло со мной в детстве, и она ответила мне то же самое. Ее благословение я получила благодаря тебе, моя дорогая, и я с радостью передаю тебе его!

   – Не все рассуждают так, как вы, – печально заметила Эйлан.

   – Не обращай внимания. – Кейлин взяла Эйлан за плечи и заглянула ей в лицо. Девушке показалось, что в глазах жрицы, словно в священном озере, она увидела и прошлое, и будущее. – Слушай меня, младшая сестра, и я поведаю тебе сокровенную истину Великого учения таинств.

   Все боги и богини тоже – это единое целое, хотя у них много имен: Арианрод, Катубодва, Дон. И истина тоже одна, просто мы видим ее по-разному; так дневной свет, проходя сквозь кристаллы или призму, распадается на множество цветов. Все люди – мужчины и женщины – по-разному представляют себе богов и богинь, и каждый из них по-своему прав. Мы, живущие в Лесной обители, удостоены чести лицезреть Великую Богиню в разных обличьях и называем Ее разными именами. Но нам известна самая главная и величайшая из тайн, а именно: что боги, как их ни называй, существуют в своем единстве.

   – Значит ли это, что римляне поклоняются тем же самым богам, которым служим мы?

   – Конечно. Именно по этой причине, строя на нашей земле жертвенные алтари, они изображают своих богов похожими на наших. Но действительно, хотя мы, жрицы Лесной обители, знаем всех богов и у каждого есть свое имя, мы веруем в то, что служим чистейшему образу Великой Богини, как олицетворению божественного начала, присущего всем женщинам. Поэтому мы и даем обет преданно служить Ей, как Матери, Сестре и Дочери. Поэтому мы и верим, что лицо каждой женщины наделено чертами Великой Богини.

   Какое-то мгновение Эйлан с восторгом внимала словам Кейлин, потом вдруг ее охватил гнев. Если британцы и римляне поклоняются одним и тем же богам, почему в таком случае все ополчились против нее, узнав, что она проявила интерес к римлянину? Кейлин присутствовала при ее свидании с Гаем и знает о ее чувствах к этому мужчине. Как же она смеет говорить, что, как только Эйлан станет жрицей Великой Богини, ее чувства потеряют всякую силу и значимость? Любовь к Гаю – это частичка ее души, ее жизни; она столь же священна, как и восторг, который она испытывает в те моменты, когда дух Великой Богини заполняет ее всю, словно лунный свет, переливающийся в священном озере.

   – Что от меня требуется?

   – Ты должна поклясться, что будешь свято соблюдать обет целомудрия, если только не станешь избранницей бога. Ты также должна обещать, что не откроешь тайн святилища посторонним людям и всегда будешь стараться выполнять волю Великой Богини или тех, кто по закону имеет право приказывать тебе от Ее имени.

   Кейлин замолчала, наблюдая за девушкой. Эйлан призналась себе, что очень любит старшую жрицу, любит также и всех других женщин; она счастлива жить вместе с ними в Лесной обители. Девушка посмотрела в темные глаза Кейлин.

   – Я готова дать такую клятву…

   – Ты согласна также продемонстрировать свои знания и навыки, которые получила, доказать, что Великая Богиня дает тебе свое благословение? Как ты понимаешь, описать сам ритуал я не имею права. Вообще-то говорят, что испытания для всех послушниц разные. Так что, если бы даже я не была связана клятвой молчания, я не смогла бы поведать тебе больше того, что уже сказала.

   Эйлан подавила в себе дрожь, вызванную волнением и страхом. Живя в Доме Девушек, она не раз слышала разговоры о том, что послушниц, не прошедших испытаний, прогоняли из Лесной обители, а бывало и того хуже – они просто исчезали.

   – Я все понимаю, и я согласна, – спокойно ответила Эйлан.

   – Значит, так тому и быть, – сказала Кейлин. – От Ее имени я допускаю тебя к испытаниям. – Женщина поцеловала Эйлан в щеку. Девушка вспомнила, что точно так же поцеловала ее одна из молодых жриц, когда она впервые переступила порог Лесной обители. На мгновение два поцелуя слились в один. Эйлан зажмурилась: у нее возникло головокружительное ощущение, будто она переживала подобное множество раз.

   – В полнолуние перед Самейном ты должна будешь дать обет в присутствии всех жриц. Лианнон и твой дедушка очень обрадуются, когда узнают о твоем решении.

   Эйлан с удивлением взглянула на свою наставницу. При чем тут Лианнон и дедушка! Кейлин попросила ее сделать окончательный выбор, и она дала ответ, но неужели она приняла такое решение потому, что именно этого ждут от нее родные, или под действием каких-то необъяснимых сил, недоступных ее восприятию?

   – Кейлин… – прошептала Эйлан, дотрагиваясь рукой до жрицы. – Если я дам обет, я буду служить Великой Богине не потому, что мой отец и мой дед – друиды, и даже не потому, что Гай для меня навсегда потерян. Должны быть более серьезные причины.

   Кейлин посмотрела на девушку.

   – Когда я впервые увидела тебя, мне показалось, что тебе предначертана особая судьба, – медленно заговорила она. – Сейчас я в этом уверена. Но не могу обещать, что ты будешь счастлива, дитя мое.

   – Я и не жду этого… – судорожно всхлипнула Эйлан. – Главное, чтобы во всем этом был какой-то смысл, какое-то высшее предназначение! Кейлин, вздохнув, обняла девушку Эйлан приникла к ее груди. Жрица гладила юную послушницу по волосам, и вскоре Эйлан начала успокаиваться.

   – Смысл есть во всем, родная моя, просто иногда он скрыт от нашего понимания – вот все, что я могу сказать тебе в утешение. Если Великая Богиня не ведает, что творит, тогда какой же может быть смысл на этом свете?

   – Достаточно и того, – прошептала Эйлан, вслушиваясь в биение сердца жрицы, которое отдавалось у нее в ухе ровными, размеренными толчками. – И еще мне нужно, чтобы ты любила меня.

   – Я люблю тебя… – едва слышно произнесла Кейлин. – Люблю так же, как любит меня Лианнон…


   С небес светила полная луна, словно сама Арианрод решила проследить за церемониями. Песнопения жриц, которые привели сюда Эйлан, стихли. Ночь стояла теплая, но от холода, охватившего ее душу, у девушки по рукам пробежали мурашки. Она, кажется, надеялась, что пойдет дождь. Но ведь ничего бы не изменилось; если бы друиды отменяли ритуалы из-за плохой погоды, люди перестали бы верить в их религию. Эйлан понимала, что должна воздать хвалу небесам, – ведь они благоволят к ней в час испытаний. Но лунный свет вселял в нее тревогу и беспокойство.

   По крайней мере, луна не позволит ей сойти с тропинки и заблудиться. А все, что от нее требовалось, – это вернуться в святилище через лес. Не такое уж суровое испытание. Желая поскорее выполнить задание, Эйлан нырнула в густую тень деревьев, чтобы спрятаться от неумолимо сияющего взора луны.

   Она шла совсем не долго – за это время едва ли можно скрутить ярд нити – и вдруг поняла, что заблудилась.

   Стараясь дышать ровно и спокойно, Эйлан огляделась. Должно быть, это и есть ее первый экзамен – сумеет ли она найти дорогу, повинуясь внутреннему голосу. Девушка сосредоточилась, пытаясь ногами почувствовать энергию земли, как бы черпая из нее силы. Земля, по крайней мере, не изменилась. У нее над головой кружили энергетические волны луны и звезд. Эйлан открылась навстречу этим волнам, чтобы соединить их в себе, вдыхая и выдыхая глубоко и равномерно, и вскоре ощутила себя центром Вселенной. Страх исчез.

   Девушка открыла глаза. Она больше не испытывала паники, но лунный свет, струившийся сквозь листву деревьев, казалось, сиял отовсюду, и она понятия не имела, в какой стороне находится святилище. Однако если идти в каком-то одном направлении, то рано или поздно лес кончится. Говорили, что когда-то весь остров, на котором они живут, был покрыт лесами, теперь же здесь много дорог, пастбищ, полей. Ей и идти-то долго не придется: непременно попадется навстречу кто-нибудь, кто укажет ей путь.

   Тихо напевая, Эйлан двинулась вперед; она не сразу сообразила, что с уст ее льются слова песни, которой жрицы приветствуют восходящую луну.

   Девушка шла, не останавливаясь. Мир казался причудливым в неровном свете луны, и тут Эйлан догадалась, чем был вызван ее страх. Каждая веточка отливала серебром, листья искрились сияющими брызгами, на каждом камешке плясали и мерцали отблески ночного светила… Но теперь Эйлан увидела, что свет исходит не только от луны. Все живое в лесу светилось изнутри, как бы само по себе. Это сияние становилось все ярче, и вскоре в лесу стало совсем светло, почти как днем. Но то был не дневной свет – предметы не отбрасывали теней. Это освещение было рассеянным, и все краски леса мерцали, как драгоценные камни, только сквозь туман. По телу Эйлан пробежала легкая дрожь: она вдруг осознала, что каким-то образом переступила ту грань, что отделяет людей от потустороннего мира.

   Все произошло именно так, как рассказывали ей наставницы; Страна Вечности и мир людей лежали рядом, как складки на плаще, и там, где они соприкасались, пересечь грань не составляло труда. Наверное, соприкосновение двух миров – явление не частое: это случается лишь тогда, когда жрицы заводят священные песнопения.

   Лес, в который она ступила, ничем не отличался от любого другого леса в реальном мире. Здесь росли дубы, лещина, боярышник. Некоторые деревья она узнавала, другие казались совсем незнакомыми и диковинными. Рядом с раскидистым дубом Эйлан приметила дерево с серебристой корой и маленькими золотыми цветочками. Рябина была усыпана одновременно белыми цветами и красными ягодами, хотя в мире, где живут люди, деревья этого вида уже отцвели, а ягоды на ветках еще не созрели.

   Воздух был наполнен пьянящим ароматом цветущих растений. Теперь Эйлан ясно видела дорогу, и это придало ей уверенности в себе. Блаженство охватило девушку, она перестала думать о том, зачем пришла в этот лес. Она смутно сознавала, что такое обольщение чувств – это самое опасное. Эйлан попыталась вспомнить цель своего путешествия. Выйдя на небольшую лужайку, она заставила себя остановиться, повинуясь прежде всего чувству долга. Серебристые березы и рябины, словно юные девицы, пришедшие посмотреть на праздник, упоенно шелестели листочками, подставляя свои кроны свежему ветерку. Эйлан закрыла глаза.

   – Владычица, помоги мне! Примите мой поклон, духи, обитатели здешних мест… – тихо проговорила девушка. – Будьте милосердны, укажите, куда мне идти… Открыв глаза, Эйлан увидела меж стволов деревьев аллею, по обеим сторонам которой тянулись неотесанные камни. Девушка пошла по аллее, вышагивая грациозной поступью, – так послушниц учили двигаться во время церемоний. Вскоре она приблизилась к тому месту на дороге, где друг против друга высились огромные столбы, украшенные резьбой в форме спирали и зигзагообразным лепным орнаментом. Чуть дальше поблескивало озеро. Его воды мерцали тускло, словно отражали свет невидимой луны.

   Эйлан, затаив дыхание, прошла между величественными камнями и, дойдя до озера, стала всматриваться в глубину вод. Это, во всяком случае, она умела; ведь один из основных навыков, который она должна была усвоить в Лесной обители, – это гадание по чаше с водой. Неожиданно налетевший откуда-то шквал ветра вспенил поверхность озера, а когда исчезла мутная рябь, Эйлан, продолжая вглядываться в воду, невольно отметила, что по сравнению с могуществом озера волшебство чаши кажется столь же тусклым, как мерцание свечи на фоне яркого солнечного диска.

   В глубине вод Эйлан увидела море, переливающееся цветами изумруда и сапфира под прозрачным стеклом голубого небосвода. Потом и озеро, и лес, и камни – все растворилось, и она, как птица, поплыла в воздухе над волнами. Внизу, омываемая со всех сторон водами, тянулась полоска скалистого острова. Она видела утесы из красного песчаника, а на вершинах – белые храмы, утопающие в темной зелени деревьев. На самом высоком холме стоял храм, который был больше и величественнее других, и крыша его отливала золотом.

   Эйлан устремилась вниз. Теперь она летела почти над самыми скалами. Вдоль парапета, пристально вглядываясь в морскую даль, шла женщина в белом одеянии. На запястьях, на шее и на лбу у нее блестели золотые украшения. Волосы у женщины были огненные, а глаза – как у Кейлин. Из храма вышел юноша. Он встал пред женщиной на колени и прижался к ее животу. Жрица благословила его. Эйлан заметила, что руки мужчины обвивают вытатуированные драконы. Ей послышалось чье-то пение, которое звучало, как капли падающего дождя:


Остров тот скрылся, исчез под водой,
Неотвратимо и безвозвратно,
И люди утратили мудрость богов…

   С последним отголоском мелодии сменилась и картина. У Эйлан было такое чувство, что она перенеслась через много лет. Неожиданно у нее на глазах в центре острова вспыхнуло пламя, воды вздыбились стеной зеленого стекла, подминая под себя деревья, храмы, все, что попадалось им на пути. Земная твердь начала погружаться в морскую пучину. От берегов стали поспешно отплывать корабли, перепрыгивая с волны на волну, словно испуганные чайки. Эйлан полетела за кораблем, на парусе которого был нарисован дракон. Судно, разрезая носом волны, стрелой мчалось на север. Вскоре лучи солнца потонули в серебряной пелене тумана, море стало серо-зеленым, приобрело привычный для глаз цвет.

   Эйлан снова летела над сушей – белые утесы сменялись зелеными возвышенностями. Она парила над горами и долинами, и вот внизу раскинулось широкое плато. Девушка увидела мужчин, которые, выстроившись длинными колоннами и обвязавшись веревками, тянули огромные каменные глыбы. Часть хенджа уже была готова, и Эйлан без труда могла представить себе все сооружение в целом. Ей не раз приходилось слышать, как выглядят «танцующие исполины», и поэтому она сразу узнала огромные каменные кольца. Человек, руководивший работами, был похож на ее отца, но над ним был еще один начальник, и тот внешне напомнил ей Гая – темноволосый и не очень высокий, как большинство силуров, но властный и энергичный. Темноволосый мужчина жестом указал в направлении хенджа, и Эйлан заметила, как от движения мускулов заиграли у него на руках вытатуированные драконы.

   Налетел легкий ветерок, всколыхнув высокую траву, которая ковром устилала равнину, а когда зеленая рябь улеглась, оказалось, что внизу под ней совсем другая местность. Девушка завороженно наблюдала, как перед ее взором возникают все новые и новые картины. Менялись краски, обстановка, в стране появлялись все новые и новые народы, но каждый раз Эйлан замечала в ком-нибудь знакомые черты, жесты: старец, перебирающий струны арфы точно так же, как ее дедушка; женщина с величественной грацией Лианнон; а вот и она сама едет в колеснице, словно царица. Рядом с ней сидит высокий мужчина, и Эйлан знает, что ее собственное могущество и сила открылись ей после того, как до нее дотронулся этот человек.


Все, что случилось, не исчезает;
И снова из моря дракон вылезает,
Свободен лишь тот, кто мудрость познает… —

   пропел чистый голос откуда-то из запредельного пространства.

   Наконец взору Эйлан предстала небольшая гора из вздыбившегося гранита, склоны которой были покрыты лиловым вереском. Это было последнее видение в череде меняющихся образов и картин. С запада, с моря, дул ледяной ветер и штормом уносился в холмистые поля. В этом насквозь продуваемом месте деревья росли только вдоль берега, против которого, через пролив, тянулись мрачные очертания Британии. Эйлан догадалась, что это и есть остров Мона. В тот же миг она увидела людей – мужчин в белых одеяниях и женщин в длинных широких темно-синих платьях. Это были люди ее племени. С мрачным, угрюмым видом они сооружали огромные жертвенные костры.

   Эйлан не сразу поняла, в чем дело. Но вот на противоположном берегу замелькали огни. Девушка зажмурилась, потом вновь открыла глаза: то сверкали доспехи римлян. На острове Мона тоже заметили завоевателей; в небо взметнулось пламя костров. Жрицы двинулись к воде, извиваясь в танце и выкрикивая заклинания. Римляне попятились от берега, но командиры горячими и страстными призывами остановили их, и вот первая шеренга легионеров, вздымая брызги, ринулась навстречу волнам. Римское войско настойчиво пробивалось к противоположному берегу через пролив, и казалось, что вода в нем вскипает и бурлит. Солдаты выбрались на сушу. С их доспехов и одежды стекала вода, но мечи легионеров в свете факелов сверкали, как раскаленное железо. С беспощадной методичностью они настигали друидов одного за другим, рассекая своими клинками всех, кто попадался им на пути. Мечи завоевателей стали багровыми от крови.

   А потом наступила тишина. Забрезжил холодный рассвет, поглотив последние отблески угасающих факелов. Над грудами мертвых тел суетились вороны. Неожиданно птицы с отвратительным карканьем взмыли ввысь, затмив небеса своими черными крыльями.


И Вороны с криком взмывают над полем,
Богиня рыдает, убитая горем,
Ликует Орел, налакавшийся крови,
Дракон не тревожит свирепую птицу.
Но ненависть может в любовь превратиться…

   Сердце Эйлан пронзила невыносимая печаль. Глаза наполнились слезами, и страшная картина расплылась в прозрачной пелене.

   Когда же слезы высохли, девушка увидела, что опять стоит у озера. Но теперь она была не одна. В воде Эйлан разглядела отражение чьей-то фигуры. Она подняла голову, и взгляд ее упал на мужчину, одетого в шкуру пятнистого быка. Голову его венчал убор, украшенный крыльями ястреба и рогами крупного оленя. Девушка от удивления широко раскрыла глаза: такой костюм друиды надевали только для самых священных обрядов.

   – Повелитель… – почтительно обратилась к нему Эйлан, – кто ты? – Поначалу ей показалось, что он очень похож на ее деда, однако, вглядевшись, девушка отметила, что этот человек еще не старый, хотя борода его серебрилась сединой, а глаза светились мудростью, излучали неземное могущество и силу, которые недоступны простым смертным.

   «Это тот идеал, который стремится воплощать собой Арданос!» – мелькнуло в голове у Эйлан. Мужчина, стоявший сейчас перед ней, обладал каким-то сверхъестественным величием, которое она порой наблюдала в Лианнон во время ритуалов. В этом и была их истинная сущность.

   Мужчина улыбнулся, и девушке показалось, что вокруг становится все светлее и светлее, и вот уже искристо засияли воды озера.

   – Я являюсь в разных обличьях, у меня много имен. Я и Ястреб Солнца, и Белый Конь; я – Золотой Олень и Черный Вепрь. Но сейчас я – Мерлин Британский.

   Эйлан судорожно сглотнула слюну. О Мерлине она слышала от своих наставниц. Титул Мерлина в прежние времена носил архидруид. Но не каждому поколению людей выпадала честь лицезреть образ, который был подлинным носителем этого имени. Считалось, что только достойнейшие из друидов могли повстречаться с Мерлином в потустороннем мире.

   Эйлан облизнула губы.

   – Что я должна сделать?

   – Дочь Священного острова, готова ли ты служить людям и богам, которым поклоняешься?

   – Я служу Владычице Жизни, – твердо ответила девушка. – И я готова исполнять Ее волю.

   – Это час знамений. Ты можешь увидеть скрещение многих дорог, но только если дашь на то свое согласие, ибо, ступив на этот путь, ты должна будешь пожертвовать всем, что у тебя есть и что тебе дорого. Но не стоит рассчитывать на то, что твои усилия будут поняты и оценены. – Мужчина пошел вдоль берега озера.

   – И что же говорят знамения? Каким деяниям благоприятствует этот час? – Этот дух, неожиданно явившийся Эйлан в образе человека, подавлял ее своим могущественным величием. К счастью, из древних преданий она знала, как нужно разговаривать с Мерлином.

   – Этот час благоприятствует обряду посвящения в жрицы, как того требуют древние обычаи, – ласково ответил мужчина. – Тебе говорили, что жрица должна быть девственницей, но это не так. Приходит время, и жрица Великой Богини теряет свою первозданность, и, лишь познав всепоглощающую силу экстаза, она вновь обретает независимость. Она отдает себя, но овладеть ею невозможно. Она по собственному желанию дарует себя Священному Царю, чтобы тот потом передал ее благословение своей супруге и жизнь на земле продолжалась.

   – И я тоже должна совершить это? – Эйлан почувствовала, что дрожит. – Но как? Я ведь не знаю, как это делается!

   – Не ты, но Великая Богиня, которая живет в тебе… – При виде улыбки Мерлина у Эйлан перехватило дыхание. – И мой долг – разбудить Ее.

   Он сбросил с себя шкуру быка. Девушка смотрела на Мерлина: он стоял перед ней нагой, тело могучее, красивое – истинный бог. Он погладил пальцами завитки волос у нее на висках, и у Эйлан возникло ощущение, что без поддержки этих сильных рук она просто упадет. Мерлин, склонившись, поцеловал девушку в лоб.

   «О, Великая Богиня!» – вскричал ее дух. Он стал целовать ее губы, грудь, затем опустился на колени, чтобы освятить ее чрево. Сознание Эйлан пылало белым огнем, который поднимался откуда-то из глубины ее тела. В эту минуту она, как никогда прежде, ощущала каждую клеточку своего существа, и в то же время ей казалось, что ее оболочку заполняет какой-то иной дух. Но было ли то неведомое частью ее самой, или, наоборот, она превратилась в крохотную частицу какого-то огромного духа или даже Великой Богини, – этого девушка не знала. Но главное, она постоянно ощущала чье-то присутствие, и это ощущение было сильнее, чем то умиротворение, которое она испытывала в объятиях Гая.

   В душе у Эйлан бушевало пламя, но оно не поглотило ее. Девушке казалось, что она слышит знакомый голос, и этот голос страстно поет:


Люби врага – и победишь его…
Закон нарушив, соблюдешь его…
Отдай все то, что хочешь сохранить…
Тогда победа будет за тобой…
И дочь друидов возродит Дракона.

   В ее воображении кровавые битвы сменялись картинами великолепия и пышности: каменные постройки городов, зеленый холм, возвышающийся над озером, широким, как море, и снова сражения и пожары. Наконец появился светловолосый мужчина с глазами, как у Гая. Он мчался в бой на коне, держа в руках щит с изображением Владычицы.

   Я согласна! – промолвила Эйлан. – Только не оставляй меня одну…

   «Дочь моя, я всегда с тобой, – прозвучало ей ответ. – Ты принадлежишь мне. Так было и будет во веки веков, пока не нарушится ход Времен».

   Эйлан была уверена, что прежде уже слышала эти слова, чувствовала, что жизнь ее воссоединяется с корнями, уходящими в глубокую древность. Но сейчас она находилась во власти любви, тонула в этом чувстве, словно в огромном бездонном море. Любовь озарила и заслонила собой все ее бытие.

   Затем Эйлан почувствовала, что покачивается на волнах и холодные воды несут ее куда-то. Над ней сомкнулись темные кроны деревьев; сквозь них лился лунный свет. Вдруг чьи-то руки, много рук, подхватили ее и вытащили из воды. Девушка заморгала от изумления: она лежала на берегу ручья, который протекал недалеко от Дома Девушек. Это место обычно служило жрицам купальней.

   Эйлан пыталась заговорить, но язык не подчинялся ей. Она догадывалась, что все произошедшее с ней – таинство, которое невозможно передать словами, даже в этом священном месте. Однако она не могла понять, почему же никто не замечает ее состояния. В ней все еще пылал Божественный Огонь, и поэтому, как только ей помогли выбраться из воды, она моментально обсохла. Не произнося ни слова, женщины облачили ее в новое платье из темно-синего полотна – одеяние жрицы, давшей пожизненный обет.

   – Ты побывала в потустороннем мире, там, где есть свет, но нет теней; ты прошла через очищение… – заговорила одна из женщин, и Эйлан по голосу узнала Кейлин. Она подняла голову, но ей показалось, что перед ней стоит женщина, которую она видела на берегу моря у парапета. – Восстань, дочь Великой Богини. Твои сестры приветствуют тебя…

   Жрицы помогли Эйлан подняться с земли, и девушка пошла вслед за Кейлин по тропинке, ведущей к Священной роще. Остальные женщины последовали за ними.

   Меж деревьев, отбрасывая неровный свет, засияли огни факелов, и Эйлан увидела ожидавшую их приближения Лианнон. Рядом стояла Эйлид. Дида тоже была там. Ее огромные глаза блестели от волнения. Должно быть, у нее самой глаза сейчас точно такие же, подумала Эйлан. Их взгляды встретились, и рухнули все преграды, которые возникли между ними в последние годы. Теперь они стали сестрами; все остальное не имело значения.

   «Как хорошо, что мы вместе дадим обет…» – промелькнуло в голове у Эйлан. Ритуал испытания никогда не менялся, но каждой жрице являлись только те образы и картины, которые даровали ее воображению боги. В видениях, посетивших Диду, наверное, звучала музыка. Эйлан смотрела на Диду, и ей казалось, что глаза девушки отвечают ей улыбкой Великой Богини.

   Эйлан огляделась вокруг. В Священной роще собрались все, кто жил в Лесной обители, – Миллин, Эйлид, другие жрицы, которые в течение трех лет обучали и наставляли ее. Но в лице каждой женщины она видела отражение света, который освещал ей дорогу в потустороннем мире, а в некоторых лицах проскальзывало и нечто большее: неуловимое сходство в чертах с образами ее видений, с образами, которые постоянно менялись и в то же время оставались неизменными.

   «Почему люди боятся смерти, если каждому из нас суждено снова прийти на эту землю?» – вдруг подумала Эйлан. Друиды утверждают, что душа в разные эпохи воплощается во множестве форм и обличий. Она и раньше никогда не сомневалась в этой истине, но теперь знала наверняка.

   Наконец-то Эйлан поняла, почему Кейлин всегда безмятежно спокойна, а Лианнон предстала перед ней поистине святой женщиной, несмотря на то что нередко ошибалась и была на вид такой хрупкой. Обе эти женщины тоже были там, куда совершила путешествие она, и ничто не может изменить эту истину.

   Эйлан, словно во сне, слышала слова, произносимые во время церемонии. Обет жрицы она дала без малейших колебаний. Все, что происходило в данный момент, теперь уже не имело значения; она поклялась служить Великой Богине во время путешествия в потусторонний мир, и та клятва была самой важной и главной. В ее жилах все еще пела и кипела кровь, а глаза сияли светом Владычицы, поэтому Эйлан почти не ощутила, когда лоб ее прорезал шип, выводя над переносицей синий месяц – знак того, что отныне и до конца своих дней она – жрица Великой Богини.

Глава 14

   После обряда посвящения юные жрицы некоторое время жили в уединении. Так было заведено в Лесной обители. Эйлан была рада этому. После ритуала она несколько дней не могла подняться с постели, как это бывало с Лианнон по окончании церемонии, где она перевоплощалась в Великую Богиню. Но даже окрепнув физически, девушка была занята своими внутренними переживаниями, пытаясь найти разумное объяснение тому, что произошло.

   Порой Эйлан казалось, что слова друида – это всего лишь плод ее больного воображения, вскормленный безысходной любовью к Гаю. Но когда жрицы вышли все вместе в морозную темноту, чтобы приветствовать луну, Эйлан, слушая взмывающие ввысь голоса женщин, почувствовала, что душа ее оживает. В такие мгновения, когда лунный свет заполнял все ее существо серебряным пламенем, сомнения переставали мучить ее. Тогда она верила, что все происшедшее с ней не было сном.

   Иногда она вдруг ловила на себе изучающий взгляд Кейлин, но даже на занятиях, где старшая жрица знакомила девушек с таинствами Мудрых, которые прибыли в Британию с далекого острова, – а эти знания доверяли лишь жрицам, давшим пожизненный обет, – Эйлан не могла заставить себя заговорить о Мерлине и о судьбе, которую, как она полагала, он предложил ей. Ибо вскоре она поняла, что, какие бы неизведанные ощущения ни пришлось испытать другим жрицам во время обряда посвящения, это таинство было даровано ей одной. Так один за одним протекли сумрачные зимние дни, а потом наступила весна, и на лбу у Эйлан наконец-то зарубцевался синий месяц – символ Великой Богини.


   Гай, вальяжно развалившись на скамье в кабинете отца в Деве, наслаждался дыханием свежего ветерка, который врывался в открытое окно, и размышлял о том, как бы поскорее уехать из лагеря. Вот уже целый год служил он при префекте, и жизнь в крепости наскучила ему. Весна разливалась по полям и лесам. Воздух был наполнен благоуханием цветущих яблонь. Этот сладостный аромат разбередил в его душе воспоминания об Эйлан.

   – Скоро Флоралия[8]. Большинство работников префектуры возьмут отпуск, но мне не хотелось бы, чтобы все покидали лагерь одновременно. – Голос отца доносился откуда-то издалека. – Куда ты собираешься поехать на праздники?

   – Я об этом пока не думал, – выпалил Гай. Некоторые офицеры посвящали свободное время охоте, но Гай потерял всякий интерес к тому, чтобы убивать животных ради забавы. И признаться, ему вообще никуда не хотелось ехать.

   – Ты мог бы навестить прокуратора, – предложил Мацеллий. – Познакомишься с его дочерью.

   – Надеюсь, боги будут милосердны, и мне не придется с ней знакомиться. – Предложение отца заставило Гая очнуться от своих мыслей. Он резко выпрямился. Ответ сына огорчил префекта.

   – Не вижу ничего плохого в том, чтобы поехать и хотя бы взглянуть на девушку, – заметил Мацеллий, явно делая над собой усилие, чтобы не вспылить. – Ей уже, должно быть, исполнилось пятнадцать.

   – Отец, я знаю, что ей уже можно выходить замуж. Или ты думаешь, я совсем идиот?

   Мацеллий улыбнулся.

   – Я не сказал, что ты должен жениться на ней.

   – И без слов все ясно, – сердито отозвался Гай. Если Эйлан для него недоступна, то будь он проклят, если вообще когда-нибудь женится, тем более на девушке, которую прочит ему в жены отец.

   – А вот грубить незачем, – заметил Мацеллий. – Просто я подумываю о том, чтобы на праздники съездить в Лондиний, и…

   – Ну а я туда не собираюсь, – прервал его Гай, совершенно не заботясь о том, что ведет себя оскорбительно по отношению к отцу. Он еще не решил, куда поехать, но только подальше от Лондиния.

   – Надеюсь, ты больше не страдаешь по той британке, – проговорил Мацеллий, как бы читая мысли сына. Во всяком случае, у Гая сложилось именно такое впечатление. Ему не хотелось, чтобы отец развивал эту тему, но тот продолжал: – Не сомневаюсь, у тебя хватит разума, чтобы забыть о ней раз и навсегда.

   И тут Гай наконец-то решился.

   – По правде говоря, – медленно произнес он, – я подумывал о том, чтобы съездить к Клотину. – Он ведь познакомился с Эйлан после того, как уехал из гостеприимного дома британского богача. В гостях у Клотина он, по крайней мере, сможет предаваться воспоминаниям о тех счастливых днях.

   Путешествие в южную часть страны доставило Гаю огромное удовольствие. Всю дорогу он думал об Эйлан, о Синрике, с которым они могли бы стать друзьями, но волею обстоятельств оказались во враждующих лагерях. Весна наступала стремительно, как армия завоевателей; установилась прекрасная погода. По утрам было ясно и свежо, и Гай каждый раз радовался тому, что тепло оделся в дорогу. Днем ярко светило солнце, прогревая воздух и землю. Лишь к вечеру иногда капал ласковый дождь. Клотин оказал Гаю радушный прием, и хотя юноша понимал, что британец делает это, чтобы угодить представителю могущественного Рима, он тем не менее был благодарен хозяину дома. Гвенна собиралась выйти замуж, и в данный момент гостила у родителей жениха, так что Гаю в этот приезд никто не докучал.

   Поместье Клотина оказалось прекрасным местом для отдыха. Кормили гостя вкусно и сытно. У Клотина была еще одна дочь, девочка лет двенадцати, и Гай, как ни странно, в ее обществе чувствовал себя уютно и раскованно. Он даже решился рассказать ей о том, что отец пытается устроить его брак с девушкой, которую он ни разу в жизни не видел, и младшая дочь Клотина с сочувствием отнеслась к его тревогам. Гай видел, что она готова и к более активным действиям, чтобы утешить его, однако на память пришли слова отца – и, по мнению Гая, очень своевременно – о том, что не следует обременять себя интимными отношениями с британками. Если девушка и пыталась завлечь его, Гай делал вид, что не замечает ее безмолвных намеков.

   Ему нужна была только Эйлан, но он не видел возможности встретиться с ней и лишь молил в душе, сам не зная кого, – очевидно, Венеру, – помочь ему. По ночам он спал беспокойно, прижимая к себе одеяла, и, пробуждаясь со стоном, понимал, что ему опять снилась Эйлан.

   «Я люблю ее, – чуть ли не рыдая от жалости к самому себе, шептал он в безнадежном отчаянии. – У меня и в мыслях нет соблазнить и бросить ее. Я был бы счастлив жениться на ней, если бы смог добиться на то соизволения людей, которые почему-то решили, что имеют право распоряжаться нашими жизнями». В конце концов, ему уже двадцать три года и он офицер легиона, хотя чин его пока не так высок. Если сейчас его не считают достаточно взрослым и самостоятельным, чтобы избрать себе супругу, в каком же возрасте ему будет дозволено сделать это?

   В один из дней Гай сказал Клотину, что едет поохотиться, сел на коня и отправился на прогулку. Вскоре неожиданно для самого себя он оказался у того места, где стояли обгорелые стены, – все, что осталось от дома Бендейджида. Значит, где-то поблизости находится и Лесная обитель, подумал Гай. Он вспомнил, как лежал на дне кабаньей ямы, и сразу же почувствовал ноющую боль в ноге. Именно тогда он впервые увидел Эйлан. Казалось, с того дня прошла целая вечность.

   «Надо уезжать отсюда… – вдруг решил он. – Здесь каждое дерево, каждый камешек навевают горестные воспоминания». Гай не представлял, как тяжело ему будет видеть места, где он нашел свою любовь. В Деве он время от времени встречал Арданоса и при этом не испытывал никаких страданий. Может, ему стоит проехать дальше на юг, навестить родственников матери. Мацеллий, конечно, не одобрит его поступка, но у него сейчас не было желания угождать отцу.

   Вечером они сидели с Клотином у очага, и Гай сообщил хозяину дома о своем намерении. Клотин стал уговаривать римлянина погостить еще пару дней.

   – Скоро Белтейн. На дорогах сейчас полно всякого народа, – заметил он. – Подожди, пока все съедутся на праздник. Тогда ты сможешь путешествовать спокойно.

   – Людей я не боюсь. Но, возможно, мне не следует ехать в форме легионера, – ответил Гай. – В одежде британца я буду привлекать меньше внимания и доберусь быстрее.

   – Это верно, – кисло усмехнулся Клотин. – Ты ведь в некотором смысле британец. Думаю, я смогу подобрать для тебя подходящий наряд.

   На следующее утро слуга Клотина принес Гаю рыжевато-коричневые штаны и зеленую тунику. Одежда была из добротной материи, чистая, хорошо пошита. Вид у нее был не особо роскошный, но Гаю наряд пришелся как раз впору. Клотин также дал ему широкий темно-коричневый плащ из плотной шерсти.

   – По ночам еще холодно, юноша, – сказал он. – Возьми плащ, не пожалеешь.

   Гай облачился в новый наряд и стал похож на истинного британца.

   – В этом одеянии ты уже не Гай Мацеллий Север. – Клотин рассматривал его каким-то странным взглядом. Гай ухмыльнулся.

   – Кажется, я говорил тебе, что мать звала меня Гауэном. Сейчас я и есть Гауэн, пусть меня так и зовут.

   Клотин поспешил заметить, что в британской одежде Гай смотрится замечательно, но юноша чувствовал, что хозяину дома он больше нравится в облачении римского аристократа.

   – Если я попаду на праздник, в этом наряде меня все будут принимать за обычного британца, – продолжал Гай. – Сообщи, пожалуй, Мацеллию, что я на время путешествия изменил внешность! – Гай догадывался, что отец не обрадуется такому известию. Но, возможно, Мацеллий будет меньше сердиться, если убедить его, что цель этого путешествия – собрать сведения о настроениях местных жителей.


   В день праздника костров Эйлан проснулась со странным ощущением, что где-то совсем рядом находится Гай. «Наверное, – размышляла девушка, – он сейчас думает обо мне». Ведь сегодня Белтейн, а их самые памятные встречи случались именно во время праздника костров. Ничего удивительного в том, что она вспомнила его в этот день, когда сердца всех мужчин и женщин открываются для любви.

   Здесь, под священным кровом Дома Девушек, ей не следует думать о подобных вещах. Во всяком случае, она должна относиться к человеческим страстям с благосклонной отрешенностью, ведь жрицы не подвержены плотским желаниям. Зимой ей легче удавалось следовать этому правилу. Ей казалось, что пылкие прикосновения друида Мерлина, который явился ей во время испытаний, отметили ее тело и душу пламенем очищения, священным, как огонь алтаря, и поэтому обет целомудрия – не такая уж великая жертва для нее.

   Но теперь, когда стали пробуждаться деревья, распускаться почки, Эйлан охватили сомнения. Когда она вспоминала свое видение, у нее начинало пылать все тело, а по ночам ей снилось, что она лежит в объятиях возлюбленного, который иногда оказывался Мерлином, иногда Гаем, а порой это был какой-то незнакомец, и глаза его светились царским величием. «У меня тело девственницы, – вдруг подумала Эйлан, – но в душе я уже не невинна. Великая Богиня, скажи, как мне жить с этой сладостной болью?»

   – Эйлан, сегодня ты помогаешь Лианнон готовиться к вечерней церемонии? – Голос Миллин вывел девушку из задумчивости. Эйлан покачала головой. – Тогда, может, пойдешь с нами посмотреть на праздник? Тебе это не повредит. Подышишь свежим воздухом.

   Как выяснилось, говоря «с нами», Миллин имела в виду себя и Сенару, которая была счастлива, что ее взяли на прогулку. Стояло ослепительно яркое бодрящее утро; живая изгородь сияла белыми цветами боярышника, словно солнце светило прямо из его ветвей. Всюду толпился народ. За месяцы, проведенные в уединении, Эйлан отвыкла от шума и суеты, и теперь все ее тело сотрясала дрожь. Надо же, как скоро тишина и поной стали для нее жизненной необходимостью, а может, она так сильно изменилась после обряда посвящения в жрицы? Эйлан всегда чувствовала себя неуютно в толпе, но сейчас ей казалось, будто с нее содрали кожу.

   А Сенара была в отличном настроении. Она шла между девушками, с восторгом разглядывая все, что встречалось на пути: прилавок с круглыми головками сыра, стол, на котором переливались украшения из стекла, и цветы, целое море цветов.

   Последний раз Эйлан видела такое скопление народа год назад, когда она вновь повстречалась с Гаем на празднике костров. Люди распихивали друг друга локтями, хохотали, ели, пили. Казалось, что на площади собрались все жители Британии и даже все население близлежащих островов, что здесь есть представители всех ремесел и искусств, какие только существуют на свете, от пекарей до канатоходцев.

   – А Лианнон придет сюда сегодня днем? – поинтересовалась Сенара.

   Миллин кивнула.

   – И Арданос будет сопровождать ее. Она должна появиться перед народом, прибывшим на праздник. Это одна из ее обязанностей. – Помолчав, Миллин добавила: – Но для нее это не очень приятная обязанность. Между нами, мне кажется, она очень утомлена. И с каждым годом усталости в ней накапливается все больше и больше. Я каждый раз думаю, доживет ли она до следующего праздника. – Заметив, что Эйлан побледнела, она спросила девушку: – Тебя это пугает? Но ведь смерть – это один из этапов жизни, так же как и рождение. Ты жрица и должна это понимать.

   Люди теснили девушек со всех сторон, и поэтому Эйлан почти не расслышала слов Миллин. Они увидели мужчину с танцующим медведем. Вокруг них собралась толпа. Сенара крикнула, что хочет посмотреть, как танцует медведь, и девушки стали протискиваться вперед. При виде синих платьев люди расступались, и вскоре они уже пробрались в кольцо зрителей, наблюдавших за представлением. Медведь, тяжело переваливаясь, ходил по кругу на задних лапах. Очевидно, это все, чему его удалось научить, предположила Эйлан. Пасть зверя была туго стянута веревкой; он показался девушке несчастнейшим существом на свете.

   – Бедняжка, – вымолвила она. Миллин вздохнула.

   – Иногда Лианнон напоминает мне такого вот медведя, – отозвалась она. – Всегда на всеобщем обозрении, всегда повторяет чужие слова.

   Эйлан чуть не задохнулась от возмущения, услышав такое кощунство. Как можно сравнивать Верховную Жрицу с дрессированным животным?

   – И кто же водит ее за поводок? – хихикнула Сенара. – Миллин, нехорошо так говорить.

   – Почему же? Говорить правду всегда считалось добродетелью, – упрямо настаивала Миллин, и Эйлан вспомнила Кейлин. Друид, явившийся ей в ночь испытаний, утверждал, что жрица независима, но Арданос не склонен уважать независимость Верховной Жрицы. – Я говорю правду, какой она мне представляется, и, когда я вижу, что Лианнон слабеет на глазах, мне хочется знать…

   Миллин не успела докончить свою мысль, так как в этот момент медведь опустился на четвереньки и двинулся прямо на них. Сенара с визгом отпрыгнула в сторону, но толпа напирала на юных жриц со всех сторон. Эйлан отпрянула назад, наступив какой-то женщине на подол платья. Послышался треск рвущейся материи.

   – Под ноги смотреть надо, – проворчала женщина. Вдруг медведь опять ринулся вперед, вырвав поводок из рук хозяина. Кто-то испуганно закричал. Вся толпа подалась назад, увлекая за собою Эйлан. Девушке с трудом удалось удержаться на ногах; Миллин и Сенара затерялись во всеобщей давке.

   Впервые за многие годы Эйлан оказалась одна среди незнакомых людей. Она уже привыкла к тому, что за стенами святилища ее постоянно сопровождала одна из женщин. Теперь она поняла, почему жрицам в миру полагалось ходить группами. Дело было не только в том, что этого требовали приличия. Присутствие сестер из Лесной обители ограждало ее от назойливости посторонних. При виде группы жриц люди испытывали благоговейный страх. Сейчас, потеряв своих спутниц, Эйлан была в смятении. Чужеродные чувства и мысли, словно гонимые ураганным ветром, захлестнули все ее существо. Девушка крепче уперлась ногами в землю, как бы пытаясь почерпнуть из нее силы, чтобы защитить себя, но, видя вокруг лишь незнакомые лица, никак не могла избавиться от робости и замешательства. Как же Лианнон может ходить среди праздничной толпы, если она к этому времени уже почти отрешилась от реального мира, чтобы принять в себя могущество богов? Люди напирали на Эйлан, давили со всех сторон. В этом бушующем водовороте человеческих тел даже местность вокруг казалась ей незнакомой. Она не могла сообразить, в какой стороне находится аллея, ведущая в Лесную обитель, не видела, где возвышается могильный курган, с которого Верховная Жрица вещает волю Оракула.

   Один раз девушка заметила в толпе синее одеяние, которое издалека приняла за платье жрицы, однако, подойдя ближе, Эйлан увидела совершенно незнакомую женщину. В другой раз взгляд ее остановился на группе жриц, но их было четверо. Она не сразу сообразила, что, возможно, ее спутницы встретили на площади других женщин Лесной обители и теперь они все вместе ищут ее, а когда поняла это, жрицы уже затерялись в толпе. Эйлан бродила по ярмарке между прилавками и будками, и ей казалось, что она снова попала в потусторонний мир. «Какая нелепость. Меня учили, что самое главное – это не поддаваться настроениям других людей, ограждать себя от чужих тревог и волнений! Мне следует просто спросить у кого-нибудь дорогу», – снова и снова твердила себе девушка, но из боязни, что ее засмеют, не решалась обратиться к незнакомым людям. Что же это за жрица, которая не может найти дорогу к собственному жилищу?

   Стараясь отогнать охвативший ее беспричинный страх, Эйлан стала пробираться среди толкающихся людей. Если бы только ей удалось взять себя в руки, она непременно спросила бы, в какой стороне находится Лесная обитель. Когда-нибудь она, конечно, будет с усмешкой вспоминать этот день с его приключениями. Но сейчас ей было не до смеха: она чувствовала себя потерянной и тряслась от ужаса.

   Толпа вдруг заволновалась. Эйлан едва не сбили с ног. Потеряв равновесие, она повалилась на какого-то мужчину в темном плаще. Он что-то буркнул себе под нос и вдруг удивленно уставился на нее.

   – Эйлан! Неужели это ты? – Сильные руки схватили ее за локти. – Откуда ты взялась? – требовательно спросил знакомый голос.

   Девушка подняла голову и увидела человека, которого она никак не ожидала встретить. Это был Гай Мацеллий.

   Не в состоянии вымолвить ни слова, Эйлан приникла к нему. Почувствовав, что она вся дрожит, Гай прижал девушку к себе. И вдруг не стало больше толчеи, смолкли шум и крики, словно кольцом своих объятий Гай оградил ее от суматошного мира.

   – Эйлан… – повторял римлянин. – Я и мечтать не смел, что встречу тебя здесь!

   «А я знала, что мы увидимся, – пронеслось в голове у Эйлан. – Проснувшись сегодня утром, я сразу же подумала, что ты где-то рядом. Почему я отказывалась верить в это?»

   Гай крепче сжал ее в объятиях, и она тут же позабыла о предупреждениях Кейлин, о своих сомнениях и страхах. Она была счастлива, а все остальное не имело никакого значения.

   Эйлан рассмеялась. Голос ее чуть дрожал.

   – Кажется, я заблудилась. Хотела вернуться в Лесную обитель или, по крайней мере, найти кого-нибудь из жриц, которые пришли посмотреть на праздник, но куда идти, не могла сообразить.

   – Дорога там, – сказал Гай. Эйлан непроизвольно сделала шаг в ту сторону, куда указал римлянин. Юноша поспешно проговорил: – Неужели ты так сразу и уйдешь? Я приехал сюда… в такую даль только потому, что надеялся встретить тебя…

   «Я не могу позволить ей уйти, я не вынесу этого!» – ясно, словно наяву, услышала Эйлан непроизнесенную вслух мысль Гая.

   – Если ты сейчас уйдешь, возможно, мы больше никогда не встретимся. Я не могу потерять тебя, я не вынесу этого. Эйлан… – Он словно ласкал губами ее имя. У девушки возникло ощущение, будто кожу ее опалило пламя холодного огня. – Ты не можешь покинуть меня… – пробормотал Гай, уткнувшись в ее вуаль. – Сама Судьба привела тебя сюда, одну…

   «Ну, я здесь не одна!» – с улыбкой подумала Эйлан, бросая взгляд на толпящихся вокруг людей. Но что верно, то верно: только Судьба – или Великая Богиня – могла привести ее сюда, в его объятия. Давшая пожизненный обет жрица в присутствии мужчины, который ей не отец, не дедушка и не брат, должна держаться скромно, опустив глаза, но Эйлан, намеренно отбросив все условности, смело посмотрела Гаю в лицо.

   Что ожидала она увидеть? На лоб падают пряди вьющихся волос; короткая борода, которую Гай отрастил за время последней военной кампании, не скрывает упрямого подбородка; темные глаза пылают откровенной страстью. Что еще могла она увидеть в этом лице, кроме того, о чем уже знало ее сердце? Девушка смотрела на Гая, а воображение рисовало лицо римлянина таким, каким она увидела его при первой встрече. Внезапно эти образы слились воедино, и глазам Эйлан предстало лицо юноши, которого она выхаживала четыре года назад, – измученное, изможденное лицо, но волевое, как у зрелого мужа. И еще – лицо человека, который многое повидал и пережил. В нем сквозило недовольство и тоска по несбывшимся надеждам юности.

   «Бедный мой любимый, – думала девушка, – значит, вот каким ты будешь?»

   – Неужели ты уйдешь? – еще раз спросил Гай.

   – Нет, – прошептала Эйлан.

   Гай, сдавленно вздохнув, откинул вуаль с ее лица. Эйлан почувствовала, как он весь внутренне сжался: он впервые видел у нее над переносицей синий месяц.

   – Я теперь жрица, – тихо промолвила девушка. Гай вздрогнул. Ему был ясен смысл сказанного. Но он продолжал держать Эйлан в своих объятиях, а она и не попыталась высвободиться.

   От одной мысли о том, что, возможно, она никогда больше не увидит его, у Эйлан начинало темнеть в глазах. Кейлин, разумеется, приказала бы ей немедленно уйти. Это, по ее мнению, был бы единственно разумный шаг в данный момент. Но сейчас Эйлан поступит так, как хочется ей самой, и, что бы ни случилось, на этот раз Кейлин не придется отвечать за ее поступок.

   На них случайно натолкнулись два погонщика скота и тут же попятились, заметив на Эйлан одеяние жрицы. На лицах их читались изумление и испуг. Гай, нахмурившись, быстро накинул на девушку свой коричневый плащ и опустил ей на лицо вуаль, чтобы не было видно золотистых волос.

   – Давай-ка выбираться из толпы, – проворчал он. Они поспешили прочь. Гай по-прежнему держал Эйлан за талию, и это придавало ей уверенности. Ни он, ни она понятия не имели, куда они направляются. Главное, что они наконец-то вместе. Нужно только поскорее выбраться из этой давки.

   – Как ты оказался здесь? Я и знать не знала, что ты где-то в наших местах.

   – Наверное, я приехал, чтобы увидеть тебя, – ответил Гай. Эйлан приникла к нему, как бы впитывая каждое сказанное им слово. – Судьба привела меня сюда, а может, я должен благодарить за это отца. Он предложил мне поехать в одно место, но я направился в противоположную сторону. Как поживает малышка Валерия?

   – Сенара. Так мы называем ее. Она абсолютно здорова и счастлива.

   – Рад слышать это, – отозвался Гай, но Эйлан по его голосу поняла, что он уже забыл о Сенаре. – Синрика объявили вне закона, тебе известно об этом? – сообщил римлянин. – Я виделся с ним перед тем, как он уехал. Он сказал, чтобы я оставил тебя в покое… Гай замолчал. Какого же ответа он добивается от нее? – размышляла девушка. Может, ему просто надо слышать ее голос, знать, что она все время думает о нем? Неужели это и так не ясно? Она тянется к нему каждой клеточкой своего тела, ее душа принадлежит только ему.

   – Может, он и прав. Отец решил во что бы то ни стало женить меня на одной римлянке, на дочери прокуратора из Лондиния…

   – Ты выполнишь его волю? – осторожно поинтересовалась Эйлан. Кровь стучала у нее в висках. Значит, Гай собирается жениться! Зачем он говорит ей об этом? Эйлан понимала, что им никогда не быть вместе, но почему же ей так больно думать о том, что он может принадлежать другой?

   Они с трудом, но все же выбрались из ярмарочной толчеи. Еще шаг, и молодые люди скроются от посторонних глаз под сенью лещины. Прошлой ночью юноши и девушки бродили по лесу, собирая цветы и травы, а потом любили друг друга, избрав своим брачным ложем молодую траву. Лес еще хранил вздохи влюбленных. Эйлан душой слышала эхо недавно царившей здесь пламенной страсти, которое перекликалось с суматошной возней раскинувшейся неподалеку ярмарки.

   Гай повернулся к своей возлюбленной.

   – Ты же знаешь, я женюсь только на тебе!

   – Я не могу выйти замуж, – ответила Эйлан. – Моя жизнь отдана богам…

   – Значит, я вообще никогда не женюсь, – решительно произнес Гай.

   «Женишься…» Его слова отозвались в ней сладостной волной счастья, и в то же время она уже знала, что он станет мужем другой женщины. В сознании промелькнул образ будущей жены Гая. Эйлан понимала, что не имеет права обижаться на нее. Неужели она такая эгоистка и желает, чтобы Гай всю жизнь прожил в одиночестве? Или ей хочется, чтобы он увез ее из Лесной обители? Пусть перевернет весь мир, но освободит ее от обета жрицы? А разве по силам человеку стереть с ее лба вытатуированный месяц?

   Эйлан споткнулась о торчавший из земли корень дерева, и Гай тут же подхватил ее. Оглядевшись по сторонам, девушка с удивлением увидела, что они в лесу. Гудение людских голосов почти неслышно доносилось откуда-то издалека, словно они отошли от ярмарки на несколько миль или забрели в страну призраков. Высокие деревья укрывали их пестрой тенью своих крон. Солнце спряталось за облаком, подул прохладный ветерок. Неужели пойдет дождь? Как бы в Ответ на ее немой вопрос, на них упало несколько капель – то ли действительно начинался дождь, то ли с листьев ветром сдуло скопившуюся за день влагу.

   – Эйлан… – прошептал Гай, прижимая к себе девушку. – Прошу тебя… Эйлан!

   Она повернулась к нему. В его взгляде читались мольба и страстное желание. Казалось, сама жизнь замерла на месте. С того момента, когда под натиском толпы она потеряла из виду Миллин, и до вот этого мгновения все происходившее было каким-то невероятным сном. Но сейчас ее мысли обрели четкую стройность, она с ужасающей ясностью видела свое прошлое, представляла будущее. Возможно, это Судьба свела их вместе, а потом направила сюда, но от того, какое решение примет она сейчас, зависит его и ее будущее, а возможно, и жизнь других людей. Сознание Эйлан стало расширяться, устремляясь во времена прошедшие и грядущие, и вот в ее воображении снова всплыл образ светловолосого воина, который явился ей в видении в час испытаний. На запястьях у него извиваются драконы, взгляд – как у Гая – орлиный.

   Девушка чувствовала, как по его телу пробегает дрожь. Неуклюжими пальцами Гай откинул вуаль с лица Эйлан; его шершавая ладонь на мгновение задержалась у нее на щеке, потом, словно повинуясь непреодолимой силе, заскользила по нежным линиям шеи и, нырнув в вырез платья, замерла на груди. Они стояли на покрытом зеленой травой мягком дерне. «Великой Богине не поклоняются в храме, выстроенном человеком…» – эхом донеслось до Эйлан.

   Но это невозможно – еще и шести месяцев не миновало с тех пор, как она поклялась, что отдаст свою девственность только Священному Царю. И, как бы отметая охватившие ее сомнения, в сознании заговорил голос: «Священный Царь возродится в человеке двух кровей…» Значит, вот какую судьбу предлагал ей избрать Мерлин. В этом ее предназначение.

   Во время их первой встречи она, должно быть, казалась Гаю совсем ребенком, но теперь она была гораздо старше. В памяти снова зазвучали слова Мерлина:

   «Приходит время, и жрица Великой Богини теряет свою первозданность, и, лишь познав всепоглощающую силу экстаза, она вновь обретает независимость».

   – Нам не дозволено совершить традиционный обряд бракосочетания, – тихо промолвила Эйлан. – Согласен ли ты взять меня в жены по обычаю древних, так, как сочетались браком жрицы с мужчинами царских кровей, с благословения богов?

   Гай со стоном заключил в ладонь шелковистую округлость груди Эйлан. Девушка ощутила, как мгновенно напрягся и затвердел сосок под его рукой.

   – Клянусь Митрой и Святой Матерью, я буду любить тебя до самой смерти, и даже вечность не сможет разлучить нас, – прошептал Гай. – Эйлан, о, Эйлан!

   Прикосновения Мерлина с головы до пят омывали все ее тело жгучим жаром, но сейчас ей казалось, что бушующее пламя вырывается из самой земли, и все ее мысли и опасения без следа сгорали в этом огне.

   Девушка провела рукой по лицу Гая. Он потянулся к ней. Дрожащие пальцы неловко перебирали пряди ее волос; покрывало незаметно слетело с головы на землю. Он прижался к ней губами, жадно, требовательно, словно спешил утолить мучительную жажду. Изумленная его неожиданным порывом, Эйлан замерла в объятиях римлянина и, тут же почувствовав, как поднимается в ней ответное желание, приоткрыла рот, с радостью поддаваясь его страсти.

   Они приникли друг к другу в долгом поцелуе. Руки Эйлан сами обхватили шею Гая; шпильки выпали из волос на траву, и аккуратно уложенные пряди рассыпались по плечам. Гай, прерывисто дыша, прижал девушку к себе. Его тело пульсировало силой, откровенным желанием. Он держал Эйлан за плечи, потом руки его заскользили вниз; объятия становились все крепче.

   У Эйлан подкашивались колени. Не в состоянии больше удерживать равновесие, она повисла на нем, и они оба повалились на траву. Гай жадно целовал ее щеки, веки, бархатистую кожу на шее, словно хотел поглотить ее всю, без остатка. Девушка, дрожа, изгибалась под его натиском, приникая к римлянину каждой частичкой своего тела. При падении юбки ее задрались. Рука Гая скользнула ниже. Его пальцы ощупывали тело Эйлан, словно он изучал нечто неведомое, диковинное. Ладонь римлянина на мгновение замерла, коснувшись нежной кожи, потом опять резко поползла вверх, под ткань сорочки, к заповедной развилине между ног.

   Юноша застыл, боясь пошевелиться. Слышалось только его тяжелое дыхание. Затем он вдруг отпрянул от Эйлан, ошалело глядя на нее изумленными глазами, словно увидел перед собой ослепительное сияние.

   – Богиня, – прошептал Гай, сотрясаясь от возбуждения. Но движения его были четкими и уверенными. Неторопливо распахнув на ней одежды, он стал с нежностью ласкать тело девушки, словно совершал священный обряд. И вот уже глаза его светятся какой-то неземной одухотворенностью, и Эйлан абсолютно уверена, что рядом с ней не просто Гай.

   – Мой Повелитель! – шепчет она в ответ. Огонь, зажженный им в ее теле, пронизывает каждый нерв. – Приди ко мне!

   Гай со стоном погрузился в объятия Эйлан, потонул в ней, как солнце в морской пучине, с благодарностью принимая ее священный дар. В отдалении слышались крики людей. Они звучали приглушенно, словно доносились из иного мира. Эйлан догадалась, что жрецы зажгли праздничные костры.

   Но в ней самой бушевал огонь еще более жаркий, и, если бы в этот момент здесь появились Кейлин и все остальные женщины Лесной обители, Эйлан едва ли обратила бы на них внимание.


   Когда Гай наконец-то пробудился, день уже клонился к вечеру. Эйлан неохотно высвободилась из его объятий, но римлянин снова притянул ее к себе и крепко поцеловал.

   – Мне пора возвращаться в обитель, – тихо промолвила девушка. – Меня будут искать. – Миллин, наверное, вне себя от беспокойства, но, если Эйлан удастся незаметно пробраться в святилище, подруги решат, что она просто потерялась в толпе, а потом одна вернулась в Лесную обитель.

   Страстное возбуждение улеглось, к Эйлан вновь вернулась способность мыслить и рассуждать здраво, но она не корила себя за то, что нарушила данный обет. Великая Богиня знала обо всем, но не вмешалась. Разве это не доказательство того, что она, Эйлан, действовала, повинуясь высшему закону? После того как Эйлан стала жрицей, Кейлин поведала ей о тайном учении друидов. Оказывается, в былые времена жрицам позволялось иметь возлюбленных и даже выходить замуж. Лишь с приходом римлян друиды присвоили себе право распоряжаться личной жизнью священнослужительниц. Самой Кейлин не пришлось встретить мужчину, ради которого она согласилась бы нарушить обет целомудрия, но, может быть, она все же поймет ее чувства. С другой стороны, Кейлин вряд ли одобрит то, что ее избранник – римлянин, поэтому не стоит ей ни о чем рассказывать.

   – Эйлан, тебе не следует возвращаться туда. – Приподнявшись на локте, Гай заглянул девушке в лицо. – Я боюсь за тебя.

   – Я же внучка архидруида. Что они могут мне сделать? – отозвалась Эйлан.

   Отец когда-то говорил, что убьет ее собственными руками, если она позволит себе близость с мужчиной, но сейчас упоминать об этом было неуместно. Она теперь стала женщиной. Она – жрица, давшая пожизненный обет, и отвечать за свои поступки должна лишь перед своими сестрами и богами, которым служит.

   – Если бы я мог быть рядом и защитить тебя, я бы не волновался. Пусть делают, что хотят, – мрачно произнес Гай.

   – Ты думаешь, я буду в безопасности, если убегу с тобой. Куда нам бежать? Дикие племена севера, возможно, дадут мне приют, но твоя жизнь будет под угрозой. А где еще можем мы скрыться от власти Рима? Ты солдат, Гай, ты тоже давал клятву, как и я. Я нарушила один из данных мною обетов, чтобы выполнить главную свою миссию, но я по-прежнему остаюсь жрицей. Моя жизнь принадлежит Великой Богине, и Она позаботится обо мне…

   – Ты требуешь от меня невозможного… – сказал Гай, потирая глаза.

   – Чепуха. Участвуя в боевых операциях, ты будешь подвергаться большей опасности, чем я. – Эйлан в последний раз приникла к Гаю, слушая, как бьется его сердце, и с ужасом думая о том, что его может пронзить холодный клинок. Он поцеловал девушку, и мысли о будущем перестали их беспокоить. Но лишь на время.

Глава 15

   В Доме Девушек Эйлан не раз доводилось слышать, как послушницы перешептывались о том, будто бы жрица, познавшая близость с мужчиной, теряет свою магическую силу. Однако с ней ничего подобного не случилось. Тихо проговаривая заклинания, чтобы сделаться невидимой для посторонних глаз, Эйлан проскользнула в ворота со стороны кухни и направилась по дорожке, ведущей к Чертогу Жриц. Несколько женщин, повстречавшихся на пути, не заметили ее.

   Добравшись до своей комнаты, Эйлан тут же разделась, хорошенько вымылась, а испачканную девственной кровью сорочку спрятала, решив, что постирает ее при первой возможности. Надев ночную рубашку, она развела огонь в очаге. Только теперь девушка почувствовала, что окоченела от холода и проголодалась. Ужин в Лесной обители уже закончился. Надо сходить на кухню и чего-нибудь перекусить. Но Эйлан понимала: ей необходимо поразмыслить над тем, что произошло между ней и Гаем. А может, ей просто хочется закрыть глаза и заново пережить минуты любви, думала девушка, посмеиваясь над собой, чего раньше с ней не бывало.

   Гай весь трепетал от страстного возбуждения, когда держал ее в своих объятиях. Но не это было самым удивительным. Она никак не ожидала, что он проявит столько нежности и терпения. Гай четко контролировал свои движения, стараясь не причинить ей боли, хотя сам весь дрожал, как натянутая тетива. Но и ее тело, тело девственницы, впервые познавшее мужскую ласку, горело наслаждением, еще более сильным и глубоким. И в последние мгновения, когда она забилась в экстазе от переполнявшего ее почти невыносимого сладостного исступления, ей снова показалось, будто она – Великая Богиня, внушающая дар Бога-Повелителя.

   Девушка вздохнула. По телу разливалась непривычная сладостная истома. «Поразит ли меня карающий перст Великой Богини за то, что я нарушила данный обет, – размышляла Эйлан, – или в наказание мне придется до конца своих дней рыдать по ночам, вспоминая то, что мне больше никогда не суждено пережить? Но, наверное, это все же лучше, чем всю жизнь прозябать, не зная, что такое истинное наслаждение?» Она жалела Кейлин, у которой до сих пор кровоточила душа от пережитого в детстве ужаса, когда она единственный раз познала то, что мужчины называют любовью.


   Дни шли за днями, и вскоре Эйлан обрела прежнее спокойствие духа. Она прислуживала Лианнон во время ритуала в ночь полнолуния, и гром небесный не поразил ее. После посвящения юные жрицы проходили особый курс обучения, овладевая новыми навыками и умениями. Эйлан продолжала усердно заниматься. Дни становились длиннее, и в хорошую погоду девушки со своими наставницами иногда собирались где-нибудь в саду или в Священной роще.

   Сейчас они сидели под кронами тринадцати Священных Дубов. Двенадцать деревьев стояли кольцом, в центре которого возвышался самый старый дуб, отбрасывая тень на каменный алтарь. Эйлан смотрела на священные дубы и чувствовала, что и под сонными лучами полуденного солнца эти могучие деревья хранят магическую силу, которой наделила их луна несколько ночей назад. Устремив свой взор на кроны деревьев, Эйлан почти не слышала голоса Кейлин, который, казалось, журчал где-то вдалеке. Листья дубов сияли, и Эйлан знала, что сияние это – не просто отражение солнечного света. После праздника костров все ее чувства были обострены.

   Девушка стала вслушиваться в голос жрицы.

   – В старину существовал союз девяти Верховных Жриц. Каждая из них брала под свое покровительство одну из областей Британии. Верховные Жрицы помогали царицам управлять племенами, поддерживали их советом и своей властью.

   У Эйлан слипались глаза, и, чтобы не уснуть, она прислонилась к стволу могучего дуба, как бы желая впитать в себя его силу.

   – Но сами они царицами не были? – спросила Дида.

   – Их официальное положение не было столь высоким, хотя многие из них были женщинами царского рода. И они освящали власть царей. Через посредство жрицы Великая Богиня благословляла царя, наделяя его могуществом, которое тот, в свою очередь, передавал царице.

   – Они не были девственницами, – недовольно заметила Миллин. От этих слов Эйлан окончательно проснулась, ясно вспомнив то, что сказал ей Мерлин. Значит, она благословила Гая от имени Великой Богини? Каково же тогда его предназначение?

   – Жрицам дозволялось иметь близость с мужчиной, если того требовало служение Владычице, – бесстрастно объяснила Кейлин. – Но они не выходили замуж и детей рожали лишь в том случае, если без них нельзя было продолжить царский род. Однако они сохраняли свою независимость.

   – Мы, жрицы Лесной обители, тоже не имеем мужей, но мы отнюдь не свободны, – хмурясь проговорила Дида. – Хотя Жрица Оракула и называет свою преемницу, ее выбор должен быть одобрен Советом друидов.

   – Почему теперь все иначе? – спросила Эйлан. В ее голосе слышалась живая заинтересованность. – Из-за того, что произошло на острове Мона?

   – Друиды говорят, что затворничество предохраняет нас от опасностей, – все тем же бесстрастным тоном отвечала Кейлин. – Они утверждают, что римляне будут уважать и почитать нас лишь до тех пор, пока мы будем чистыми и невинными, как их весталки.

   Эйлан не сводила глаз с Кейлин. «Значит, отдавшись Гаю, я нарушила не Священный Закон Владычицы, а лишь установления друидов!»

   – И что же, мы должны так жить всю жизнь? – с тоской проговорила Миллин. – Неужели на всей земле нет такого места, где мы могли бы смело говорить правду и служить Великой Богине без вмешательства мужчин?

   Кейлин закрыла глаза. Эйлан показалось, что даже деревья перестали шелестеть в ожидании ответа жрицы.

   – Это возможно только там, где кончается время… – прошептала Кейлин. – То место защищено от нашего мира незримой волшебной пеленой. – В этот момент Эйлан почудилось, что и она видит то, что открыто взору Кейлин, – прозрачные клубы тумана, словно вуаль, стелются над серебристыми водами; белые лебеди с протяжным пением взмывают в небо.

   Кейлин вздрогнула и, открыв глаза, смущенно огляделась по сторонам. Из-за деревьев доносились звуки гонга, созывая всех на ужин.


   На некоторое время страхи о возмездии перестали тревожить Эйлан, но по приближении праздника летнего солнцестояния она начала догадываться, почему Великая Богиня не покарала ее сразу. Согласно обычаям Лесной обители каждая жрица уединялась на период месячных кровотечений, совершая обряды очищения. Однако когда пришла пора в очередной раз удалиться Эйлан, из нее не вылилось не единой капельки крови. Поначалу девушку это не обеспокоило: у нее нередко случались задержки. Но вот истек еще один месяц, а кровотечения по-прежнему не было, и тогда Эйлан поняла, что магическая сила костров Белтейна оказала на нее плодотворное влияние.

   Девушка возликовала от счастья, но вскоре радость сменилась ужасом. Что скажет Бендейджид? Как поступит с ней? Она долго плакала. Как хорошо было бы вернуться в детство, прижаться к матери и позабыть в ее ласковых объятиях про все свои горести. Дни шли за днями, и у нее все чаще стали мелькать мысли, что, возможно, она не беременна, но за совершенное святотатство боги наслали на нее какую-то неизлечимую болезнь.

   Сколько Эйлан помнила себя, она всегда была крепкой и здоровой, но теперь каждый раз после еды ее тошнило; она тряслась, как в лихорадке, аппетит пропал. Скорей бы уж созрел урожай, с тоской думала девушка. Она надеялась, что от свежих фруктов и овощей ей станет легче. Единственное, что не вызывало у нее приступов тошноты, – это обезжиренные кислые сливки. Но ведь сестра Маири родила двоих детей, и Эйлан не замечала, чтобы она так страдала. Значит, скорее всего, это не беременность. В самый длинный день лета она вместе с другими жрицами ходила к Священному Источнику, чтобы испить воды и заглянуть в будущее, но лишь только она сделала несколько глотков, ее прошиб холодный пот.

   Время от времени Эйлан ловила на себе пристальный взгляд Кейлин, но ее наставница тоже неважно себя чувствовала. Эйлан не знала, что беспокоит старшую жрицу, хотя они были с ней очень близки; возможно, ни к одной из других женщин Кейлин не испытывала такой привязанности. В ответ на вопрос Эйлан жрица объяснила, что у нее нарушился месячный цикл. Тогда девушка еще больше испугалась. Уж Кейлин никак не может быть беременна! Неужели за ее прегрешения боги наложили проклятие на всю Лесную обитель? Может, ее болезнь передалась Кейлин, а скоро от страшного недуга погибнут все? Эйлин не решилась задать эти вопросы другим жрицам.


   Кейлин сорвала несколько листочков тимьяна, который выращивала на клумбе во внутреннем дворике Латис, и стала растирать их в руке, глубоко вдыхая свежий аромат, которым сразу же пропитался влажный утренний воздух. Она надеялась, что тимьян поможет ей избавиться от головной боли. По крайней мере, сегодня ее не мучают болезненные кровотечения, от которых она страдала все лето, и, может быть, это растение, взращенное землей, развеет ее страхи.

   Вдруг она услышала, что за стенкой, в уборной, кто-то давится рвотой. Кейлин остановилась, чтобы посмотреть, кто это не спит в такую рань. Вскоре из уборной выскользнула фигурка в белой сорочке и быстрым шагом направилась к арке, стараясь проскочить незамеченной. Впервые за многие недели у Кейлин пробудилась интуиция. Она сразу поняла, кто эта женщина и почему ее тошнило.

   – Эйлан, подойди ко мне! – окликнула Кейлин девушку. За годы, проведенные в Лесной обители, Эйлан привыкла подчиняться приказам старших жриц; она послушно вернулась, едва передвигая ноги. От глаз Кейлин не ускользнуло, что лицо у девушки осунулось, грудь налилась. «Из-за собственных невзгод я перестала замечать, что творится вокруг», – ругала себя жрица.

   – И давно у тебя это началось? После Белтейна? – спросила она. – Эйлан смотрела на Кейлин, морщась от боли. – Бедное дитя! – Кейлин протянула к ней руки, и девушка, громко всхлипывая, уткнулась ей в плечо.

   – О, Кейлин, Кейлин! Я думала, что заболела… Думала, что скоро умру!

   Кейлин гладила ее по волосам.

   – У тебя были месячные кровотечения за последнее время? – Эйлан покачала головой. – Значит, ты носишь в себе жизнь, а не смерть, – сказала жрица и почувствовала, как хрупкая фигурка, которую она обнимала, задышала свободнее.

   На глаза навернулись слезы. Все это, конечно, было ужасно, но в Кейлин проснулась отчаянная зависть. Ее собственное тело отказывается ей служить, а она не может понять, что с ней: или она утратила способность иметь детей, так и не родив ни разу в своей жизни, или в ней угасает сама жизнь.

   – Кто сотворил с тобой такое, родная моя? – едва слышно проговорила Кейлин, уткнувшись губами в волосы девушки. – Вот почему ты такая тихая в последнее время. Что ж ты мне-то ничего не сказала? Или думала, я не пойму!

   Эйлан взглянула на Кейлин красными от слез глазами, и жрица вспомнила, что эта девушка никогда не лжет.

   – Меня не изнасиловали…

   Кейлин вздохнула.

   – Значит, это тот молодой римлянин. – Слова Кейлин не требовали ответа. Эйлан молча кивнула. – Бедняжка, – промолвила наконец Кейлин. – Если бы ты рассказала мне сразу, это можно было бы предотвратить, но ты уже на четвертом месяце беременности. Нам придется сообщить Лианнон.

   – Что она сделает со мной? – дрожащим голосом спросила Эйлан.

   – Не знаю, – ответила жрица. – А что она может сделать? – По закону древних жрицу, которая нарушила обет целомудрия, предавали смерти, но Кейлин была уверена, что Эйлан друиды ни за что не посмеют казнить. – Скорей всего, тебя ожидает изгнание из Лесной обители. Но ты, очевидно, была к этому готова. Думаю, это самое страшное, что может случиться.

   «А если они решат наказать ее более сурово, – яростно думала Кейлин, чувствуя прилив былой энергии, – им придется иметь дело со мной!»


   – Мерзавка, грязная тварь! – кричала Лианнон. На щеках Верховной Жрицы выступили красные пятна. Эйлан отпрянула в сторону. – Кто он?

   Эйлан затрясла головой, глядя на Лианнон пылающим взором.

   – Ты сама отдалась мужчине, никого не позвала на помощь? Ты предала нас! Ты хотела опозорить нас всех? Или ты просто ни о чем не думала? Предаваться плотским утехам, как животное, а мы все так заботились о тебе… – Лианнон хватала ртом воздух; из горла у нее вырывались какие-то нечеловеческие клокочущие всхлипы.

   Кейлин не сомневалась, что Верховная Жрица разгневается, узнав про беременность Эйлан, но никак не предполагала, что будет такой скандал. Здоровье Лианнон с каждым днем ухудшалось, она раздражалась по пустякам, и Кейлин поняла, что сегодня не следовало приходить к ней с таким известием. Но теперь было поздно. Неожиданно Лианнон подскочила к девушке и, ударив ее по лицу, снова закричала:

   – Ты думаешь, это священная страсть? Да ты просто блудница!

   – Лианнон… – Кейлин одной рукой обхватила старую женщину за плечи, почувствовав, как та немного расслабилась. – Тебе нельзя так волноваться. Успокойся, матушка. Сейчас напою тебя настоем. – Она провела ладонью по лбу женщины, и Лианнон обвисла в ее объятиях. Свободной рукой Кейлин налила из бутыли питье и поднесла чашу к губам Верховной Жрицы. Комната наполнилась ароматом мяты. Лианнон сделала несколько глотков, затем прерывисто вздохнула.

   Эйлан по-прежнему стояла перед ней в оцепенении. Она не плакала. Страх перед встречей с Верховной Жрицей отнял у нее слишком много сил. В остальном же придется положиться на волю богов. В данный момент Эйлан была огорчена тем, что Лианнон разозлилась на нее, а что станет с ней самой, девушке было безразлично. Верховная Жрица наконец-то пришла в себя; от гнева не осталось и следа.

   – Сядь! – недовольно промолвила она. – Мне трудно смотреть на тебя, когда ты стоишь. Шею ломит.

   Кейлин жестом указала на треногий табурет, и девушка послушно села. В ней все еще кипела обида, глаза жгло сухим пламенем.

   – Ну, ладно, – проговорила Лианнон почти обычным тоном. – Что же нам делать? Прости, что я ударила тебя, но своим поступком ты расстроила наши планы… – Нахмурившись, Лианнон умолкла. – В общем, надо что-то придумать. Пожалуй, следует сообщить Арданосу.

   – Клянусь жизнью, не понимаю, при чем тут Арданос, – вмешалась Кейлин. «А впрочем, это ведь его планы расстроила Эйлан!» – добавила она про себя. – Эйлан не первая и, я уверена, не последняя, носит в себе плод страсти, разожженный кострами Белтейна. Конечно, будь она дочерью и внучкой менее влиятельных особ, все обошлось бы куда спокойнее. Но Арданосу и Бендейджиду придется смириться с этим! Эйлан – жрица Вернеметона, и ее судьба касается только нас. Или мы сами не сообразим, как поступить?

   – Я этого не говорила, – раздраженно отозвалась Лианнон, – но Арданосу сообщить следует.

   – Зачем? Разве есть закон, требующий этого? Или мы обязаны повиноваться законам римлян, согласно которым женщина – всего лишь вещь, принадлежащая мужчине? – сердито вопрошала Кейлин. – Неужели ты и впрямь так благоговеешь перед мудростью архидруида?

   Лианнон прикрыла рукой глаза.

   – Не будь такой язвой, Кейлин. У меня скоро голова разболится от твоих слов. Ты же прекрасно понимаешь, что речь идет не о мудрости, а о власти. По условиям договора о неприкосновенности Лесной обители любые вопросы, связанные с нашей жизнью здесь, находятся в его компетенции.

   – Да, знаю. И это очень печально, – зло отвечала Кейлин. – Скажи, по какому праву он возомнил себя богом?

   Лианнон потерла левую руку, словно желая изгнать из нее боль.

   – Как бы то ни было, он – один из немногих оставшихся в живых родственников Эйлан, и он должен знать, что произошло с его внучкой, – устало проговорила она.

   Кейлин невольно прониклась жалостью к старой женщине. Она понимала, что Лианнон была бы рада переложить решение этой проблемы на плечи других. Учитывая состояние ее здоровья, в этом не было ничего удивительного.

   Эйлан по-прежнему сидела молча, словно признание лишило ее последних сил. Взгляд у девушки был отрешенный, как будто все, что говорили женщины, не имело к ней никакого отношения, или ей просто было все равно, какая судьба ее ожидает.

   «Ну скажи же что-нибудь, девочка! – гневным взглядом призывала ее Кейлин. – Ведь решается твоя судьба!» Кейлин знала, что лично ей Арданос ничего не может сделать. Он как-то попытался, но Лианнон была очень привязана к своей воспитаннице, и в конце концов архидруид и Верховная Жрица нашли компромисс: общаясь друг с другом, они вели себя так, будто Кейлин вообще не существует. Кейлин, со своей стороны, старалась как можно меньше привлекать к себе внимание Арданоса, избегала стычек с ним. Но ради Эйлан она готова была бросить вызов даже самому архидруиду.

   – Ну что же, вызывай Арданоса, – вслух сказала Кейлин. – Но подумай хорошенько, прежде чем отдашь в его руки судьбу Эйлан.

   – Итак? – Арданос хмурым взглядом сверлил трех женщин, которые ожидали его в покоях Верховной Жрицы. – Какие чрезвычайные обстоятельства заставили вас вызвать меня? – Лианнон выглядела хрупкой, изможденной, и Кейлин, словно тень, угрожающе возвышалась у нее за спиной. «Неужели она заболела?» – встревожился Арданос, заметив сидящую у окна Эйлан. Неужели его вызвали сюда, потому что Верховная Жрица умирает? Но у нее не такой уж болезненный вид, и не может быть, чтобы они уже сказали обо всем Эйлан…

   – Знай, я за тобой не посылала, – отчетливо выговаривая каждое слово, заявила Кейлин. – И даже на смертном одре я вновь повторю, что ты не имеешь права распоряжаться судьбами жриц.

   – Женщина! – загремел Арданос. – Что?..

   – И не смей произносить слово «женщина!» таким тоном. Не будь женщин, ты бы никогда не появился на свет. Разве твоя мать была не женщина? – яростно накинулась на него Кейлин. – Если вы, мужчины, не боитесь гнева Великой Богини, как вы смеете выступать от Ее имени?

   Арданос, недовольно морщась, перевел взгляд на Лианнон.

   – Что ж, придется тебе объяснить, в чем дело, – обратился он к Верховной Жрице, не скрывая раздражения. – От Кейлин, как я вижу, толку не добьешься.

   Сейчас он должен неотлучно находиться в Деве, а ему пришлось уехать, с досадой думал Арданос. Пока наместник усмиряет каледонцев, кое-кто из местных чиновников начал злоупотреблять своим служебным положением. Необходимо поскорее вернуться в город, где он имеет осведомителей, которые постоянно держат его в курсе событий, и где он может воспользоваться своими связями среди римлян, чтобы предотвратить неприятности.

   Лианнон издала какой-то странный сдавленный звук, затем кашлянула и наконец с трудом выговорила:

   – Эйлан забеременела от сына префекта. Мы не знаем, что делать.

   Арданос в изумлении уставился на старую женщину, затем повернулся к Эйлан.

   – Это правда?

   – Я всегда говорю правду, – тихо промолвила Эйлан.

   – Да, – проворчал Арданос, пытаясь осмыслить услышанное. – Это верно, девушка, лгуньей тебя не назовешь.

   А смотрит так, словно предпочла бы вообще не разговаривать с ним. Кейлин подошла к Эйлан и взяла ее за руку, всем своим видом показывая, что никому не позволит обидеть ее. Арданос почувствовал, как в нем закипает гнев. «Неужели эти глупые курицы не понимают, чем все это может грозить?» Самое существование Лесной обители зависит от того, удастся ли им сохранить миф о чистоте и целомудрии жриц! Он должен заставить их понять это!

   – И вы спрашиваете меня? – загремел мощный голос барда. – Вы не хуже моего знаете, чем карается подобный проступок. Давшая пожизненный обет жрица может иметь близость лишь со Священным Царем. Во всех других случаях ее ждет смерть.

   Смерть. В комнате повисла оглушающая тишина; не слышно было даже дыхания собравшихся в ней людей. Затем Лианнон издала стон. Кейлин мгновенно подскочила к ней, успев подхватить на руки сползающую со стула женщину.

   – Жестокий, бессердечный старикашка! – вскричала она. – И надо же, она сама настояла на том, что мы должны все рассказать тебе! – Кейлин прижала к себе старую жрицу, пытаясь нащупать на шее пульс. – О, Великая Богиня! Ее сердце мечется, как напуганная лошадь! Но тебе не удалось убить ее, пока не удалось! – Лианнон со стоном шевельнулась. Кейлин выпрямилась. – Ты же знаешь, у нее слабое сердце. Что же, может, еще раз попробуешь?

   Арданос склонился над Верховной Жрицей.

   – Это всего лишь обморок. Она скоро придет в себя, – спокойно произнес старый друид, однако для него это оказалось большим потрясением, чем он мог ожидать. – Я не предполагал, что она расстроится до такой степени.

   Арданос помог Кейлин поднять женщину со стула, с удивлением отметив, какое хрупкое, почти невесомое тело скрывают плотные одежды. Они перенесли ее на ложе, уложив в полусидячем положении на подушках, чтобы ей легче было дышать. Кейлин налила в чашку с водой несколько капель какого-то снадобья и поднесла питье к губам старой жрицы. Лианнон отпила немного. Арданос неотрывно наблюдал, как она делает глотательные движения. Спустя несколько минут веки у женщины затрепетали, она открыла глаза.

   «А глаза у нее все такие же красивые, – с удивлением отметил Арданос, – даже сейчас, за пеленой боли». Он будет горько скорбеть о ней, когда она умрет, но чувства не должны помешать ему выполнить свой долг.

   – Только не смерть, – прошептала старая жрица. – Неужели нет иного выхода?

   Арданос бросил взгляд на Эйлан. Девушка, съежившись в комочек, сидела на скамье, прижимая к губам костяшки пальцев и не сводя глаз с Лианнон.

   – Если бы такой грех совершила моя собственная дочь, Дида, я сказал бы то же самое. Поначалу я думал, что речь идет о ней…

   – Дида тут ни при чем, – уже более окрепшим голосом продолжала Лианнон. – Но мы не можем позволить, чтобы они погубили Эйлан!

   – Конечно нет, – успокоила старую жрицу Кейлин. – Арданос не хуже нас знает, что такое суровое наказание никогда не применялось. Ведь подобные случаи уже бывали.

   – Ну, – осторожно начал Арданос, – и что вы предлагаете? – Заметив, как после его слов Кейлин подавленно сникла, он удовлетворенно ухмыльнулся про себя. Может, хоть теперь она немного угомонится.

   – Миллин зачала ребенка от Царя Лета, к тому же у нее случился выкидыш, так что все устроилось само собой. Но лет пять-шесть назад нечто подобное произошло с одной из наших жриц, и ее без лишней огласки отправили из обители.

   – Верно, – подтвердил Арданос. – Но та девушка не было дочерью высокопоставленного друида…

   – Не была она и внучкой архидруида, – резко отпарировала Кейлин. – В этом-то все и дело. Ты опасаешься, как это отразится на тебе лично!

   – Прекрати, Кейлин, – вмешалась Лианнон. – Ты сидишь тут и пререкаешься с Арданосом, а бедное дитя… – она бросила взгляд на Эйлан, – слушает вас, не зная, что ее ждет: жизнь или смерть.

   Арданос тоже посмотрел на внучку, но лицо ее было непроницаемым. Упрямится или ей и вправду все безразлично? Он в негодовании покачал головой. Нельзя допустить, чтобы из-за одной бестолковой девчонки все их труды пошли прахом.

   – Другим жрицам что-нибудь известно? – спросил он. Кейлин покачала головой. – Постарайтесь сохранить все это в тайне. Что-нибудь придумаем…

   – Ах, какой добрый человек! – с сарказмом в голосе отозвалась Кейлин. – Он, видите ли, даже родной внучке готов помочь…

   – Прекрати, дитя мое, – устало повторила Лианнон. – Не смей так разговаривать с архидруидом. Я уверена, он пытается найти выход, чтобы уберечь Эйлан, защитить нас всех.

   Кейлин скептически усмехнулась, но спорить не стала.

   – И во всяком случае, все это касается не только вас, – мрачно проговорил Арданос. – Изнасилование жрицы – а это будет расцениваться именно так, что бы там ни говорила Эйлан – это факел, от которого может запылать вся Британия. – Он завернулся в плащ и окинул взглядом трех женщин. По крайней мере, он знает одного римлянина, который не останется безразличным к этому делу и сделает все возможное, чтобы замять скандал. – Я возвращаюсь в Деву, переговорю там с Мацеллием. И возможно, с молодым римлянином тоже.


   В течение следующего месяца состояние Эйлан улучшилось, тошнота ее больше не мучила, и в целом она чувствовала себя нормально. В широком одеянии не было заметно, что грудь у нее налилась и пополнела, а поскольку это был ее первый ребенок, можно было надеяться, что живот у нее еще не скоро округлится.

   Эйлан пыталась представить, как отреагировал Гай, узнав, что она беременна. Девушка не корила себя за то, что отдалась ему. Но она видела, что против нее восстали могущественные силы. Зря она рассчитывала, что все будет не так ужасно. Эйлан уже не мечтала, как раньше, стать Великой Жрицей. Теперь ей только хотелось быть матерью ребенка Гая. Слова Арданоса, которые он бросил им на прощание, до сих пор звучали в ее ушах, но она не смела надеяться, что им с Гаем позволят пожениться.

   Кейлин и Лианнон, по-видимому, не считали, что Эйлан следует отлучить от участия в ритуалах. Большую часть времени она вместе с остальными жрицами заучивала церемонию обряда, посвященного полнолунию.

   Для Эйлан стало делом чести доказать себе и другим, что, утратив девственность, она по-прежнему способна исполнять обязанности жрицы, поэтому она заставляла себя запоминать каждую мелочь. А по умственным способностям из всех юных жриц только Дида была ей достойной соперницей. В детстве они часто соревновались, кто спрядет более тонкую шерсть или сделает вышивку поизящнее, чтобы заслужить похвалу Реи. В ту пору Эйлан всегда старалась уступить Диде. Она жалела свою подругу, потому что мать Диды умерла, а она сама всегда была согрета материнской заботой и лаской. Для Диды первенствовать во всем было жизненной необходимостью, и Эйлан охотно предоставляла ей такую возможность. Но теперь она, Эйлан, просто обязана доказать свое превосходство.

   У Эйлан был светлый ум, и, стремясь опередить Диду, она занималась на пределе своих сил. Дида обладала более цепкой памятью, и, конечно же, ей не было равных в пении. Зато Эйлан глубже вникала в суть того, что им объясняли.

   Она старалась не пропустить ни единого слова Верховной Жрицы, когда та занималась с ними. Лианнон буквально таяла на глазах, и Эйлан даже не верилось, что Верховной Жрице чуть больше шестидесяти.

   Иногда девушка с любопытством задумывалась, кто станет преемницей Жрицы Оракула. Место Лианнон по праву должна была бы занять Кейлин, но ирландка как-то говорила ей, что жрецы ни за что не допустят этого. Миллин чересчур откровенна и прямолинейна в своих высказываниях, и после неудачной беременности она озлобилась на весь белый свет. А Эйлид слишком уж робкая и застенчивая. Наверное, выберут Диду, решила Эйлан, пытаясь представить, как все они будут жить под властью ее родственницы.

   К очередному полнолунию здоровье Верховной Жрицы несколько выправилось, но во время ритуала она стала терять голос. Лианнон довела церемонию до конца, но всем было ясно, что это стоило ей огромных усилий. На следующий день самочувствие старой женщины резко ухудшилось, она слегла и больше уже не вставала.

Глава 16

   Возможно, Арданос и испытал чувство удовлетворения, рассказывая Мацеллию Северу о том, что натворил его сын, но, как бы то ни было, в лице префекта он встретил достойного противника. Мацеллий почтительно выслушал старого друида и затем бесстрастным тоном сообщил, что Гай собирается жениться и в данный момент находится в Лондинии, у своей невесты. Как только за архидруидом закрылась дверь, он немедленно принялся устраивать женитьбу сына.

   Мацеллий не сомневался в том, что Арданос поведал ему правду. Он удивлялся самому себе: как мог он так непростительно заблуждаться, полагая, что Гай поборол в себе страсть к британке. Его сын был упрямым юношей – эту черту Гай унаследовал от него. А вот склонность к романтическим увлечениям – это от матери. Мацеллий устало потер глаза. Моруад не побоялась выйти за него замуж наперекор всем своим родственникам. Нельзя было забывать о том, что в жилах его сына течет горячая кельтская кровь.

   Мацеллий умел приструнить норовистую лошадь или непокорного раба. Но с Гаем он не мог сурово обходиться – должно быть, потому, что, глядя на сына, он нередко вспоминал покойную супругу. Ничего, женится на добропорядочной римлянке и остепенится. Мацеллий дождался, пока стихнут в коридоре шаги друида, и вызвал секретаря.

   При виде грозного лица своего начальника Валерий решил воздержаться от обычных шуток. Он молодцевато салютовал Мацеллию и сразу отправился искать Гая. Молодой римлянин сидел в библиотеке и читал записки о Галльской войне.

   – Сейчас иду. – Гай отложил в сторону свиток. – Ты не знаешь, что ему нужно?

   – Понятия не имею. Но, по-моему, он очень сердит, – предупредил Валерий. – Утром к нему приходил старый друид, Арданос, и после его визита отец твой вышел из кабинета мрачнее тучи, господин.

   – Вот как? Хотел бы я знать, зачем приходил старик, – задумчиво произнес юноша, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Сколько он помнил, Арданос довольно часто приходил к префекту, улаживая проблемы местных жителей. У Мацеллия постоянно толпились посетители с самыми разными просьбами, законными и не очень; иногда требования были совсем необоснованными, и, случалось, префект терял самообладание. Поразмыслив, Гай решил, что вряд ли отец вызвал его потому, что визит Арданоса как-то связан с Эйлан. Но, шагая по выложенному плиткой полу к кабинету отца, Гай все же испытывал беспокойство.

   Мацеллий Север-старший держал в руке пачку воинских распоряжений.

   – Сейчас же отправляйся в Лондиний, – рявкнул он. Гай даже вздрогнул от неожиданности. Он открыл было рот, собираясь спросить, в чем дело, но, взглянув на отца, понял, что тот вне себя от ярости.

   – Я же приказал тебе не связываться с той девушкой! Теперь Гай начал понимать, что произошло. Арданос, должно быть, сообщил префекту, что Гай встречался с Эйлан. Значит, кто-то видел их вместе? Сама Эйлан не могла никому рассказать, ведь именно она настаивала на том, чтобы сохранить их отношения в тайне. Гай с радостью объявил бы о своей любви на весь белый свет.

   – Прости, отец, но я не думаю…

   – Да, ты не думаешь. И это очень плохо, – прорычал Мацеллий. – Надеюсь, ты понимаешь, что, если бы ты совратил всех женщин Британии, это было бы менее ужасно, чем то, что ты натворил. Осталось только изнасиловать их Верховную Жрицу на священном алтаре друидов при всем честном народе или срубить их Священный Дуб. Ты хочешь, чтобы нас всех потопили в крови? – Не дожидаясь ответа, Мацеллий продолжал: – Местные народы и так готовы поднять бунт без всякого повода. Молчи. – Он решительно поднял руку, заметив, что Гай собирается заговорить. – Однажды я уже поверил тебе на слово, но этого больше не повторится. Не сомневаюсь, девушка отдалась тебе по своей воле, и в то, что она забеременела от тебя, охотно верю. Прекрасно понимаю, она замечательная девушка, по-своему, и не заслуживает такого обращения. Подумать только, девственница, давшая обет целомудрия, внучка самого архидруида, забеременела от тебя!

   Гай медленно закрыл рот. Эйлан беременна! Эйлан носит под сердцем его ребенка! Он сдавленно сглотнул слюну, вспоминая ее сладостные губы, распростертое под ним хрупкое, нежное тело. Мацеллий продолжал говорить, но Гай почти не слышал слов отца.

   – Не скоро прощу я тебя за то, что ты поставил меня в положение, из которого нет достойного выхода. В данной ситуации я даже не могу приказать тебе жениться на ней.

   – Но я хочу… – начал Гай.

   Мацеллий покачал головой.

   – Если не удастся избежать огласки, в южной части страны вспыхнет восстание, как двадцать лет назад. Арданос прекрасно понимает, какие могут быть последствия. Мне уже пришлось пойти ему на уступки в отношении рабочих, которых мы набираем из местных жителей, и я уверен, что этим дело не кончится. Но, во всяком случае, он не сможет шантажировать меня из-за твоего проступка. Я сказал Арданосу, что ты в Лондинии, и вот туда-то, юноша, ты и отправишься. Я дам тебе письма к Лицинию и буду надеяться, что мы увидимся с тобой лишь после того, как ты женишься.

   Гай слушал отца, не веря своим ушам.

   – Жениться? Но это невозможно!

   – Почему же? – вспылил Мацеллий. – Как еще можно загладить твою вину? Арданос пообещал, что девушке не причинят вреда, если ты оставишь ее в покое. А женитьба, по-моему, – лучший способ уберечь тебя от необдуманного шага. Тебе ведь известно, что я говорил с Лицинием: приданое и жилье для вас – не проблема. Если дочь Лициния согласится выйти за тебя после того, что произошло, ты женишься на ней.

   Гай покачал головой, думая над тем, как возразить отцу. Мацеллий бросил на сына гневный взгляд.

   – Женишься, – спокойно повторил он, однако в голосе префекта слышалась едва скрываемая ярость. Гай не посмел спорить с отцом. – Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы оградить тебя от последствий твоего безрассудства, и я не позволю, чтобы ты погубил себя. Ты уедешь через полчаса. – Мацеллий поставил свою подпись на свитке папируса и снова взглянул на Гая. – Если ослушаешься, я даже представить не могу, что они сделают с девушкой. Подумай хотя бы о ней.

   Гай посмотрел на отца, пытаясь вспомнить, как наказывали весталок, нарушивших обет целомудрия. Кажется, их живыми закапывали в землю. Он вдруг осознал, что любые возражения с его стороны будут восприняты как оправдания. А ведь и впрямь из-за него жизнь Эйлан может оказаться в опасности. При этой мысли Гай похолодел от страха за свою возлюбленную; слова застряли в горле.

   Мацеллий свернул письмо, запечатал свиток и вручил сыну.

   – Передай это Лицинию, – наказал он и добавил: – Мой ординарец Капелл поедет с тобой. Я уже послал его упаковывать твои вещи.

   Спустя час Гай ехал по дороге, направляясь в Лондиний. Рядом возвышалась массивная фигура Капелла. Гай несколько раз пробовал завязать беседу со своим стражем, но тот неизменно – вежливо, но твердо – отклонял все попытки молодого римлянина втянуть его в разговор. Наконец, доведенный до отчаяния, Гай предложил Капеллу деньги, уверяя, что ему просто необходимо сделать остановку, он должен увидеться с Эйлан. Но великан только фыркнул в ответ.

   – Не обижайся, господин, но твой отец предупредил меня, что ты, по всей вероятности, предпримешь подобную попытку. Он хорошо заплатил мне, чтобы я препроводил тебя в Лондиний, никуда не сворачивая. Я служу у твоего отца и не хочу лишиться места, понимаешь? Так что, господин, успокойся и делай то, что приказал префект. Поразмыслив как следует, ты поймешь, что так оно будет лучше.


   До Лондиния они добирались почти шесть дней. Гай постепенно смирился со своим положением, оптимизм молодости возобладал над отчаянием, и на третий день путешествия он уже с интересом взирал на новые аккуратные особнячки, которые то и дело попадались им на пути. Гаю припомнилась нетронутая дикость западной части страны. Вся империя должна выглядеть так, как этот строгий пейзаж. Места здесь были красивые, но что-то в этой красоте не устраивало Гая.

   Уже сгущались сумерки, когда они миновали городские ворота и подъехали к дому, где жил Лициний. Особняк прокуратора стоял между Форумом – площадью, на которой расположилось здание казначейства, и новым дворцом с фонтанами, который строили для Агриколы. Гай прежде бывал в Лондинии: несколько раз в детстве и затем по случаю своего совершеннолетия, когда его облачили в тогу и официально объявили гражданином империи. Но с тех пор, как наместником стал Агрикола, Гай еще ни разу не посещал столицу.

   В сумерках казалось, что город окутан каким-то сказочным сиянием, налетавший с реки прохладный ветерок разогнал накопившийся за день зной. Следы пожаров, устроенных Боудиккой, уже не бросались в глаза. Лондиний застраивался по проектам, утвержденным наместником, и в его контурах уже угадывались благородные очертания будущего величия. Конечно, Лондиний никогда не сможет соперничать с Римом, но по сравнению с Девой это был огромный город.

   Гай отдал письма вольноотпущеннику, с важным видом стоявшему у входа в галерею, и тот проводил молодого римлянина во внутренний двор. Гай сел на скамью и стал ждать. Вечерняя прохлада еще не проникла сюда, от зеленых насаждений и цветов в каменных вазах исходил приятный аромат. Неподалеку слышалось шипение струй фонтана, откуда-то из глубины дома доносился мелодичный смех юной девушки. Некоторое время спустя во дворе появился садовник и стал срезать цветы, – очевидно, чтобы украсить стол. Гай попытался заговорить с ним, но садовник то ли притворялся, то ли и вправду не знал ни одного из тех языков, на которых обращался к нему римлянин. Гай походил немного по двору, радуясь возможности размять ноги после целого дня, проведенного в седле, потом снова сел на каменную скамью. Усталость, накопившаяся за время долгого путешествия, сморила его, и он уснул.


   Ему приснилось, как смеется какая-то девушка… Вздрогнув, он пробудился и с удивлением огляделся по сторонам. Перед ним, опираясь на костыли, стоял тучный мужчина средних лет, одетый в тогу, какую носили важные чиновники. Больше во дворе никого не было. Гай вскочил на ноги, покраснев от смущения.

   – Гай Мацеллий Север?

   – Так точно, господин…

   – Мне бы следовало сразу догадаться, – улыбнулся мужчина. – Меня зовут Лициний. Мы с твоим отцом дружим много лет. И мне очень приятно приветствовать в своем доме его сына. Как здоровье отца?

   – Несколько дней назад, когда мы расстались, он был в полном здравии, господин.

   – Вот и прекрасно. Что ж, молодой человек, я, разумеется, надеялся, что он сам приедет, но и тебе я сердечно рад. И, учитывая нашу с ним договоренность, ты понимаешь, что я давно хотел познакомиться с тобой.

   Всю дорогу из Девы до Лондиния Гай говорил себе, что будет сопротивляться такой скоропалительной женитьбе, но он не посмел выразить свое несогласие. Ему не хотелось сразу огорчать старого друга отца. Гай подчинился требованиям Мацеллия, чтобы не навредить Эйлан, и понимал, что должен быть благодарен Лицинию за столь радушный прием.

   – Да, господин, – ответил Гай, чтобы выиграть время. – Отец говорил мне об этом…

   – Ну, еще бы, – отозвался Лициний. – Эта идея возникла у нас вскоре после твоего рождения. Во имя Митры, юноша, если бы Мацеллий забыл поставить тебя в известность, я бы подумал, что у него голова не на месте. – Несмотря на грубоватый тон, Лициний обращался к Гаю с искренним дружелюбием, от которого тот уже отвык, и юноша невольно проникся теплотой к этому человеку. Приятно, когда тебе оказывают сердечный прием. Прокуратор принимал его, как доброго друга и, возможно, будущего зятя. Разговаривая с Лицинием, молодой римлянин снова почувствовал – после долгого перерыва, – что в этой семье к нему относятся, как к родному. Гай вдруг с болью в душе осознал, что в последний раз подобное ощущение возникло у него, когда он гостил в семье Бендейджида. Эйлан, Синрик, что с ними? Узнает ли он когда-нибудь, какая судьба постигла их? Беспокойные мысли о них терзали Гая всю дорогу, пока он ехал в Лондиний. Пора перестать мучить себя.

   – Ну, Юноша, – сказал наконец Лициний. – Тебе, должно быть, не терпится познакомиться с невестой.

   «Что же ты молчишь?» – ругал себя Гай. Но он не мог заставить себя погасить огонек в глазах Лициния и пробормотал в ответ что-то уклончивое. «Если я еще раз попытаюсь встретиться с Эйлан, ей несдобровать», – безжалостно напомнил себе Гай. Ему придется выдержать эту церемонию, чтобы угодить отцу и его другу. Это лучшее, что он может сделать для Эйлан. «Или мне просто не хочется вступать в конфликт с прокуратором?» – задавался вопросом Гай.

   Пока юноша предавался размышлениям, Лициний жестом подозвал одного из старших слуг, одетого в элегантную форму.

   – Пошли за госпожой Юлией, – приказал он.

   Гай понимал, что, если он сейчас не откажется от участия в этом фарсе, потом уже будет поздно. Но прокуратор, не дожидаясь от него ответа, тяжело оперся на костыли и поднялся со скамьи.

   – Она сейчас придет. А я ухожу. Не буду вам мешать. – И пока Гай пытался придумать, как бы задержать его, Лициний, хромая, направился к дому.


   Мать Юлии Лицинии умерла три года назад, и с тех пор девушка сама вела хозяйство. Она была единственным ребенком в семье и с детства смирилась с мыслью, что выйдет замуж за того, кого подберет ей в мужья отец. Он как-то сообщил ей, что договорился о ее браке с сыном Мацеллия. Что ж, по крайней мере, ей не придется выходить за какого-нибудь патриция, которого она и в глаза не видела и который к тому же может оказаться в два раза старше нее. А именно такая судьба постигла многих ее подруг. Увидев направляющегося к ней отца, Юлия, стараясь казаться беззаботной, подошла к одному из деревьев, которые росли в горшках, установленных в большом зале с колоннами, и сорвала недоспелый инжир.

   Лициний широко улыбнулся.

   – Вот он и приехал, моя дорогая. Гай Мацеллий-младший, юноша, с которым ты помолвлена. Иди и посмотри, как он тебе покажется. В конце концов он – твой жених. Но если он тебе не понравится, тогда я уж и не знаю, чего ты хочешь.

   Юлия удивленно посмотрела на отца.

   – Я не думала, что мне так скоро придется выходить замуж, – промолвила она.

   А вообще-то, разумно рассудила девушка, с замужеством тянуть незачем. Ей хотелось иметь что-то свое, что принадлежало бы ей одной. И конечно же, родив этому молодому трибуну сына, она станет для него дороже всего на свете. Юлия уже привыкла самостоятельно вести домашнее хозяйство, но она страстно желала иметь детей, которые будут любить ее. Матери ее не удалось подарить Лицинию сына, но девушка была уверена, что непременно оправдает надежду своего мужа.

   – Я тоже не ждал его так скоро, – с улыбкой отозвался Лициний. – Мне хотелось бы, чтобы моя девочка пожила со мной чуть дольше. А теперь мне, вероятно, придется жениться на какой-нибудь вдове, чтобы она вела хозяйство. Видишь ли, этот молодой человек, говорят, связался с какой-то британкой, и Мацеллий решил, что, женившись, он остепенится. И вот…

   «С британкой?» Юлия вскинула брови. Она знала, что не каждый отец станет так откровенничать со своей дочерью, но у них с Лицинием давно сложились доверительные, дружеские отношения.

   – И что же?

   – И вот он здесь. И вам пора познакомиться. Полагаю, ты тоже хочешь увидеть, что он собой представляет?

   – Признаться, любопытно посмотреть на него. – Что за мужа ей подыскали? Если это единичный случай, она готова предать забвению его выходку, но если он из тех, кто волочится за каждой юбкой, такой муж ей совсем ни к чему.

   – Ну, беги к нему, дочка, – сказал Лициний. – И должен заметить, если ты вдруг не понравишься ему, то этому парню нелегко будет подыскать себе невесту.

   Юлию охватила паника. Она вспомнила, что на ней старая туника, волосы не прибраны.

   – Что, прямо так и идти? – спросила девушка. Она в волнении стала поправлять складни платья, пытаясь запрятать в них пятно от ягоды.

   – Уверен, он хочет посмотреть на тебя и вряд ли обратит внимание на твой наряд, – ласково пожурил дочь Лициний. – Ты выглядишь прекрасно. Он знает, что ты моя дочь, и это главное. Беги посмотри, стоит ли тебе выходить за него замуж. Ну, что за глупости, дитя мое.

   Юлия поняла, что возражать бесполезно. Лициний был великодушным отцом, даже частенько потакал ее причудам, но, если уж он что-то решил, задобрить или отговорить его было невозможно.


   До Гая снова донесся нежный девичий смех. Он почему-то вдруг вспомнил сказание об Одиссее, когда Навсикая и ее служанки, придя на берег моря, пробудили его ото сна. Гай с изумлением смотрел на девушку, которая, выскользнув из-за раскидистых ветвей цветущих деревьев, направлялась к нему.

   «Какая же она девушка? Совсем еще ребенок», – промелькнуло в голове у Гая. Сам он не был высок ростом, но эта девушка едва доставала ему до плеча. Головка аккуратная, темные кудрявые волосы собраны на затылке в пучок. Глаза тоже темные и без стеснения смотрят ему в лицо. Наверное, она только что ела ягоды, – на красивой белой тунике из шерстяной материи видны розовые пятна, губы измазаны соком. Отец говорил, что дочери прокуратора пятнадцать лет, но Гай едва дал бы ей и двенадцать.

   – Ты Юлия Лициния?

   – Да. – Девушка окинула его взглядом с головы до ног. – Отец пообещал отдать меня в жены какому-то дикарю, полуримлянину-полубританцу, вот я и пришла посмотреть на него. Уж не ты ли это?

   – Я, очевидно, и есть тот самый дикарь, – ответил Гай, немного обидевшись.

   Девушка продолжала невозмутимо разглядывать гостя. У Гая было такое чувство, будто ему сейчас должны вынести приговор. Юлия хихикнула.

   – Ну, вообще-то для римлянина у тебя вполне подходящая внешность, – вновь заговорила она. – Я была готова к тому, что мне предстоит увидеть светловолосого варвара-великана, сыновья которого никогда не будут похожи на римлян. Значит, и впрямь политика наместника в области обучения сыновей вождей местных племен наукам и искусствам римлян, а также благородным манерам приносит свои плоды, – добавила девушка, как бы размышляя вслух, – но мы, в ном течет кровь римлян, не должны забывать, кому принадлежит империя. Я ни за что в жизни не соглашусь рожать детей от человека, чьи портреты будут казаться неуместными в ряду портретов моих предков.

   «Кровь римлян или кровь этрусков?» – цинично заметил про себя Гай, припоминая, что Лициний, как и его отец, был выходцем из этрусских крестьян и достиг нынешнего положения благодаря своим способностям, а не знатному происхождению. Очевидно, общие корни и стали одной из причин возникшей между Мацеллием и Лицинием дружбы. Гай снова подумал о Синрике – в нем тоже текла кровь римлян, хотя британец отнюдь не гордился этим. Но во всяком случае, он, Гай Мацеллий, выглядит так, как должно, и его отец не пощадил сил своих, добиваясь, чтобы к его сыну относились, как к истинному римлянину.

   – Полагаю, мне следует возблагодарить судьбу за то, что ты положительно оцениваешь мою внешность, – сухо заметил он.

   – Да ладно тебе, – отозвалась девушка. – Ты ведь тоже хочешь, чтобы твои сыновья выглядели как истинные римляне.

   Гай вдруг с болью подумал: «А какой ребенок родится у Эйлан?» Светловолосый, похожий на мать, или в лице его проявятся черты отца? Юноша заставил себя шутливо улыбнуться Юлии.

   – О, не сомневаюсь, все наши с тобой сыновья будут истинными римлянами и храбрыми воинами.

   Когда вернулся Лициний, молодые люди весело хохотали. Прокуратор бросил пристальный взгляд на порозовевшее лицо Юлии, словно желая убедиться, что молодой римлянин действительно понравился дочери, затем сказал:

   – Что ж, значит, решено.

   Гай, изумленно моргая, покорно пожал руку своему будущему тестю. У него было такое чувство, будто его пригвоздили к земле осадным орудием. Но рядом стояла лишь хрупкая Юлия с улыбкой на лице. Она казалась абсолютно безобидной, как ребенок.

   «Э, нет, она не безобидная, – отметил про себя Гай. Он сразу понял это. – Отнюдь не безобидная. Какая угодно, но только не безобидная».

   – Разумеется, – продолжал прокуратор, – мы не можем устроить свадьбу немедленно. – Он старался говорить шутливым тоном. – Иначе люди подумают, будто Юлия дурно вела себя и поэтому выходит замуж за первого встречного. Местное общество, наши родственники должны поближе узнать тебя и оценить по достоинству.

   «Да, вся эта свадьба затевается именно для того, чтобы скрыть грешок, – криво усмехнулся про себя Гай. – Но грешник в данном случае я». Он видел, что и Юлия не желает поспешно выходить замуж, как выразился прокуратор, за первого встречного. Она должна вступить в брак по всем правилам, как принято у людей ее круга. Гай радовался отсрочке: это даст ему возможность прийти в себя и поразмыслить над тем, как действовать дальше. Может, узнав его поближе, Юлия все же раздумает выходить за него замуж. Тогда даже Мацеллий не сможет обвинить его в том, что он отказался жениться.

   Лициний постучал ладонью по свитку, который Гай передал ему от отца.

   – Согласно этому документу ты официально откомандирован в мое распоряжение. Возможно, ты считаешь, что молодому офицеру незачем вникать в финансовые вопросы, но, когда ты станешь командующим легионом, тебе будет легче справляться со своими обязанностями, если к тому времени ты получишь представление о системе финансирования, от которой зависит обеспечение войск! Конечно, после службы в действующей армии новая работа покажется тебе слишком легкой. Здесь не Рим, но Лондиний растет, да и женщины не оставят тебя своим вниманием, поскольку все молодые офицеры, работающие в штабе наместника, уехали вместе с ним на север. – Лициний замолчал и строго посмотрел на Гая. – Разумеется, – добавил он, – пока ты здесь, никакие шалости недопустимы… Ты будешь жить в этом доме, рядом с Юлией, – продолжал прокуратор, – и должен относиться к ней, как к сестре, хотя со временем люди узнают, что вы с ней помолвлены с детства. Но до брачной церемонии…

   – Отец, – вмешалась Юлия, – неужели ты думаешь, что я способна опозорить тебя и себя?

   Лициний посмотрел на дочь; взгляд его смягчился.

   – Надеюсь, что нет, дитя мое, – проворчал он. – Я просто хочу, чтобы молодой человек тоже понял это.

   – Уверен, ничего подобного не случится, – пробормотал Гай. В этом плане опасностей он не предвидел: трудно было поверить в то, что Юлия способна потерять голову от любви. Эйлан совсем не такая: она всегда прежде всего думала о том, чтобы было хорошо ему, и теперь страдает из-за этого.

   Неужели ее тоже поскорее выдадут замуж, подыскав «подходящую» кандидатуру, как нашли невесту для него? Гай вдруг представил себе, как ее запугивают или даже избивают, чтобы заставить выйти замуж за нелюбимого человека. Перед глазами стояла Эйлан – печальная, несчастная, вся в слезах. Ведь по понятиям британцев она знатного рода, и немало отыщется мужчин, которые сочтут выгодным для себя породниться с семьей Эйлан, так же как его брак с Юлией политически выгоден Мацеллию, да и ему самому тоже.

   «Но я уверен, если Эйлан попытаются выдать замуж, она ни за что не согласится, – размышлял Гай. – Она честнее меня и чище». Держа в своих объятиях Эйлан, он испытывал исступленный восторг, всепоглощающую страсть, но юноша помнил и такие моменты, когда почти боялся ее. Или, вернее, боялся собственной реакции на ее поведение.

   Юлия застенчиво улыбнулась. «Это она для отца так старается», – подумал Гай. За тот час, что он провел в обществе дочери Лициния, молодой римлянин пришел к выводу, что робости в ней не больше, чем у боевых слонов Ганнибала. Но для Лициния она по-прежнему тихая, застенчивая девушка. Отцы, как правило, последними узнают, на что способны их дети.

   При этой мысли Гай опять вспомнил Эйлан. Бендейджид доверял ей, и что из этого вышло? Лициний по-своему прав, что так беспокоится за свою дочь.


   Как выяснилось, в круг обязанностей офицера, прикомандированного к администрации прокуратора, входило выполнение ряда задач, с которыми легко справился бы, например, Валерий, но для Гая умственные нагрузки оказались столь же тяжелыми, какими были для него нагрузки физические в первые недели воинской службы. К счастью, Гая довольно часто отрывали от канцелярских дел, посылая сопровождать высоких гостей, посещавших столицу.

   Гай не привык жить в больших городах, но скоро он научился хорошо ориентироваться в Лондинии. Гней Юлий Агрикола, наместник Британии, утвердил программу развития провинции, и ее выполнение началось с застройки Лондиния. До прихода римлян Британия была сельской страной, но жизнь римского общества была сосредоточена вокруг больших городов, где имелись магазины, бани, театры, устраивались игрища. От Лондиния начинались дороги на юг, север и запад Британии, причем дорога, ведшая в южную часть острова, проходила через мост. По этим артериям в город стекались товары со всех уголков провинции; у причалов швартовались корабли, доставлявшие грузы со всей империи.

   Сопровождая по Лондинию приезжих, Гай имел хорошую возможность изучить город и его окрестности. Нередко его подопечными оказывались высокопоставленные чиновники. Как-то, набравшись смелости, Гай поделился своими мыслями по поводу новой работы с Лицинием, и тот ответил, что так и было задумано.

   – Видишь ли, если ваш брак окажется удачным… – начал он и, не докончив предложения, продолжал: – У меня нет сыновей. Только Юлия – больше детей нет. И если все будет хорошо, она унаследует мой титул, а возможно, и место в сенате. Но, разумеется, женщина, несмотря ни на какие способности, может лишь передать унаследованный титул своему мужу. Вот почему я так рад, что она выходит замуж за сына моего старого друга.

   Только тогда Гай оценил замысел Мацеллия. Женившись на Юлии, он по закону сможет в будущем занять такое положение, которое самому Мацеллию было абсолютно недоступно после неблагоразумного брака. Гай просто не мог оставаться равнодушным к открывавшимся перед ним возможностям – так уж устроен человек. К тому же он был сыном Мацеллия. Живя в Лондинии, Гай взглянул на жизнь с другой точки зрения. Он начинал понимать, каких перспектив мог бы лишиться, если бы они с Эйлан решили убежать. Значит, он не имел права так поступать с ней? Впрочем, Эйлан наверняка знает, что он никогда не оставил бы ее, но такова была твердая воля отца, да и жизнь самой Эйлан из-за него оказалась в опасности.

   Гай даже не догадывался, что Юлии известно о его неприятностях. Но она сама завела об этом разговор.

   – Отец сказал мне, – начала девушка, когда однажды после ужина они сидели в открытой галерее, наблюдая, как лучи заходящего солнца золотят купол базилики, – тебя прислали сюда потому, что ты связался с какой-то британкой, с дочерью человека, объявленного вне закона. Расскажи мне о ней. Сколько ей лет?

   Лицо у Гая запылало. Он кашлянул, пытаясь скрыть смущение. Он и подумать не мог о том, что Лициний расскажет дочери о его прегрешении. Но, может, так даже и лучше: между ними не будет недомолвок.

   – Думаю, она на несколько лет старше тебя. – Юлии, должно быть, сейчас столько же лет, сколько было Эйлан, когда он познакомился с ней, думал Гай. Дочь Лицинии была невинна и чиста, а ведь он именно за эти качества полюбил Эйлан. Правда, во всем остальном девушки были абсолютно разные.

   Прокуратор не давал Гаю возможности скучать, поручая все новые и новые дела, да и местное общество проявляло к нему неизменный интерес. Молодому человеку, который к тому же не был чистокровным римлянином, все это, конечно, вскружило голову. Гай как-то говорил отцу, что не тщеславен, но это было до того, как у него появилась возможность убедиться, что с помощью богатства и связей можно подняться до невиданных высот.

   Юлия ласково улыбнулась ему.

   – Ты очень хотел жениться на ней?

   – Да. Я любил ее. Правда, тогда я еще не встретил тебя, – быстро добавил Гай, пытаясь представить, что означает для Юлии понятие «любовь».

   Девушка посмотрела ему в лицо долгим, пристальным взглядом.

   – Пожалуй, тебе следует увидеться с ней еще раз, прежде чем ты женишься на мне, – сказала она. – Ты должен быть уверен, что не будешь тосковать по ней, когда станешь моим мужем.

   – Я не собираюсь огорчать тебя, я буду хорошим мужем… – начал было возражать Гай, но Юлия, очевидно, неверно истолковала его признание, а может, делала вид, что не понимает. Глаза у нее потемнели; Гай не мог прочитать ее мыслей. А у Эйлан взгляд всегда чистый и прозрачный, как вода в лесном озере.

   – Потому что, – продолжала девушка, четко выговаривая каждое слово, – я не хочу быть женой человека, который мечтает о другой. Ты должен увидеться с ней и решить, как жить дальше. А когда вернешься, я буду точно знать, что ты хочешь жениться именно на мне.

   «Она говорит точно так же, как ее отец, когда обсуждает условия какого-нибудь договора, – мрачно думал Гай, – словно брак для нее это своего рода профессиональная карьера. Впрочем, Юлия воспитывалась в столице и поэтому искренне считает, что замужество – это способ занять высокое положение в обществе! Ведь другие пути для женщин закрыты. Разве способна она понять, какой огонь разгорается в крови под гром барабанов Белтейна? Что она знает о томлении сердца, сладостном, как мелодия, льющаяся из рожков пастухов?»

   Но его отец позаботился о том, чтобы он никогда больше не увиделся с Эйлан. Наверное, даже Юлия пришла бы в ужас, если бы узнала, что его возлюбленная – британская весталка. Но Юлия уже разрабатывала конкретный план, и у Гая вновь возникло ощущение, что на него стремительно несется вражеская конница.

   – Отец пошлет тебя на север, с донесениями к Агриколе…

   Гай удивленно вскинул брови: он ничего не знал об этом. Но вообще-то удивляться было нечему. Юлия – любимица всех чиновников табулярия[9], а они первыми узнают о новых приказах и назначениях. «А тот, кого эти приказы непосредственно касаются, как всегда, узнаёт последним!» – криво усмехнулся про себя Гай.

   – По дороге туда или обратно у тебя, наверное, найдется время, чтобы заехать к ней. И по возвращении ты должен быть абсолютно уверен в том, что хочешь жениться только на мне.

   Гай подавил улыбку. Она все-таки плохо себе представляет, что такое служебная командировка, если считает, что всегда можно отклониться от маршрута по личным делам. Но он, конечно, что-нибудь придумает. При мысли о том, что он вновь увидит Эйлан, у Гая учащенно забилось сердце.

   Хвала Венере, что Юлия не догадывается, о чем он сейчас думает, хотя временами ему и казалось, что она, как Сивилла, видит его насквозь. Впрочем, возможно, каждая женщина обладает такими способностями. А Юлия уже щебетала о том, какой у нее будет свадебный шлейф – из материи невиданной красоты, которую караваном доставят в Лондиний с другого края света.

   Гай был рад, что скоро вернется к воинской службе, хотя ему и придется отправиться в дебри Каледонии.

Глава 17

   Летние дни сменяли один другой, приближался Лугнасад, но состояние Лианнон не улучшалось. Иногда старую женщину начинало беспокоить сердце, вид у нее всегда был утомленный. Арданос каждый день являлся в покои Верховной Жрицы, и первое время они с Лианнон часто о чем-нибудь беседовали, но болезнь не отступала, измученная женщина все чаще замыкалась в себе, и друид тогда просто молча сидел у ее кровати, порой перебрасываясь словом с Кейлин, а иногда что-то бормоча себе под нос. После его визитов Кейлин становилась печальной, погружалась в свои мысли, ни с кем не разговаривала. Эйлан это не удивляло: ее наставница и раньше была не очень-то общительной.

   Странно было другое: ее собственное тело наливалось новой жизнью, и в организме Лианнон тоже происходили изменения. Дух Верховной Жрицы готовился покинуть телесную оболочку, но в каком из миров он возродится вновь – этого никто не знал. Эйлан скорбела, глядя, как угасает Лианнон, но радость от сознания того, что в ее теле трепещет новая жизнь, была сильнее. В те дни Лесная обитель была окутана безмолвием. Женщины исполняли свои обязанности, охваченные страхом и волнением. Всех интересовал один и тот же вопрос: кто станет преемницей Лианнон; но спрашивать об этом вслух никто не осмеливался.

   Обитательницы Вернеметона были так встревожены болезнью Верховной Жрицы, что на Эйлан никто не обращал внимания, и для нее сейчас это было как нельзя кстати. Но что ей делать потом, когда живот невозможно будет скрыть даже под свободными одеждами? Девушка ни на минуту не забывала, что для Арданоса она – преступница, приговоренная к смерти. Ей даже казалось, что и Дида относится к ней с почти явным презрением.

   Миллин все еще оплакивала своего недоношенного ребенка, и искать у нее утешения было бесполезно. Только Кейлин относилась к Эйлан по-прежнему, но ведь ее наставница всегда поступала так, как считала верным. Эйлан постоянно жила в страхе, и только сознание того, что Кейлин любит ее, удерживало девушку от отчаяния.

   Эйлан не знала, суждено ли ей когда-нибудь еще раз увидеть Гая; но она ясно помнила, какой царственной одухотворенностью сияли его глаза во время их последнего свидания, и это внушало ей уверенность, что та встреча была не последней. Арданос сказал, что Гая женили, но она не верила. Даже у римлян бракосочетание считалось священным обрядом, который не мог быть совершен поспешно и без соблюдения определенных формальностей.

   На очередной церемонии, посвященной полнолунию, вместо Лианнон ритуал проводила Кейлин. Всем теперь было ясно, что Верховная Жрица умирает, хотя за ней продолжали заботливо ухаживать. Ноги у старой женщины распухли так, что она даже не могла проковылять до уборной. Кейлин ухаживала за ней с любовью и лаской – ни одна мать не имела более преданной дочери. Но нездоровая отечность все сильнее распирала тело Лианнон.

   Кейлин поила больную женщину настоями из трав. Она говорила, что у Лианнон водянка. Однажды Эйлан пошла со своей наставницей далеко в поле, чтобы насобирать лиловых цветочков наперстянки. Кейлин объяснила ей, что это растение – лучшее средство от болезней сердца. Эйлан осторожно взяла на язык несколько капель отвара, приготовленного Кейлин. Он был мучительно горький, как неизбывная печаль.

   Они делали все возможное, чтобы поставить Лианнон на ноги, но Верховная Жрица с каждым днем становилась все слабее и бледнее, и отечность увеличивалась буквально на глазах.


   – Кейлин…

   Она какое-то мгновение сомневалась, действительно ли услышала свое имя. Звук, раздавшийся в комнате, напоминал дуновение ветерка. Скрипнуло ложе. Кейлин устало повернулась. Лианнон смотрела на нее. Кейлин потерла глаза, чтобы прогнать сон, и заставила себя улыбнуться. Болезнь иссушила лицо старой женщины, сквозь прозрачную кожу ясно проступали кости черепа. «Почти все кончено, – пронзила Кейлин непрошенная мысль. – Еще немного, и сознание оставит ее».

   – Тебя мучит жажда? Вот попей холодной водички, или, если хочешь, я разведу огонь в очаге и согрею настой…

   – Что-нибудь горячее… хорошо бы… – Лианнон перевела дух. – Ты так добра ко мне, Кейлин.

   Кейлин покачала головой. Когда ей было десять лет, она тяжело заболела, и Лианнон тогда вернула ее к жизни. У ее родных отца с матерью ни за что не хватило бы терпения так преданно ухаживать за ней. То, что Кейлин испытывала к старой женщине, было сильнее, чем любовь или ненависть. Разве можно выразить это словами? И если Лианнон не передается тепло ее души, когда она подносит ей настой и кладет холодное полотенце на лоб, значит, она уже никогда не поймет ее чувств.

   – Наверное, некоторые думают, что ты так преданно ухаживаешь за мной, рассчитывая получить от меня благословение и стать моей преемницей… Женщины порой бывают очень мелочны и завистливы, особенно если живут в женском коллективе. А ты поистине Великая Жрица; все остальные, вместе взятые, – ничто по сравнению с тобой… но ты ведь знаешь, что это невозможно, верно?

   – Знаю, – выдавила из себя улыбку Кейлин. – Мне суждено всю жизнь оставаться в тени, но я стану помогать любой женщине, которая сменит тебя. Молю Великую Богиню, чтобы это случилось не скоро.

   «И кто знает, долго ли проживу я сама после твоей смерти?» – подумала она. Крововыделения, причину которых она так и не поняла, наконец-то прекратились, но все тело ломило от усталости, словно ее руки и ноги были сделаны из свинца, добытого на Мендипских рудниках.

   – Хорошо… Но может быть, ты знаешь не все, дитя мое. Что бы ни думали обо мне люди, мой дар предвидения не всегда подчинялся приказаниям друидов. И я видела тебя в образе Верховной Жрицы; ты была окутана туманом из иного мира. Тропа жизни непредсказуема, случаются самые неожиданные повороты, и порой попадаешь совсем не туда, куда шла…

   Вода в котелке зашипела. Кейлин бросила в нее несколько щепоток тысячелистника, ромашки и белолоза и передвинула котелок на камень у огня, чтобы питье настоялось.

   – Клянусь Великой Богиней, у меня как раз так и получилось! – вдруг воскликнула Лианнон. – В молодости мы с Арданосом мечтали о великих делах… Но его обуяла жажда власти… А у меня власти никогда не было!

   «Но ты могла дать ему отпор, – подумала Кейлин. – Ты – Голос Великой Богини, и в течение двадцати лет люди беспрекословно выполняли все, что ты говорила. Ты же повторяла чужие слова, не очень глубоко вникая в их смысл! А если бы ты решила прислушаться к словам Богини, тебе пришлось бы предпринимать какие-то действия, ведь то были бы истинные откровения…»

   Но ничего этого Кейлин не сказала. Даже не зная истинных откровений Великой Богини, Лианнон своими речами вселяла в людей надежду, в отличие от всезнающей и мудрой Кейлин. И это было важнее, чем все ее ошибки и недостатки, что бы там ни утверждали циники, подобные Диде.

   Кейлин добавила в настой немного меду, чтобы он был не таким горьким, затем просунула руку под спину Лианнон и, приподняв ее за худенькие плечи, поднесла к губам старой женщины ложку с питьем. Больная жрица раздраженно отвернулась; на щеках ее блестели слезы.

   – Устала я, Кейлин, – прошептала она, – так устала. И боюсь…

   – Ну, будет, будет, родная моя. Мы все тебя очень любим, – тихо успокаивала ее Кейлин. – Выпей вот это, и тебе сразу полегчает.

   Лианнон отпила маленький глоток горько-сладкого настоя и вздохнула.

   – Я пообещала Арданосу, что назову своей преемницей ту… кого выберет он. Он ждет… – Она поморщилась. – Как ворон кружит над больной овцой. Сначала он хотел, чтобы это была Эйлан, но ее… скоро увезут из обители. Теперь он настаивает, чтобы я назвала Диду, но я не сделаю этого, да и она не согласится, если только… – Лианнон закашлялась. Кейлин торопливо отставила чашку и, поддерживая больную женщину в сидячем положении, стала осторожно постукивать ей по спине, пока та не успокоилась.

   – Если только Великая Богиня не объявит тебе свою волю, – докончила за нее Кейлин, и Верховная Жрица Вернеметона улыбнулась.


   Лианнон умирала. Это было ясно всем – всем, за исключением, быть может, одной лишь Кейлин. Она денно и нощно с преданной заботой и лаской ухаживала за больной женщиной, почти не выходила из ее комнаты. Даже те, кто обычно с подозрением относился к Кейлин (потому что она была родом из Гибернии), сейчас не могли не восхищаться ее самоотверженностью. И Дида, и Эйлан понимали, что Лианнон доживает последние дни, но ни одна из них не смела даже заикнуться об этом в присутствии Кейлин.

   – Но ведь она искусная целительница, – заметила Дида, когда они с Эйлан шли к реке стирать постельное белье Лианнон. – Она наверняка все понимает.

   – Да, пожалуй, – отозвалась Эйлан, – но не хочет мириться с реальностью. – Она с любопытством посмотрела на Диду. Каждый раз, направляясь к реке, Дида недовольно ворчала, что грязное белье Верховной Жрицы пахнет не лучше, чем белье простых смертных, и непонятно, почему его поручают стирать только жрицам. Однако это не мешало ей добросовестно выполнять работу.

   Странно, думала Эйлан, что, став жрицами, они с Дидой так отдалились друг от друга. В последние недели, когда Кейлин не отходила от умирающей Лианнон и девушки выполняли всю работу вдвоем, Эйлан часто вспоминала, как хорошо они дружили с Дидой в детстве. Поглощенная своими мыслями, Эйлан споткнулась о торчавший из земли корень дерева.

   Дида поддержала ее одной рукой.

   – Спасибо, – удивленно глядя на Диду, поблагодарила девушка. Та бросила на нее сердитый взгляд.

   – Ну что ты уставилась на меня? – спросила она. – Я не испытываю к тебе ненависти.

   Эйлан почувствовала, как у нее начинают гореть щеки; потом кровь отлила от лица.

   – Значит, ты знаешь, – прошептала она.

   – Дура ты, а не я, – был ей ответ. – Я же все время провожу с тобой и Кейлин, и волей-неволей кое-что слышу. Но я никому ничего не рассказываю, чтобы не позорить честь нашей семьи. И если кто-то из женщин знает о твоей тайне, я тут ни при чем. А вообще-то беременность тебе к лицу. Как ты себя чувствуешь?

   Эйлан была рада, что у них появилась новая тема для разговора, ведь в последнее время они в основном обсуждали состояние здоровья Лианнон. Она видела, что и Дида не прочь отвлечься от гнетущих мыслей. Возвратившись в тот день домой, девушки почувствовали впервые за много лет, что отчуждение между ними исчезло.


   Но настал день, когда даже Кейлин вынуждена была признать, что Лианнон уходит из жизни. Арданос приказал созвать всех женщин обители к смертному одру Верховной Жрицы. Он посерел от горя, и, глядя на старого друида, Эйлан припомнила слова Диды о том, что Арданос и Лианнон любили друг друга. Наверное, это было очень давно, думала девушка, во всяком случае, их отношения в последнее время не были похожи на любовь.

   И конечно, в ее понимании любовь – это нечто совсем иное, размышляла про себя Эйлан, а уж она-то знает, что это за чувство. Арданос сидел рядом с умирающей женщиной, держа в ладонях ее руку. Лианнон была без сознания. Жрицы по двое или по трое приходили дежурить у ее постели. Кейлин нервничала, переживая, как бы они ненароком не потревожили больную.

   – Ну что она так изводит себя? Ведь Верховной Жрице уже ничто не может причинить беспокойства, – прошептала Эйлан, обращаясь к Диде. Девушка кивнула в ответ, но ничего не сказала.


   День клонился к вечеру. Арданос вышел на улицу глотнуть свежего воздуха. Как и в любом помещении, где лежат больные, в комнате умирающей Лианнон было жарко и душно, и Эйлан понимала, что архидруиду тяжело находиться там все время. Приближался праздник Лугнасад, но на улице допоздна было светло. Комната тонула в красном зареве заката, но солнце висело уже над самым горизонтом. Значит, скоро начнет смеркаться, отметила про себя Эйлан. Она прошла в другой конец комнаты, зажгла лампу и только тогда увидела, что Лианнон пришла в себя. Впервые за много дней больная женщина смотрела на свою помощницу осмысленным взглядом.

   – Где Кейлин? – едва слышно выдохнула она.

   – Она готовит настой для тебя, матушка, – ответила Эйлан. – Позвать ее?

   – Нет, у меня осталось мало времени. – Верховная Жрица закашлялась. – Подойди сюда. Ты Дида?

   – Я – Эйлан, а Дида в саду. Я могу сходить за ней.

   Из горла больной женщины вырвался какой-то странный скрипуче-шершавый звук. Эйлан догадалась, что Лианнон пытается рассмеяться.

   – Даже сейчас я путаю вас, – прошелестела Верховная Жрица. – Разве ты не видишь в этом знамение Божие?

   Эйлан подумала, что Лианнон бредит. Ей говорили, что в последние часы она может впасть в беспамятство. Но Верховная Жрица требовательно приказала:

   – Позови Диду. Времени совсем мало. Я в своем уме и знаю, что делаю. Я должна до конца выполнить свой долг, пока еще дышу.

   Эйлан выбежала из комнаты, чтобы привести Диду. Вернувшись, девушки подошли к кровати Лианнон и встали рядом. Старая жрица улыбнулась.

   – Правду говорят, – прошептала она. – Перед смертью ум светлеет. Дида, ты будешь свидетельницей. Эйлан, дочь Реи, возьми крученое ожерелье, которое лежит подле меня – возьми! – Лианнон судорожно вздохнула. Дрожавшими руками Эйлан приподняла с подушки витую золотую цепь. – И браслеты тоже… А теперь надень их…

   – Но ведь только Верховная Жрица… – начала Эйлан, но, поймав на себе пугающе-пронзительный взгляд старой женщины, покорно расстегнула замочек и надела ожерелье себе на шею. От прикосновения холодного металла по телу пробежала дрожь. Но ожерелье, мгновенно впитав в себя тепло человеческой плоти, с благодарной нежностью обвило ее шею.

   Дида сдавленно охнула, но хрипы, вырывавшиеся из горла Лианнон, заглушали все другие звуки в комнате.

   – Так тому и быть, – вновь заскрежетала Верховная Жрица. – Дева и Мать, в тебе вижу я дух Великой Богини… Передай Кейлин… – Она на мгновение замолчала, словно ей не хватало дыхания. Кто из них двоих бредит, спрашивала себя Эйлан, Верховная Жрица или, может, она сама? Девушка потрогала тяжелое ожерелье у себя на шее.

   – Кейлин здесь нет, матушка. Позвать ее? – спросила Дида.

   – Иди, – выдохнула Лианнон уже более окрепшим голосом. – Передай ей, что я люблю ее…

   Дида выбежала из комнаты, а умирающая женщина вновь устремила свой взор на Эйлан.

   – Теперь я понимаю, о чем думал Арданос, когда просил, чтобы я призвала тебя в обитель, дитя мое. Но боги тогда направили мой перст на Диду. Он неверно оценил тебя, но тем не менее он исполнял волю Владычицы! – Губы ее скривились. Эйлан догадалась, что Лианнон смеется. – Запомни – это очень важно! Возможно, даже Сама Великая Богиня не знает, как отличить вас друг от друга. И римляне тоже – теперь мне ясно… – и она опять замолчала. Эйлан смотрела на Верховную Жрицу, не в состоянии сдвинуться с места.

   Но Лианнон больше ничего не сказала. Кейлин, войдя в комнату, спросила:

   – Она спит? Если она в состоянии уснуть, может, ей удастся прожить еще месяц… – Она на цыпочках приблизилась к постели Лианнон и, сдавленно охнув, прошептала:

   – Она заснула вечным сном…

   Опустившись на колени у изголовья кровати, Кейлин поцеловала Лианнон в лоб и затем, очень осторожно, нежно, закрыла ей глаза. Лицо усопшей мертвело на глазах, и вскоре она уже не казалась спящей; она вообще перестала быть похожей на Лианнон. Эйлан обхватила себя руками и вздрогнула, коснувшись кожей металлических обручей. У нее кружилась голова, она дрожала от холода.

   Кейлин поднялась с колен. Взгляд ее упал на украшения, обвивавшие шею и руки Эйлан. Какое-то мгновение она, широко раскрыв глаза, изумленно смотрела на девушку, затем улыбнулась.

   – Владычица Вернеметона, именем Великой Матери всех народов я приветствую тебя!

   Вернулась Дида, за ней шел Арданос. Он склонился над усопшей, потом выпрямился.

   – Она покинула этот мир, – произнес он каким-то незнакомым, бесцветным голосом. Арданос обернулся, и в глазах его внезапно вспыхнул и тут же погас огонек: он тоже заметил на Эйлан золотые украшения.

   Комната наполнилась жрицами. Старая знахарка Латис протолкалась вперед и, поклонившись Эйлан, обратилась к ней с пугающей почтительностью:

   – Нижайше прошу тебя, Голос Великой Богини, расскажи нам все, что поведала тебе перед смертью Святая Мать.


   – Лианнон, мир праху ее, умерла очень не вовремя, – резко заговорил Арданос. – Скоро Лугнасад – церемонию должна проводить Жрица Оракула, а Эйлан, разумеется, не может выступать от имени Великой Богини! – Он бросил мрачный взгляд на двух женщин, сидевших перед ним.

   Три дня совершались траурные обряды, и теперь прах Лианнон покоился в могиле. Арданос не предполагал, что ему будет так невыносимо больно снова видеть комнату, где они с Лианнон столь часто беседовали. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что она умерла. Наверное, тоска по ней еще не скоро уляжется, но сейчас он не имеет права предаваться горю. Кейлин хмурилась, а Эйлан смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых ничего нельзя было прочесть. Арданос сердито взглянул на нее.

   – Полагать, будто только девственница способна служить святыне, – предрассудок. И вы это знаете не хуже меня. Но в ближайшее время Эйлан не может нести в себе дух Великой Богини. Это опасно и для нее, и для ребенка, – согласилась Кейлин.

   Половое воздержание считалось необходимым элементом подготовки к ритуалам великой магии. Жрица должна была заглушить в себе все инстинкты души и тела, – иначе Великая Богиня не сможет говорить ее устами.

   Человек должен сознанием отрешиться от реального мира и внешних ощущений, – только тогда неземная энергия свободно проникает через телесную оболочку. Поэтому-то строго-настрого запрещалось употреблять в пищу мясо некоторых животных, пить мед и другие горячительные напитки, а также вкушать удовольствия с мужчиной. Все это могло обострить чувственность, перекрыть проводящие каналы, через которые жрицей управляли силы небесные.

   – Лианнон следовало бы подумать о положении Эйлан, когда она выбирала себе преемницу, – отозвался архидруид. – Из этого ничего не выйдет, сама понимаешь. Ей вообще нельзя здесь находиться. Но представить только – беременная Верховная Жрица? Нет, это исключено!

   – Вместо нее я могу исполнить ритуал… – начала Кейлин.

   – А что сказать людям? Если бы ты заменяла Лианнон, потому что та больна, – это было бы еще понятно. Но все знают, что она умерла. Смена Верховной Жрицы – вопрос деликатный. Люди беспокоятся, сумеет ли новая Жрица Оракула с честью выдержать испытания, не оставила ли их Великая Богиня со смертью Лианнон.

   Арданос потер лоб. Последние недели всем им приходилось спать очень мало. У Кейлин глаза потемнели, взгляд почти безумный. Эйлан держалась неестественно напряженно; вид у нее был возбужденный, взволнованный, хотя беременность очень красила ее. Эйлан есть о чем беспокоиться, думал архидруид. Избрав девчонку своей преемницей, Лианнон всех их поставила в затруднительное положение.

   – Вот что я тебе скажу. Не знаю, в какое безумие впала Лианнон в последние мгновения своей жизни, но я не позволю, чтобы из-за ее бредовых речей мы потеряли все, что с таким трудом создавали! – Он вздохнул. – Ничего не поделаешь. Придется избирать Верховную Жрицу заново. Такое уже случалось. Старая Элва хотела передать свою власть той – как ее звали? – бедной полоумной девушке; она потом умерла. И Совет назначил Лианнон.

   – Вот-вот, вам только этого и надо! – вспылила Кейлин, но Эйлан, до сих пор не промолвившая ни слова, так что архидруид почти позабыл о ее присутствии, вдруг резко вскочила на ноги.

   – Но это будет лишь после испытаний! – громко сказала она. На щеках у нее выступили красные пятна. Кейлин и Арданос в изумлении уставились на девушку. – Совет назначил новую Верховную Жрицу только после того, как избранница Элвы не сумела доказать во время ритуала, что способна нести в себе силу Великой Богини, не так ли? Неужели тебя не тревожит, какие пойдут разговоры, если ты даже не допустишь меня до испытаний? Все в Вернеметоне знают, что Лианнон назвала своей преемницей меня.

   – Но это же очень опасно! воскликнула Кейлин.

   – Ты полагаешь, Великая Богиня поразит меня? Если то, что я сделала, такое уж святотатство, пусть Она накажет меня! – решительно заявила Эйлан. – Но если я выживу, значит, Лианнон избрала меня по Ее воле!

   – И что нам делать потом, если ты выдержишь испытания? – язвительно поинтересовался Арданос. – Скоро все увидят, в каком ты положении. Вот уж посмеются над нами римляне, наблюдая, как наша Верховная Жрица переваливает свой вздутый живот с боку на бок, словно пузатая корова!

   – Лианнон подумала, как решить эту проблему, – возразила Эйлан. – Это и были ее последние слова. После испытаний мое место займет Дида, и ты должен вести себя так, будто из обители услали ее, а не меня. Ты ведь сам не можешь отличить нас, дедушка, а мы росли у тебя на глазах!

   Арданос прищурился, раздумывая над предложением Эйлан. Почему бы и не воспользоваться советом этой бесстыжей девчонки? Если она не выдержит испытаний, что вполне вероятно, они с полным правом назначат новую Верховную Жрицу. А если Эйлан умрет во время родов, то Диду уже и не придется избирать. Она по-прежнему будет исполнять обязанности Верховной Жрицы, и никто ни о чем не догадается. И с Эйлан, и с Дидой он всегда сможет договориться, ведь ни та, ни другая не будет чувствовать себя уверенно на месте Верховной Жрицы. А если Верховная Жрица нуждается в поддержке жрецов, она исполнит все, что ей велят.

   – А Дида согласится? – спросил он.

   – В этом положись на меня, – ответила Кейлин.


   Теряясь в догадках, зачем ее вызывают, Дида ступила в покои, которые в течение долгих лет занимала Лианнон, и остановилась перед Кейлин.

   – Арданос дал согласие на то, чтобы ты заняла место Эйлан после испытаний. Дида, ты должна помочь нам, – сказала Кейлин.

   Дида покачала головой.

   – Почему я должна помогать Арданосу? Он никогда не заботился о моей судьбе. Эйлан сама во всем виновата. Я не желаю участвовать в подобном обмане, так и передай отцу!

   – Красиво говоришь. Но если ты намерена во всем поступать наперекор Арданосу, это означает, что он по-прежнему тобой манипулирует. Если бы я сказала, что он категорически против такого замысла, ты бы, наверное, согласилась, не так ли? – проговорила Кейлин.

   Дида пристально вглядывалась в лицо старшей жрицы; голова шла кругом, мысли путались.

   – Ему совсем не нравится все это, – добавила Кейлин, не сводя глаз с лица Диды. – Он считает, что Эйлан нужно переизбрать сейчас же, и вместо нее Верховной Жрицей назначить тебя. Думаю, он дал согласие именно в расчете на то, что ты откажешься…

   – Назначить меня Верховной Жрицей? – воскликнула Дида. – Тогда я на всю жизнь буду прикована к Лесной обители!

   – А приняв мое предложение, ты станешь Верховной Жрицей лишь на некоторое время, – заметила Кейлин. – Сразу же после родов Эйлан вернется к своим обязанностям а тебе, так или иначе, все равно придется уехать…

   – И ты позволишь мне поехать на север к Синрику? – подозрительно спросила Дида.

   – Если захочешь. Но вообще-то мы думали отправить тебя в Эриу – совершенствоваться в искусстве бардов…

   – Тебе же прекрасно известно, что это мое самое сокровенное желание! – вскричала Дида. Кейлин спокойно смотрела на нее.

   – Кое-что я могу тебе пообещать. Если ты согласишься ради Эйлан – и ради меня – временно исполнять обязанности Верховной Жрицы и сделаешь все, как полагается, я позабочусь о том, чтобы ты могла учиться у величайших поэтов и музыкантов Эриу. Если же ты откажешься, Арданос непременно назначит тебя Верховной Жрицей, а я уж устрою так, что ты будешь гнить в этих стенах до конца дней своих.

   – Ты не сделаешь этого, – сказала Дида, но внутри у нее все похолодело от страха.

   – Посмотрим, – бесстрастным голосом отозвалась Кейлин. – У нас нет выбора. Так пожелала Лианнон, и я исполню ее волю – ведь мы всегда и во всем ей повиновались.

   Дида вздохнула. Она не желала Эйлан зла. Когда-то она любила дочь своей сестры, но за последние несколько лет сердце ее разучилось любить. Дида считала, что Эйлан совершила большую глупость. Она познала любовь, в которой ей Диде, было отказано, но сознательно лишила себя счастья. Дида не могла также понять, какое дело до всего этого Кейлин. Однако лучше ей не перечить. В лице Кейлин можно иметь или доброго друга, или опасного врага – как для нее самой, так, возможно, и для Синрика. Дида достаточно долго прожила в Лесной обители и знала, что ирландка в святилище пользуется огромным влиянием, хотя и не занимает высокого положения.

   – Хорошо, – согласилась Дида. – Клянусь, что буду исполнять обязанности Эйлан до тех пор, пока она не родит, если ты, в свою очередь, обещаешь, что по истечении этого срока я получу то, что хочу.

   – Обещаю. – Кейлин подняла вверх руку. – И призываю в свидетели Великую Богиню. Никто на свете не посмеет обвинить меня в том, что я когда-либо нарушила данную мною клятву.


   Со дня смерти Лианнон миновало полмесяца. Наступил праздник Лугнасад. Эйлан ожидала начала испытаний, сидя вместе с Кейлин в отдельном домике, где Верховная Жрица обычно готовила себя к ритуалам. Страх и тревога обострили ее слух, и, когда на улице поблизости зашаркали чьи-то сандалии, она мгновенно насторожилась. Дверь распахнулась, и на пороге появился какой-то человек в капюшоне; в сумеречном свете он казался невероятно высоким. За ним стояли другие друиды, но Эйлан видела только их силуэты.

   – Эйлан, дочь Реи, ты – избранница Великой Богини. Готова ли ты к тому, чтобы полностью отдать себя Ее власти? – словно могучий колокол, огласил комнату голос Арданоса. У Эйлан от страха свело живот.

   До этой минуты она еще была способна здравыми рассуждениями успокаивать себя, но слова Арданоса воскресили в ее памяти сразу все ужасные сказки и предания, которые ей приходилось слышать в Доме Девушек, и Эйлан вновь охватила паника. Теперь уже неважно, как относится Великая Богиня к тому, что она отдалась Гаю, в отчаянии думала девушка. Если ей удастся пройти через испытания живой и невредимой – это будет поистине чудом. «Я намеревалась только бросить вызов друидам, но ведь получается, что я решила состязаться с самой Великой Богиней. Я прогневила Ее. Великая Богиня покарает меня непременно! И что же тогда станет с моим ребенком?» – размышляла Эйлан. Но если Великая Богиня накажет нерожденное дитя за грех матери, значит, Она вовсе не та милосердная Владычица, которой Эйлан поклялась служить.

   Арданос ждал ее ответа – они все ждали, наблюдая за ней, кто с надеждой во взоре, кто с осуждением. И Эйлан постепенно успокоилась. «Если я не нужна Владычице такая, какая есть, то мне незачем жить». Она глубоко вздохнула. После смерти Лианнон Эйлан провела не одну бессонную ночь, размышляя о своем будущем, и сейчас убеждала себя, что приняла верное решение.

   – Я готова. – Голос ее почти не дрожал. Хорошо, что здесь нет отца, – Бендейджид в данный момент находился где-то на севере, вместе с Синриком. Эйлан была рада этому. У нее, пожалуй, не хватило бы смелости посмотреть ему в глаза.

   – И ты считаешь себя достойной быть орудием Ее власти и могущества?

   Эйлан сдавленно сглотнула. Достойна ли она? Не далее как прошлой ночью она еще сомневалась в этом и рыдала на плече у Кейлин, словно испуганный ребенок.

   «Достойна ли ты? А кто из людей достоин? – спросила ее Кейлин. – Мы все лишь простые смертные; но Великая Богиня указала на тебя. Зачем же, в таном случае, тебя столько лет готовили и учили?»

   Архидруид наблюдал за ней, как ястреб, который ожидает услышать предательский шорох в траве, чтобы тут же камнем броситься на добычу. Он надеялся, что она неверным движением или словом навредит себе, и тогда уж он будет диктовать условия. Эйлан смутно сознавала, что Арданосу вся эта сцена доставляет огромное удовольствие.

   «Лианнон сочла меня достойной», – напомнила себе девушка. Только пройдя через испытания, сумеет она оправдать предсмертную волю Лианнон и доказать себе и другим, что она избрала верный путь, когда под сенью деревьев отдалась Гаю. Тогда Эйлан казалось, что она исполняет закон Великой Богини, более древний, чем тот, который обязывал ее хранить обет целомудрия. Отказ от испытаний равносилен признанию того, что любовь – это грех. Эйлан гордо вскинула голову.

   – Я достойна быть священным орудием Великой Богини. И если я лгу, пусть земная твердь вздыбится и поглотит меня, пусть небеса падут на мою голову и раздавят меня, пусть боги, именем которых я даю свою клятву, отвернутся от меня!

   – Претендентка на сан Верховной Жрицы была опрошена по всем правилам, и она клятвами подтвердила свое согласие… – провозгласил Арданос, обращаясь к пришедшим с ним друидам, затем повернулся к жрицам. – Она должна совершить обряд очищения, и потом подготовьте ее к ритуалу…

   На мгновение взгляд архидруида задержался на Эйлан. В его глазах читалась борьба разноречивых чувств – жалости, раздражения, удовлетворения. Затем Арданос резко повернулся и вышел из комнаты; остальные друиды последовали за ним.


   – Эйлан, ну что ты так дрожишь? – ласково проговорила Кейлин. – Он просто старый пень, и нечего его бояться. Великая Богиня милосердна. Она – наша мать, Эйлан, Великая Матерь всех женщин, Создательница всего, что смертно. Помни об этом.

   Эйлан кивнула, понимая, что предстоящие испытания пугали бы ее, даже если бы она не чувствовала за собой вины. Но если ей суждено умереть, Великая Богиня покарает ее, и незачем заранее изводить себя страхами.

   Полог на двери колыхнулся, и в комнату вошли четыре юные жрицы, среди них Сенара и Эйлид. Девушки принесли ведра с водой, которую они набрали из священного источника. Переступив порог, жрицы замерли на месте, с благоговением глядя на Эйлан. «Перст Великой Богини указал на меня», – напомнила себе Эйлан. Ей казалось, что девушки смотрят на нее с изумлением и восхищением, как сама она прежде всегда взирала на Лианнон. Они такие юные, думала Эйлан, все моложе нее, кроме Эйлид…

   Эйлан хотелось крикнуть им: «Ничто не изменилось; я все та же Эйлан…» Но это было не так. Однако, когда они сняли с нее одежду, Эйлан, оглядев себя, даже вздрогнула от неожиданности: тело ее почти не претерпело изменений, свидетельствующих о приближении поры материнства.

   Но ведь эти юные служительницы храма – девственницы. Ничего удивительного в том, что они не замечают в ней изменений, связанных с беременностью. Девушки помогли Эйлан вымыться, как когда-то сама она помогала Лианнон. В комнате было холодно. Эйлан, поеживаясь, подставляла свое тело под прозрачные ледяные струи, и в течение всей этой процедуры ее не покидало ощущение, что душа ее и плоть, как это ни странно, действительно очищаются от земной скверны. Ей казалось, что воды священного источника смывают с нее не только последние сохранившиеся в памяти следы близости с Гаем, но также освобождают ее сознание от всей прежней жизни.

   Эйлан чувствовала себя полностью обновленной, как бы заново родившейся. Девушки облачили ее в обрядовые одежды и, как того требовал обычай, украсили голову венком. И как только сплетенные стебли легли на ее лоб, перед глазами на мгновение все расплылось. Может быть, это первое прикосновение Великой Богини; Она издалека предупреждает о своем приближении, подумала Эйлан.

   Все ее существо наполнилось непривычной легкостью, словно это была и не она. Девушке хотелось есть, хотя сама она едва ли сознавала, что ее мучит голод. Перед ритуалом Эйлан предстояло выпить снадобье из священных трав, которое следовало принимать только на пустой желудок, иначе ее могло стошнить. Кейлин как-то высказала уверенность, что здоровье Лианнон пошатнулось от длительного употребления этого настоя. Значит, и ее через несколько лет ожидает то же самое, подумала Эйлан и тут же улыбнулась себе: на размышление о будущем хватит времени и после; сейчас главное – пережить этот вечер.

   В комнату внесли узорную золотую чашу с чудодейственным зельем, вызывающим видения. Эйлан знала, что снадобье приготовлено из ягод омелы белой и других священных трав, – она и сама неоднократно наблюдала, как Миллин собирала эти растения. В священный напиток также добавляли грибы, которые простой люд собирать опасался, полагая, что ими можно отравиться. Кроме того, считалось, что грибы – это священные дары природы, но в пищу абсолютно непригодны. Однако жрицам было известно, что при употреблении в малых дозах грибы усиливали способность к ясновидению.

   Дрожа всем телом, Эйлан взяла из рук Эйлид чашу, – так, как это раньше делала Лианнон. Кейлин права, размышляла девушка, поднося к губам священное зелье. Она много раз прислуживала Верховной Жрице при исполнении этого ритуала и в точности помнила всю процедуру.

   Эйлан казалось, она наверняка знает и то, что будет чувствовать, отпивая снадобье маленькими глотками. Кончиками пальцев держа чашу у губ, она чуть наклонила ее, собираясь сделать первый глоток, и тут вдруг вспомнила, что жрица должна выпить снадобье залпом – иначе испить эту чашу до дна невозможно. Чудодейственное зелье было невыносимо горьким, и, проглотив его на едином дыхании, Эйлан не могла избавиться от ощущения, что приняла яд. Если это так, Арданос придумал великолепный способ избавиться от нее. Но ведь Кейлин пообещала, что приготовит питье из священных трав сама, никому не доверит его ни на минуту. Она не должна сомневаться в преданности своей наставницы.

   Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Может, это настал час расплаты? Усилием воли Эйлан взяла себя в руки и, запив горечь водой, закрыла глаза. Теперь ей оставалось только ждать и надеяться.

   Через несколько минут желудок успокоился, но головокружение не проходило. Эйлан зажмурилась и опустилась на стул, надеясь, что так быстрее придет в себя. Кажется, Лианнон тоже всегда садилась после того, как выпивала снадобье. Тогда Эйлан думала, что приступы слабости у Верховной Жрицы объясняются усталостью, накопившейся за долгие годы жизни. Но ведь Лианнон вовсе не была старухой. Значит, и она состарится прежде времени? Что ж, пока она может лишь мечтать о том, чтобы дожить до преклонного возраста!

   В комнате возникло какое-то движение. Эйлид и остальные юные помощницы отошли в сторону. Эйлан догадалась, что перед ней стоит Арданос. Приподняв отяжелевшие веки, она встретила взгляд архидруида. Он смотрел на нее серьезно, без тени улыбки.

   – Я вижу, Эйлан, ты уже готова к испытаниям. Ты прекрасна, моя дорогая. Глядя на тебя, люди будут твердо уверены, что к ним явилась сама Великая Богиня… – Эйлан было странно слышать добрые слова из уст Арданоса.

   «Стану ли я для них Богиней?» – как в тумане, размышляла она. – А ты-то сам что видишь во мне, старик, если вообще веришь в существование Великой Богини? По твоим законам эти венки, коснувшись моего чела, должны были бы тотчас же засохнуть!» Но теперь и Арданос, и ее страхи и сомнения – все отступило куда-то, превратилось в ничто. Эйлан казалось, будто она вознеслась над мелочностью мирской суеты и с каждой минутой улетает все выше и выше.

   – Напиток быстро на нее подействовал, – пробормотал Арданос, жестом приказав девушкам не приближаться. – Послушай, дитя мое, я знаю, ты еще в состоянии внимать моим словам… – и речь архидруида полилась, как напевная мелодия. Он приступил к исполнению ритуала.

   Эйлан сознавала: он говорит ей что-то Очень важное, такое, что она непременно должна запомнить… Но вот что именно – этого она не понимала. Текли минуты, и вскоре Эйлан заметила, что Арданос ушел. Может, все, что он говорил, ей вовсе не нужно знать, подумала тогда девушка. У нее возникло ощущение, будто она парит над зеленой бездной, высоко-высоко над кронами деревьев. Она восседала на чем-то, – кажется, на носилках, – и ее куда-то несли. Потом носилки опустили на землю, ей помогли подняться. Она чувствовала подле себя присутствие Кейлин, но рядом был кто-то еще. Наверное, Латис, догадалась девушка. Старая знахарка стояла по другую сторону от нее. Жрицы, взяв Эйлан под руки, повели ее навстречу выстроившейся процессии, в круг факелов, кольцом опоясывавших священный курган.

   Дурманящий напиток не лишил ее способности воспринимать окружающее, и, увидев, что они направляются к треногому табурету, Эйлан замедлила шаг. Она сознавала, что не имеет права садиться на этот табурет, – на то есть очень веская причина: на ее душе лежит какой-то грех. Но помощницы неумолимо вели ее вперед, и тогда девушка решила, что, раз она не может вспомнить, в чем ее вина, наверное, это не такой уж страшный грех.

   Жертвенного быка уже закололи, и люди отведали его мяса. Жрецы исполнили ритуальную сценку, изображавшую борьбу двух богов – молодого и старого – за право владеть урожаем. Победил молодой бог. Теперь пришла пора исполнить ритуал гадания: узнать, что сулит предстоящая осень. На востоке поднималась полная луна первого осеннего месяца; круглый диск ночного светила золотился на небосводе, как украшения Верховной Жрицы.

   «Взгляни на меня, Владычица, – с трудом подбирая слова, молча молила Эйлан. – Защити меня!»

   Одна из прислуживавших ей жриц вложила девушке в ладонь маленький ритуальный кинжал, золотой, с изогнутым лезвием. Эйлан, взмахнув кинжалом, резким движением полоснула по кончику пальца. Руку пронзила острая боль, и тут же девушка увидела, как на подушечке пальца выступила густая кровь. Она протянула ладонь над золотой чашей; три красные блестящие капли упали в сосуд. Чаша была до краев наполнена водой из Священного источника, а на поверхности плавали листья омелы. Это было священное растение, взлелеянное не рукой человека. Оно росло между небом и землей и было наделено могуществом молнии, которая породила его.

   Эйлан почувствовала, что ее медленно поворачивают; сзади в колени врезался край деревянного табурета, ноги подогнулись сами собой, и она опустилась на сиденье. На мгновение девушка вновь испытала приступ головокружения, когда жрецы подняли ее вместе с табуретом и понесли на вершину могильного кургана. Жрицы, прислуживавшие ей, отошли в сторону.

   Жрецы запели, и Эйлан показалось, будто она падает, а может, наоборот, возносится ввысь, летит вместе с песней куда-то, за пределы реального мира. Чего же она боялась? – спрашивала себя девушка. Здесь так хорошо: она плывет по воздуху, и ничего ей больше не нужно; у нее нет никаких желаний, она просто радуется тому, что существует…

   Эйлан ослепили огни факелов. Внизу стеной толпились люди, черты их расплывались, все лица слились в одно. Собравшиеся не сводили с нее глаз. Эйлан физически ощущала на себе давление этих пристальных взглядов, притягивавших ее к некой точке, которая находилась в пределах земного мира и все же за гранью реальности.

   – Дети Дон, зачем вы пришли сюда? – словно откуда-то издалека донесся до Эйлан голос Арданоса.

   – Мы хотим получить благословение Великой Богини, – ответил какой-то мужчина.

   – Так зовите же Ее!

   Эйлан окутали клубы дыма, насыщенного ароматом священных трав. Она невольно сделала глубокий вдох, и у нее перехватило дыхание. Мир закружился перед глазами, она едва не упала с табурета. Эйлан услышала, как кто-то тихо застонал, и с изумлением узнала собственный голос. У подножия кургана гудела толпа. Голоса людей взмывали вверх страстными призывами:

   – Покровительница ночной охоты… Ясноликая Матерь… Владычица Цветов, услышь нас. Приди к нам Богиня в Серебряной Колеснице…

   «Я – Эйлан… Эйлан…» – кричала ее душа. Девушка из последних сил угасающим сознанием цеплялась за свое подлинное «я», пытаясь отрешиться от гнетущего притяжения людской мольбы, которая отзывалась в ее теле физической болью. В то же время она все сильнее ощущала какое-то давление у себя за спиной, – а возможно, оно скапливалось внутри нее, – требуя, чтобы она подчинилась его воле. Эйлан продолжала сопротивляться этой чужеродной неведомой силе, в судорогах сотрясаясь всем телом. Она задыхалась от дикого ужаса, чувствуя, как эти спазмы все настойчивее и упорнее выталкивают из нее ее собственную сущность. «Помоги мне!» – взмолился дух девушки.

   Она резко наклонилась вперед, уткнувшись взглядом в мерцающую гладь воды, и ей послышалось, как внутри нее что-то отозвалось:

   «Дочь моя, Я всегда с тобой. Стоит тебе только заглянуть в воды Священного Озера, и ты увидишь Меня».

   – Смотри в воду, госпожа… – скомандовал рядом чей-то голос. – Загляни в чашу и увидь то, что открыто твоему взору.

   Поверхность воды покрылась рябью, затем стали вырисовываться очертания какого-то лика, а когда рябь улеглась, вместо своего отражения Эйлан увидела в чаше совершенно незнакомое лицо. Охваченная паникой, она, рывком вскинув голову, отшатнулась от сосуда и вновь услышала все тот же голос:

   «Дочь моя, успокойся. Я охраняю твой дух…»

   От этих слов Эйлан захлестнуло сладостное, уже знакомое чувство любви, и, как когда-то, не задумываясь, она отдалась Гаю, девушка, вздохнув, доверчиво скользнула в ласковые объятия Владычицы.

   Словно глядя на себя из дальней дали, Эйлан почувствовала, как ее тело выпрямилось, и вот она откидывает с лица вуаль, воздевает к луне руки.

   – Смотрите, к нам сошла Владычица Жизни! – звучным голосом объявила Кейлин. – Она здесь, с нами!

   От подножия кургана ввысь вознеслись голоса великого множества людей и, словно на гребне волны, подняли ее к тому месту, откуда она могла с изумлением, но без страха наблюдать, как движется и говорит покинутая ею телесная оболочка.

   Приветственные крики стихли, и Эйлан вновь опустилась на табурет. Дух, заполнивший ее тело, отрешенный от времени, терпеливо ждал, как отзовется народ на его появление.

   – Люди пришли к тебе с вопросами, – сказал архидруид. Он обращался к ней на древнем языке Мудрых, и на этом же языке отвечала ему Великая Богиня.

   Задав очередной вопрос, жрец поворачивался к народу и что-то говорил собравшимся на известном им наречии. Истинное существо Эйлан в данный момент пребывало далеко за пределами реального мира, но слова друида она слышала, и, если предположить, что он переводил речь Великой Богини с языка древних, его толкования вовсе не передавали сути того, что отвечала людям Владычица. Это нехорошо, думала Эйлан. А может, она просто плохо слышит то, что говорит архидруид. Но ей почему-то было все равно.

   Богине продолжали задавать вопросы, но с течением времени Эйлан стала ощущать, что перестает воспринимать происходящее. Ей показалось, что Арданос, нахмурившись, наклонился к ней.

   – Благодарим тебя, Владычица. Теперь ты можешь покинуть тело, которое донесло до нас твою волю. Низко кланяемся тебе. Прощай! – Он взял из золотой чаши веточку омелы и окропил девушку священной водой.

   На мгновение Эйлан почувствовала, будто ее ослепили, затем она забилась в конвульсиях. Тело пронзила острая боль, и она погрузилась в темноту, окутанную мерцанием серебряных колокольчиков.


   Придя в сознание, Эйлан услышала пение жриц. Она знала эту песню; ей казалось, что когда-то она тоже пела ее. Но сейчас она не могла произнести ни звука: кружилась голова, тело сковала мучительная боль. Тугие венки больше не стягивали лоб; кто-то обмывал ей лицо и руки, затем стал поить водой, что-то нашептывая на ухо. «Это Кейлин…» Эйлан почувствовала, что ее подняли и усадили на носилки.

   – Приветствуем Тебя, – звучали голоса женщин.

   – Жемчужина ночи! – подпевали друиды.

   – Краса небес… Мать звезд… вскормленная Солнцем… – Жрицы тянули свои белые руки к серебрившейся на ночном небе луне.

   – Повелительница звезд… – продолжали выводить женщины.

   – Жемчужина ночи! – каждый раз подхватывали низкие голоса мужчин.


   Эйлан открыла глаза и, оглядевшись, увидела, что лежит на своем ложе в жилище Верховной Жрицы. Ей казалось, что испытание закончилось очень давно. Свет факелов больше не слепил глаза, и она наконец-то в состоянии мыслить здраво, – похоже, дурман священного зелья выветривается из головы. Неожиданно в сознании зазвучали строчки из древнего предания:

   «После того, как с нее сняли украшения и сожгли венки из священных цветов, которые стягивали ей чело…» Эйлан не могла вспомнить, что это за предание, но ведь венки, которые были на ней, тоже бросили в огонь. Она словно наяву ощущала аромат, которым сразу же пропитался воздух. И вместе с этим в памяти всплыло многое другое из того, что видела и слышала она во время церемонии, – пение жриц, серебряная луна.

   Она знала, что ей задавали какие-то вопросы и она отвечала на них, но сейчас не помнила ни слова из того, что говорила. Тем не менее народ, кажется, был удовлетворен ее ответами.

   «А Великая Богиня, – вдруг подумала девушка. – Она ведь не покарала меня!» Во всяком случае, пока; хотя, размышляла Эйлан, возможно, она когда-нибудь и пожалеет о том, что ее не постигло наказание в час испытаний. Желудок еще не успокоился, все тело ныло и ломило, будто ее избивали палками, а завтра, наверное, будет и того хуже. Однако чрево, в котором она вынашивала дитя, не болело. Она выдержала испытание, выжила.

   – Спокойной ночи, госпожа, – сказала Эйлид, заглянув в комнату. – Желаю тебе хорошо отдохнуть.

   «Госпожа…» – повторила про себя Эйлан. Значит, все это правда. Она теперь владычица Вернеметона.

   Спустя несколько дней Кейлин вызвала Диду в покои Верховной Жрицы. Эйлан, бледная и напряженная, сидела у очага.

   – Пришло время, когда ты должна выполнить свое обещание. Эйлан поправилась и в состоянии выдержать путешествие. Мы переправим ее в убежище, где она будет находиться, пока не родит.

   – Смех да и только. Неужели вы и впрямь полагаете, что никто не догадается о подмене? – со злостью спросила Дида.

   – С тех пор, как Эйлан стала Верховной Жрицей, она почти все время носит вуаль, поэтому вряд ли кто заметит, что она изменилась, а если все же кто-нибудь и заметит, решит, что причиной тому нелегкие испытания, через которые она прошла.

   «А Синрик сразу понял бы, что это я», – с тоской подумала Дида. Ей так хотелось, чтобы он приехал и увез ее из обители. Но вот уже больше года она не имеет от него никаких вестей. А разве примчался бы он к ней, даже если бы и знал о том, что произошло?

   – Твой отец очень благодарен тебе, – сказала Кейлин.

   Дида поморщилась. «Еще бы я настояла на своем, покинула обитель и вышла замуж за Синрика, интересно, кто бы разыгрывал весь этот замечательный спектакль?»

   – Дида. – Впервые Эйлан сама обратилась к своей бывшей подруге. – Мы с тобой росли, как родные сестры. Прошу тебя, помоги мне, хотя бы ради того, что мы с тобой связаны кровными узами. Ведь ты тоже знаешь, что такое любовь!

   – По крайней мере, я никогда не отдалась бы мужчине, зная, что он бросит меня! – съязвила Дида. – Кейлин поклялась, что пошлет меня в Эриу. А ты, сестра, как собираешься расплачиваться со мной за эту услугу?

   – Если я останусь Верховной Жрицей, я сделаю все, чтобы помочь вам с Синриком соединиться. И если я не оправдаю твоих надежд, ты знаешь достаточно, чтобы погубить меня. Такая сделка тебя устраивает?

   – Что ж, верно. – Губы Диды раздвинулись в улыбке, которая показалась странной даже ей самой. Окончив школу друидов в Эриу, она станет могущественной жрицей: по ее желанию, от одного только слова, у людей будет кожа вздуваться волдырями; она сможет зачаровывать своим пением птиц и зверей; она овладеет навыками и умениями, о которых эти набожные дуры даже мечтать не смеют. В жизни жрицы ей не нравится только то, что приходится подчиняться строгим правилам и законам, подумала вдруг Дида, а волшебная сила и власть над людьми – это не так уж и плохо.

   – Хорошо, я согласна помочь тебе, – промолвила она, протягивая руку к вуали Верховной Жрицы.

Глава 18

   В Лондинии Гаю не раз приходилось слышать много разных историй о суровом севере Британии, но для молодого здорового мужчины путешествие в Каледонию в конце лета вовсе не было утомительным. Дождь поливал не каждый день, а в воздухе витал благоухающий аромат свежего сена. Продвигаясь на север через Восточную Британию, Гай с профессиональным интересом разглядывал местность, с каждым днем пути пейзаж становился все более диким и пустынным. Во время последней кампании, в которой ему пришлось участвовать, их армия до западного побережья добиралась через Ленак, поэтому этот неприветливый край был ему незнаком. В поездке Гая опять сопровождал ординарец отца Капелл. Он полностью взял на себя заботу о лошадях, умел разбить лагерь. И поскольку Гай прекрасно владел языком британцев, местные жители охотно предоставляли путникам пищу и кров.

   Чем дальше продвигались они на север, тем чаще слышали разговоры о военных кампаниях наместника Британии Агриколы. От одного ветерана, который не так давно вышел в отставку и теперь ведал почтовой станцией, где Гай и Капелл сделали остановку, молодой римлянин узнал, что в прошлом году, увидев у берегов Каледонии римский флот, местные племена, охваченные паникой и отчаянием, с ходу бросились в атаку и, прежде чем Агрикола двинул им в тыл конницу, начисто разбили IX легион, ослабленный в предыдущих боях.

   – Там было ужасно, мой мальчик, ужасно, – признался старый воин. – Эти демоны носились по нашему лагерю, завывая, словно волки, не давая нашим людям возможности взяться за оружие. У палаток громоздились горы трупов. Но нам все же удалось сдержать их натиск. Я всю жизнь буду помнить то мгновение, когда мы увидели блеск наших боевых знамен и поняли, что наконец-то светает. – Станционный смотритель поднес к губам кружку со слабо крепленным вином и долго пил, затем вытер рот тыльной стороной ладони. – И тогда мы пришли в себя, а когда наконец-то к нам на помощь подоспели солдаты XX легиона, мы уже могли с гордостью сказать им, что больше не нуждаемся в них, и посоветовали возвращаться домой! Если бы те раскрашенные дьяволы вовремя не удрали в дебри своих ядовитых лесов и болот, мы прикончили бы их всех до единого. Но ведь нужно же было что-то оставить и вам, молодым охотникам за славой! – Он расхохотался и подлил Гаю вина.

   Молодой римлянин спрятал улыбку. Об этой битве ему кое-что рассказывали солдаты, которых отослали назад в Деву, но гораздо интереснее было слушать свидетельства очевидца, находившегося в лагере во время атаки каледонцев.

   – Да, наш командующий – поистине великий человек! После событий прошлого лета ему поют дифирамбы даже те, кто прежде был против завоевания севера и все время скулил о подстерегающих там опасностях. Не сомневаюсь, он найдет применение твоим способностям, и, заслужив почести, ты можешь сделать блестящую карьеру. Жаль, что мне нельзя поехать с тобой, юноша, очень жаль!

   Лициний ни словом не обмолвился о том, что ему, возможно, придется служить непосредственно под началом наместника, и, слушая старого воина, Гай вдруг подумал, что, посылая его с донесениями, прокуратор, очевидно, намеревался таким образом обратить внимание Агриколы на жениха своей дочери. В отличие от многих других наместников Агрикола поддерживал хорошие отношения с прокураторами. И покровительство Лициния могло сыграть большую роль в карьере Гая.

   В прошлой кампании Гай был обычным молодым офицером, каких в легионе служило немало. Все они жаждали славы и находились в полной зависимости от своих центурионов. Гаю приходилось наблюдать за действиями командующего, и он восхищался Агриколой, но вряд ли тот запомнил его. При мысли о том, что он может заслужить уважение командующего, в Гае пробудилось честолюбие.

   Он пересек границу охотничьих угодий бригантов и теперь двигался по еще более дикому краю, жители которого изъяснялись на неизвестном ему диалекте. Возможно, римлянам и удастся покорить северные территории, размышлял юноша, погоняя коня по бесплодной болотистой пустоши и продираясь сквозь мрачные леса, но как управлять этими землями? Однако во что бы то ни стало нужно было положить конец разрушительным набегам каледонцев и их союзников из Гибернии на южные районы страны, где они грабили и разоряли более богатые поля и селения, как разорили и дом Бендейджида. Только во имя такой цели можно было оправдать присутствие в этих диких местах римской армии.


   К воротам крепости Пинната Кастра Гай подъехал, когда уже начало смеркаться. Над головой простиралось темно-фиолетовое небо, хотя ночь еще не поглотила лагерь римлян, – вечера на севере длинные. Солдаты XX легиона строили укрепление Пинната Кастра на берегу залива Тава, куда прошлым летом величественно вошли римские военные корабли, посеяв панику среди варваров. За глухим деревянным забором уже возвышались каменные стены, кожаные палатки походного лагеря сменили казармы и деревянные конюшни. Создавалось впечатление, что это прочные строения, и им не страшна никакая зима, даже здесь, в дебрях Каледонии. Людей почти не было видно, и поэтому территория лагеря показалась Гаю еще более огромной, чем была на самом деле.

   Въехав в ворота, на которых красовался герб легиона с изображением дикого кабана, римлянин подал дежурному офицеру свое предписание и спросил:

   – А где народ?

   – Там, – неопределенно махнув рукой куда-то на север, ответил легионер. – Нам сообщили, что дикари наконец-то объединились под предводительством Калгака – вождя вотадинов. Старик все лето преследует их по пятам, обозначая свой путь походными лагерями, которые едва успевают разбивать. Тебе потребуется не меньше недели, чтобы догнать армию, но сегодня, по крайней мере, ты будешь спать под крышей и получишь горячий ужин, а в дорогу отправишься утром. Префект наверняка выделит тебе сопровождение. Обидно будет после такого долгого пути нарваться на засаду.

   Гаю прежде всего хотелось попариться в бане, смыть дорожную грязь, но, приведя себя в порядок, он с удовольствием принял приглашение префекта лагеря разделить с ним вечернюю трапезу. Гай видел, что хозяин его немного нервничает, так как в лагере был оставлен лишь небольшой гарнизон солдат; он истосковался по обществу и, похоже, был рад гостю.

   – Ты слышал про мятеж узипов? – спросил префект, после того как со стола убрали блюдо с остатками куропатки под соусом, которую подали им на ужин.

   Гай отставил кубок – его потчевали довольно-таки приличным фалернским вином – и с неподдельным интересом посмотрел на своего собеседника.

   – В Ленак на работы отправили несколько десятков неотесанных германцев, которых незадолго до этого вывезли со зловещих болот, где они обитали. Узипы взбунтовались, захватили три корабля и, проплыв на них вокруг всей Британии, достигли восточных берегов.

   Гай выпучил глаза от изумления.

   – Так, значит, Британия все-таки остров… – Сколько он помнил, этот вопрос нередко обсуждался во время застольных бесед.

   – Похоже, что так, – кивнул префект. – В конце концов свебы выловили тех, кто остался в живых, и продали их нашим легионам, стоявшим на Ренусе. Таким образом мы и узнали обо всем этом.

   – Потрясающе! – воскликнул Гай. От выпитого вина по телу разливалось благостное тепло. Будет что рассказать Юлии, когда он вернется в Лондиний. Однако удивительно, что уже сейчас он думает о том, как развлечь при встрече свою невесту. С другой стороны, перипетии этой истории может оценить лишь человек его круга. Эйлан не поняла бы его. Гай вынужден был признаться себе, что в нем соединились два разных начала: римлянин – жених Юлии и британец, который любит Эйлан.


   На следующий день полил частый мелкий дождь. Гай, беспрерывно покашливая и шмыгая носом, двигался дальше на север в сопровождении солдат, которых выделил ему префект. Разглядывая топкий неприветливый пейзаж, он не удивлялся тому, что, как рассказывали, местные племена могли буквально исчезать в лежащих вокруг болотах. Ему казалось, что холмы сливаются с небом, леса тонут в жидком глиняном месиве, а сам он вместе с конем вот-вот завязнет в грязи, по которой они с трудом пробирались вперед.

   Хорошо еще, что он не пешком идет, уныло думал Гай, с жалостью поглядывая на легионеров, нагруженных оружием и снаряжением; они с трудом передвигали ноги. Иногда на склоне холма путники видели пасшихся овец или коров, которых держали местные племена. Лишь однажды, когда они переходили вброд небольшую речушку, над головой у Гая просвистела стрела, пущенная кем-то из гущи деревьев, – это было единственное свидетельство того, что они находятся на территории, где действуют враждебные им силы.

   – Нам пока везет, а вот для армии это, скорей всего, не очень добрый знак, – мрачно произнес декурион, возглавлявший сопровождение. – Раз местные племена не охраняют свои охотничьи угодья, это может означать лишь одно: они наконец-то объединились. А они – храбрые воины, этого никто не посмеет отрицать. Если бы здешние народы действовали сообща, когда на британскую землю ступил Цезарь, он не смог бы расширить границы империи дальше Галлии.

   Гай кивнул и плотнее завернулся в кирпичного цвета плащ. Интересно, какое провидение заставило Лициния послать его с донесениями к наместнику именно в эту пору, когда, возможно, самый грозный за всю историю союз британских племен готовится напасть на армию, которую Агрикола привел на север…


   – Так, значит, ты привез известие от Марция Юлия Лициния? Скажи, он здоров?

   Из большой кожаной палатки к Гаю вышел наместник. Он не был рослым и без доспехов выглядел очень стройным, почти худым. В седеющих волосах блестели капли дождя, под глазами – темные круги, и тем не менее вид у него был властный, величавый. Он был в ярко-красном, скорее даже пурпурном плаще, но и без плаща сразу было видно, что это и есть командующий.

   – Гай Мацеллий Север Силурик прибыл в твое распоряжение, господин! – Вытянувшись по стойке «смирно», Гай поднял в приветствии руку, не обращая внимания на стекающие со шлема на лицо струи дождя. – Прокуратор в добром здравии и шлет тебе сердечный поклон. Подтверждение этому ты найдешь, прочитав письма, которые он передал для тебя…

   – Да, конечно. – Улыбаясь, Агрикола протянул руку, чтобы взять у Гая пакет. – С письмами я ознакомлюсь в палатке, а то, чего доброго, они размокнут под дождем. На тебе, должно быть, и сухой нитки не осталось после такого путешествия. Тацит проводит тебя к костру для офицеров и покажет, где ты будешь спать. – Он жестом указал Гаю на высокого молодого человека с угрюмым лицом, стоявшего чуть поодаль. Позже Гай узнал, что это зять Агриколы. – Думаю, тебе следует остаться здесь до окончания сражения, чтобы потом я мог передать с тобой отчет.

   Наместник направился в свою палатку, а Гай, изумленно моргая, уставился ему вслед. Оказывается, он уже успел позабыть, какой это обаятельный человек, а может, просто раньше Агрикола не удостаивал своим вниманием его лично, ведь тогда Гай мало чем отличался от других молодых офицеров, вместе с которыми он участвовал в прошлой кампании. Тацит взял его под локоть, и, морщась от боли в мышцах, которые занемели от долгого сидения в седле, Гай последовал за ним.

   Молодой римлянин испытывал огромное удовольствие от того, что вновь сидит у костра в кругу таких же, как он, офицеров, ест горячую похлебку из чечевицы с тушеным мясом и черствым хлебом, пьет кислое вино. Только сейчас Гай понял, как истосковался по духу товарищества, который царил в войсках. Другие трибуны, узнав, что он уже участвовал в военной кампании и умеет не только маршировать по плацу, охотно приняли Гая в свое общество. Вместе с ними он отхлебывал вино из кружки, которую пускали по кругу, и даже дождь, по-прежнему барабанивший по плащу, казался не таким холодным. Гай чувствовал, что все напряжены до предела в преддверии большой битвы, но этого и следовало ожидать. Однако боевой дух войск был на высоте. Несмотря на непогоду, медные латы караульных были начищены до блеска, щиты заново выкрашены, так что даже вмятины были почти незаметны. Молодые штабные офицеры, с которыми он грелся у костра, были по-деловому серьезны, но не испытывали страха перед предстоящей битвой.

   – Как вы думаете, удастся ли командующему заставить Калгана принять бой? – поинтересовался Гай.

   – Скорее уж будет наоборот, – хохотнул один из офицеров. – Разве ты не слышишь их? – Он жестом указал нуда-то в темноту, пронизанную завыванием ветра. – Они там, наверху; вопят, как чумные, малюют себя синей краской! Разведчики сообщили, что на Гравпии собралось тысяч тридцать – вотадины, селговы, нованты, добунны, воины из других, небольших кланов, за которыми мы гоняемся последние четыре года, и еще какие-то северные племена Каледонии, названия которых неизвестны даже им самим. Калгак обязательно примет бой. У него нет другого выхода, иначе его воины скоро вспомнят свои прежние раздоры и начнут драться не с нами, а между собой!

   – А сколько людей у нас? – осторожно спросил Гай.

   – Легионеров тысяч пятнадцать: весь XX «Валериев Победоносный», II Вспомогательный и остатки IX легиона, – ответил один из трибунов, который, судя по знакам отличия, служил во II Вспомогательном легионе.

   Гай с интересом взглянул на него. Этот трибун пришел в легион уже после того, как Гай уехал в Лондиний, но наверняка он не один представляет легион отца, и, значит, Гай может встретить здесь знакомых.

   – Еще восемь тысяч пехотинцев из наемников – в основном батавы и тунгры, кое-кто из бригантов, служащих в регулярных войсках, и четыре конных отряда, – сообщил один из офицеров; посидев еще некоторое время у костра, он ушел к своим солдатам.

   – Можно сказать, силы равные, как вы считаете? – шутливым тоном заметил Гай. В ответ кто-то рассмеялся.

   – Все бы ничего, но они заняли позиции на горе.


   На склонах горы, которую римляне именовали Гравпий, почти у самой вершины ледяной ветер дул еще сильнее. Британцы называли эту гору по-разному. Самое древнее и наиболее распространенное название – Старуха. Некоторые величали гору Смертоносной и Зимней Ведьмой. Сидя на склоне в ожидании рассвета, Синрик пришел к выводу, что последнее название подходит лучше всего. Дождь, поливавший долины ровными потоками, на вершине горы бесновался в бешеных порывах ветра. Казалось, с неба падает не вода, а комья грязи. Они липли к щекам, с шипением летели в огонь.

   Но каледонцам, по-видимому, такая погода не мешала. Кучками сидя вокруг костров, они один за одним опустошали бурдюки с вересковым пивом, хвастаясь, как завтра они победят римлян. Синрик натянул на голову верхний край клетчатого плаща, надеясь таким образом скрыть от чужих глаз сотрясавшую его дрожь.

   – Охотник, который с утра пораньше во весь голос хвастается недобытыми трофеями, к вечеру может оказаться у пустого котла, – произнес рядом чей-то спокойный голос.

   Синрик обернулся и увидел Бендейджида. Он был в светлых одеждах и в темноте напоминал привидение.

   – Наши воины всегда перед битвой прославляют себя. Это поднимает их боевой дух!

   Он бросил взгляд на людей, сидящих у ближнего костра. Это были нованты из клана Белой Лошади, обитавшие на юго-востоке Каледонии на берегах реки Салмэз, в устье которой стоял город Лугувалий. А чуть дальше, у другого костра, пили пиво селговы, с которыми нованты враждовали испокон веков. Воины поднялись, кто-то подбросил в огонь новое полено, и Синрик увидел освещенную вспышками яркого пламени фигуру их предводителя. Вождь хохотал, закинув голову, и в его светлых глазах и рыжих волосах плясали огненные блики.

   – Это наша земля, ребята, она поможет нам! Красными Плащами движет алчность, а она – плохой советчик; в наших сердцах пылает огонь свободы! Победа будет за нами!

   Услышав его речь, нованты поднялись от своего костра и окружили вождя селговов, и скоро обе группы воинов слились в единую ликующую толпу.

   – Он прав, – заметил Синрик. – Если Калгаку удалось сплотить даже этих заклятых врагов, мы должны победить.

   Бендейджид ничего не ответил, и Синрик, хотя и внешне храбрился, почувствовал, как в душу вновь змейкой закрадывается тревога, которая не покидала его с самого вечера.

   – Ты не согласен? – спросил он. – Тебе было знамение?

   – Да нет, – покачал головой Бендейджид, – знамений не было. На мой взгляд, в этой схватке у нас с римлянами абсолютно равные шансы на победу, так что даже боги вряд ли решатся предсказать исход битвы. У нас есть преимущества, это верно, но Агрикола – очень грозный соперник. Калгак – великий вождь, но, если он недооценивает римского полководца, мы обречены.

   Синрик тяжело вздохнул. Ему стоило немалых усилий утвердить себя в глазах всех этих воинов из северных племен, которые, даже не зная, что в нем течет кровь римлян, первое время постоянно насмехались над ним, потому что он был сыном покоренного народа. Синрик всегда держался настороже, готовый бросить вызов любому, кто попытается оскорбить его достоинство, но притворяться перед своим приемным отцом ему было незачем.

   – Я слушаю, как они поют, но подпевать мне не хочется. Я пью пиво, но оно не горячит мою кровь. Отец, неужели завтра при виде мечей римлян мужество покинет меня? – В часы, подобные этим, Синрик нередко думал о том, не лучше ли было убежать куда-нибудь вместе с Дидой, когда была такая возможность.

   Бендейджид взял Синрика за плечи и, повернув к себе, заглянул ему в глаза.

   – Ты будешь сражаться мужественно, – горячо проговорил он. – Эти люди воюют ради славы. В них нет той ненависти к врагу, что есть в тебе. В бою отчаяние придаст тебе силы. Помни, Синрик, ты – Ворон, и сражаться завтра ты будешь не ради почестей, а для того, чтобы отомстить!

   В эту ночь Гай лежал в палатке, прислушиваясь к дыханию спящих легионеров, и не понимал, почему сон не идет к нему, несмотря на то, что впервые за несколько дней у него была сухая постель и в армии он не новичок, не раз бывал в сражениях. С другой стороны, размышлял римлянин, раньше он участвовал лишь во внезапных, коротких боях, к которым специально никто не готовился и которые заканчивались, едва начавшись.

   Гай пытался отвлечься от мрачных мыслей и вдруг поймал себя на том, что думает об Эйлан. По пути сюда, на север, он чаще вспоминал Юлию, представлял, с каким удовольствием она будет слушать привезенные им из командировки сплетни, армейские истории. Но он никогда не сможет заставить себя поделиться с Юлией тревожными думами, которые терзают его душу в эти ночные часы…

   «Здесь столько людей, а я одинок… Я жажду склонить свою голову тебе на грудь, чувствовать, как ты обнимаешь меня… Мне одиноко, Эйлан, и я боюсь!»

   Наконец Гаю все же удалось ненадолго погрузиться в беспокойную дремоту, и ему снилось, что они с Эйлан находятся в какой-то лесной хижине. Он поцеловал ее, а потом заметил, что живот у нее округлился – она носит под сердцем его ребенка.

   Он положил руку на твердую округлость и тут же почувствовал под своей ладонью, как шевелится внутри еще не родившийся человек. Эйлан была прекрасна, как никогда. Она протянула к нему руки. Он лег рядом с ней на ложе и стал слушать слова любви, которые она нашептывала ему.

   Гай заснул крепким сном, а когда пробудился, увидел, что все в палатке уже поднялись, суетливо натягивая туники и облачаясь в доспехи. Брезжил серый рассвет.


   – Почему он не дает команду легионам развернуться в боевые порядки? – вполголоса спросил Гай Тацита.

   Вместе с адъютантами и помощниками командующего они сидели на конях на невысоком холме, наблюдая, как легкая пехота вытягивается в линию у подножия горы; на флангах расположилась конница. Гладкие макушки бронзовых шлемов, копья и броня тускло поблескивали в бледном свете серого утра. От подножия вверх по склонам простирались пастбища, засоренные валунами; участки сухой травы сменялись широкими рядами красно-коричневого папоротника и бледно-лилового вереска. Но в целом о рельефе горы Гравпий судить было трудно, так как склоны были усыпаны толпами вооруженных людей.

   – Потому что они не в полном боевом составе, – ответил Тацит. – Если помнишь, император забрал часть людей из всех четырех легионов для участия в Германской кампании, которую он сам возглавляет. И в итоге три тысячи наших лучших солдат прозябают в Германии под издевательский хохот хаттов и сугамбров, и Агриколе придется проявить всю свою хитрость и изобретательность, чтобы залатать дыры в наших рядах. Он оставил легионы перед лагерным валом, чтобы в случае отступления нам было на что опереться; но он надеется, что до этого не дойдет.

   – Но ведь император сам приказал наместнику навести порядок в Северной Каледонии, разве нет? – спросил Гай. – Домициан – военный человек. Должен же он понимать…

   Тацит улыбнулся, и Гай смутился, вдруг почувствовав себя несмышленым мальчишкой.

   – Кое-кто сказал бы, – тихо проговорил Тацит, – что он все понимает, и даже больше. Тит объявил нашего наместника героем империи за его успехи в Британии, и по окончании этой кампании Агриколу отзовут из провинции. Наверное, император считает, что Рим должен иметь только одного славного полководца-победителя.

   Гай перевел взгляд на командующего. Агрикола пристально наблюдал за перемещением войск, занимавших боевые позиции; лицо его было напряженно-серьезным. Чешуйчатые пластинки панциря ярко сверкали в свете нарождающегося дня, прядь из конского волоса на гребне шлема чуть развевалась на слабом ветру. Из-под панциря проглядывала белоснежная туника, пурпурный плащ зловеще алел в тусклых проблесках раннего утра.

   Несколькими годами позже во время поездки в Рим Гай прочел отрывок из биографии Агриколы в изложении Тацита, где тот описывал день сражения на горе Гравпий. Гай улыбался, читая речи, которые произносились перед боем, – для пущего эффекта Тацит пересказал их напыщенно, с пафосом, в лучших литературных традициях. Выступление командующего они, конечно, слышали все, от слова до слова, а вот напутствия Калгака ветер доносил лишь обрывками, и, разумеется, Гай их понимал гораздо лучше, чем Тацит.

   Первым обратился к своим воинам Калган, – во всяком случае, римляне увидели, как перед строем наиболее богато одетых британцев, энергично жестикулируя, расхаживает взад-вперед высокий мужчина с шевелюрой, похожей на хвост черно-бурой лисы; они решили, что это и есть Калган. Его слова, отражаясь от склонов горы, эхом разносились по округе.

   – …они захватили всю нашу землю, и за нами только море! – Калгак жестом указал на север, – …эти чудовища продадут в рабство наших детей. Мы должны уничтожить их!

   Каледонцы заревели в знак одобрения, заглушая речь своего предводителя, и, когда шум немного стих, Гай, вслушиваясь в слова Калгака, догадался, что он, должно быть, говорит о восстании иценов.

   – … в ужасе бежали, когда Боудикка, женщина, подняла против них тринобантов… не рискуют посылать против нас римских солдат! Пусть галлы и наши братья бриганты вспомнят, как предали их римляне, и пусть батавы уйдут от них, как это сделали узипы!

   Ряды наемников заволновались – некоторые из них тоже понимали речь Калгака, – но командиры подразделений быстро восстановили порядок. Вождь британцев тем временем продолжал призывать каледонцев к борьбе за свободу.

   Варвары толпой двинулись вперед, завывая накую-то песню, размахивая копьями. По телу Гая пробежала дрожь – эта дикая мелодия разбудила в нем далекие воспоминания, которые он даже не сумел бы облечь в слова; он слышал эту песню в детстве – ее пели силуры. Сердце Гая отозвалось болью и страданием; в нем всколыхнулась тщательно скрываемая и подавляемая частичка души, которую он унаследовал от матери. Ведь он видел Мендипские рудники, видел колонны рабов-британцев, которых вели на корабли, чтобы отправить в Рим, где их продавали. Калгак говорил правду.

   Мало кто из римлян понимал слова британского вождя, но по тону его было ясно, о чем идет речь. Среди легионеров раздался недовольный ропот. Казалось, они в любую минуту готовы выйти из повиновения, а это грозило вылиться в мятеж. Но Агрикола, вскинув руку, натянул поводья и верхом на белом коне развернулся к солдатам лицом. Офицеры, все, кто был с ним на холме, подъехали ближе, чтобы лучше слышать речь полководца.

   Агрикола заговорил спокойным, ровным голосом, как добрый, заботливый отец, успокаивающий взволнованного ребенка, но его слова звучали четко и убедительно. Он напомнил солдатам о долгом походе на север, похвалил их за то, что они проявили мужество, не побоявшись воевать за пределами Римской империи, и как бы невзначай заметил, что отступление было бы безумием, так как возвращаться им пришлось бы через вражескую территорию.

   – …отступление отнюдь не обеспечивает безопасности ни войску, ни полководцу… честная смерть лучше позорной жизни… да и пасть на краю земли и природы никоим образом не бесславно[10].

   По словам Агриколы, каледонцы, которых Калгак назвал единственным народом Британии, не утратившим свободу, – несчастные беглецы.

   – …осталось лишь скопище трусов и малодушных. И если вы наконец отыскали их, то не потому, что они решили помериться с вами силами, а потому, что податься им больше некуда[11]. – На мгновение в Гае вспыхнула ненависть к этому человеку за то, что он так спокойно, по-отечески развеял представления каледонцев об их славной роли защитников родины. Но он не мог не согласиться с полководцем в том, что, победив в этой битве, римляне положат конец борьбе, которая ведется вот уже пятьдесят лет.

   Гаю казалось, что в командующем ярко выражены все достоинства, которыми, как считал Мацеллий, должен обладать истинный римлянин. Агрикола родился в семье галльского происхождения, его предки благодаря успехам на государственной службе были приняты в сословие всадников, а затем стали сенаторами, но Гаю он представлялся перевоплотившимся героем Рима эпохи республики.

   Подчиненные Лициния были искренне привязаны к своему хозяину, но в отношении офицеров к Агриколе проскальзывало нечто большее. Гай видел, что они беззаветно преданы своему полководцу, и это придавало им силы и мужество в минуту опасности. Вот и сейчас они стоят, не шелохнувшись, ничем не выдавая своего волнения, хотя дикари, собравшиеся на горе, свирепо воют и колотят щитами, распаляя себя перед схваткой. Пристально всматриваясь в суровый профиль полководца, слушая, как он говорит, размеренно и спокойно, словно беседует в палатке с друзьями, Гай вдруг подумал: «Человек, который может завоевать такую преданность и поклонение со стороны окружающих, способен стать и императором». Пожалуй, опасения Домициана небезосновательны.

   Каледонцы в боевых порядках разместились на ближних высотах; их отряды, возвышаясь один над другим, как бы зависли над равниной. Вниз по склона ринулись британские всадники; между ними со стуком неслись колесницы.

   Низкорослые проворные кони мчались во весь опор, из стороны в сторону мотая возничих, которые управляли колесницами, стоя на плетеных платформах; копьеносцы гоготали, потрясая оружием.

   Это было восхитительное и вместе с тем ужасающее зрелище. Гай сознавал, что сейчас его взору предстал подлинный воинственный дух Британии, как довелось его увидеть Цезарю и Фронтину. И он чувствовал, что после этого сражения никому и никогда уж больше не удастся лицезреть британских мужей во всем их боевом великолепии и славе. Колесницы стремительно катились навстречу врагу, и, как только копья воинов с глухим стуком врезались в щиты римлян, возничие резко разворачивали коней. Среди лошадиных крупов виднелись и пешие ратники; они подбрасывали вверх сверкающие клинками мечи и, подхватывая их на лету, не останавливаясь, бежали за колесницами. Готовясь к бою, британцы вырядились, как на праздник, украсив себя кручеными металлическими ожерельями и браслетами, которые ослепительно переливались в лучах солнца. Не многие воины были в кольчугах и шлемах; большинство варваров сражались в ярких клетчатых туниках, другие же были оголены по пояс, раскрасив светлую кожу спиралевидными синими узорами. Перекрывая грохот колесниц, они зычно похвалялись своей отвагой, и, слыша их чванливые речи, Гай испытывал не ужас и страх, а горькое сожаление.

   Один из трибунов громко запротестовал, увидев, что Агрикола спешился, приказав увести коня с поля боя. Но на лицах всех остальных офицеров застыла решимость. Они знали: какая бы участь ни постигла армию, Агрикола до конца будет оставаться на поле боя. «Они живота своего не пощадят, защищая его, – думал Гай. – И я тоже», – вдруг признался он себе. Командующий вполголоса отдавал приказы, и некоторые из его помощников, припустив лошадей легким галопом, отправились к войскам. Другие адъютанты по примеру Агриколы тоже стали спешиваться. Гай натянул поводья, не зная, как ему поступить.

   – А ты, – обратился к нему командующий, жестом приказывая подъехать ближе, – скачи к тунграм. Пусть развернутся еще шире по фронту. Передай им, что я понимаю – это ослабит наш центр, но я не хочу, чтобы враги обошли нас с флангов.

   Гай пустил лошадь в галоп. Позади себя он услышал глухие удары колотившихся в щиты копий. Оглянувшись, Гай увидел, что колесницы британцев исчезли с равнины, и теперь на римлян надвигалась первая цепь пехотинцев. Юноша пригнулся в седле и пришпорил коня. Противники шли на сближение, осыпая друг друга градом камней и стрел.

   Впереди пылало знамя тунгров; ряды воинов разомкнулись, пропуская Гая вглубь. Двигаясь между солдатами, римлянин скороговоркой передавал им приказ Агриколы. Цепь тунгров растягивалась. Наблюдая краем глаза за ходом боя, Гай видел, что и британцы растягивают фронт атаки.

   Британцы – искусные воины, думал Гай, заметив, как ловко прикрываются они от римских копий своими круглыми щитами. Их огромные обоюдоострые мечи, гораздо длиннее, чем те, которыми сражались легионеры, были поистине смертоносным оружием. Взвыли боевые трубы римлян, и части, развернутые Агриколой в центре, рванулись вперед, навстречу врагу.

   Гай понимал, что ему бессмысленно оставаться с пехотой, но командующий, отправляя его к тунграм, других указаний не дал. Повинуясь внезапному порыву, он пришпорил своего жеребца и поскакал вдоль цепи сражавшихся к флангу, туда, где находилась конница. Возвышаясь на лошади над пешими наемниками, Гай видел, что ряды римских воинов смешались с британцами, – началась рукопашная схватка, в которой каледонцы из-за тесноты не имели возможности орудовать своими длинными мечами. Батавы же, напротив, в рукопашном бою чувствовали себя превосходно. Они теснили британцев, обрушивая на них удары своих клинков. Римляне издали победоносный клич – первая цепь противника дрогнула и стала отступать к подножию горы. Солдаты, сосредоточенные в центре войска Агриколы, бросились за ними в погоню.

   Пехотинцы на обоих флангах тоже подключились к преследованию, хотя они продвигались медленнее, чем части, развернутые в центре. Британцы, управлявшие колесницами, увидев, что их пешие воины попятились, и почувствовав, что они вот-вот побегут, ринулись на подмогу. Дребезжа и подпрыгивая на неровностях, колесницы врезались в отряды неприятеля, словно волки в отару овец. Кто-то во все горло заорал, приказывая пехотинцам сомкнуть ряды, и люди, лошади, колесницы – все сбилось в кучу. Неожиданно перед Гаем вырос расписанный синей краской воин, и он, не задумываясь, нанес удар копьем.

   Последующие несколько мгновений события развивались так быстро, что Гай даже опомниться не успел, как оказался в самой гуще сражения. Размахивая копьем, он вонзал его во всех, кто пытался приблизиться к нему, одновременно отбивая сверкавшие вокруг клинки. На него понеслась колесница. Конь под ним, почувствовав опасность, в ужасе отпрянул в сторону, и Гай едва не слетел на землю. Кто-то выбил у него из руки оружие, кто-то метнул в него копье. Металлическое острие с лязгом ударилось о шлем. Гай ошеломленно заморгал, голова гудела, перед глазами все расплывалось. Конь, однако, оказался сообразительнее своего хозяина и уже нес Гая прочь из гущи схватки, где на каждом шагу подстерегала опасность.

   Почувствовав, что на него больше никто не нападает, Гай вытащил из ножен меч и выпрямился в седле. Колесницам не удалось прорвать ряды римлян; они просто застряли между солдатами. Но вот одна из них опять мчится на него, кренясь из стороны в сторону и подпрыгивая на ухабах. Наскочив на валун, колесница с пронзительным скрипом завалилась набок; возничий спешно разрубал постромки. Перепуганные лошади, почувствовав свободу, с диким ржанием понеслись по равнине, где уже в панике метались другие оставшиеся без всадников кони, сбивая с ног всех, кто попадался им на пути, – и своих, и врагов.

   Битва была в полном разгаре. Склоны Гравпия напоминали пестрый ковер с постоянно изменяющимися узорами. Противники колотили, резали, рубили друг друга, расходились и сходились снова. Но Гаю казалось, что римляне, хотя и медленно, но все же теснят британцев.

   Вдруг перед ним, словно из-под земли, выросло копье, а за ним – чье-то перекошенное от бешенства лицо. Конь попятился, когда Гай, мгновенно среагировав, снес мечом древко, полоснув при этом по врагу; синие узоры потонули в крови. Конь рванулся вперед, лицо исчезло. Гай рубил направо и налево, инстинктивно защищаясь от ударов, не думая о своих действиях, так как времени на раздумья у него не было.

   Опомнившись, он увидел, что они уже довольно высоко продвинулись вверх по склону горы. Слева от себя Гай услышал чей-то крик. Каледонцы, наблюдавшие за ходом сражения с вершины горы, стали спускаться, с неимоверной быстротой передвигаясь по склонам. Они намеревались обойти римлян с тыла. Заметил ли Агрикола маневр врага? Вновь взревели трубы легионеров. Гай ухмыльнулся: в атаку наконец-то понеслись четыре конных отряда, которые командующий держал в резерве. Они отрезали британцев с флангов, прижимая их к пехоте. Каледонцы оказались в тисках. И началась настоящая бойня.

   Воинов Калгака охватила паника. Некоторые продолжали отчаянно сражаться, другие пустились в беспорядочное бегство, но от римлян уже невозможно было скрыться. Настигая британцев, они рубили их на ходу или брали в плен, но потом убивали, чтобы захватить новых пленников. Агрикола руководил ходом сражения, стоя в самом центре битвы под охраной лишь двух трибунов и двух легионеров. Гай направил коня туда, где находился командующий со своими телохранителями.

   Не успел он подъехать, как услышал крик одного из трибунов. Их атаковали трое британцев в пропитанных кровью одеждах, вооруженные только ножами и копьями. Гай с силой вонзил пятки в бока лошади и, размахнувшись, нанес удар в грудь первому нападавшему; из раны тотчас же хлынула кровь. Конь под ним споткнулся обо что-то мягкое. Гай, чувствуя, что падает, выпустил щит и выпрыгнул из седла. Конь повалился на землю. Перед глазами сверкнуло лезвие ножа, бедро разорвала острая боль. Лошадь пыталась подняться на ноги, но в шею ей вонзился нож. Животное, дернувшись, вновь рухнуло на брюхо.

   Гай, приподнявшись на локте, всадил кинжал в грудь британца, потом перерезал горло умирающему коню. Морщась от боли в бедре, Гай попытался встать на ноги, одновременно оглядываясь вокруг себя в поисках щита.

   – Жив, юноша? – Возле него стоял Агрикола.

   – Жив, господин! – Гай хотел отсалютовать, но, заметив, что по-прежнему держит в руке меч, сунул его в ножны.

   – Тогда в строй, – приказал Агрикола, – дело еще не кончено.

   – Слушаюсь… – ответил Гай, но командующий уже поворачивался к нему спиной, отдавая распоряжения. Один из трибунов помог Гаю подняться. Юноша хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться.

   Папоротник под ногами от пролитой крови окрасился в густо-малиновый цвет. Равнина была покрыта месивом изуродованных тел, обломками оружия. Оставшиеся в живых британцы, гонимые конницей, врассыпную бежали кто куда. Пешие римляне, преследуя неприятеля, несколько поотстали от всадников. Каледонцы мчались к лесу на противоположном склоне горы. Агрикола приказал отдельным отрядам спешиться и преследовать врага сквозь чащу, остальные же должны были добивать британцев на другом конце леса.

   Смеркалось. Гай находился на опушке. Вдруг из гущи деревьев сзади к нему подскочил какой-то человек. Римлянин резко развернулся и, не задумываясь, взмахнул мечом. Однако сказалась усталость: рука предательски дрогнула, плашмя опустив клинок на голову нападающего. Тот повалился на землю. Гай, выхватив кинжал, нагнулся над врагом, собираясь нанести смертельный удар, но залитые кровью пальцы британца крепко сжали ему руку. Потеряв равновесие, Гай с проклятиями повалился на британского воина, и они, сцепившись в отчаянной схватке, стали кататься по склону.

   Рука Гая задрожала – давала знать о себе старая рана, полученная при падении в кабанью ловушку; тогда кол разорвал мышцы плеча, и они, так до конца и не обретя былую силу и подвижность, теперь не выдерживали неистового напряжения. Охваченный паникой, Гай боролся на пределе своих сил, и вот наконец его пальцы сомкнулись на горле врага. Ожесточенная схватка продолжалась еще несколько минут; британец безуспешно пытался пробить его панцирь кинжалом и вдруг перестал сопротивляться, в изнеможении застыв на земле.

   Сотрясаясь всем телом, Гай с трудом выпрямился и выдернул оружие из вялых пальцев врага, затем опять нагнулся, чтобы окончательно расправиться с ним и… встретился взглядом с Синриком.

   – Не двигайся! – заговорил Гай по-британски. Синрик замер. Молодой римлянин быстро огляделся. – Я могу спасти тебя – наши начинают брать заложников. Ты согласен сдаться мне?

   – Будь ты проклят, римлянин, – бессильно процедил сквозь зубы Синрик. – Мне следовало бы оставить тебя гнить в той кабаньей яме! – Гай понял, что британец узнал его. – Так было бы лучше для меня… и для Эйлан!

   – В тебе столько же римской крови, сколько и во мне! – злобно отозвался Гай, пытаясь заглушить в себе чувство вины.

   – Твоя мать продала свою честь! А моя приняла смерть!

   Гай стал вынимать кинжал и лишь в последний момент осознал, что Синрик специально провоцирует его.

   – Когда-то ты спас мне жизнь. Теперь я возвращаю свой долг, и пусть Гадес проклянет тебя вместе с твоей британской гордостью! Сдайся сейчас, и когда-нибудь мы встретимся с тобой в честном бою. – Гай понимал, что ведет себя глупо: беспомощно распростертый на земле, весь в крови, Синрик все равно казался грозным и опасным противником. Но он обязан спасти его – это единственное, что он может сделать для Эйлан.

   – Ты победил… – Синрик в изнеможении запрокинул голову, и Гай увидел, как из его ран на руках и ногах сочится кровь, – на этот раз… – Их взгляды встретились. Глаза Синрика горели ненавистью. – Но настанет день, и ты за все заплатишь… – Британец замолчал, услышав скрип подъезжающей телеги, на которую грузили раненых.

   Гай смотрел, как два легионера с боевыми отметинами на доспехах погрузили Синрика в повозку, где уже находились другие раненые британцы. Победа римлян больше не радовала его. Он понял, что навсегда потерял друга, – окончательно и бесповоротно, как будто Синрик погиб у него на глазах.


   С наступлением темноты Агрикола приказал прекратить преследование, не желая рисковать людьми, так как римляне плохо знали местность. Но для тех каледонцев, кому удалось скрыться от погони, тяжелый день еще не закончился. Глубокой ночью до лагеря легионеров доносились крики женщин, которые бродили по полю боя в поисках своих мужей и братьев. В последующие несколько дней разведчики возвращались с известиями о разоренных селениях. Земля, на которой раньше жил счастливый народ, превратилась в безмолвную пустыню. Повсюду лежали трупы женщин и детей, обратив к небу безжизненные взоры; их убили сами каледонцы, спасая от рабства. От неостывших пепелищ к плачущим небесам ползли черные клубы дыма.

   Когда подвели итоги сражения, выяснилось, что британцы потеряли убитыми и ранеными десять тысяч человек, а римлян погибло всего триста шестьдесят.

   Погоняя коня вдоль колонны солдат, возвращавшихся на зимние квартиры, которые располагались в южной части страны, Гай вспомнил слова Калгака: «Отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и создав пустыню, они говорят, что принесли мир»[12].

   Да, на севере теперь тишина и покой, и вместе со смертью воинов, защищавших свободу своей страны, угасли последние надежды британцев избавиться от ига поработителей. И, наверное, поэтому, думал Гай, он больше не слышит в себе зова материнской крови и ощущает себя истинным римлянином, а не потому, что в донесениях, которые он везет в Лондиний, содержатся лестные отзывы о его ратных подвигах.

Глава 19

   Надежды Агриколы на то, что легионерам одним ударом удастся подавить сопротивление северных народов, не оправдались. При известии о разгроме врага в битве на горе Гравпий на улицах римских городов устраивались празднования, но для полной и окончательной победы предстояло еще немало потрудиться. В донесениях, которые Гай вез на юг, указывалось также, что по выздоровлении он должен немедленно вернуться в действующую армию, ибо Агрикола не мог допустить, чтобы такой способный и толковый молодой офицер прозябал в Лондиний.

   Гаю было предписано посетить лагерь для военнопленных, куда поместили наиболее важных заложников, захваченных во время боя. Там находился и Синрик. Он был озлоблен, весь покрыт шрамами, но уже оправился от ран и не скрывал мрачной радости от того, что легионерам не удалось захватить Калгака, который должен был стать украшением триумфа Агриколы в Риме. И действительно, никто не знал, какая участь постигла британского предводителя. Относительно друида Бендейджида ходили слухи, что тот скрывается где-то в горах.

   – Меня захватили в плен в бою, и я не жду снисхождения, – сказал Синрик Гаю, на время позабыв о своей непримиримой ненависти. – Но если твой командующий уважает тебя, попроси его помиловать старика. Я вытащил тебя из кабаньей ямы, но жизнь твою спас он. И по-моему, ты перед ним в долгу. Ты ведь не станешь это отрицать?

   Гай не мог не согласиться со словами британца. Он был обязан Бендейджиду гораздо большим, чем предполагал Синрик, и, поскольку не было доказано, что друид сражался против Рима, Агрикола охотно позволил распространить в северных районах страны известие о том, что Бендейджид помилован и может спокойно возвращаться домой.

   Сам Гай получил разрешение поехать в отпуск лишь после того, как наместник отправился на юг, намереваясь оттуда отплыть в Рим. И вот наконец-то в конце зимы Гаю представилась возможность навестить в Деве отца и выполнить указание Юлии, данное ему несколько месяцев назад, – увидеться с Эйлан, чтобы распрощаться с ней раз и навсегда.

   Зима на севере мрачная и морозная; там беснуются лютые ветра, а ночи длинные, без начала и конца. Но и здесь, в южной части страны, воздух обжигал бодрящей прохладою, хотя на деревьях уже набухали почки. Гай был рад, что поехал в накидке на волчьем меху. В Британии даже божественный Юлий порой носил сразу по три туники, надевая их одну поверх другой, чтобы было теплее.

   Странно было ехать по непривычно мирным дорогам, не опасаясь, что на тебя нападут. Гаю казалось, что места здесь изменились до неузнаваемости, словно он отсутствовал в родном краю несколько лет. Но окрестности Девы обдувал знакомый резкий ветер, налетавший с залива; на западе над горизонтом нависали все те же угрюмые задумчивые горы, призрачные тени которых с детства тревожили его душу. Обогнув высокий вал, окружавший крепостные стены, Гай приблизился к главным воротам, которые венчал бревенчатый частокол. И ворота, и частокол лишь немного потемнели от ветра и дождя. Сам он изменился гораздо больше.

   Гай переступил порог здания претории и по выложенному мозаикой каменному полу направился к кабинету отца; его шаги звонким эхом разносились по всему коридору. При появлении Гая Валерий оторвал взгляд от документов, нахмурился и, лишь когда тот стал снимать с себя верхнюю одежду, широко улыбнулся. На шум в приемную вышел Мацеллий, и, глядя на отца, Гай понял, что прожитые месяцы наложили отпечаток не только на него.

   – Мой мальчик! Неужели это ты? А мы уж начали беспокоиться, что наместник заберет тебя с собой в Рим. Он очень благосклонно отзывался в донесениях о твоей службе на севере, юноша, очень благосклонно. – Мацеллий взял Гая за плечи, крепко прижал к себе и тут же опустил руки, не желая показаться сентиментальным.

   Но Гай почувствовал, как судорожно вцепились в него пальцы отца, словно тот не верил, что сын его вернулся, живой и невредимый. Гай не стал спрашивать, волновался ли о нем Мацеллий, – седины на голове у префекта прибавилось, и наверняка причиной тому были не пустые перебранки солдат, отдыхающих на зимних квартирах, или заботы о провианте и обмундировании для легионеров.

   – Так когда тебе возвращаться в Лондиний? Долго ли мы сможем наслаждаться твоим обществом?

   – Мне предоставили отпуск на несколько недель, отец, – выдавил улыбку Гай. – Вот я и решил некоторое время побыть дома. – Он отметил, что Мацеллий ни словом не упомянул о его женитьбе, и от этой мысли ему стало не по себе. «Старин, должно быть, понимает, что я наконец-то стал взрослым человеком!»

   Но Мацеллию вовсе незачем было заводить об этом разговор. После сражения на горе Гравпий Гай все чаще думал о предстоящем браке с Юлией как о деле решенном. Однако знакомые холмы, лежащие вокруг Девы, навеяли старые воспоминания, и сомнения вновь охватили его. По силам ли ему такое испытание, и если он не сумеет побороть внутреннее сопротивление, то как же тогда жить дальше?

   Правда, за последние месяцы Гай сделал открытие: оказывается, он все-таки честолюбив. Агрикола – великий муж, и он был прекрасным наместником, но кто знает, кого Домициан пришлет вместо него? А ведь даже Агрикола не постиг до конца всю самобытность этой земли. Старой Британии больше не существовало. И люди, ныне населяющие страну, вынуждены изменить свое мировоззрение, принять убеждения и взгляды римлян. Но разве сможет какой-нибудь галл или испанец понять местные народы? Сотворить из этой земли жемчужину империи способен лишь тот, в ком течет кровь британцев и римлян. Такой, например, как сам Гай. Нужно только предпринять верные шаги, именно теперь.

   – …пригласить кое-кого из старших офицеров поужинать с нами, – говорил Мацеллий. – Если ты, конечно, не очень утомлен.

   – Я чувствую себя превосходно, – улыбнулся Гай. – После дорог Каледонии путешествие верхом по югу страны доставило мне удовольствие.

   Мацеллий кивнул; он, словно огонь в очаге, весь светился гордостью за сына. Гай проглотил комок в горле, внезапно осознав, что никогда прежде Мацеллий не выказывал столь безоговорочного одобрения его поведению и поступкам. А ведь ему просто необходимо видеть такое вот сияние в глазах отца.


   По окончании больших празднеств Верховная Жрица обычно некоторое время проводила в уединении, восстанавливая силы после церемонии. Так всегда поступала Лианнон, женщины Лесной обители привыкли к этому, и длительное затворничество Эйлан после первого появления перед людьми в качестве Верховной Жрицы ни у кого не вызвало удивления.

   Возможно, они были несколько разочарованы, когда Эйлан, наконец-то оправившись после ритуала, по-прежнему продолжала жить уединенно и почти все время ходила с вуалью на лице, но особого удивления никто не выказывал. Большинство обитательниц Вернеметона Верховной Жрицей помнили только Лианнон, а старая женщина последние годы редко покидала свои покои, где ей постоянно прислуживали Кейлин и еще несколько избранных помощниц. Так или иначе, все понимали: новой Жрице Оракула необходимо какое-то время пожить в тишине и покое, чтобы обрести более тесную связь с богами.

   О поведении Эйлан женщины, конечно, сплетничали, но их больше занимало другое: куда подевалась Дида. Некоторые уверенно заявляли, будто бы она решила покинуть Лесную обитель, рассердившись на то, что Верховной Жрицей избрали не ее. Другие высказывали предположение, что она бежала к Синрику, который несколько раз приезжал в Вернеметон вместе с Бендейджидом.

   Но потом кто-то прослышал от дровосека о том, что в лесной хижине живет беременная женщина, и тогда для всех стала очевидной удручающая разгадка этой тайны. Дида, должно быть, забеременела, и поэтому ее услали из обители в глухую чащу, где она будет находиться до тех пор, пока не родит плод своей постыдной страсти.

   Разумеется, никто не мог сообразить, что происходит на самом деле, настолько это было немыслимо. Правда, для Диды роль Верховной Жрицы оказалась вовсе не обременительной, так как после сражения на горе Гравпий наместник, дабы избежать народных волнений, запретил любые массовые церемонии. В южных районах страны мало что слышали о разгроме каледонцев; для большинства местных жителей заготовка съестных припасов на зиму была более насущной проблемой. Праздник Самейн народ справлял каждый у себя дома, гадая на яблоках, орехах, по пламени в очаге; не было ни ярмарки, ни торжественных церемоний, ни предсказаний Оракула.

   Эйлан провела зиму в уютной хижине в чаще леса. Девушке прислуживала старая женщина, которая не знала даже ее имени. Время от времени в уединенный домик наведывалась Кейлин. У очага Эйлан соорудила маленький алтарь Богини-Матери, и, глядя на свой округлявшийся живот, она испытывала одновременно и бурную радость от того, что в ней трепещет новая жизнь, и невыносимые душевные муки, потому что не знала, удастся ли ей еще раз увидеть отца своего ребенка.

   Но мир устроен так, что зима, даже самая длинная, должна уступить дорогу весне. Эйлан порой казалось, что она до конца дней своих будет ходить с огромным животом, но приближался праздник Британии, и, значит, совсем скоро она родит. Незадолго перед торжествами ее навестила Кейлин. В те дни Эйлан из-за малейшего пустяка готова была то расплакаться, то расхохотаться, но Кейлин она так обрадовалась, что едва сдержала слезы.

   – Утром я испекла овсяный хлеб, – сказала она. – Садись, пообедай со мной… – девушка запнулась, – …если, конечно, ты не опасаешься, что моя скверна коснется тебя.

   – Ну что ты, – рассмеялась Кейлин. – Я собиралась прийти раньше, только вот снег помешал.

   – Как жизнь в Лесной обители? – спросила Эйлан. – Как там Дида управляется вместо меня? Я хочу знать все до мелочей. Здесь так скучно. Я только и делаю, что надуваюсь, словно овощ какой-то.

   – Нет-нет, – улыбнулась Кейлин. – Скорей уж фруктовое дерево, которое даст урожай весной, а не осенью. А в Вернеметоне Дида добросовестно исполняет твои обязанности, хотя у тебя это получается гораздо лучше. Обещаю тебе, что во время родов я буду здесь. Пошли за мной эту старую женщину, когда придет пора.

   – Как же я узнаю?

   Кейлин дружелюбно рассмеялась.

   – Ты ведь видела, как рожала твоя сестра. Помнишь что-нибудь?

   – Я только и помню, как к нам ввалились разбойники и ты бросала в них горящие угли, – кротко ответила Эйлан.

   Кейлин улыбнулась.

   – Думаю, ждать осталось недолго. Скорей всего, ты родишь на праздник Девы. Ты все утро работала, а такая неугомонность – первый признак того, что ребенок готов появиться на свет. И я принесла тебе подарок – венок из веточек белой березы. Это – священный талисман. Смотри, я повешу его над твоей кроватью, чтобы Богиня-Мать даровала тебе счастье и удачу. – Кейлин встала и вытащила из корзины венок. – Может быть, боги, которым поклоняются мужчины, не хотят вмешиваться в твою судьбу, но Великая Богиня оберегает и заботится о всех своих дочерях, которые находятся в таном положении, как ты. После праздника я навещу тебя. Правда, мне не очень приятно будет видеть Диду на твоем месте.

   – Зато мне очень приятно услышать твое мнение, – произнес от двери чей-то мелодичный, глубокий голос. Эти слова прозвучали язвительно и резко. – Охотно верю, что я не устраиваю тебя в роли Верховной Жрицы, но, по-моему, ты поздновато решила высказать свое недовольство!

   На пороге хижины стояла женщина, плотно укутанная в темно-синие покрывала. Эйлан от изумления широко раскрыла глаза; Кейлин покраснела от негодования.

   – Зачем ты пришла сюда?

   – А что в этом плохого? – вопросом на вопрос ответила Дида. – Верховная Жрица должна проявлять благородство и милосердие. Вот я и пришла навестить свою падшую родственницу. Все наши дражайшие сестры уже давно догадались, что лесная хижина не пустует, и сообща пришли к выводу, что здесь живу я. Так что я «вернусь» в обитель с насквозь промоченной репутацией.

   – Ты пришла сюда только для того, чтобы позлорадствовать над моим позором, Дида? – дрогнувшим голосом спросила Эйлан.

   – Как это ни странно, нет. – Дида откинула с лица вуаль. – Несмотря на все, что произошло между нами, Эйлан, я не желаю тебе зла. Не только ты одинока. О Синрике нет никаких вестей с тех пор, как он уехал на север; и сам он тоже не дает о себе знать. Его заботит только судьба Братства Воронов. Может быть, когда мы закончим разыгрывать этот спектакль, я поеду не в Эриу, а на север, стану воительницей, одной из тех женщин, что служат богине войны.

   – Не говори ерунды, – резко отозвалась Кейлин. – Воительница из тебя никудышная, а вот сказительница ты талантливая.

   Дида беспомощно пожала плечами.

   – Возможно, ты и права, но я обязана хоть как-то загладить свою вину за содействие предательским планам Арданоса.

   – Неужели ты считаешь, что это предательство? – спросила Эйлан. – Я так не думаю. Здесь, в одиночестве, мне только и остается, что размышлять, и я пришла к выводу, что все случившееся со мной – воля Владычицы. Она определила такую судьбу для своей верной жрицы, чтобы заставить меня понять: дети этой земли нуждаются в моей защите. По возвращении я буду стараться сохранить мир, а не начать войну.

   Глядя на Эйлан, Дида медленно произнесла:

   – Я никогда не хотела иметь ребенка – ни от Синрика, ни от кого другого. И все же мне кажется, что, если бы я носила под сердцем дитя Синрика, я, наверное, испытывала бы такие же чувства. – В ее глазах блеснули слезы. Она сердито смахнула их рукой. – Мне пора в обитель, а то бойкие языки насочиняют кучу всяких небылиц. Я ведь пришла, чтобы пожелать тебе удачи и счастья, но, похоже, Кейлин даже в этом меня опередила.

   Дида повернулась, опустила на лицо вуаль и, прежде чем Кейлин или Эйлан успели что-либо ответить, скрылась за дверью.


   Дни становились длиннее. На ветвях распускались почки; заросли заводей оглашали крики брачующихся лебедей. Зима еще не сдалась окончательно; в любой момент снежная вьюга могла вновь укутать землю белым покровом, но в воздухе уже пахло весной. Землепашцы готовили к работе плуги, рыбаки конопатили лодки, пастухи, несмотря на холода, все ночи напролет проводили на горных пастбищах: в это время ягнились овцы.

   Гай, погоняя коня, вслушивался в звуки пробуждающейся вокруг новой жизни и занимался подсчетом. Последний раз они с Эйлан встречались на празднике костров, и с тех пор миновало девять лун. Совсем скоро она должна родить. Случалось, что женщины умирали во время родов. Гай смотрел на растянувшуюся в небе вереницу лебедей, которые возвращались из теплых краев, и думал о том, что он непременно должен еще раз увидеться с Эйлан, независимо от тога, женится он на Юлии или нет.

   Чем выше будет его положение среди римлян, тем больше он сможет сделать для Эйлан и их ребенка. Если у них родится сын, не исключено, что Эйлан согласится отдать мальчика ему на воспитание. Ей же наверняка нельзя будет растить ребенка в Лесной обители. И это вполне вероятно, – ведь родственники его матери без каких бы то ни было возражений позволили Мацеллию взять на себя все заботы о сыне.

   Погруженный в свои мысли, Гай приближался к стенам крепости. Он не представлял, как найдет в себе силы сказать Эйлан, что не может на ней жениться, во всяком случае, пока. А вот если Юлия не подарит ему сына, тогда… Иногда Гаю казалось, что римляне чаще разводятся, чем заключают браки. Возможно, им с Эйлан удастся пожениться, когда он будет занимать достаточно прочное положение в обществе римлян; по крайней мере, он сумеет устроить карьеру своего сына. Поверит ли ему Эйлан? Простит ли его? Гай прикусил губу, думая о том, как он объяснит ей все это.

   Сердце Гая начинало учащенно колотиться при одной только мысли, что он опять увидит Эйлан, пусть даже издалека. Ему просто нужно знать, что она жива и здорова.

   Разумеется, главная трудность состояла в том, как устроить встречу с Эйлан. В конце концов он решил положиться на милость богов.

   Легат, командовавший II Вспомогательным легионом, зимой вышел в отставку, и несколько дней назад в лагерь прибыл его преемник. Гай догадывался, что отец некоторое время будет очень занят, помогая новому командующему осваиваться в лагере. Гай объявил Мацеллию, что собирается на несколько дней поехать на охоту, но префекту даже некогда было попрощаться с сыном.

   Проводы зимы местное население отмечало празднованиями в честь британской богини Бригантии. В эту пору Гай вновь проезжал мимо Девичьего Холма. Молодые мужчины, нарядившись в соломенные костюмы, носили от дома к дому изображение Владычицы и благословляли людей от Ее имени, получая за это пирожки и эль. Гай слышал, что здесь, на юге, во время праздничной церемонии к народу выходит жрица, которую называли Голосом Великой Богини, чтобы провозгласить наступление весны. Собираясь в дорогу, он прихватил с собой британский наряд. Доехав до места празднований, римлянин переоделся в лесу, который начинался сразу же за селением, и вместе с другими людьми стал ждать появления жриц. Из разговоров собравшихся он узнал, что в этом году на церемонию съехалось больше народу, чем обычно.

   – Прошлой осенью умерла Верховная Жрица, которая правила Вернеметоном многие годы, – сообщила ему одна из женщин. – И говорят, ее преемница молода и очень красива.

   – Кто она? – спросил Гай, почувствовав, как громко забилось в груди сердце.

   – Я слышала, она – внучка архидруида. Люди толкуют, что выбор пал на нее далеко не случайно. А я так скажу: традиции предков должны продолжать представители древнего рода. А кто лучше сумеет справиться с таким трудным и важным делом, чем та, чьи предки из поколения в поколение служили богам?

   «Это Эйлан!» – вздрогнул Гай. Но как такое может быть? Неужели у нее случился выкидыш? И если она действительно теперь Верховная Жрица, разве удастся ему вообще когда-либо встретиться с ней? Не в силах скрывать свое нетерпение, Гай с трудом дождался наступления темноты. Внезапно говор в толпе стих. Гай затаил дыхание, увидев, как распахнулись деревянные ворота Лесной обители и по аллее к холму направилась процессия жриц в белых одеяниях. Шествие возглавляла хрупкая женщина в ярко-алой мантии, накинутой поверх белого платья; под прозрачной вуалью поблескивали золотистые волосы. Голову ее венчал убор из горящих свечей; мелодия арф сопровождала медленную поступь жрицы. «Эйлан… – взывало сердце Гая. – Чувствуешь ли ты, что я здесь?»

   – Я пришла к вам из зимней тьмы… – заговорила жрица, и ее голос музыкой разнесся в ночи. В нем слишком много музыки, думал Гай. У Эйлан был приятный, чарующий голос, но не такой звучный. А у этой женщины был хорошо поставленный голос, как у певицы. Гай протолкался вперед, пытаясь разглядеть лицо Верховной Жрицы.

   – Я несу миру свет и благословение. Весна наступает; скоро на ветвях распустятся молодые листочки, заблагоухают радужные цветы. Пусть ваш скот дает богатый приплод, а ваши поля родят хороший урожай. Примите этот свет, дети мои. Я дарую вам свою милость.

   Верховная Жрица наклонилась. Убор из свечей сняли с ее головы и опустили перед ней на землю. Пламя осветило ее лицо, и Гай впервые за все это время рассмотрел черты жрицы. Да, это лицо являлось ему в грезах, но то была не Эйлан. Римлянин понял это сразу же, едва сияние свечей коснулось чела женщины. И тогда он вспомнил, как красиво пела Дида.

   Гай отошел в сторону. Его била дрожь. Значит, британка напутала. А вдруг Эйлан стала жертвой чьих-то злых козней?

   – Да здравствует Владычица! – кричала толпа. – Приветствуем тебя, Пресвятая Невеста! – Молодые парни, оглашая холм ликующими возгласами, зажигали от свечей факелы и выстраивались в процессию. Они понесут огонь Богини на фермы, в хижины, по очереди обходя все дома до единого. Конечно же, это Дида, и она наверняка знает, где Эйлан. Но сейчас он не мог приблизиться к ней.

   Обернувшись, Гай увидел в толпе еще одно знакомое лицо. Он позабыл про опасность.

   – Кейлин, – хриплым шепотом позвал римлянин. – Мне нужно поговорить с тобой! Будь милосердна, скажи мне, где Эйлан?

   В неярком свете Гай не мог разглядеть глаз женщины, но физически ощущал на себе ее пристальный взгляд.

   – Что ты такое болтаешь? – также шепотом отозвалась жрица. Гай почувствовал, что его крепко схватили за руку. – Пойдем. Вокруг слишком много людей. Нам нельзя здесь говорить.

   Римлянин покорно двинулся за ней. В этот момент он готов был и смерть принять как заслуженную кару. Но едва они выбрались из толпы, Гай резко остановился и повернулся к жрице.

   – Кейлин, – хриплым тихим голосом произнес он, – я знаю, Эйлан тебя очень любила. Во имя бога, которым ты дорожишь, – кто бы он ни был, – скажи, где она сейчас?

   Кейлин жестом указала на холм, где над праздничной толпой возвышалась женщина в белых одеждах.

   – Кричи, объяви всем, кто я есть на самом деле, но только не лги. – Гай впился глазами в лицо жрицы. – Никто не убедит меня в том, что та женщина – Эйлан. Я знаю, это не она. Скажи, жива ли она, здорова ли?

   Кейлин смотрела на Гая, широко раскрыв глаза, и в ее взгляде он читал удивление, гнев и страх. Затем она, шумно вздохнув, потянула его за собой, прочь от освещенного факелами круга, в центре которого стояла Дида и, воздев к небу руки, осыпала благословениями собравшийся народ. Гай нырнул за Кейлин в темноту. В горле у него застрял комок, но римлянин убеждал себя, что это от дыма.

   – Мне не следовало бы молчать. Ты заслуживаешь смерти, – наконец промолвила Кейлин. – Но я тоже люблю Эйлан, а она и так уже немало выстрадала.

   – Она жива? – надтреснутым голосом спросил Гай.

   – Да, но не твоими молитвами, – язвительно отозвалась жрица. – Арданос намеревался казнить ее, когда узнал, что ты с ней сделал! Но его уговорили пощадить Эйлан. Она все мне рассказала. Почему ты не приехал за ней? Нам сообщили, что ты женился, это правда?

   – Отец отправил меня…

   – В Лондиний, – договорила за Гая женщина. – Значит, Арданос солгал, что тебя поспешили женить на какой-то римлянке?

   – Пока еще я не женат, – ответил Гай. – Но меня откомандировали в действующую армию, и поэтому я не мог приехать раньше. Ты говоришь, Эйлан не наказали, но почему же ее нет здесь?

   Кейлин бросила на него испепеляющий взгляд, полный презрения.

   – Она только что родила тебе сына. Ты думаешь, что сразу после этого она способна выйти к людям и танцевать? – наконец произнесла жрица.

   Гай судорожно вздохнул.

   – Она жива? А ребенок? – Они отошли уже достаточно далеко от костров. Гай почти не видел лица Кейлин, но ему показалось, что суровые черты женщины смягчились.

   – Жива, но чувствует себя неважно. Роды были тяжелые. Я очень испугалась за нее. Я считаю, ты не стоишь того, чтобы умирать ради тебя, но, возможно, встреча с тобой пойдет ей на пользу. Боги свидетели, я вам не судья. Мне глубоко безразлично, как отнесся бы к этому Арданос. Иди за мной.

   Темная фигура Кейлин почти расплывалась в ночи. Они обогнули толпу и пошли по дороге, которая тянулась в противоположную сторону от Лесной обители и Девичьего Холма. Вскоре огни факелов исчезли из виду.

   – Куда ты ведешь меня? – спросил Гай.

   – Эйлан сейчас живет не в Лесной обители. Как только стал заметен живот, она переселилась в маленькую хижину, которая стоит в самой чаще леса. – С минуту помолчав, Кейлин добавила: – Я очень волнуюсь за нее. Некоторые женщины после родов впадают в отчаяние, а у Эйлан достаточно причин, чтобы чувствовать себя несчастной. Может, увидев тебя, поняв, что ты не отрекся от нее, она быстрее выздоровеет.

   – Меня предупредили, что, если я попытаюсь встретиться с Эйлан, ее сурово накажут… – стал оправдываться Гай.

   Кейлин зло фыркнула.

   – Арданос, этот гнусный деспот, конечно, рассвирепел. Он считает, что вы, римляне, только до тех пор будете защищать наших жриц, пока в вашем представлении они остаются целомудренными, как весталки. Но Эйлан избрала сама Великая Богиня, и тут он ничего не мог поделать, потому что Лианнон перед самой смертью научила, как исполнить волю богов, хотя это и обман.

   Дальше они шли молча. Через некоторое время Гай различил в черноте деревьев тускло поблескивающий огонек.

   – Вот и дом. Подожди здесь, не выходи из темноты, – прошептала ему на ухо Кейлин. – Нужно отправить из хижины старую служанку.

   Она открыла дверь и вошла.

   – Владычица благословляет тебя, Эйлан. Я хочу побыть с тобой немного. Аннис, я позабочусь о ней. А ты, наверное, хочешь посмотреть на праздник?

   Вскоре Гай увидел, как из дома вышла обмотанная платками старая женщина и направилась по тропинке к тому месту, где он стоял. Римлянин отступил в глубь деревьев. В освещенном проеме двери появилась фигура Кейлин. Она подала ему знак. С бьющимся сердцем, словно в груди у него скакал в атаку отряд конницы, Гай направился к хижине.

   – Я привела тебе гостя, Эйлан, – тихо бросила жрица в глубину золотистого сияния у себя за спиной. Гай услышал, как хлопнула дверь – Кейлин вышла на улицу охранять их покой.

   На мгновение яркий свет ослепил римлянина, но потом, присмотревшись, он разглядел узкий топчан и лежащую на нем Эйлан, а рядом – небольшой сверточек. Это, как он догадался, и был его ребенок.

   Эйлан с трудом открыла глаза. Она была благодарна Кейлин за то, что та решила навестить ее, но зачем же она привела еще кого-то? Кроме Кейлин Эйлан никого не хотелось видеть, однако она понимала, что жрица очень занята в день праздника. В Эйлан шевельнулось неосознанное любопытство, и она посмотрела на гостя.

   Перед ней, загораживая свет, стоял какой-то мужчина. Инстинктивным движением она испуганно прижала к себе ребенка; малыш писком выразил свое возмущение. Мужчина быстро шагнул к кровати, свет упал ему на лицо, и Эйлан наконец-то узнала его.

   – Гай! – воскликнула она, и из глаз ее брызнули слезы. Гай покраснел, неловко переминаясь с ноги на ногу, не в силах заставить себя встретиться с ней взглядом.

   – Меня отправили в Лондиний. Я не мог отказаться, – объяснил он. – Я давно хотел приехать к тебе.

   – Прости… – промолвила Эйлан, хотя и сама не знала, за что просит прощения. – Последнее время я плачу из-за любого пустяка.

   Гай быстро перевел взгляд на сверток.

   – Это мой сын?

   – А чей же? – отозвалась Эйлан. – Или ты думаешь, если я… – внезапно она опять расплакалась, да так сильно, что едва могла говорить, – если я отдалась тебе, значит, я готова броситься в объятия любому другому?

   – Эйлан! – По лицу Гая она видела, что подобная мысль никогда и не возникала у него в голове, но для себя не могла решить, льстит ли это ее самолюбию или она обижена. Гай нервничал, то сжимая, то разжимая кулаки. – Прошу тебя! Позволь мне взять на руки сына.

   Эйлан почувствовала, как у нее мгновенно высохли слезы, словно она и не плакала вовсе. Гай опустился на колено возле ее ложа, и Эйлан передала ребенка ему на руки. Она устремила на римлянина свой взор, впервые с момента их встречи рассмотрев его по-настоящему. Он выглядел теперь гораздо старше, возмужал: красивое, с тонкими чертами лицо огрубело – должно быть, немало тягот выпало на его долю за последнее время; глаза потемнели, словно и он тоже познал боль и страдание; на щеке – шрам, которого прежде не было. Гай осторожно прижал к себе малыша, и лицо его просветлело.

   – Мой сын… – прошептал он, пристально вглядываясь в сморщенные черты младенца, – первенец… – Даже если он женится на той римлянке, думала Эйлан, это мгновение принадлежит только ей.

   Бледно-голубые блуждающие глаза новорожденного поймали взгляд отца и, казалось, застыли на его лице. Гай крепче прижал к себе сына, как бы защищая малютку от невидимой опасности. Черты его смягчились; он забыл про все на свете и только смотрел и смотрел на мальчика, словно готов был бросить вызов всему миру, лишь бы уберечь от невзгод этого крохотного человечка, который лежал у него на руках, такой доверчивый и беспомощный. Эйлан еще ни разу не видела Гая более счастливым – даже когда они вместе лежали под сенью деревьев. Его лицо светилось любовью Бога-Отца.

   – Как ты будешь жить в этом мире, малыш? – прерывистым шепотом произнес Гай. – Как мне защитить тебя? Смогу ли я выстроить для тебя дом, где ты будешь в безопасности? – Отец и сын надолго замерли, глядя друг другу в глаза, словно вместе размышляли о будущем. Затем малыш вдруг икнул и стал сосать большой палец.

   Гай перевел взгляд на Эйлан, и, наблюдая, как он осторожно и нежно укладывает ей малютку на изгиб локтя, молодая женщина поняла, что, несмотря на измученный и бледный вид, для Гая она Богиня.

   – Ну, как тебе наш сын, дорогой? – ласково спросила Эйлан. – Я дала ему имя Гауэн, как звала тебя твоя мать.

   – Чудесный ребенок, Эйлан. – Голос у Гая дрожал. – Как мне благодарить тебя за такой великий дар?

   «Давай убежим вместе! – кричало ее сердце. – Увези нас обоих туда, где мы все сможем жить спокойно и будем свободными!» В отблесках лампы зловеще сверкнуло кольцо с печаткой на пальце у Гая, как бы напоминая Эйлан, что на этом свете нет земли, неподвластной могуществу Рима.

   – Создай мир, в котором ему не будет грозить опасность, – вторила она словам Гая. Эйлан припомнилось ее видение: в этом ребенке кровь Дракона и Орла слилась с кровью предков Мудрых; его потомки спасут Британию. Но чтобы это произошло, их сын должен выжить и стать мужчиной.

   – Порой я начинаю сомневаться, возможно ли такое вообще. – Взгляд Гая застыл, как бы устремленный в глубь своей души, и Эйлан опять заметила в его глазах мрачные тени.

   – С тех пор, как мы расстались, ты побывал в сражениях, – нежно промолвила она, – вряд ли этот шрам ты получил в Лондинии… Расскажи мне.

   – Ты слышала что-нибудь о битве на горе Гравпий? – Голос Гая зазвучал резче. – Так вот, я тоже там сражался. – Он начал рассказывать, подробно, образно. Эйлан слушала его с содроганием, преисполненная ужаса, жалости и страха.

   – Я знала, что произошло какое-то трагическое событие, – тихо промолвила она, когда Гай закончил свой рассказ. – Как-то ночью, после Лугнасада, светила полная луна, и я вдруг почувствовала, что тебе грозит опасность. Весь следующий день меня преследовали кошмары, но с наступлением ночи беспокойство улеглось. Тогда я решила, что ты, наверное, сражался в какой-то битве, но выжил, ведь тревоги я больше не испытывала! Ты – частичка моей души, любимый. И если бы ты погиб, я обязательно почувствовала бы это!

   Гай машинально взял Эйлан за руку.

   – Да, верно. Мне тоже снилось, что я лежу в твоих объятиях. Ты живешь в моем сердце, Эйлан. Оно всегда будет принадлежать только тебе. Ты – мать моего первого сына! Но… – Голос у него сорвался. – Я не могу официально признать его. Я не могу жениться на тебе! – Гай взглянул на малыша. – Не зная, что случилось с тобой, я ругал себя за то, что мы не убежали вместе, когда у нас была такая возможность. С тобой жизнь в изгнании мне не была бы в тягость, но как бы это отразилось на тебе, на нем? – Гай коснулся щеки сына. – Он такой маленький, такой хрупкий… Мне кажется, я своими руками задушил бы того, кто попытался бы его обидеть! – Он перевел взгляд на Эйлан и покраснел, как бы стыдясь своих чувств. – Ты сказала, чтобы я создал мир, в котором ему не будет грозить опасность. В данной ситуации я вижу только один способ. Но ты должна быть такой же мужественной, как римская матрона периода республики. – Ни сам Гай, ни Эйлан не удивились такому сравнению – уже не одно поколение Римом правили великие императоры, но, когда требовалось привести пример добродетели, римляне вспоминали людей, живших в эпоху республики.

   – Значит, ты собираешься жениться на своей римлянке, – проговорила Эйлан и опять заплакала.

   – У меня нет выхода! – воскликнул Гай. – Неужели ты не понимаешь? Гора Гравпий была последним оплотом британских племен. Спасение вашему народу могут принести только правители, в которых течет кровь римлян и британцев, такие, как я, например. Но добиться власти в мире римлян я смогу, лишь породнившись с семьей, которая занимает высокое положение в римском обществе. Не плачь, – взмолился Гай прерывающимся голосом. – Мне так больно видеть твои слезы, девочка моя. Подумай о нем. – Он жестом указал на спящего малыша. – Ради него мы вынесем все, что нам суждено пережить.

   «Тебе не придется страдать так, как мне, – думала Эйлан, пытаясь сдержать слезы, – ты никогда не познаешь боль того, что я уже выстрадала!»

   – Ты не будешь всю жизнь одна, обещаю тебе, – сказал Гай. – Я приеду за тобой, как только это станет возможным. И, – добавил он, пряча глаза, – ты ведь знаешь, у римлян разводы встречаются сплошь и рядом.

   – Да, я слышала об этом, – язвительно ответила Эйлан. Если женой Гая станет девушка из аристократической семьи, ее родные, конечно же, позаботятся о том, чтобы этот брак был прочным. – Какая она, твоя римлянка? Красивая?

   Гай с грустью посмотрел на нее.

   – Ты гораздо красивее, моя ненаглядная. Она маленькая и худенькая, – добавил он, – но характер у нее твердый. Иногда мне кажется, что меня безоружного выпихнули на арену сражаться с боевым слоном или с каким-нибудь хищником – я слышал, так в Риме поступают с преступниками.

   «Значит, она ни за что не отступится от него», – подумала Эйлан, но выдавила из себя улыбку.

   – Так ты… и вправду не любишь ее?

   – Родная моя, – произнес Гай, опускаясь на колени; Эйлан готова была рассмеяться, услышав в его голосе столь явное облегчение, – клянусь, я даже не взглянул бы в ее сторону, если бы ее отец не был прокуратором. С его помощью я могу стать сенатором или даже наместником Британии. Ты только представь, какие у меня тогда появятся возможности, чтобы помочь тебе и нашему сыну.

   Гай склонился над малышом, и в его глазах опять заблестел огонек решимости защитить сына от опасностей и невзгод. Потом, почувствовав на себе взгляд Эйлан, он снова поднял голову.

   Эйлан не сводила с него глаз. Гай смутился. «Кейлин права, – с горьким смирением размышляла молодая женщина, – он гоняется за несбыточной мечтой, убедив себя, что это и есть настоящая реальность. Он такой же, как все мужчины!» Что ж, тем легче ей будет объявить ему то, что она должна сказать.

   – Гай, я люблю тебя, и ты это знаешь, – начала Эйлан, – но ты должен понять, что, даже если бы ты был свободен, я не смогла бы принять твое предложение и стать твоей женой. – Она вздохнула, увидев его растерянный взгляд.

   – Я – Верховная Жрица Вернеметона, Голос Великой Богини, разве тебе об этом не сказали? В своем народе я уже достигла того положения, которого ты мечтаешь добиться среди римлян! Я рисковала жизнью, доказывая, что достойна называться Жрицей Оракула. Мне пришлось пройти через испытания, и я подвергалась не меньшей опасности, чем ты, участвуя в сражениях. Как ты не можешь отказаться от добытых в бою почестей, так и я не вправе отречься от своей победы!

   Римлянин нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное, и Эйлан, глядя на него, вдруг подумала, что в ней и Гае гораздо больше общего, чем он предполагает. Только им, пожалуй, руководит честолюбие, а она – если это, конечно, не иллюзия – исполняет волю богов.

   – В таком случае мы будем служить общей цели, хотя об этом вряд ли кто догадается, – наконец вымолвил Гай; его взгляд остановился на сыне. – И если родители этого малыша – наместник Британии и Верховная Жрица, его возможности безграничны. Кто знает, а вдруг в один прекрасный день он и сам станет императором.

   При этих словах ребенок открыл мутные глазки и равнодушно уставился на родителей. Гай вновь взял его на руки и неловко прижал к себе. Малыш недовольно зашевелился.

   – Лежи спокойно, владыка мира, – прошептал Гай, – дай мне подержать тебя немного.

   При мысли о том, что такое вот маленькое розовое существо может вырасти и стать императором, оба родителя рассмеялись.

Глава 20

   Гай возвращался в Лондиний в горько-сладостном оцепенении. Он обрел Эйлан – и потерял ее. Он был вынужден покинуть сына, которого она подарила ему, – и все же сын у него есть! По мере приближения к столице и к Юлии на него порой накатывало желание повернуть коня и помчаться к своей возлюбленной, но он понимал, что они с Эйлан не могут жить вместе. Гай вспомнил, как посуровело ее лицо, когда она объясняла ему, что значит для нее быть Верховной Жрицей. Тогда она вовсе не была похожа на ту Эйлан, которую он знал. У него внутри все холодело при мысли о том, какому риску она подвергла себя, доказывая, что достойна быть орудием богов. Она рисковала его сыном!

   Но когда они расставались, она плакала. И, говоря по совести, он тоже не смог сдержать слезы. Если Эйлан считает, что женитьба на Юлии Лицинии доставит ему удовольствие, она глубоко заблуждается. Перевалив через последний холм, Гай, глядя на греющиеся в лучах полуденного солнца черепичные крыши зданий, напомнил себе, что он поступает так только ради благополучия Эйлан и их сына.

   К дому Лициния он подъехал в сумерках. Прокуратор еще не вернулся из табулярия, но Юлия была дома. Гай нашел ее в атрии[13] на женской половине особняка. При виде жениха глаза у девушки заблестели; она показалась Гаю красивой, как никогда. Конечно, с Эйлан ее не сравнить, но ведь прекраснее Эйлан женщин нет на всем белом свете. Однако со временем Юлия, возможно, станет очень даже миловидной.

   – Так, значит, ты вернулся, Гай? – с притворной сдержанностью промолвила она.

   – Ты же видишь, что я здесь. Как же я могу утверждать, что до сих пор нахожусь на севере?

   Девушка хихикнула.

   – Ну, мне приходилось слышать, будто бы духи погибших иногда являются к тем, кого они покинули на этой земле. – Внезапно ее охватил страх, и уже отнюдь не игривым тоном она спросила: – Гай, скажи, ты просто дразнишь меня, или я в самом деле вижу тебя здесь, живым и невредимым?!

   «Какая же она еще юная», – подумал вдруг римлянин.

   – Я не призрак, – устало ответил он. С тех пор как Гай уехал отсюда, он не раз смотрел смерти в глаза и нес смерть врагам; он увидел свое будущее в глазах новорожденного сына. Раньше он был юношей. Теперь он – мужчина и научился мыслить и рассуждать, как подобает зрелому мужу. Ничего удивительного в том, что Юлия растерялась, видя, как он изменился.

   Юлия подошла к Гаю, коснулась его руки.

   – Да, это ты, живой, – произнесла она уже более ровным голосом. – Ты виделся со своей британкой? – Девушка пристально вглядывалась в его лицо.

   – Виделся… – начал Гай, подыскивая нужные слова. Он должен объяснить ей, что произошло. Юлия имеет право знать, какой у нее будет муж, если она решит вступить с ним в брак.

   Но ответить Гай не успел. Послышались неровные шаги Лициния, ковыляющего по мозаичному полу, и момент был упущен.

   – И вот ты снова здесь, мой дорогой юноша. – Гаю показалось, что Лициний искренне рад его возвращению. – Полагаю, это означает, что скоро быть свадьбе.

   – Надеюсь, что так, мой господин, – чуть помедлив, ответил Гай. Ему хотелось верить, что Юлия и прокуратор приняли его нерешительный тон за проявление скромности. Может, оно и к лучшему, думал Гай, ведь если Юлия откажется выйти за него замуж, как он сможет выполнить обязательства защищать Эйлан и их сына?

   Юлия лучезарно улыбнулась. Что ж, возможно, жить с ней в браке будет не так уж и тягостно. Перехватив взгляд жениха, девушка покраснела.

   – Пойдем, я покажу тебе мой свадебный шлейф, – предложила она. – Я вышивала его несколько месяцев. Ведь шлейф уже можно показать Гаю, правда, отец? – обратилась она к Лицинию.

   – Да, конечно, моя дорогая, но все же я уверен, тебе следовало бы довольствоваться шлейфом из льняной материи. Так одевались невесты в эпоху республики, и для тебя это тоже вполне достойный наряд, – проворчал прокуратор.

   – Ну и где теперь эта твоя республика? – дерзко возразила Юлия. – Я желаю, чтобы мой шлейф был самым великолепным из всех, какие только есть на белом свете, и, не сомневаюсь, тебе тоже этого хочется!

   Шлейф и вправду был изумительно красив – из прозрачной огненного цвета ткани, на которой Юлия золотыми нитками вышила фрукты и цветы.

   Когда девушка вышла из комнаты, Лициний отвел Гая в сторону.

   – Я назначил официальное обручение на конец месяца, до наступления дней скорби в начале марта. Твой отец не сможет присутствовать на церемонии, но в апреле, когда мои авгуры определят удачный для свадьбы день, легату недели две-три придется обходиться без его помощи. Времени, конечно, остается немного, но, думаю, мы успеем подготовиться. Иначе свадьбу можно будет справить только во второй половине июня, а моя дочь и так уже целый год ждала, пока ты искал чести и славы в сражениях с каледонцами. – Лициний ласково улыбнулся. – Если, конечно, у тебя нет возражений, мой мальчик?

   – Меня это вполне устраивает… – едва слышно отозвался Гай. Интересно, что они все стали бы делать, если бы он вдруг воспротивился? И вообще непонятно, зачем Лициний спрашивает его мнение.

   Вернулась Юлия. Она подошла к Гаю, и, заглянув ей в лицо, римлянин понял, что он никогда не решится погасить огонек доверия, который светился в этих темных глазах. Их с Эйлан любовь изначально была лишена будущего; может, ему удастся сделать счастливой хотя бы эту юную римлянку.


   В дверь лесной хижины струился солнечный свет. Недавно прошел дождь. Эйлан медленно передвигалась по комнате. Одеваясь, она инстинктивно прислушивалась к дыханию спящего ребенка. После встречи с Гаем силы стали быстрее возвращаться к ней, но при ходьбе она по-прежнему испытывала болезненные ощущения. Роды были тяжелыми, и теперь она быстро утомлялась.

   Ребенок, завернутый в старый платок, мирно спал в корзине, которая служила ему колыбелью. Эйлан на мгновение остановилась, с восхищением глядя на сына. В его личике неясно вырисовывались черты отца – форма носа, разлет бровей, – и от этого Гауэн казался ей еще прекрасней.

   Она присела на несколько минут и стала рассматривать ребенка. «Гауэн… – думала Эйлан, – мой маленький царь!» Интересно, как отнесся бы к этому Мацеллий, если предположить, что он прослышал бы о внуке? Ей хотелось взять сына на руки, но ведь нужно еще столько всего переделать, и он так спокойно спит. Малыш посапывал почти неслышно, так что Эйлан даже наклонилась, пытаясь уловить дыхание сына. Убедившись, что он дышит, она выпрямилась.

   Эйлан одевалась медленно, подолгу отдыхая, с трудом натягивая на себя очередной предмет туалета, потом расчесала и перевязала лентой длинные волосы. Обычно ей помогала Аннис, но Эйлан отослала ее в деревню за продуктами. Старая женщина не знает о том, кто ее подопечная, и ей вовсе незачем находиться в хижине, когда сюда придет Арданос. Вполне вероятно, что она догадается, какую тайну скрывает от нее Эйлан.

   Девушка повязала ленту вокруг головы по-новому, как замужняя женщина. Возможно, она будет чувствовать себя более уверенно при встрече с Арданосом, если предстанет перед ним в облике взрослой женщины, а не испуганным ребенком.

   Что нужно этому старику? Она, предполагала, что он прикажет ей возвращаться в Вернеметон, но вопреки разуму никак не могла избавиться от леденящего душу страха. А вдруг он все-таки решил отправить ее из Лесной обители?

   У нее то и дело мелькала дикая мысль убежать к Гаю, если, конечно, он еще не женился. А может быть, Маири согласится укрыть ее у себя в доме, если только отец не воспротивится. Кейлин сообщила, что Бендейджид вернулся с севера, тощий, как изголодавшийся за зиму волн и еще более озлобленный поражением. Но пока он тихо и мирно живет в доме старшей дочери, римляне вряд ли станут преследовать его.

   А как только Эйлан поправится, она наймется к кому-нибудь на ферму, чтобы прокормить себя и сына. Здоровый мальчик, всегда сможет заработать себе на жизнь. Однако лучше не говорить, кто его отец. Сама она готова выполнять любую работу по дому: она умеет искусно прясть и ткать, доить коров и сбивать сливки и масло. Эйлан была уверена, что непременно обеспечит себе и сыну безбедное существование, если ей придется уйти из обители. Вздохнув, она села на кровать, понимая, что все это ее фантазии.

   Она слышала, что римские весталки могут покинуть храм по достижении тридцати лет, но Верховную Жрицу освобождает от обязанностей только погребальный костер. Она не забыла, как отреагировал Арданос на известие о ее беременности: он намеревался приговорить ее и неродившегося ребенка к смерти. Бендейджид когда-то тоже поклялся, что задушит дочь собственными руками. Но ведь если бы ее задумали убить, она давно уже была бы мертва.

   Когда на порог хижины упала тень архидруида, Эйлан сидела в оцепенении, полная дурных предчувствий.

   – Я вижу, ты поправляешься. Рад за тебя, – бесстрастно проговорил он, глядя на Эйлан.

   – О да, я чувствую себя хорошо, дедушка.

   Арданос мрачно сдвинул брови.

   – Верно, я тебе дедушка, и всегда помни об этом!

   Он подошел к корзине, какое-то мгновение смотрел на малыша, потом взял его на руки.

   – Натворила ты дел, а мы все теперь расхлебываем. Маскарад несколько затянулся. За три дня молоко у тебя пропадет, затем ты вернешься в Лесную обитель, чтобы подготовиться к весенним церемониям. А сына твоего пристроим в какую-нибудь семью. – Он повернулся и направился к двери.

   – Стой! – закричала Эйлан. – Куда ты его несешь? – В горле болезненно засаднило. Она вспомнила, как взвыла собака, жившая на дворе в усадьбе отца, когда Бендейджид пошел на реку топить ее щенят, потому что она зачала их от соседского терьера.

   Арданос окинул Эйлан немигающим взглядом.

   – Поверь мне, лучше тебе этого не знать. Обещаю, с ним ничего не случится; о нем будут хорошо заботиться. Если ты станешь исполнять все, что велено, возможно, время от времени тебе позволят видеться с ним.

   Почему же она никогда не замечала, какая жестокая у Арданоса улыбка и какие у него длинные и острые зубы? – спрашивала себя Эйлан.

   – Ты не сделаешь этого, – заплакала она. – Я сама буду ухаживать за ним. Ты не должен отнимать его у меня. Ну, пожалуйста, прошу тебя…

   Мохнатые брови Арданоса сомкнулись над переносицей.

   – Почему вдруг для тебя это явилось такой неожиданностью? – спросил он, едва сдерживая гнев. – Или ты предполагала, что тебе позволят нянчить дитя на виду у всех жриц в Доме Девушек? Будь благоразумна.

   – Отдай мне ребенка! – закричала Эйлан. – Ты не смеешь забирать его у меня. – Она вцепилась в сверточек, который держал в руках Арданос. Малыш проснулся и пронзительно запищал.

   – Дуреха бестолковая, отпусти его.

   Ноги больше не держали Эйлан; она обхватила колени Арданоса.

   – Прошу тебя, умоляю, дедушка! Ты не сделаешь этого, – зарыдала она, – ты не можешь отнять у меня сына…

   – Это мой долг, и я исполню его, – сурово проговорил архидруид и резко шагнул вперед. Материя его плаща выскользнула из пальцев Эйлан, и она повалилась на пол. Арданос с плачущим малышом на руках скрылся за порогом хижины.

   В дверной проем лился неровный солнечный свет – безмятежный, как улыбка несмышленого младенца.


   – Чудовище! Так, значит, вот как ты решил отомстить? – Кейлин ворвалась в комнату, захлопнула за собой дверь. В гневе жрица даже не обратила внимания на то, что в доме Арданоса в римском городе есть дверь, которой можно хлопнуть. На фоне особняков, в которых жили римляне, дом Арданоса был маленьким и невзрачным; прямые отштукатуренные стены и острые углы казались непривычными британцам.

   Арданос, позабыв про трапезу, разинул от изумления рот. Кейлин, не давая ему опомниться, продолжала свою обвинительную речь, которую она тщательно продумала, пока добиралась из Вернеметона в Деву:

   – Злой, жестокий старик! Когда Лианнон умирала, я пообещала ей, что буду помогать тебе. Но я тебе не рабыня и не палач.

   Арданос попытался что-то сказать, но Кейлин остановить было невозможно.

   – Как ты мог так обойтись с Эйлан? Она же дитя твоей дочери! Говорю тебе, я не стану участвовать в этом. Верни ей ребенка или… – она перевела дух, – или я все расскажу людям, и пусть нас рассудит Великая Богиня.

   – Ты этого не сделаешь… – начал Арданос.

   – Посмотрим! – решительно отпарировала Кейлин. – Полагаю, она тебе зачем-то нужна, иначе ты давно убил бы ее, – продолжала жрица уже более спокойным голосом. – Так вот, поверь мне, если Эйлан не позволят оставить у себя ребенка, она умрет.

   – От девчонки слышать подобные глупости не удивительно, но от тебя я этого никак не ожидал, – заявил Арданос, как только у него появилась возможность вставить слово. – И не надо ничего преувеличивать. Женщины живучи.

   – Ты так думаешь? У Эйлан опять открылось кровотечение. Ты едва не потерял ее, старик. И как же ты потом собираешься осуществлять свои планы? Или ты и впрямь надеешься, что Дида охотно согласится выполнять твои указания?

   – Во имя Великой Богини, чего ты добиваешься от меня, женщина?

   – Не смей взывать к Великой Богине! Я уже не раз имела возможность убедиться, что ты ничего о Ней не знаешь, – зло отозвалась Кейлин. – Одним богам известно, за что только Лианнон любила тебя и почему верила в добродетельность твоих планов. И только ради нее я помогала тебе все это время. Но я, в отличие от Лианнон, не боюсь тебя, и тебе не удастся запугать меня – мне нечего терять. Я готова обо всем рассказать жрецам, и пусть они рассудят нас. Ты вступил в сговор с римлянами, мешаешь Верховной Жрице делать истинные предсказания – а это грязное мошенничество. Во всяком случае, жрецы будут рассуждать именно так. Вряд ли они… – Кейлин усмехнулась, – поймут, что ты это делаешь ради высоких целей.

   – Ради чего ты стараешься? Ведь Эйлан тебе не родня. – Арданос пристально смотрел на жрицу, словно для него это и впрямь было загадкой.

   Кейлин вздохнула. Она любила Лианнон, как родную мать, но в Эйлан, как теперь понимала жрица, она видела сестру или дочь, которой у нее никогда не было – и не будет, потому что у нее уже прекратились месячные кровотечения. Сама она бесплодна, но страстное желание Эйлан оставить у себя сына было ей понятно, хотя в более молодом возрасте Кейлин наверняка рассуждала бы иначе.

   – Достаточно, если ты поймешь, что не сможешь остановить меня. Поверь мне, Арданос, ведь ты пострадаешь больше, чем я. Или ты полагаешь, что у жрецов твоего Ордена не возникнет вопроса, почему ты вообще сохранил жизнь этому ребенку? Ты имеешь власть над Эйлан до тех пор, пока она знает, что ты в любую минуту можешь отнять у нее дитя; но надо мной – благодарение всем сущим богам – ты не властен.

   Архидруид, казалось, размышлял над ее словами. У Кейлин затеплилась надежда, что наконец-то ей удалось убедить его, и вдруг она осознала, что покривила душой, утверждая, будто ей нечего терять. Угрожая Эйлан, Арданос угрожал и ей.

   – Верни ей ребенка, Арданос, – вкрадчиво заговорила Кейлин. За годы, проведенные возле Лианнон, она научилась при необходимости проявлять уступчивость. – Даже если сын Эйлан останется при ней, они ведь все равно в твоей власти. Или ты считаешь, что иметь влияние на Жрицу Оракула – это такая уж малость?

   – Согласен, возможно, я проявил некоторую поспешность… – наконец промолвил архидруид. – Но то, что я сказал девчонке, истинная правда. Позволить ей жить вместе с сыном в Лесной обители – это все равно что всему миру объявить о ее грехе. Как в таком случае скрыть обман?

   Кейлин устало опустила плечи, поняв, что все-таки победила.

   – Я кое-что придумала…


   Утро того дня, на которое было назначено бракосочетание Гая с дочерью прокуратора, выдалось чистым и ясным. Гай проснулся, когда в окно уже вовсю струились лучи весеннего солнца. На стуле была разложена ослепительной белизны тога. Остановив на ней свой взгляд, Гай зажмурился. За последний год ему несколько раз приходилось надевать этот праздничный наряд, когда он сопровождал своего будущего тестя в гости и на дипломатических приемах, и, хотя Гай уже умел облачаться в тогу, в этом одеянии с тяжелыми складками он чувствовал себя не очень уютно. Агрикола хвалился, что научил сыновей британских вождей носить тогу, но Гай в этом сомневался. Его воспитали, как римлянина, но он до сих пор предпочитал носить или военную форму, или тунику и клетчатые штаны, в которых ходили местные жители.

   Гай сел на кровати, в смятении разглядывая свой свадебный наряд. Мацеллий – он приехал из Девы накануне, – спавший с ним в одной комнате, повернулся лицом к сыну и удивленно вскинул брови.

   – Для торжественных случаев могли бы изобрести более подходящий наряд, – проворчал Гай, – или хотя бы более удобный.

   – Тога – не просто одежда, – возразил Мацеллий. – Это символ. – Он тоже сел на кровати и, к удивлению Гая, который, к слову сказать, редко бывал по утрам в хорошем настроении, принялся рассказывать историю этого благородного наряда.

   И вскоре Гай начал понимать, почему римляне придают тоге такое значение. Белую тогу дозволялось носить только гражданам империи, и даже здесь, вернее, особенно здесь, на окраинных владениях Рима, тога служила знаком отличия, по которому можно было распознать, кто есть повелитель мира, а кто – слуга. Узкая пурпурная полоска на тунике Гая свидетельствовала о том, что он занимает привилегированное положение всадника. Вот почему отец и другие подобные ему так гордились своим правом облачаться в тогу, которая являлась символом благородного происхождения, и в сравнении с этим ощущение неудобства не имело никакого значения.

   Гай с великой радостью вышвырнул бы этот противный кусок материи в окно, но с его стороны подобный поступок – полнейшее безрассудство. Он теперь уже окончательно связал свою судьбу с Римом, а тога – неотъемлемая часть жизни римского общества. Хорошо хоть, что это одеяние пошито из шерсти, да и туника, которую он наденет под тогу, тоже шерстяная. В таком теплом наряде ему не страшны ни холодный апрельский ветер, ни промозглый дождь.

   Тяжело вздохнув, Гай предоставил себя заботам своего слуги-вольноотпущенника. Тот помог ему искупаться, побрил. Гай натянул тунику, сунул ноги в сандалии и, взяв со стула тогу, попробовал приладить ее на себя. Отец с неподвижным лицом наблюдал за его муками, и Гай чувствовал, что он едва сдерживает смех. После нескольких неудачных попыток Мацеллий сам принялся одевать сына. Ловко уложив складки, так, чтобы они свисали с левого плеча, он через спину протянул белое полотно сыну под правую руку и накинул конец тоги вновь на левое плечо, аккуратно расправив тяжелую ткань на груди; волнистый край шерстяной материи элегантно обвивал руку Гая.

   – Вот так нормально. – Мацеллий, отступив на несколько шагов, окинул сына снисходительным взглядом. – Расправь плечи, приосанься, так, вот теперь с тебя можно лепить статую.

   – Я и сам как статуя, – пробормотал Гай, не решаясь пошевелиться, чтобы не разрушить сооружение, построенное отцом. На этот раз Мацеллий расхохотался.

   – Не переживай. Ты ведь у нас жених, и твое волнение вполне понятно. Когда все кончится, ты почувствуешь себя гораздо лучше.

   – А ты? – внезапно спросил Гай. – Ты тоже испытывал страх, когда женился на моей матери?

   Мацеллий замер; на мгновение глаза его затуманились из-за нахлынувших воспоминаний.

   – Мое сердце ликовало от счастья, когда она пришла ко мне, и это чувство не покидало меня все время, пока мы жили вместе. Но потом она умерла… – прошептал он.

   «То же самое испытывал я, когда Эйлан лежала в моих объятиях… – с горечью подумал Гай. – Но раз уж я согласился участвовать в этом представлении, мне ничего теперь не остается, как доиграть его до конца».


   Настроение у Гая отнюдь не улучшилось, когда он увидел гаруспика[14], которого пригласили погадать жениху и невесте в день свадьбы. Прорицателем был лысый старик; череп его обтягивала красная кожа, ноги – тощие и длинные, и в лучах полуденного солнца он сам был похож на одного из тех несчастных цыплят, которых резал, чтобы по их внутренностям предсказать будущее. Глядя на него, Гай цинично подумал о том, что, какое бы предзнаменование ни выявил гаруспик в потрохах горемычной птицы, он непременно провозгласит этот день благоприятным для бракосочетания. На церемонию собрались все сановники Лондиния, и откладывать празднество было бы крайне неудобно. Тем более что несколько недель назад прокуратор советовался с авгурами, и они предложили устроить свадьбу именно в этот день.

   Атрий с утопающими в зелени колоннами был до отказа заполнен гостями. Гай приметил в толпе двух стареющих вдов с морщинистыми красновато-лиловыми лицами; за последние месяцы он несколько раз встречал этих женщин в доме Лициния. Ему показалось, что они улыбаются ему, – во всяком случае, они посылали улыбки в его сторону. Возможно, они рады за Юлию. Если бы вдовы знали, что за женишок ей достался, уж они бы, наверное, не улыбались!

   Жрец тем временем объявил, что день для свадебной церемонии выпал благоприятный, и поздравил брачующихся. Разве день, когда выходит замуж Юлия, может сулить несчастье?

   Как только убрали останки жертв, по залу пронесся шепот: в атрий под руку с отцом входила Юлия. Знаменитый огненный шлейф полностью скрывал ее фигуру и лицо. Гаю удалось разглядеть из-под него лишь нижний край белой туники. Один из секретарей Лициния развернул свиток и загундосил начертанный на нем текст брачного контракта. Почти все условия его были оговорены еще во время церемонии обручения: размер coemptio со стороны Гая; сумма денег, которую дают в приданое Юлии. Указывалось также, что она остается «на попечении» отца, официально является членом его семьи и сохраняет за собой право на владение собственным имуществом. Гаю объяснили, что в последнее время такая форма брачного контракта получила наиболее широкое распространение и это ни в коей мере не умаляет его достоинства. Одно из положений контракта гласило, что он может развестись с Юлией только в случае «вопиюще неприличного поведения» с ее стороны, что должно быть засвидетельствовано как минимум двумя замужними женщинами благородного происхождения. Если бы Гай был сейчас в состоянии смеяться, он непременно расхохотался бы: от кого угодно можно ожидать измены, но чтобы благочестивая Юлия вдруг стала вести себя недостойным образом – такое у Гая просто в голове не укладывалось. Да она и сама дала ему ясно понять, что очень хочет выйти за него замуж и вовсе не намерена компрометировать своего супруга. Уже сегодня в глазах Юлии светился победный огонек, хотя внешне она оставалась спокойной и хладнокровной.

   – Гай Мацеллий Север Силурик, у тебя нет возражений против условий оглашенного контракта? Ты согласен взять в жены эту женщину, как того требует закон? – обратился к нему отец. Гай сознавал, что взгляды всех присутствующих прикованы к нему, но, казалось, прошла целая вечность, прежде чем он заставил себя выдавить:

   – Согласен…

   – Юлия Лициния? – повернулся к девушке ее отец и повторил тот же вопрос. Юлия выразила свое согласие гораздо быстрее. Секретарь подал свиток жениху, потом невесте, чтобы молодые расписались, и затем понес документ в архив для регистрации.

   Гаю казалось, что вместе с брачным контрактом секретарь уносит его свободу, но от него и не требовалось открыто выражать радость: римская тога – одеяние степенного, серьезного гражданина. Миловидная женщина – дочь Агриколы – выступила вперед и, взяв Юлию за руку, подвела ее к жениху. От прикосновения тонких пальчиков, крепко обхвативших его ладонь, Гая пронзило чувство вины.

   Затем долго читали молитвы, обращаясь к Юноне и Юпитеру, Весте, ко всем божествам, которые считались покровителями домашнего очага и семейного благополучия. Гаю и Юлии вручили чашу с зерном и кувшин с растительным маслом, которые они опрокинули на огонь алтаря; пламя весело затрещало. Внезапно в атрий из столовой ворвались запахи приготовленных яств и, смешавшись с ароматом благовоний, разлились по помещению тошнотворным дурманом. Вскоре все отправятся пировать. Юлия откинула с лица шлейф. Гай взял пирожок, испеченный из пшеничной муки грубого помола, – он надеялся, что праздничное угощение окажется более съедобным, – разломил его и один кусочек вложил Юлии в рот. Девушка, в свою очередь, повторила процедуру, закончив ее соответствующими случаю словами, и это означало, что отныне они – законные супруги. Все основные ритуалы были исполнены, пиршество началось, и теперь Гаю оставалось только играть роль счастливого новобрачного.

   В честь своей свадьбы Юлия устроила пышный пир, а уж Лициний не поскупился, чтобы угодить дочери. Гай сидел за праздничным столом, словно в тяжелом сне, но все же отметил, что угощение было сказочно разнообразным. К нему постоянно обращались какие-то люди. Он поблагодарил за поздравления друга Лициния, который был старше прокуратора, сказав, что да, ему и впрямь повезло, ведь он нашел себе прекрасную жену. Старый сенатор наклонился к Гаю, настаивая, что тот должен непременно выслушать несколько смешных историй из детства Юлии; он знал ее с самого рождения. Неподалеку два магистрата вполголоса обсуждали предстоящую военную кампанию в Германии, которую будет возглавлять сам император.

   Рабы, бормоча под нос поздравления, расставляли перед новобрачными блюда, на которых, вопреки опасениям Гая, лежало не мясо принесенных в жертву птиц, а подрумяненные цыплята, жареная свинина и пирожки из белой пшеничной муки. Вино лилось рекой, и Гай, выпивая до дна каждый кубок, который ему подносили, вскоре пришел к выводу, что вино не такое уж и плохое. К молодым то и дело подходили гости, поздравляя Гая; ему редко случалось видеть Мацеллия таким счастливым.

   Пиршество было в самом разгаре. Гай призвал на помощь всю свою выдержку, стараясь казаться вежливым и не терять самообладания, а в глубине сознания не угасала мысль: что сказала бы Эйлан про весь этот нелепый фарс, если бы когда-нибудь узнала и смогла оценить то, чему он подверг себя ради нее и сына.

   Юлия хихикала над непристойными остротами шутов, которые развлекали гостей, хотя Гай не был уверен в том, что она понимала их истинный смысл. Без такого традиционного представления не обходилось ни одно свадебное пиршество. Оно исполнялось, как пожелание молодым народить на свет побольше детей, и шуты старались вовсю, чтобы каждый из присутствующих понял, о чем идет речь. Гай уже смотреть не мог на угощения, но продолжал делать вид, будто ест, и в сотый раз покорно соглашался с кем-то, что Юлия очень милая девушка и он – везучий человек.

   У Юлии слипались глаза; она выпила три бокала вина, и, поскольку оно было гораздо крепче, чем то, которое ежедневно подавали к столу в доме Лициния, девушка вскоре утратила присущую ей живость. Гай завидовал своей невесте: в отличие от нее он, к сожалению, все еще оставался трезвым.

   Темнело. С улицы донеслись крики. Распорядитель свадебной церемонии объявил, что пришла пора жениху и невесте торжественно прошествовать в свое жилище. Гай расплылся в глупой ухмылке. Все выглядело до нелепого смешно: в Лондинии у Мацеллия не было своего дома, и новобрачным нужно было перейти лишь в дальнее крыло особняка Лициния, но Юлия очень хотела, чтобы в этот знаменательный для нее день все обычаи строго исполнялись.

   По всей видимости, никто и не ждет, что он понесет свою невесту из зала на руках, и хорошо, подумал Гай. Он был не совсем трезв и боялся натолкнуться на какую-нибудь старуху или хромого пса. С показной грубостью схватив Юлию за руку, он потащил ее за собой.

   Распорядитель церемонии вручил Гаю сумку, наполненную грецкими орехами с позолоченной скорлупой и мелкими медными монетами, чтобы жених раздал их толпившимся у дома нищим, которые неизменно приходили на свадьбы в надежде поживиться за счет щедрости новобрачных. Юлия держала в руках сумку огненного цвета, как и ее шлейф, в которой тоже лежали монеты и орехи. Молодых усадили на паланкин, и торжественное шествие двинулось от дома Лициния. Впереди шли флейтисты и певцы, вокруг паланкина несли факелы. По широкой улице процессия проследовала к форуму, миновала дворец наместника и табулярий и снова вернулась к дому Лициния со стороны недавно отстроенного крыла, которое приготовили для новобрачных. Гай с трудом сдерживал себя, чтобы не рассмеяться. Он разбросал монеты; в ответ слышалось благословение толпы. Еще немного, и представление будет окончено…

   К дверному проему поднесли сделанный из боярышника факел. Неровное пламя осветило внутреннее помещение, изгоняя из него тени злых духов. Если б огонь факела мог развеять воспоминания, подумал Гай. На улице было прохладно, и он уже немного протрезвел. Кто-то подал Юлии чашу с растительным маслом. Она смазала дверные косяки и украсила их белыми шерстяными лентами.

   Стареющие вдовы поцеловали Юлию, пожелав ей счастья, потом повернулись к Гаю и, помедлив с секунду, поцеловали и его тоже, тем самым положив начало неиссякаемому потоку объятий, поцелуев и поздравлений новобрачным. Мацеллий, немного захмелевший, – Гай впервые видел отца пьяным, – обнял молодых. Лициний поцеловал Юлию и Гая, сказав, что свадьба прошла замечательно.

   Гай подхватил на руки свою юную жену, снова изумившись, какая она легкая и хрупкая, и, переступив порог, захлопнул за собой дверь.

   В воздухе витал аромат благовоний и душистых цветов, повсюду расставленных Юлией, но он не заглушал запаха краски, который еще не успел выветриться после недавнего ремонта. Девушка стояла перед ним, и с нежностью, которой он и сам не ожидал от себя, Гай снял с нее шлейф. Венок, украшавший ее головку, уже утратил свежесть.

   Наряжая Юлию для свадебной церемонии, служанка собрала ей волосы в шесть локонов и аккуратно уложила их; теперь же они растрепались, обрамляя шею небрежными прядями. Юлия выглядела совсем юной. Невозможно было поверить, что эта девочка – его жена. Но сказать Гай ничего не успел. Юлия направилась к алтарю, расположенному в центре атрия в покоях новобрачных, и, дойдя до него, остановилась, глядя на Гая. Он последовал за ней.

   Натянув на голову край тоги, Гай отсалютовал маленьким терракотовым статуэткам, которые изображали богов-покровителей брака.

   – Прими эту воду и огонь, жена моя и жрица моего дома… – хрипло проговорил Гай. Он омыл ее ладони водой и протянул полотенце. Юлия вытерла руки. Затем Гай подал ей тонкую восковую свечу, чтобы она зажгла огонь.

   – Да не покинет нас благословение богов на брачном ложе и за семейным столом, и да помогут они мне родить тебе много сыновей, – ответила ему Юлия.

   Брачное ложе находилось у стены. Гай подвел Юлию к кровати и принялся развязывать сложный узел на поясе ее шерстяной туники. Должно быть, немало женихов, думал Гай, в угаре страсти теряли терпение и просто-напросто разрезали пояс. Наконец-то и сам он может выпутаться из складок тоги.

   Юлия лежала на широкой кровати, до подбородка натянув одеяло, и наблюдала за Гаем. Утром вдовам торжественно предъявят окровавленные простыни – свидетельство того, что брак состоялся, но Гаю присутствовать при этом необязательно. Кроме того, он был уверен, что Юлия – практичная всегда и во всем – заранее приготовила маленький мешочек с кровью цыпленка, на тот случай, если Гай будет слишком пьян и не сможет должным образом исполнить свои супружеские обязанности. Ему говорили, что на это сообразительности хватает почти у всех невест.

   Но Гай, хотя и не совсем трезвый, все же сумел настроить себя на нужный лад, и, если в его слишком уж расчетливых и точных движениях не чувствовалось страсти, он, по крайней мере, был нежен со своей женой, а юная и невинная Юлия большего и не ожидала.

Глава 21

   Эйлан вернулась в Вернеметон лишь в марте. Потрясенная тем, что у нее отобрали сына, она опять слегла, и, хотя Кейлин пообещала, что очень скоро вернет ей ребенка, она еще долго болела. Выплакав свое горе, Эйлан, по здравом размышлении, пришла к выводу, что перемены неизбежны, и, даже когда сына вернут, он все равно больше не будет принадлежать ей.

   Через несколько дней груди болеть перестали. Она знала, что отныне ее ребенка будет кормить другая женщина. Другая женщина будет по ночам качать его на руках, успокаивая и стирая пузырящиеся слюни. Другая женщина будет испытывать райское блаженство, купая это упругое маленькое тельце, и, склонившись над колыбелью, убаюкивать малыша ласковыми песнями, которые когда-то пела ей мать. Это счастье достанется другой, не Эйлан. Она не может позволить себе – не имеет права – ухаживать за сыном, как родная мать, иначе все, ради чего она столько выстрадала, будет для нее потеряно навсегда.

   Чтобы скрыть предстоящие перемещения, обитательницам святилища объявили, что Верховная Жрица заболела, и в одну из ночей Эйлан привезли в Лесную обитель, а Дида исчезла. Как и было обещано, ее послали в Эриу обучаться искусству бардов. Предполагалось, что ко времени возвращения Диды все позабудут, что когда-то в Вернеметоне жили две очень похожие друг на друга девушки. Синрик все еще находился в тюрьме, так что Дида не могла отправиться к нему, даже если бы очень того желала. В конце концов Дида смирилась с тем, что поедет учиться пению и игре на арфе в страну, не затронутую влиянием Рима.

   Лишь вновь приступив к исполнению обязанностей Верховной Жрицы, Эйлан по-настоящему осознала, что отныне ей придется почти все время проводить в одиночестве. Причиной тому отчасти было затворничество Диды, которая старалась не показываться на глаза жрицам, чтобы обман не раскрылся. Кроме того, Эйлан теперь занимала высочайшее положение в Лесной обители. Воспользовавшись своим правом владычицы Вернеметона, она назначила Кейлин, Эйлид, Миллин и юную Сенару своими ближайшими помощницами, а с остальными жрицами встречалась главным образом во время церемоний.

   В прошлом Лесная обитель иногда давала приют женщинам и детям (так произошло с Сенарой). Поэтому обитательницы Вернеметона не очень удивились, узнав, что в домике для посетителей неподалеку от сараев, где хранились травы, поселилась молодая женщина по имени Лия, к которой архидруид привез грудного ребенка, чтобы она кормила и нянчила его, – случай несколько необычный, но в истории Лесной обители не первый. И даже когда Кейлин стала частенько приносить младенца к Верховной Жрице, никто не обратил на это особого внимания. Кейлин всем объяснила, что Эйлан нравится возиться с малышом.

   Эйлан очень обрадовалась, увидев сына после разлуки, но потом часто плакала. Ей казалось, что теперь Лия с большим правом может считаться матерью Гауэна, чем она сама. И все же Эйлан была изумлена, что Арданос, хотя и вынужденно, сдержал свое слово. Она нередко задавалась вопросом, как Кейлин удалось уговорить архидруида, но спрашивать не решалась.

   Жрицы, конечно, сплетничали по поводу ее привязанности к младенцу. Но Кейлин предусмотрительно поведала старой Латис – под строжайшим секретом, – что этот ребенок – сын сестры Эйлан Маири, а кто его отец – неизвестно, и привезли малыша в обитель потому, что Маири собирается снова выйти замуж. Как и ожидалось, через неделю об этом знали все в Вернеметоне. Правда, некоторые продолжали верить, что мать ребенка – Дида, но Эйлан не подозревал никто. И вскоре почти все женщины обители прониклись к малышу любовью.

   Эйлан мучилась угрызениями совести из-за того, что по ее вине доброго имени лишилась Маири и была загублена репутация Диды, с которой они выросли, как родные сестры. Но ведь они же сами, хотя и неохотно, согласились пожертвовать своей честью. Гораздо сильнее Эйлан страдала от того, что не могла официально признать своего ребенка. Но это было исключено – она не имела права так поступить – и, по мере того как недели сменяли одна другую, покаяние становилось все более невозможным.

   Внешне жизнь понемногу наладилась, однако это было тревожное спокойствие, и Эйлан казалось, что время тянется невероятно медленно. Из Девы приехал Арданос и с едва скрываемым злорадством доложил, что в Лондинии сын Мацеллия женился на дочери прокуратора. Эйлан ожидала этого известия, но все равно, услышав его, расплакалась, хотя в присутствии Арданоса ей удалось сдержать слезы.

   Она убеждала себя, что они с Гаем приняли верное решение, и все же никак не могла избавиться от мыслей о женщине, которую считала своей соперницей. Красива ли она? Говорит ли Гай жене, что любит ее, хотя бы иногда? Эйлан – мать его первого сына; наверное, это кое-что значит? А может, он уже и думать о ней забыл? А если это и так, как она узнает?

   Но время шло – так было и будет всегда, к каким бы уловкам ни прибегали люди, чтобы отрешиться от его неумолимого движения. Приближался Белтейн, где Эйлан опять должна была выступать перед народом от имени Великой Богини.

   Она думала, что разрешила все свои сомнения, став Верховной Жрицей, но в канун праздника костров они снова растревожили ей душу. Наверное, потому, что теперь у нее есть сын. По ночам Эйлан представлялось, что на этот раз ей не удастся избежать наказания за совершенный грех, хотя днем, по разумном размышлении, становилось ясно, что если уж она не погибла во время испытаний, вряд ли теперь Великая Богиня сочтет себя оскорбленной. Если могучий дух, который она ощущала в себе тогда, был просто обманом чувств, значит, она напрасно отказалась от Гая. Но если Арданос не верит в существование Великой Богини и тем не менее служит Ей, значит, святотатство совершает он. Если Эйлан намерена и далее исполнять роль Жрицы Оракула, она должна узнать наверняка, что есть ложь: толкования архидруида или сама Великая Богиня.

   Готовя себя к церемонии, совершая обряд очищения, Эйлан вдруг подумала, что весь ритуал, наверное, выглядел бы более убедительным и волнующим, если бы она стала пить из золотой чаши на глазах у собравшегося на праздник народа. Она решила, что при первой же встрече поговорит об этом с Арданосом. Архидруид, казалось, был удивлен тем, что его внучка способна размышлять о ритуале, но охотно согласился на ее предложение.

   На этот раз Эйлан сама приготовила снадобье, которое собиралась выпить во время церемонии, при этом несколько изменив состав настоя; травы, стимулировавшие способность к ясновидению, она оставила, а те, что лишали ее возможности управлять своими чувствами и ощущениями, мешать в напиток не стала. Поэтому во время ритуала Эйлан абсолютно ясно слышала и сознавала, какая глубокая тишина опустилась на толпу при ее появлении. Она ощущала благоговение людей, замерших в ожидании чуда. Это ее не удивило: реакция народа была вполне объяснима. Эйлан понимала, что ее красота производит на людей гораздо более сильное впечатление, чем увядающее очарование Лианнон. Но ведь когда-то и Лианнон была молода и прекрасна. Неужели вся эта церемония не более чем представление, придуманное жрецами, и главный его организатор – ее дед? Но Эйлан была уверена, что, когда она сидела на табурете Жрицы Оракула во время испытания, дух, говоривший ее устами, существовал на самом деле.

   Она осушила чашу и тут же почувствовала знакомое головокружение – она погружалась в транс. Помня, как действовало на нее зелье прежде, Эйлан опустилась на стул, полуприкрыв веки, чтобы Арданос не видел ее осознанный взгляд. И на этот раз, внимая заклинаниям архидруида, она отчетливо слышала, как он вкрапляет в свою напевную речь вполне конкретные указания. Было ясно, чего он от нее добивается – и зачем.

   Теперь Эйлан понимала, почему Арданос хотел, чтобы Жрицей Оракула стала священнослужительница, которая была готова исполнять свою роль, не ожидая вдохновения свыше. Она слышала, как он говорил однажды, что влияние римской цивилизации сулит британцам большие выгоды. Нечто подобное Арданос утверждал и в тот вечер в доме отца, когда она еще не знала, кто такой Гай. Что ж, по крайней мере никто не может обвинить архидруида в непоследовательности.

   Во время встречи с Гаем в лесной хижине Эйлан узнала много нового и решила, что Арданос прав, – учитывая сложившуюся в стране обстановку. Направляемый мудрой рукой, Оракул может стать могущественным орудием для достижения мира в Британии. Пока Арданос занимает пост архидруида и проводит разумную политику, возможно, их деяния не такой уж великий грех. Но если Эйлан не намерена быть просто слепым орудием в руках Арданоса, она должна понимать, что происходит в мире, лежащем за стенами обители. Вообще-то влияние Верховной Жрицы Вернеметона отнюдь не ограничивалось провозглашением предсказаний. Зная теперь, к чему стремится архидруид, Эйлан обязана была решать, помогать ему или нет и до какой степени.

   Эйлан была уверена, что во время испытаний она говорила не от имени своего «я», затерявшегося где-то в глубине сознания; ее устами вещал нений дух. Но ведь никто из смертных не в состоянии нести в себе могущество Богини. Небесный дух, вселяясь в телесную оболочку, становится не только осязаемым для человека, он также перенимает определенные недостатки этого тела; ему приходится выражать себя через материю, которой он овладел.

   «Великая Богиня, помоги мне! – кричала душа Эйлан. – Если Ты – не обман моих чувств, если Ты и впрямь существуешь, Владычица, научи, как исполнить Твою волю!»

   Арданос закончил читать заклинания, но тишина, нависшая над толпой, которая замерла в ожидании чуда, все сильнее и сильнее давила на нее. В костры бросили священные травы, и, как только вверх взметнулись клубы дыма, Эйлан почувствовала, что все ее существо заполняет некая могучая сила.

   «Владычица, я отдаюсь на милость Твою». Вздохнув, Эйлан расслабилась, перестав контролировать свое сознание, и тут же с радостным восторгом ощутила, будто погрузилась в чьи-то нежные объятия. И тем не менее она знала, что сидит на табурете прямо, и Та, чей дух вселился сейчас в ее тело, улыбается Арданосу ослепительной улыбкой.

   «Дедушка, – шептала про себя Эйлан, – будь осторожен! Неужели ты не видишь, Кто перед тобой?» Но Арданос, повернувшись к толпе, стал призывать Великую Богиню; собравшиеся хором вторили ему. Эйлан поняла, что архидруид ни о чем не догадывается. Тогда она, отключившись от того, что происходило вокруг, обратилась к силам, заполнившим ее существо: «Великая Богиня, прояви милосердие! – молила ее душа. – Он старается для людей. Надели его мудростью, подскажи верный путь – ради нас всех!»

   И Эйлан показалось, что тишину ее убежища нарушил чей-то голос:

   «Дочь моя, я радею о всех детях своих, дате когда они ссорятся. Так было во все времена, не только теперь, в пору твоей жизни. Мой свет, возможно, кажется вам ночью; ваша зима – начало Моей весны. Готова ли ты поверить в это во имя грядущего блага?»

   «Я верю, только не оставляй меня, ведь Ты – все, что я имею», – ответила Эйлан и вновь услышала тот же голос:

   «Как же Я могу покинуть тебя? Разве ты не знаешь, что Я люблю тебя так же сильно, как ты любишь свое дитя?»

   Эйлан ощутила, как Владычица окутывает ее своей любовью, и погрузилась в нее, словно в объятия матери. Арданос задавал вопросы, но его голос доносился откуда-то издалека. Эйлан вспомнила его наставления, но сейчас они не имели значения – она получила откровения богов. Эйлан сознавала, что произносит в ответ, и на этот раз говорила на языке британцев, и все же устами ее вещала какая-то незнакомая Эйлан.

   Ее спрашивали и спрашивали – она потеряла счет времени. Вернее, время как бы остановилось. Но, услышав свое имя, Эйлан поняла, что возвращается в реальный мир. Она застонала, пытаясь отвернуться от этого мира. Зачем ей возвращаться? Ее чем-то обмахивали, холодный воздух коснулся чела, на лицо и руки упали капли воды. Это было реальное ощущение, и она не могла сопротивляться. Ее опять втащили в собственную телесную оболочку.

   Она вздрогнула, прерывисто вздохнула – и вновь стала прежней Эйлан. Широко раскрыв глаза, она с изумлением смотрела на стоявших вокруг людей. Они взирали на нее с благоговением.

   Арданос обращался к собравшимся с прощальной речью, наставляя их жить в мире и согласии. Он удовлетворенно улыбался, и Эйлан его улыбка показалась несколько самодовольной.

   «Он ничего не понял, – подумала она. – Он считает, что я исполнила его волю…» Раз архидруид не видит могущества Великой Богини, которой, по его словам, он служит, она не станет раскрывать ему глаза. Она может лишь верить: Владычица знает, что делает, и не оставит их своей милостью.


   Первые месяцы после свадьбы Гай провел в упорной борьбе с самим собой, пытаясь избавиться от чувства, что их с Юлией брак основан на лжи. Он подозревал, что Юлии просто нравится быть замужем, но она вовсе не очарована своим супругом. Однако его юная жена всегда была весела и нежна с ним, и, поскольку Гай старался относиться к ней с вниманием и заботой, она, по-видимому, была удовлетворена его обществом. Гаю оставалось только благодарить богов за то, что по своей наивности или просто из-за неспособности испытывать глубокие чувства Юлия даже не догадывалась, что отношения между мужчиной и женщиной – это нечто неизмеримо большее.

   Лициний считал, что молодожены первый год после свадьбы должны обязательно жить вместе, поэтому он устроил Гая на должность эдила[15], ведающего правительственными зданиями Лондиния. Для продвижения по служебной лестнице Гаю нужно было приобрести опыт государственной службы. Поначалу Гай стал возражать, говорил, что никогда не занимался подобной работой; ему казалось, что тесть подыскал для него должность эдила только для того, чтобы Юлия не уезжала из отчего дома и продолжала вести хозяйство. У Гая был целый штат сотрудников из рабов и вольноотпущенников, и они прекрасно справлялись со своими обязанностями, но для урегулирования вопросов с государственными чиновниками нужен был человек с высоким общественным положением, каковая роль и отводилась Гаю. Детство его прошло в лагере легионеров; ему нередко доводилось наблюдать, как отец решает проблемы повседневной жизни большой крепости. Как выяснилось, это стало для него неплохой школой, и Гай вскоре понял, что вполне справляется со своей новой работой.

   – Радуйся, юноша, что у вас с Юлией пока есть возможность пожить вместе, – говаривал Лициний, похлопывая его по плечу. – В будущем вам часто придется разлучаться, особенно если тебя откомандируют в Данию или еще в какое-нибудь место на дальних границах империи. – Они оба знали: чтобы добиться высоких постов, нужно послужить в самых разных уголках империи; должности прокуратора, префекта лагеря и другие посты в провинциях, на которых люди бессменно служили по многу лет, доставались чиновникам в качестве награды лишь в конце карьеры.

   В жизни Гая наступал решающий период. Для молодого человека это были самые ответственные годы: от того, как он зарекомендует себя, какие заведет связи, зависело его дальнейшее продвижение по службе. Скоро Гаю необходимо будет отправиться на некоторое время в Рим, и ему почему-то очень хотелось съездить туда. А пока он добросовестно старался понять, как работает государственный механизм в Лондинии, который становился очень похожим на столицу империи.

   Недели, месяцы летели быстро, гораздо быстрее, чем он ожидал. Прошел год. Время от времени из Рима поступали тревожные известия. Император, и прежде обладавший огромной властью, приказал, чтобы его избрали консулом на десятилетний срок и пожизненным цензором. Патриции угрюмо рассуждали о том, что он хочет подчинить себе сенат, но действий никаких не предпринимали, так как военных император вполне устраивал: недавно он на треть повысил им жалованье. Будучи офицером, Гай, разумеется, не имел возражений против такого шага со стороны императора, но он понимал, к чему стремится Домициан. Он еще более, чем его предшественники, был склонен рассматривать демократические институты Рима, которых и так уже оставалось немного, как устаревшие; и конечно же, они мешали ему.

   Спустя несколько месяцев после свадьбы Лициний нанял репетитора – главным образом, для Юлии, как он объяснил, чтобы она научилась говорить по-гречески и более грамотно на латыни. Но Гаю, к его великому неудовольствию, тоже пришлось посещать занятия.

   – Знание греческого языка непременно пригодится тебе в Риме, если ты поедешь туда, и латинский следует подчистить. Ты должен говорить, как аристократ, – заявил Лициний.

   Уязвленный, Гай воспротивился. Мацеллий считал своим долгом дать сыну образование, и учителя у Гая появились уже в раннем детстве. На латыни он изъяснялся столь же бегло, как и на кельтском языке, который узнал от матери.

   – Мне вполне хватает народной латыни, – возразил он.

   – Да, конечно, в армейском лагере от тебя большего и не ждут, – вступила в спор Юлия, – но, поверь мне, выступая в сенате, лучше говорить на кельтском языке, чем на этом вульгарном диалекте, который изобрели в Деве.

   Гай хотел было ответить, что он говорит на латыни не хуже Мацеллия, но ведь его отцу не случалось выступать в сенате. Да и, пожалуй, вовсе не плохо знать язык, которым владеют образованные люди всего мира, – каковым был и останется греческий. Но занятия вскоре прекратились. В конце лета Юлия забеременела; она почти постоянно испытывала недомогание и тошноту, и от услуг репетитора пришлось отказаться.

   Правда, Гай к этому времени уже кое-чему научился и использовал любую возможность, чтобы поговорить на греческом языке с рабами-греками, служившими в доме, включая Харис, горничную Юлии, которая родилась на острове Митилена, где жил сам Аполлон. В штате служащих Гая работал вольноотпущенник, приехавший в Британию еще с бывшим наместником, у которого он служил секретарем. Радуясь возможности заработать несколько сестерций, он учил Гая правильному латинскому произношению и заставлял его переписывать речи Цицерона, чтобы тот усвоил грамотный стиль.

   Гай занимался усердно, намереваясь намного обогнать в познаниях Юлию к тому времени, когда она родит и снова будет в состоянии продолжить занятия, если, конечно, такое время вообще настанет.

   Прошла зима. Незадолго до первой годовщины их свадьбы самочувствие Юлии улучшилось, и она не стала возражать, когда Лициний предложил Гаю съездить поохотиться на кабанов в лесах к северу от Лондиния, сопровождая богатого сенатора, который занимался торговлей вином и утверждал, что пустился в это опасное путешествие только для того, чтобы поохотиться. Лициний был невысокого мнения об охотничьих способностях сенатора, но не мог не согласиться с тем, что тот обладает немалой политической властью, и поэтому решил польстить самолюбию гостя, отправив своего зятя сопровождать его на охоте.

   Юлия не только не обиделась из-за того, что Гай уезжает, но даже испытала некоторое облегчение. Как и большинство мужчин, Гай, похоже, считал: если человеку плохо, он обязан ему как-то помочь. А поскольку помочь Юлии он ничем не мог и, более того, страдала она из-за него, Гай нервничал и постоянно раздражался при малейшем упоминании о том, что ей нездоровится и это ее беспокоит. Реакция отца была ничем не лучше, а изливать свою боль перед рабами ей не позволяла гордость.

   Утром того дня, когда Гай уехал на охоту, Юлия отправилась в храм Юноны. Служанка Харис недовольно ворчала из-за того, что всю дорогу они шли пешком. Но хотя Юлия и в самом деле стала неуклюжей, она была уверена, что трястись в коляске или в паланкине еще хуже: ее опять замучает тошнота.

   Евнух, впустивший Юлию в храм, предупредил, что жрица занята и ей придется подождать. Юлия не расстроилась. Ходьба по пыльной улице утомила ее, глаза устали от яркого света. А в храме было сумрачно и прохладно. Она с благодарностью опустилась на скамью, устремив взор на раскрашенную статую.

   «Заступница Деа… – молилась она, – я не знала, что это так тяжело. Рабы, когда думают, что я не слышу, болтают про женщин, которые умерли во время родов. Я не боюсь смерти, Богиня, но вдруг умрет мое дитя? А что, если у меня получится так же, как у моей матери? Ведь из всех ее детей выжила только я одна, – все остальные умерли во младенчестве. Мой отец – важный государственный чиновник, Гай – воин. Все, что я могу сделать для них, – это родить законного наследника. – Юлия опустила на лицо вуаль, чтобы никто не видел ее слез. – Помоги мне родить здорового сына… Прошу Тебя, Богиня, умоляю, помоги!»

   Евнух тронул ее за плечо. Юлия вздрогнула от неожиданности и, отерев слезы, последовала за ним в соседний зал, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в пояснице.

   Верховной жрицей храма Юноны была женщина средних лет. Лицо ее – и истинный возраст – скрывал слой краски. Она оценивающе смерила холодным взглядом наряд и драгоценности Юлии, однако поприветствовала молодую женщину с показным радушием. Юлия насторожилась.

   – Ты скоро должна родить и поэтому тревожишься. – Жрица похлопала Юлию по руке. – Это твой первый ребенок. Вполне естественно, что ты напугана…

   Юлия чуть отступила назад, подозрительно глядя на священнослужительницу. Неужели эта женщина не понимает, что она боится не за себя?

   – Я хочу сына, – начала Юлия и закашлялась от резкого запаха благовоний, исходившего от жрицы, так как та придвинулась к ней ближе.

   – Ну конечно. Сделай приношение, и Богиня поможет тебе.

   – Какое животное нужно принести в дар?

   – Видишь ли, дорогая… – Женщина взглянула на кольца, которые были на Юлии. – Вообще-то таких приношений у нас достаточно. Но недалеко от набережной строится роскошный храм в честь богини Исиды, и будет очень печально, если Юнона окажется по сравнению с ней бедной родственницей. Богиня непременно поможет тебе, если ты сделаешь щедрое пожертвование Ее святилищу.

   Юлия, бросив на женщину пристальный взгляд, тяжело поднялась на ноги, – ей все стало ясно.

   – Да, конечно, – сухо ответила она. – Мне пора идти. Благодарю тебя за добрый совет.

   Юлия резко развернулась – жаль, что она не очень высокая, тогда ее гордая поступь произвела бы более сильное впечатление – и медленно прошествовала из зала. Жрица глядела ей вслед, раскрыв рот от изумления. Переступив порог, Юлия почувствовала, что боль усиливается, словно кинжал вонзился в поясницу. На мгновение у нее перехватило дыхание.

   – Госпожа моя… – кинулась к ней Харис.

   – Иди поищи носилки, – приказала Юлия, прислонившись к колонне. – Пожалуй, пешком я домой не дойду.


   Гай вернулся в Лондиний поздно вечером, обеспечив желанный охотничий трофей для высокопоставленного гостя. Он утомился за день в обществе сенатора и, расставаясь с ним, испытывал немалое облегчение. В доме царил хаос: в его отсутствие у Юлии преждевременно начались схватки, и, пока он охотился, она родила ему дочь. Лициний сообщил, что это произошло час или два назад и что Юлия теперь спит.

   – Сейчас самое время выпить за здоровье твоего первого ребенка, – сказал Лициний, протягивая зятю пыльную глиняную бутыль с греческой печатью. Сам он уже был навеселе, и Гай понял, что тесть начал праздновать рождение внучки, не дожидаясь его возвращения. – Я так признателен тебе за этот великий дар, – проговорил Лициний чуть заплетающимся языком. – Я давно мечтал стать дедушкой и вовсе не расстроен, что ваш первый ребенок – девочка. Юлия дороже мне сорока сыновей, и благодаря ей ты вошел в нашу семью. Не сомневаюсь, в следующий раз у вас обязательно родится сын.

   – Надеюсь, так и будет, – ответил Гай. Если Юлия не сможет родить мальчика, он тут ни при чем, – ведь у него уже есть сын.

   – Это вино хранится со дня рождения Юлии. Я припрятал его, чтобы откупорить бутыль по случаю рождения моего первого внука, – объяснил Лициний, вытаскивая пробку. – Выпей со мной, сын; только не доливай слишком много воды, а то испортишь.

   Гай еще не ужинал и с большим удовольствием выпил бы кружку эля, закусив бобами или куском жареной дичи, но в доме царил такой беспорядок, что рассчитывать можно было в лучшем случае на ломтик холодного мяса с хлебом, и то, если ему посчастливится найти кого-нибудь из слуг. Смирившись с мыслью, что спать придется лечь с хмельной головой, Гай покорно согласился составить тестю компанию.

   – За твою дочь, – провозгласил Лициний. – Пусть она станет тебе такой же хорошей дочерью, как моя Юлия.

   Гай осушил кубок, и тогда старик предложил тост за его сына. От неожиданности Гай поперхнулся и изумленно заморгал.

   – В следующем году у вас непременно родится сын, – добавил Лициний.

   – Ну да, конечно.

   Но, поднося к губам кубок, Гай думал об Эйлан и о сыне, которого она ему родила. Сейчас мальчику уже год. Должно быть, ходить научился. Интересно, темный пушок, покрывавший его головку, так и остался темным или посветлел, приобрел золотистый оттенок?

   Потом они, разумеется, выпили за Юлию, и, если бы в этот момент к ним не подошла служанка, объявив, что Гай может пройти к жене, он вскоре окончательно захмелел бы. Радуясь возможности покинуть застолье, Гай последовал за женщиной в спальню.

   Юлия, лежа на кровати, казалась совсем маленькой; в лице – ни кровинки. В руках она заботливо держала крошечного, завернутого в пеленки ребенка.

   Она взглянула на мужа и расплакалась.

   – Прости. Я так хотела подарить тебе сына. Я была уверена…

   Умиротворенный сознанием того, что далеко на западе у него уже есть сын, которого родила ему Эйлан, Гай наклонился и великодушно поцеловал жену.

   – Не плачь, – сказал он. – В следующий раз, если будет на то воля богов, у нас обязательно родится сын.

   – Значит, ты признаешь ее?

   Рабыня подняла с кровати сверточек и протянула его Гаю. Все, кто был в комнате, выжидающе смотрели на молодого отца. Поняв, хотя и не сразу, что от него требуется, Гай довольно неловко взял ребенка на руки. Вглядываясь в сморщенное личико, он надеялся вновь ощутить ту нежность, которая нахлынула на него, когда он впервые прижал к себе сына. Но сейчас, кроме изумления, он ничего не испытывал: ему казалось невероятным, что такое вот крохотное существо и впрямь может шевелиться и дышать. Гай вздохнул.

   – Именем моих предков я объявляю, что это – моя дочь, – громко произнес он. – Звать ее будут Мацеллия Северина.


   Сразу же после Белтейна Бендейджид попросил аудиенции у владычицы Вернеметона. Эйлан уже освоилась с ролью Верховной Жрицы, но все же странно было сознавать, что ее родной отец, влиятельный друид, испрашивает позволения нанести ей визит. Однако она направила ему официальный ответ, уведомив, что будет рада принять его, и, когда после обеда Бендейджид появился в ее жилище, Эйлан постаралась оказать ему сердечный прием.

   По правде говоря, особой радости она не испытывала. Эйлан не могла простить отцу то, что он отказался выдать ее замуж за Гая. В результате теперь, наслаждаясь благополучием и всеобщим к ней почтением, она не имеет права признать собственного сына. Готовясь к встрече с отцом, Эйлан позаботилась также и о том, чтобы Гауэна в это время не было поблизости. Бендейджид-то уж, во всяком случае, знает, что Маири не рожала третьего ребенка, а Гауэн с каждым днем все больше становился похожим на своего отца.

   Налив в кувшин свежей воды, которую Сенара недавно набрала из Священного источника, Эйлан жестом приказала Хау впустить посетителя. Могучая фигура ее телохранителя угрожающе возвышалась у двери, и сейчас это доставляло Эйлан удовольствие. Рядом с ним даже Бендейджид казался маленьким и тщедушным. Хау с благодарностью принялся опекать ее, как только она оправилась после испытаний и, покинув уединение, стала вновь принимать участие в жизни Лесной обители. Поначалу Эйлан думала, что его собачья преданность будет утомлять ее, но Хау никогда ни во что не вмешивался, не докучал ей – он просто находился рядом, и постепенно Эйлан оценила необходимость его присутствия. Хау избавлял ее от навязчивых посетителей или, как сейчас, внушал им благоговейный страх.

   – Чем могу служить тебе, отец? – холодно спросила она, не поднимаясь со стула. Эйлан обращалась к нему так же, как разговаривала бы с любым высокопоставленным друидом. Да, побывав на севере, Бендейджид очень изменился. Он сильно похудел, фигура утратила сытую солидность, и, хотя, как и раньше, он обладал могучим телосложением, Бендейджид казался теперь жилистым и сухопарым.

   Бендейджид стоял как вкопанный, со странным выражением на лице разглядывая Эйлан. Что он видит в ней? – с любопытством думала она. Должно быть, она мало чем похожа на ту девушку, которую он привез сюда несколько лет назад. Лицо, которое она видела теперь, приходя к Священному Озеру, утратило девичью пухлость; глаза, скрытые под тенью вуали, смотрели проницательно – этому научили ее страдания и чувство ответственности, которую она несла на своих плечах. Но, возможно, эти едва уловимые признаки зрелости менее заметны, чем надетые на ней золотые украшения и синий месяц на лбу.

   Эйлан встретила отца с открытым лицом; прозрачная вуаль из тонкого темно-синего полотна падала с головы на плечи воздушными складками. Эйлан почти не снимала вуаль, продолжая заведенную Дидой традицию, когда та, исполняя обязанности Верховной Жрицы, прятала лицо, чтобы скрыть обман. К тому времени, как опасность миновала и вуаль в общем-то стала не нужна, Эйлан уже привыкла к своему защитному покрову. Ей представлялось, что в вуали у нее более внушительный вид, и, конечно же, казалось, что она как бы окутана тайной.

   – Я просто хотел засвидетельствовать тебе свое почтение, дочь… вернее, мне следует называть тебя владычицей, – ответил друид. – Давно мы с тобой не виделись. Я желал воочию убедиться, что ты жива и здорова…

   «Да, долго же ты собирался», – мрачно думала Эйлан. Она заметила, что прошедшие годы для отца тоже были нелегкими. Бендейджид казался ниже ростом не только потому, что Хау подавлял его своим присутствием. Он стал совсем седым, вокруг рта и на лбу прорезались новые морщины. Вид у него и раньше всегда был суровый, но теперь глаза отца буквально пылали темным огнем решимости.

   Бендейджид принял из рук дочери деревянную чашу с серебряной каймой и сел на скамью. Эйлан устроилась в большом резном кресле.

   – Очевидно, не только по этой причине ты пришел сюда, отец, – спокойно произнесла она.

   – Лианнон была старой женщиной. – Бендейджид уткнулся глазами в чашу, затем вновь устремил взор на Эйлан. – Она не желала, чтобы в стране разразилась война, и это вполне понятно. Наверное, поэтому все последние годы Великая Богиня призывала людей жить в мире. Но теперь пришло другое время; и у нас новая Верховная Жрица. Ты слышала о битве на горе, которую римляне называют Гравпий? Тебе известно о том, что земли вотадинов превратились в пустыню, где горстка оставшихся в живых людей едва находит себе пропитание. А ведь там когда-то жил богатый народ.

   Эйлан опустила глаза. Да, она слышала об этой битве от человека, который сам участвовал в сражении, и Гай рассказывал ей, как зимой уцелевшие британцы, чтобы не умереть с голоду, приходили за едой к воротам крепости. Римляне – завоеватели, это верно, но ведь сжигали свои дома и убивали скот сами потерпевшие поражение каледонцы, не желая, чтобы их добро попало в руки легионеров.

   – Объясни мне, Голос Великой Богини: словно дождь, льются слезы пленных женщин, кровь убиенных воинов пеной выплескивается из земли – почему Она не слышит этого? Почему Великая Богиня не отвечает на наши мольбы, почему Она до сих пор призывает сохранять этот постыдный мир?

   Бендейджид вскочил на ноги, одним прыжком оказавшись возле Эйлан. Хау грузно шагнул в глубь комнаты. Эйлан протяжно вздохнула, чтобы скрыть изумление, и жестом приказала телохранителю вернуться на место. Она считала, что отец осведомлен о делах архидруида. Неужели он не догадывается, что Арданос все эти годы манипулировал Оракулом?

   – Отец мой, конечно, знает, что я провозглашаю лишь те предсказания, которые получаю свыше, – мягко проговорила она. «Если он в курсе, значит я не солгала ему; а если нет – значит я сказала ничего такого, о чем бы он не знал».

   И действительно, в ее словах заключалась истина, о которой не подозревал даже сам Арданос. Да, он толковал ответы Верховной Жрицы как считал нужным, но, когда в Эйлан вселялся дух Великой Богини и ее устами обращался непосредственно к людям, она выражала волю Владычицы, которая самолично решала, соглашаться Ей с позицией архидруида или нет. До сих пор Араднос был удовлетворен советами Богини, поскольку они не противоречили его замыслам.

   Бендейджид поднялся и стал нервно вышагивать по комнате.

   – Тогда я вынужден молить тебя, – сказал он, – просить Великую Богиню отомстить за нас. Духи женщин с острова Мона до сих пор взывают о мести.

   Эйлан нахмурилась.

   – Тебя прислал ко мне Синрик? – Ей было известно, что Гай захватил Синрика в плен и спас ему жизнь, сделав заложником. Но что случилось с ним после, Эйлан не знала.

   – Его взяли в плен, – прорычал Бендейджид. – Его намеревались отправить в Рим, чтобы развлекать императора, но он сбежал, убив стражу.

   – Где он сейчас? – с тревогой спросила Эйлан. Если римляне схватят Синрика, ему останется лишь молиться о скорой смерти.

   – Не знаю, – уклончиво ответил друид. – Но на севере страны нарастает волна гнева, дочь моя. Римляне уходят из тех краев. Не все Вороны погибли в той битве; они скоро оправятся от ран. Если Великая Богиня не призовет народ к борьбе против римлян, это сделает Синрик, уверяю тебя.

   – Но ведь меня слышат только те, кто приходит на Девичий Холм во время праздника, – с беспокойством в голосе отозвалась Эйлан. – Это в основном корновы и ордовики, кое-кто из деметов и силуров, ну и еще несколько представителей менее цивилизованных племен, живущих в горах. Какое отношение все это имеет к Каледонии?

   – Я не верю, чтобы ты не понимала силу своего влияния. – Друид взглянул дочери прямо в лицо. – Римляне захватили наши земли, развратили наших вождей, запретили почти все религиозные обряды. Оракул Вернеметона – это едва ли не единственное, что у нас осталось, и, если ты полагаешь, что слова Великой Богини не могут докатиться до дальних уголков Британии, значит, ты просто дура!

   «Он не знает, что Арданос подсказывает Оракулу, – размышляла Эйлан, – но подозревает». Пока ей удается делать вид, что она пребывает в неведении, Бендейджид не может открыто просить ее призвать народ к восстанию. Но ведь рано или поздно положение достигнет критической точки, и она уже не сможет оставаться в стороне.

   – Я веду очень уединенный образ жизни… – тихо начала Эйлан. – Но к Священному источнику приходят паломники. Пусть те, кому есть что сообщить, являются испить священной воды каждый месяц в новолуние, и, если они увидят там укутанную в покрывало жрицу, которая заведет разговор о воронах, передай им, пусть они расскажут ей о своих чаяниях.

   – О, дочь моя! Я знал, что ты не предашь свою кровь! – воскликнул Бендейджид; глаза его загорелись. – Я передам Синрику…

   – Скажи ему, что я ничего не обещаю, – прервала отца Эйлан, – но, если ты хочешь, чтобы я молила Великую Богиню о помощи, я должна знать, о чем просить Ее! Но как и что Она ответит – тут никаких гарантий я дать не могу…

   Бендейджид должен быть доволен тем, чего ему удалось добиться. После его ухода Эйлан долго сидела в раздумье. Было ясно, что Синрик пытается поднять восстание и без ее поддержки у него, очевидно, ничего не получится.

   Но Бендейджид, должно быть, понял и то, что она уже взрослая женщина и способна самостоятельно принимать решения. Ради этой минуты, когда она разговаривала с отцом с позиции владычицы, стоило страдать. Однако, приняв в свои руки власть, нельзя было избежать и ответственности. Ведь может случиться так, что настанет день, когда ее отец и молочный брат выйдут сражаться на поле битвы против отца ее сына.

   «И если это произойдет, что мне тогда делать?» Эйлан закрыла глаза, терзаемая душевной мукой. «Что же мне тогда делать, Великая Богиня?»


   Дочка Юлии подрастала. Все в доме называли ее Селлой. Она была такой крошечной, что называть ее длинным именем было просто смешно и нелепо. Гай ждал, что в нем вот-вот проснется ощущение тесной связи с дочкой, которое он испытал, когда впервые увидел на руках у Эйлан своего сына, но то была тщетная надежда. Или такая связь возможна только между мужчиной и его первым сыном? А может, виной тому отсутствие душевной привязанности к матери ребенка?

   Юлия, по крайней мере, не удивлялась, что Гай мало внимания уделяет дочке. Селла была спокойным ребенком и вскоре обещала стать прелестной малышкой. Лициний в ней души не чаял. Юлия постоянно возилась с девочкой, наряжала ее в красивые с изумительной вышивкой платьица и сорочки. Правда, Гай считал, что это бесполезное занятие. К тому времени, когда Селле исполнился год, Юлия опять забеременела. На этот раз она была убеждена, что у нее родится долгожданный сын. Так, во всяком случае, пообещал прорицатель, к которому обратились за советом по просьбе Юлии, но Гай не разделял уверенности жены.

   Как бы то ни было, вторую беременность Юлия переносила без поддержки мужа. Военная кампания в Дакии складывалась неудачно. У Гая заныла душа, когда он услышал, что с севера отозвали II легион, а крепость, которую там выстроили, – разрушили. Очевидно, в правительственных кругах пришли к выводу, что для удержания позиций в северных районах Британии требуется гораздо больше людей и материальных средств, чем может выделить империя. Сколько жизней было бы спасено, мрачно размышлял Гай, если бы об этом подумали тремя годами раньше!

   Все свободное время он проводил в военном гарнизоне, чтобы быть в курсе событий. По приказу императора новый наместник Британии Саллюстий Лукулл распорядился, чтобы легионеры покинули все расположенные в северных районах страны крепости. Стены укреплений нужно было разобрать, а деревянные постройки сжечь – ничто не должно достаться врагу. Солдаты XX легиона вернулись в Глев на свои прежние квартиры, но никто не знал, как долго они там пробудут.

   Но приказ передислоцироваться из Девы в Данию получил 11 легион. Мацеллий, объявив, что он уже слишком стар таскаться по империи, решил подать в отставку и перебраться жить в Деву, где намеревался выстроить для себя дом. Новый командующий легионом предложил Гаю отправиться в поход в составе его штаба. Приглашение для Гая было неожиданным, но он принял его и вместе с легионерами отплыл в Дакию. Однако в неменьшей степени Гай был удивлен тем, что Лициний не стал возражать, когда он намекнул тестю, что собирается уехать из Лондиния.

   – Нам тебя будет недоставать, юноша, – сказал ему прокуратор, – но семья у тебя теперь есть, пора подумать и о карьере. Не зря же я расхваливал тебя по всему Лондинию! Жаль, конечно, что ребенок родится в твое отсутствие, но этого и следовало ожидать. О Юлии не беспокойся – о ней позабочусь я. А ты доблестно исполняй свой долг и возвращайся, увенчанный славой!

Глава 22

   Дида вернулась в Лесную обитель в середине мая, пробыв в Эриу чуть более четырех лет. День наконец-то выдался солнечный, и Эйлан решила принять свою бывшую подругу в саду, надеясь, что в неофициальной обстановке встреча пройдет менее напряженно, однако она все же попросила Кейлин присутствовать во время их разговора. Увидев входящую в налитку сада Диду, она приосанилась, сидя на скамье; вуаль соскользнула на плечи. Кейлин поспешила навстречу гостье.

   – Дида, дитя мое, как хорошо, что ты снова с нами. Столько лет прошло… – Они церемонно обнялись, коснувшись друг друга щеками.

   На Диде было свободное белое льняное платье, – какие носят ирландки, – украшенное богатой вышивкой. Сверху она надела небесно-голубую накидку, отороченную золотистой бахромой; концы скреплены на груди золотой застежкой, – в таких накидках обычно ходят барды. Волосы, убранные под расшитую узорами ленту, падают на плечи волнистыми прядями. Но, несмотря на праздничное облачение, Дида держалась неестественно скованно.

   – Надо же, я уже и забыла, как здесь тихо и спокойно… – произнесла она, бросая взгляд на зеленый глянец клумб с мятой и серебристую листву кустов лаванды, где над лиловыми цветками жужжали пчелы.

   – Боюсь, наша жизнь в обители тебе и впрямь покажется слишком уж безмятежной, ведь в Эриу ты общалась с царями и принцами, – наконец-то обрела дар речи Эйлан.

   – Эриу, безусловно, красивая земля, и там понимают толк в певцах и поэтах, умеют ценить музыку. Но через некоторое время начинаешь скучать по родным краям.

   – Да, голос твой обогатился всеми мелодичными оттенками Эриу, дитя мое, – заметила Кейлин. – Как приятно вновь слышать эту музыку.

   «Теперь уж нас никто не спутает», – подумала Эйлан. И даже не потому, что у Диды появился своеобразный акцент. Голос у нее и раньше был красивый, но теперь он стал еще более звучным и густым, и она владела им так, словно играла на хорошо настроенном инструменте. Наверное, даже злые слова в ее устах будут звучать не так обидно.

   – У меня было достаточно времени, чтобы освоить все навыки, – сказала Дида, переводя взгляд на Эйлан. – Кажется, будто я полжизни провела вдали от родных мест.

   Эйлан кивнула. Она и сама чувствовала себя постаревшей на целый век по сравнению с той девочкой, которую Лианнон назвала своей преемницей пять лет назад. Но губы у Диды были обиженно сжаты. Неужели она все еще сердится за то, что ее вынудили уехать?

   – Да, ты долго отсутствовала. За это время в обитель пришли пять или шесть новых послушниц, – ровным голосом проговорила Эйлан. – Хорошие девушки. Думаю, почти все они в скором времени согласятся дать обет.

   Дида взглянула на нее.

   – А мне что ты можешь предложить?

   – Научи этих девушек всему, что сама знаешь и умеешь! – Эйлан подалась вперед. – Научи их красиво петь, чтобы они украшали своими голосами наши праздничные церемонии. И не только этому. Я хочу, чтобы ты посвятила их в учение древних, поведала им знания богов и легендарных героев.

   – Жрецам это не понравится.

   – Они не посмеют возражать, – ответила Эйлан. Дида изумленно уставилась на нее. – Теперь британские вожди нанимают для своих сыновей учителей латинского языка, которые учат их читать Вергилия и прививают вкус к итальянским винам. Они стараются превратить наших мужчин в римлян, но до женщин им дела нет. Вернеметон, наверное, последнее прибежище, где еще проповедуется мудрость древних, и я не позволю, чтобы эти знания были утрачены и забыты!

   – Действительно, многое изменилось за время моего отсутствия. – Дида впервые улыбнулась. Вдруг взгляд ее застыл на чем-то позади Эйлан; улыбка исчезла с лица.

   К ним бежал Гауэн; кормилица торопливо шла следом, пытаясь поймать его. Эйлан зарылась руками в складки вуали, с трудом подавив желание прижать к себе сына.

   – Владычица Луны! Владычица Луны! – выкрикнул мальчик и остановился, пристально вглядываясь в лицо Диды. – Ты не Владычица Луны! – неодобрительно проговорил он.

   – Уже нет, – ответила Дида, криво улыбнувшись.

   – Это наша родственница Дида, – одеревеневшими губами произнесла Эйлан. – Она поет столь же прекрасно, как птицы.

   Несколько мгновений малыш, хмурясь, смотрел на женщин, переводя взгляд с одной на другую. Глаза у Гауэна были, как у Эйлан, – орехового цвета и такие же переменчивые; а вот волосы – как у отца, темные и волнистые, и, когда он вырастет, лоб у него будет такой же широкий и большой.

   – Прости, моя госпожа, – задыхаясь, проговорила Лия. Она взяла малыша за руку. – Он убежал от меня!

   Нижняя губа у Гауэна задрожала, и Эйлан, понимая, что он вот-вот расплачется, жестом приказала няньке отпустить ребенка. «Мы балуем его, – думала она, – но ведь он еще такой маленький, и совсем скоро его заберут отсюда!»

   – Ты хотел видеть меня, сердце мое? – ласково спросила Эйлан. – Сейчас я не могу с тобой играть. Приходи на закате, и мы пойдем с тобой к Священному источнику кормить рыб. Договорились?

   Гауэн торжественно кивнул. Она протянула руку и коснулась щеки сына. Мальчик широко улыбнулся, на подбородке у него выступила ямочка. У Эйлан перехватило дыхание. Затем, так же быстро, как он появился перед ними, малыш побежал к няньке, позволяя ей увести себя. С его уходом все вокруг словно потемнело.

   – Так это и есть твой ребенок? – нарушила тишину Дида, когда Лия и Гауэн скрылись из виду. Эйлан молча кивнула. Голубые глаза Диды запылали яростью. – Как ты смеешь держать его здесь? Сумасшедшая! Если станет известно, кто он такой, мы все погибли! Выходит, я четыре года томилась в ссылке только ради того, чтобы ты имела возможность наслаждаться материнским счастьем, в то же время пользуясь почестями, которыми окружена Верховная Жрица?

   – Он не знает, что я его мать, – прерывисто прошептала Эйлан.

   – Но ты видишься с ним! Они не убили ни его, ни тебя! Этим ты обязана мне, святая Владычица Вернеметона! – Дида принялась вышагивать вдоль скамьи, дрожа от ярости, словно натянутая струна арфы, на которой она играла.

   – Будь же хоть немного милосердна, Дида, – сердито вмешалась Кейлин. – Через год-два малыша отдадут на воспитание в какую-нибудь семью, и никто ни о чем не узнает.

   – Ну, и кого же считают матерью этого ребенка? – зло проговорила Дида, не оборачиваясь. – Бедняжку Маири или, может быть, меня? – Взглянув на Кейлин и Эйлан, она все поняла. – Так. Мне пришлось по твоей милости отбывать ссылку, а вернувшись, я еще должна и прятать глаза от стыда за твой грех. Что же, надеюсь, мне перестанут приписывать материнство, когда увидят мое отношение к этому мальчику. Ибо, предупреждаю тебя, я не люблю детей!

   – Но ведь ты останешься здесь и будешь хранить молчание? – прямо спросила Кейлин.

   – Да, – чуть помедлив, ответила Дида, – потому что я верю в дело, которому вы служите. Но запомни, Эйлан, хотя я уже однажды говорила тебе об этом, соглашаясь на обман, – если ты предашь наш народ, берегись, я позабочусь о том, чтобы тебе воздали по заслугам!


   Молодая луна стояла высоко в сумеречном небе, серебряным светом отражаясь в молочных водах Священного источника. Лососи приплыли на приманку и стали лакомиться пирожком чуть ли не из рук Гауэна. Эйлан дождалась, когда в вечерней тиши смолкнет его лепет, затем опустила на лицо вуаль и направилась по тропинке к небольшому храму, который соорудили вокруг питавшего озеро ключа.

   У ключа постоянно дежурила одна из священнослужительниц, помогая людям, которые приходили в Лесную обитель за советом. Эйлан тоже принимала участие в этих дежурствах, что помощницы Верховной Жрицы расценивали как величайшую милость с ее стороны. Для Эйлан это было не тяжкое бремя: очень часто ей просто приходилось с сочувствием выслушивать горести прихожан, а тех, кто просил о более конкретной помощи, она отправляла к знахаркам или заклинательницам. Но с тех пор, как ей стало известно о планах Синрика поднять восстание, она, каждый раз взбираясь по тропинке, испытывала неприятную дрожь, с ужасом думая о том, что в одну из ночей встретит у ключа человека, который станет говорить ей о Воронах и о мятеже.

   В святилище было свежо. Эйлан плотнее укуталась в накидку, прислушиваясь к убаюкивающему журчанию воды, которая струилась из расщелины в камне, рассыпая брызги, стекала в канаву и по нему бежала в родник и в сам Священный источник. Над камнем в нише вырисовывалась вылитая из свинца фигура Владычицы.

   «Источник жизни… – молилась Эйлан. Наклонившись, она зачерпнула в ладони ледяную воду, чтобы омыть губы и лоб. – Твои священные воды неиссякаемы. Помоги обрести мне безмятежность и покой». Она зажгла лампу, стоявшую у подножия статуи, и стала ждать.

   Луна уже сияла высоко в небе, когда Эйлан услышала, что кто-то бредет по тропинке, с трудом переставляя ноги. Очевидно, этот человек был болен или очень утомлен дорогой. В проеме двери появилась темная фигура, и у Эйлан пересохло в горле. Она разглядела мужчину в плаще из грубой шерсти. По одежде его можно было бы принять за земледельца, но на штанах засохли пятна крови. Увидев жрицу, он испытал явное облегчение и глубоко вздохнул.

   – Отдохни, испей воды. Я дарую тебе благословение Владычицы… – тихо проговорила Эйлан. Мужчина упал на колени и зачерпнул из канавы воду, пытаясь взять себя в руки.

   – Я недавно участвовал в сражении… Над полем боя летали вороны, – прошептал он, глядя на нее.

   – Вороны и по ночам летают, – ответила Эйлан. – Что ты пришел сказать мне?

   – Восстание… было назначено на середину лета. Красные Плащи каким-то образом узнали об этом и напали на нас… – Он потер глаза. – Позапрошлой ночью.

   – Где Синрик? – быстро спросила Эйлан. Ее голос прозвучал едва слышно. Жив ли ее молочный брат? – Что ему нужно от нас?

   Мужчина безнадежно пожал плечами.

   – Синрик? Скорее всего, где-нибудь в бегах. Сюда, возможно, скоро начнет прибывать много таких, как я. Чтобы залечить раны.

   Эйлан кивнула.

   – За кухней ты увидишь тропинку, убегающую в лес. Она ведет к хижине, где наши женщины иногда уединяются, чтобы поразмышлять в тишине. Иди туда. Там ты можешь спать спокойно. Поесть тебе принесут. – Мужчина понуро сгорбился, и Эйлан засомневалась, что у него хватит сил добрести до лесного домика.

   – Да хранят тебя боги за твою доброту. – Он тяжело поднялся с колен, поклонился образу Владычицы и затем тихо, почти беззвучно, удалился.

   После его ухода Эйлан долго сидела у ключа, прислушиваясь к плеску воды и наблюдая за мерцанием светильника, отбрасывавшего на стены причудливые блики.

   «Великая Богиня, – молилась она, – пожалей изгнанников; прояви к нам милосердие! Через месяц праздник летнего солнцестояния. Арданос будет настаивать, чтобы я посоветовала людям смириться, покорно принять и этот удар. А отец хочет, чтобы они восстали и отомстили за Воронов огнем и кровью. Что мне сказать народу? Научи, как принести мир на эту землю?»

   Эйлан казалось, что она сидит у ключа целую вечность, но ответом ей был только плеск неустанно вырывавшейся из расщелины воды, которая, сбегая по канаве, струилась вниз по холму.

   Гай сидел у себя в комнате в Агриппиновой Колонии и писал письмо, прислушиваясь к шуму дождя. Климат в центральных областях Германии, конечно, менее влажный, чем в Британии, но эта весна выдалась дождливой. Его походная жизнь длилась уже два года: сначала он прошагал по землям, расположенным к северу и западу от Италии, затем приехал сюда, где широкие воды Ренуса сливались в узкое русло и извилистым потоком устремлялись по равнинным болотам к Северному морю. Иногда Гаю казалось, что он уехал из Лондиния всего лишь несколько недель назад, но сегодня его одолела тягостная тоска по дому; он ощущал себя вечным странником.

   Гай обмакнул перо в чернила и начал выводить буквы следующего предложения – он писал письмо Лицинию. За два года регулярной переписки он научился владеть пером столь же свободно, как и его секретарь-раб, криво усмехнулся про себя Гай. Поначалу ему с трудом удавалось сочинить текст письма, но со временем он оценил пользу, которую приносило ему ведение личной переписки.

   «…свершился суд над последними из тех легионеров, которые год назад поддержали мятеж Сатурнина; почти все они разосланы по разным легионам, – аккуратно выводил Гай. – Согласно приказу императора теперь в каждом лагере должен стоять лишь один легион, и в результате этого возникают всякого рода трудности, да и инженерным частям прибавилось работы. Не знаю, удастся ли таким образом предотвратить заговоры, но то, что наши силы будут равномерно размещены вдоль всей границы, – это неплохо. Выполняется ли этот приказ в Британии?»

   На мгновение он оторвался от письма, прислушиваясь к размеренной поступи часового; подбитые гвоздями сандалии гулко впечатывались в камень. Часовой прошел мимо, и Гай снова погрузился в работу.

   «До нас дошли слухи о том, что в рядах маркоманов и квадов вновь возникли волнения и Домициану пришлось приостановить поход против Дакии, чтобы усмирить их. Я посоветовал бы заключить союз с царем Децебалом – если это возможно, и – пусть даки сами разбираются с маркоманами. Однако я пока еще не советник императора, поэтому трудно предположить, что он предпримет».

   Гай улыбнулся: Лициний непременно оценит его юмор. Еще до того, как Гая из Дании, где он служил в составе 11 легиона, перевели в Германию командовать отрядом конницы, ему случалось несколько раз видеть императора вблизи, но он был уверен, что Домициан даже не подозревает о его существовании.

   «Занятия, которые я провожу с вверенным мне отрядом конницы, проходят успешно. Бриганты – бесстрашные наездники, и они искренне рады тому, что ими командует человек, который общается с ними на их родном языке. Эти бедняги, должно быть, как и я, очень тоскуют по дому. Поцелуй за меня Юлию и детей, передай, что я люблю их. Селла, наверное, стала совсем взрослой. Даже не верится, что Секунде уже пошел второй год.

   Здесь, на краю Германии, Британия представляется мне тихой, мирной страной, но это, конечно же, иллюзия. Недавно но мне в отряд прислали пополнение. Я слышал, как один из новых солдат говорил о Воронах, и я сразу подумал о том тайном обществе – несколько лет назад нам нередко приходилось слышать о нем…»

   Внезапно Гаем овладела непонятная тревога. Он вновь положил перо, убеждая себя, что причиной его настроения является дождливая погода. Но закончить письма ему не удалось. В дверь постучали. Его хотел видеть легат. Гай натянул плащ и, теряясь в догадках, направился к командующему.

   – Тебе пришло новое назначение, трибун, – объяснил легат. – И, признаться, мне жаль расставаться с тобой. Ты – хороший солдат и прекрасно справляешься со своими обязанностями…

   – Мой отряд переводят в другое место? – Гай в замешательстве смотрел на командующего. Обычно в лагере о перемещениях подобного рода узнавали гораздо раньше, чем приходили официальные распоряжения.

   – Только тебя, юноша, и это тем более прискорбно. Тебя переводят в Британию в штаб наместника. Похоже, там у них местный люд пошаливает, и поэтому им понадобился как раз такой, как ты, человек.

   «Это Вороны…» – подумал Гай. В памяти всплыло лицо Синрика, мрачное, с ненавистью во взгляде, – как во время их последней встречи. «От предчувствий отмахиваться не следует». Гай понимал, что о его новом назначении позаботился Лициний. В действующей армии офицеров великое множество, и привлечь к себе внимание кого-либо из тех, кто способен оказывать влиятельную поддержку, можно было только при невероятно удачном стечении обстоятельств. Но если ему удастся предотвратить мятеж…

   Лициний, наверное, очень доволен, что ему удалось предоставить зятю возможность отличиться в выполнении служебного долга. Это благотворно скажется на его карьере.

   Один только Гай знал истинную цену нового задания: ради карьеры он должен погубить человека, который когда-то был его другом. С трудом выдавив в ответ несколько вежливых фраз, он выслушал напутствия командующего, не пытаясь даже вникнуть в смысл его слов, и поспешил к себе в комнату укладывать вещи.


   Приближался праздник летнего солнцестояния. Земля полнилась слухами о готовящемся восстании Воронов. Эйлан надеялась, что наместник, зная о нависшей угрозе, запретит массовые сборища, но, очевидно, правящие круги решили вести себя так, будто ничего особенного не происходит, рассчитывая, что в этом случае народ не станет поддерживать Мстителей. Беженцы сообщили Эйлан, что Синрик вновь подался к своим друзьям на север и сколотил там армию из воинов, уцелевших во время сражения на горе Гравпий, а возглавили эту армию члены Братства Воронов. Собрать войско было не сложно: уходя из северных земель, превращенных ими в пустыню, римляне не оставили местным народам ничего, кроме ненависти.

   Потом Синрик попытался поднять на борьбу Бригантию, где после жестокого подавления мятежа под предводительством Венуция римляне даже вели кое-какие восстановительные работы. Очевидно, мятежников предал кто-то из бригантов, – возможно, даже женщина (Эйлан вспомнила Картимандую), решив, что лучше спокойно жить в оковах, чем гибнуть под ударами римских мечей.

   Вороны, кто в одиночку, кто парами, пробирались на юг, истерзанные горем и отчаянием. Эйлан поручала заботу о них своим самым верным помощницам. Беглецов нарекали новыми именами, давали им чистую крепкую одежду, и они отправлялись дальше. От этих людей Эйлан стало известно, что Синрик до сих пор скрывается на севере с небольшой кучкой воинов, которым удалось выйти из битв целыми и невредимыми. Их все время преследует отряд легионеров особого назначения. Каледонцы вновь вернулись в горы, но Вороны – люди без роду и племени. Ни у одного из них нет родного дома, где можно было бы укрыться после тяжких сражений.

   Мятежники, приходившие в Лесную обитель, по возрасту были не старше Синрика, но страдания и лишения превратили их в стариков. Эйлан, глядя на них, обливалась невидимыми слезами, потому что на лицах некоторых из беглецов, как и у ее Гауэна, лежала печать кровного родства с римлянами. В видении, посетившем ее, когда она давала обет жрицы, было предсказано, что кровь римлян должна мешаться с кровью британцев. Но Мерлин не уточнил, произойдет ли это как результат дружбы между двумя народами или из поколения в поколение мужчины, бросив семя, будут сражаться и умирать, оставляя на земле безутешных женщин.

   Арданос и Лианнон, помня о насилии над жрицами острова Мона, избрали путь, который считали наименьшим злом, – они проводили политику примирения и согласия с римлянами. Ее отец и Синрик, по-видимому, предпочитают рабству смерть. Эйлан, наблюдая, как растет Гауэн, знала одно: она во что бы то ни стало должна защитить свое дитя.

   Время шло; дни становились длиннее, и наконец наступил праздник летнего солнцестояния, и жрицы Лесной обители вновь взошли на Девичий Холм, чтобы исполнить священный ритуал.


   Эйлан направлялась по аллее к месту празднования. Впереди на вершине кургана пылали большие костры, на фоне темного неба искрились дуги взлетающих ввысь факелов. Барабаны с тяжеловесной настойчивостью отбивали пульсирующую дробь. Под их грохот, который разносился по округе раскатами грома, молодые мужчины состязались в подбрасывании горящих головешек. Цари и армии приходят и уходят, но настоящая борьба – Эйлан порой казалось, что только такая борьба имеет смысл, – это та, которую каждый год ведут на этом холме мужчины, чтобы защитить поля и новый урожай.

   Издалека доносилось мычание скота, который уже освятили, прогнав между кострами. В воздухе носились запахи тлеющего дерева и жареного мяса. От венка Эйлан, сплетенного из стеблей полыни и зверобоя, тоже исходил резкий аромат.

   – Ой, смотрите, – воскликнула рядом Сенара. – Видите, как высоко подбрасывают факелы. Это похоже на звездопад!

   – Пусть урожай тянется вверх так же высоко, как взлетают эти факелы! – отозвалась Кейлин.

   Эйлан с облегчением опустилась на скамью, которую принесли для нее, и, съежившись, стала ждать часа своего выступления перед народом. Ее помощницы тихо переговаривались между собой. Растет не только урожай, думала Эйлан, вслушиваясь в слова Сенары. Испуганная восьмилетняя девчушка, отданная на ее попечение пять лет назад, превратилась в длинноногую худенькую девушку с янтарными волосами; скоро она станет настоящей красавицей.

   Холм в последний раз взорвался криками, и костры стали разбрасывать искры. Это парни, выхватывая из огня искрящиеся головни, мчались с возвышенности вниз и разбегались в разные стороны, чтобы донести до полей благотворную энергию солнца.

   Беснование барабанов обратилось в учащенно размеренный, усыпляющий сознание рокот, и Эйлан почувствовала знакомое волнение – первый признак погружения в транс.

   «Теперь уже совсем скоро, – думала она, – народ услышит предсказания, а каковы уж будут последствия – неизвестно». Впервые за все годы, что она вещает волю Оракула, Эйлан приготовила священное зелье из трав, обладающих наиболее сильным действием. Она опасалась, что менее дурманящий напиток не успокоит ее страхи и тогда Великая Богиня не сможет вселиться в нее. Она знала, что Арданос тоже тревожится, хотя лицо его оставалось спокойным. Он похож на каменное изваяние, отметила про себя Эйлан, на раковину, внутри которой дух едва мерцает; она видела, как тяжело архидруид опирается на свой дубовый посох. Настанет день и, возможно, очень скоро, когда он покинет этот мир. Порой в ней вспыхивала жгучая ненависть к Арданосу, но в последние годы между ними установилось некое согласие. И еще неизвестно, каков будет его преемник.

   Но об этом она будет тревожиться потом, когда кончится сегодняшняя ночь. Процессия тронулась с места. Эйлан позволила Кейлин помочь ей подняться со скамьи и направилась к вершине холма.

   Друиды завели песнопения; их голоса вибрировали в теплом воздухе:


Смотрите, к вам идет святая жрица,
В венце из священных трав;
В руке золотой полумесяц…

   Пять лет она является народу в образе Великой Богини, и каждый раз давление замершей в ожидании толпы вызывает в ней удивление. Эйлан уже не думала о тошноте, не обращала внимание на болезненное головокружение, вызванное дурманящим зельем. В глазах потемнело, земля стала уходить из-под ног. На миг ее охватила паника, но усилием воли Эйлан заставила себя позабыть о страхе. Она стремилась к такому состоянию. Почему? Из-за веры в правоту Богини или из трусости, она не знала. Но на этот раз она хотела отрешиться от реального мира.

   «Владычица Жизни, Тебе я вверяю дух мой. Великая Матерь, будь милосердна ко всем детям Твоим!»

   За эти годы Эйлан полностью освоила все приемы дыхания и внутренней сосредоточенности, позволяющие духу освободиться от тела. И зелье из трав в немалой степени способствовало этому процессу. Эйлан казалось, что голова ее, словно глиняная чаша, раскалывается на черепки и в трещины просачивается нечто могущественное, в котором ее сознание мечется и несется прочь, как листочек в стремнине. Эйлан почувствовала, что жрицы сажают ее на табурет, при этом внутри у нее все тревожно сжалось. Ей казалось, что она падает вниз, хотя на самом деле женщины поднимали ее, и она это сознавала. Ее дух висел где-то между небом и землей. Она ощутила легкий толчок – жрицы взошли на вершину кургана и опустили табурет. Теперь Эйлан была свободна.

   Она плыла в золотистой дымке, наслаждаясь покоем и чувством безопасности. Это был ее дом, и в данный момент все остальное не имело никакого значения. Она знала: здесь ей ничто не грозит. Все чувства притупились; страхи, тревожившие ее в земном мире, казались несущественными, нелепыми. Но от тела к душе все еще тянулась серебряная нить, и постепенно, хотя и не сразу, дымка рассеялась, и вот она уже снова может видеть и слышать.

   Эйлан взглянула на высокий табурет с грудой синих одежд. Это было ее тело, освещенное тусклым мерцанием угольков раскинувшихся по обе стороны от него больших костров. Жрецы и жрицы встали кольцом перед собравшимся народом, причем мужчины в белых одеяниях занимали одну сторону полукруга, а женщины в синих облачениях – другую, образуя таким образом два величественных изгиба: светлый и темный. Люди, пришедшие на праздник, плотной черной массой заполнили склон холма; раскинувшиеся у его подножия будки и палатки светились в ночи мерцающими огоньками. За ними простирались поля и лес, изрезанный дорогами, которые слабо поблескивали между деревьев. В толпе в одном месте возникла суета. На дороге, ведущей из Девы, тоже было заметно движение, но гораздо более упорядоченное, перемежающееся неяркими вспышками, когда лунный свет отражался от металла. Эйлан наблюдала за всем этим без особого интереса.

   Друиды призывали Великую Богиню, обращаясь к ней, как к единому, и в то же время многоликому могущественному духу, сотканному из неясных представлений людей, которые вторили их мольбам. Взору Эйлан этот дух предстал в виде вихря разноцветных искр. Она с жалостью смотрела на хрупкую человеческую оболочку, в которую он просачивался. Теперь ее тело было почти скрыто от глаз; потом дух, завладевший им, стал обретать реальные формы. Эйлан увидела женскую фигуру, статную и прекрасную, хотя черты лица различить еще было трудно.

   Она приблизилась, желая узнать, в каком обличье Владычица решила явиться на нынешний праздник.

   В этот момент суматоха в толпе переместилась в самый центр. Эйлан заметила красные отблески стальных клинков; послышались хриплые мужские крики, пронизанные страданием и болью.

   – Великая Царица, услышь нас! Катубодва, мы призываем Тебя. Царица Воронов, отомсти за сыновей Твоих!

   Арданос с искаженным от гнева лицом обернулся в сторону нарушителей спокойствия, чтобы заставить их замолчать. Но крик души, выраженный в этом призыве, уже возымел свое действие. Над кольцом друидов завихрились темные тени; костры заметались в порывах внезапно налетевшего холодного ветра. Фигура на табурете вдруг увеличилась в объеме, резко выпрямилась, отбросив с лица вуаль.

   – Я слышу твою мольбу, и Я иду, – ответила она на наречии британцев. – Кто осмелился обратиться но Мне с призывом?

   По толпе прокатился испуганный ропот, потом все замерло. В круг света от костров, прихрамывая, вышел мужчина. Эйлан узнала Синрика. Лоб его был стянут окровавленной повязкой, в руке – меч.

   – Великая Матерь, это я обращаюсь к Тебе, Твой верный слуга! Царица Воронов, восстань во гневе!

   Стул заскрипел: фигура, восседавшая на нем, подалась вперед. В свете костров лицо Ее и волосы были такими же красными, как клинок Синрика. Арданос смотрел на них, как бы приказывая каждому прекратить всякие переговоры. Но невидимая связь, возникшая между ними, была настолько крепкой, что он не посмел вмешаться.

   – Да, ты верно Мне послужил… – разрезал тишину голос Богини. – Снесенные головы и расчлененные тела – твои дары, да кровь, которой ты щедро поливаешь землю. Причитания женщин и стоны умирающих для тебя священная музыка; ты сооружаешь жертвенные костры из людских тел… Ты вызвал Меня, Красный Ворон. Я пришла. Что ты хочешь Мне сказать?

   Губы ее раздвинулись в чудовищной улыбке, и сразу же подул ледяной ветер, хотя это был самый разгар лета; словно черный дух Катубодвы поглотил солнце. Люди стали пятиться назад. Лишь Синрик, Арданос и две помощницы Верховной Жрицы не двинулись с места.

   – Уничтожь завоевателей; покарай тех, кто разоряет нашу землю! Я требую, чтобы Ты послала нам победу, Владычица!

   – Победу? – Богиня войны разразилась отвратительным хохотом. – Я не дарую победу. Я – невеста-воительница; Я – мать-разрушительница. В Моих объятиях ты найдешь только смерть. Это и есть единственная победа, которую Я дарую! – Она вскинула руки, и края ее накидки распахнулись, словно черные крылья. На этот раз даже Синрик отшатнулся назад.

   – Но мы боремся за правое дело… – произнес он, запинаясь.

   – Ты говоришь о справедливости! Разве войны, которые ведут между собой люди, могут быть справедливыми? Ты жалуешься на римлян, но ведь люди твоей крови поступают друг с другом так же. И точно так же они обращались с народом, который жил на этой земле до них! Твоя кровь будет питать эту землю независимо от того, умрешь ли ты в постели или падешь на поле боя. Мне это безразлично!

   Синрик в замешательстве качал головой.

   – Но ведь я сражаюсь за свой народ. Пообещай хотя бы, что наши враги тоже когда-нибудь будут страдать…

   Богиня еще больше подалась вперед, воззрившись на Синрика пристальным взглядом, так что он не смел отвести глаза.

   – Я вижу… – прошептала Она. – Вороны взлетают с плеч ясноликого бога – они ему больше не советчики. Вместо них он призывает орла. Он сам станет орлом. Он будет предавать, и его будут предавать. Ему суждено мучиться и страдать в ветвях дуба, пока он вновь не обратится в бога… Я вижу, как белый конь, прискакавший из-за моря, обращает орла в бегство. Он вступает в союз с красным драконом, и они вместе сражаются против жеребца. Белый конь сражается против драконов с севера и против львов с юга… Я вижу, как одно животное убивает другое и, в свою очередь, восстает, чтобы защитить землю. Кровь, пролитая ими всеми, вскормит землю; их кровь смешается, и потом уже ни один человек не сумеет определить, кто чей враг…

   Она закончила свою речь, и снова воцарилась тишина, словно люди не знали, надеяться им или бояться. Издалека донеслось мычание скота, раздались какие-то звуки, напоминающие барабанный бой, хотя музыканты не касались инструментов.

   – Скажи нам, Владычица… – прохрипел Синрик, как бы с трудом выдавливая из себя слова. – Научи, что нам делать…

   Богиня откинулась назад и рассмеялась, но на этот раз тихо и весело.

   – Бегите, – мягко промолвила она. – Бегите сейчас же; враги ваши настигают вас. – Она подняла голову и оглядела собравшихся. – Все вы, разбегайтесь быстро и бесшумно, и тогда вы будете жить… еще некоторое время.

   Кое-кто из людей начал осторожно выбираться из толпы, но остальные, словно завороженные, не отрываясь, смотрели на Верховную Жрицу.

   – Уходите! – Она взмахнула рукой, и холм на мгновение накрыло темное крыло. Люди вдруг все разом задвигались и, расталкивая друг друга, покатились по склонам, словно лавина камней. – Синрик, сын Юлия, беги, – неожиданно издала она пронзительный крик. – Беги, Орлы гонятся за тобой!

   Люди бросились врассыпную. Недавно звучавший в отдалении грохот раздавался теперь над головами раскатами грома. На площадь въехала римская конница.


   Гай, увлеченный преследованием, старался сосредоточить свое сознание на движении коня, который нес его вперед, на всадниках, скачущих по обе стороны от него, на дороге, тянущейся в гору, на бегущих фигурах мужчин и женщин, на вспышках пламени. Он пытался подавить в себе далекие воспоминания, но вновь и вновь видел в воображении полную луну, хоровод танцующих, Синрика и Диду, бредущих рука об руку, и розовое личико Эйлан, освещенное кострами Белтейна.

   Склон становился круче; задняя луна седла била по ягодицам. Упершись коленями в бока коня, Гай взял в руки щит и копье и стал внимательно всматриваться в бегущие фигурки, пытаясь различить среди них вооруженных людей. Им были даны четкие указания: мирное население не трогать, убивать только беглых повстанцев. Легат не объяснил, как это сделать во всеобщей суматохе и под покровом темноты.

   Все еще проклиная судьбу, пославшую его в погоню за Синриком и Мстителями Братства Воронов именно сюда, к Девичьему Холму, Гай вдруг заметил блеск металла, увидел белое лицо, перекошенное от страха и ярости. Подчиняясь инстинкту, выработанному за десять лет воинской службы, он, не задумываясь, выбросил вперед руку. Копье пронзило чью-то плоть. Римлянин ощутил толчок, судорожный рывок и тут же резким движением выдернул острие из тела противника. Лицо исчезло.

   Достигнув плоской вершины холма, всадники замедлили стремительный бег. Здесь почти никого не было, зато со всех сторон вниз по склонам мчались люди. Гай коротко приказал опциону продолжать преследование. Какой-то человек в белом, дико размахивая руками, кричал что-то о священной земле. Конь под Гаем привстал на дыбы. Он пришпорил жеребца и, раскачиваясь в седле, легким галопом поскакал по периметру, выискивая глазами Синрика. С другой стороны возвышавшегося в центре площадки кургана до него донесся металлический лязг. Гай устремился на шум.

   И вдруг его конь с диким ржанием резко рванулся вперед, пытаясь выскользнуть из-под нависшего над ним огромного темного крыла. Кто-то пронзительно закричал. Это был не крик испуга; в нем слышались гнев и боль. Ужас, страх и ярость всех сражений, какие только случались на земле, слились в этом вопле, от которого разжижаются внутренности и трещат кости. Животные, заслышав такой вопль, на мгновение безумеют, а человек цепенеет от панического ужаса. Гай выпустил из рук поводья и выронил копье. Мир закружился в стремительном вихре. Ухватившись за гриву, римлянин приник к коню, пытаясь удержаться в седле. Перед глазами зависло лицо Фурии в обрамлении пушистых завитков отливающих золотом волос.

   Лошадь сделала еще рывок и вынесла его на площадку, освещаемую беснующимися языками пламени костров. Люди вокруг стояли недвижно, словно заколдованные. Конь под ним задрожал и остановился, и люди вновь зашевелились, но в их глазах застыл смертельный страх. Гай глубоко вздохнул, поняв, что внезапная атака не удалась, и огляделся по сторонам.

   Несколько друидов поддерживали человека в белом. Гай был потрясен, узнав в нем Арданоса; он казался глубоким старцем. Жрицы в темно-синих платьях осторожно поднимали с табурета, установленного на вершине кургана, нечто похожее на груду одежд. Ярость, гнавшая его в атаку, исчезла. Гай вдруг почувствовал, что устал до изнеможения. К нему подъехал опцион.

   – Они разбежались, командир.

   Гай кивнул.

   – Далеко уйти они не могут. Пошли людей, чтобы прочесали всю округу. Потом пусть доложат мне. Я буду здесь.

   С видимым усилием перекинув ногу через шею коня, он соскользнул на землю и зашагал вперед. Лошадь поплелась следом. Арданос при его приближении шевельнулся, с мольбой глядя на римлянина.

   – Я не виноват, – пробормотал он. – Призвали Богиню – и вдруг появился Синрик.

   Гай кивнул. У него не было оснований не верить словам Арданоса – он знал, накую политику проводит архидруид. Всему виной та женщина. От ее вопля все они застыли на месте, и повстанцам удалось раствориться в толпе. Не останавливаясь, Гай продолжал идти туда, где стояли несколько женщин. Одна из жриц обернулась, с вызовом глядя на римлянина. Гай не удивился, узнав в ней Кейлин. Но ему нужно было видеть ту, что лежала на земле.

   Он сделал еще шаг и уперся взглядом в лицо распростертой на вершине кургана женщины. Она была без сознания, кожа – смертельно-бледного оттенка. Чертами она лишь очень отдаленно напоминала Фурию, которая предстала его взору несколько минут назад. И тем не менее он с мучительной ясностью сознавал, что это была Она, и в то же время перед ним на земле лежала Эйлан.

Глава 23

   Римляне продолжали преследовать мстителей Братства Воронов и после боя на Девичьем Холме, но Гай с тех пор перестал чувствовать себя целостной личностью. Ему казалось, что в нем живет два человека. Один – бесстрастно докладывает о результатах операции командующему легионом в Деве, потом то же самое пересказывает наместнику по возвращении в Лондиний; другой – пытается осмыслить, как женщина, которую он любил, вдруг приняла облик Фурии. Юлия, как преданная жена, окружила его заботой и вниманием, но после того, как однажды его всю ночь мучили кошмары, они вместе решили, что им некоторое время следует спать отдельно.

   Юлию, похоже, это вполне устраивало. Она, как и прежде, была ласкова и нежна с мужем, но за два года его отсутствия дети для нее стали главным интересом в жизни. Девочки быстро подрастали. Они были очень похожи на мать, прямо-таки две Юлии в миниатюре, хотя Гаю временами казалось, что во взгляде старшей дочери он видит решимость, свойственную Мацеллию. Дети относились к нему с подобающим уважением, но Гай чувствовал, что для них он – чужой. Гай обижался про себя, когда девочки умолкали при его появлении. Если бы он мог уделять дочкам больше времени, думал Гай, возможно, эта отчужденность исчезла бы.

   Но он не мог заставить себя установить с детьми более близкие отношения. Во всяком случае, сейчас для него это было невозможно. Сердце подсказывало Гаю, что потусторонние силы, вселившиеся в Эйлан, уничтожили последние крохи их любви. Он тщательно скрывал от окружающих боль своей души. Это было невыносимое напряжение, и порой ему просто хотелось выть. Гай вздохнул с облегчением, получив от командующего легионом в Деве письмо, в котором тот сообщал, что хотел бы проконсультироваться с ним по некоторым вопросам, и просил приехать в лагерь. В приписке говорилось, что ему не обязательно останавливаться в крепости: Мацеллий надеется, что сын будет жить у него в доме, который он недавно выстроил для себя в городе. Может быть, там Гай быстрее обретет душевное равновесие.


   – Еще кого-нибудь из мятежников удалось поймать? – Мацеллий налил вина и протянул Гаю кубок, украшенный богато, но со вкусом, как, впрочем, и сама столовая и весь особняк. Дом отца принадлежал к числу наиболее красивых зданий, выстроенных вокруг лагеря легионеров. Обстановка в стране становилась спокойнее, и повсюду появлялись частные дома.

   Гай покачал головой.

   – Тот парень, Синрик, – он ведь у них предводитель, не так ли? – спросил Мацеллий. – Ты, кажется, взял его в плен на горе Гравпий?

   Гай кивнул и, поднеся кубок ко рту, сделал несколько глотков кислого вина. Он поморщился: глубокая рана в боку еще не совсем зарубцевалась и при резких движениях давала о себе знать. О том, что у него рассечен бок, Гай заметил лишь по окончании боя на Девичьем Холме. Рана была не опасная – в Германии случалось и похуже, – но доставляла ему некоторые неудобства. Гораздо тяжелее Гай мучился от сознания того, что Эйлан и была той Фурией, которая наслала на них проклятие. Задумавшись, он не сразу ответил отцу. Мацеллий ждал.

   – Да, но потом он сбежал.

   – Похоже, это у него неплохо получается, – заметил Мацеллий. – Такой же резвый, как и мерзавец Карактак. Но мы его все равно поймали, и твоего Синрика рано или поздно выдадут свои же…

   Гай беспокойно заерзал. Ему хотелось верить, что отец без умысла употребил выражение «твоего Синрика». Молодой британец был приемным сыном Бендейджида, но он надеялся, что Мацеллий не помнит об этом. Всем жилось бы спокойнее, мрачно думал Гай, убей он Синрика, когда это было возможно.

   – Ну, ладно, – продолжал Мацеллий, – никто не винит тебя за то, что ты не поймал его. Что ж, беглые мятежники вряд ли когда появятся здесь… – Он окинул взглядом столовую, при этом самодовольно хмыкнув, во всяком случае, так показалось Гаю.

   – Скорее всего нет, – согласился он. – Ты и вправду хорошо устроился? – Выйдя в отставку, Мацеллий воздвиг себе дом. Почти сразу же его избрали декурионом[16]; он быстро приобретал репутацию одного из самых влиятельных представителей местного общества.

   – О да, мне здесь нравится. В последние годы город активно обустраивается и постоянно растет. Огромное значение, конечно, имеет то, что тут есть амфитеатр. С каждым днем магазинов открывается все больше, как мне кажется. Несколько дней назад я отстегнул кругленькую сумму на возведение нового храма.

   – В общем, Рим в миниатюре, – с улыбкой заключил Гай. – Осталось только выстроить колизей для игрищ.

   – Да хранят меня боги, – расхохотался Мацеллий, вытягивая вперед руку и как бы прикрываясь ладонью. – А то мне наверняка и за это придется платить. Быть отцом города очень накладно. Я уже боюсь принимать посетителей. Большинство из них приходят, чтобы предоставить мне честь оказать финансовую поддержку еще какому-нибудь новому начинанию!

   Но, рассказывая сыну о своей жизни, Мацеллий смеялся, и Гай подумал, что никогда еще не видел отца таким довольным.

   – На одно мне денег не жаль, – сказал Мацеллий, – на твою поездку в Рим. А тебе пора бы отправиться туда. Наместник даст тебе хорошую рекомендацию – ты неплохо справился с последним заданием. Мы ведь с твоим тестем не всесильны. Тебе нужны более влиятельные покровители, чтобы дальше подниматься по служебной лестнице. Лициний говорил тебе что-нибудь?

   – Он как-то упоминал об этом, – осторожно ответил Гай. – Но я не могу уехать, пока здесь не будет восстановлен порядок.

   – Как жаль, что Веспасиан не прожил чуть дольше. – Мацеллий нахмурился. – Он был алчен, хитер, как старый лис, но умел подбирать стоящих людей. А этот его отпрыск, Домициан, похоже, решил править империей, как восточный деспот. Говорят, он отправил в ссылку философов-стоиков. Вот скажи мне, чем досадили ему эти нудные старики?

   Вспомнив своего наставника, который постоянно бубнил о Платоне, чем приводил его в бешенство, молодой римлянин в душе почувствовал солидарность с императором.

   – Как бы то ни было, именно этого человека ты и обязан покорить, если хочешь получить хорошее назначение. Следующей ступенью в твоей карьере должен стать пост прокуратора в одной из давно завоеванных провинций. Конечно, мне тебя будет недоставать…

   – Я тоже буду скучать по тебе, – тихо отозвался Гай. И он говорил правду, в то же время вдруг осознав, что вряд ли станет скучать по Лицинию и даже по Юлии с девочками. Поразмыслив, Гай пришел к выводу, что будет рад на время уехать из Британии. Неважно куда, лишь бы позабыть о Синрике и Эйлан.


   В середине августа Гай наконец-то выехал в Рим. Он пустился в дорогу в сопровождении грека-раба по имени Фило, которого подарил ему Лициний, утверждавший, что грек умеет великолепно обряжать в тогу и благодаря своему новому слуге Гай каждое утро будет отправляться на встречи, как истинный аристократ. В переметной суме Гай вез годовой отчет прокуратора об экономическом положении в провинции. С таким документом на руках Гай приобретал статус правительственного куратора, что позволяло ему останавливаться на отдых и ночлег в военных гарнизонах.

   Погода стояла хорошая, но Гаю путешествие все равно казалось утомительным. По мере продвижения на юг его все сильнее мучила жара. Глядя на иссушенные солнцем окрестности, Гай, привыкший к северному климату, воображал, что так, наверное, выглядит и настоящая пустыня. Но когда он делился своими впечатлениями с офицерами в гарнизонах, те смеялись в ответ и начинали рассказывать о Египте и Палестине, где среди песков стояли памятники более древние, чем сам Рим. Гай подумывал о том, что неплохо бы начать вести путевые записки, – как это делал Цезарь, – чтобы скоротать время, но, поразмыслив, пришел к выводу, что вряд ли кто станет читать его мемуары, даже если он напишет их не сразу, а лет через сорок.

   Сейчас он обрадовался бы даже болтовне Юлии, хотя в последнее время все ее разговоры сводились к детям. Но ведь он женился на ней ради детей, напомнил себе Гай, и еще ради положения в обществе. И пока в целом все идет по плану. Только вот, трясясь по бесконечным дорогам Галлии, проезжая мимо поместий, на которых работали рабы, он все чаще спрашивал себя, заменят ли ему высокие должности и положение утерянное счастье. Но потом они останавливались отдохнуть на каком-нибудь постоялом дворе или на вилле, принадлежащей одному из многочисленных друзей Лициния, и в объятиях миловидной рабыни, которую каждый раз присылали ему заботливые хозяева, Гай забывал и о Юлии, и об Эйлан, а утром убеждал себя, что причиной его мрачного настроения была просто усталость или, может, вполне объяснимое беспокойство по поводу того, как ему удастся проявить себя в Риме.

   В Риме сразу же после его приезда зарядили проливные дожди, словно наверстывая упущенное. Родственник Лициния, у которого остановился Гай, оказался человеком гостеприимным, но очень скоро молодой римлянин устал от его шуток о том, что он привез с собой британский климат. Тем более что это было далеко от истины: в Британии в дождливые периоды устанавливалась холодная погода, а в Риме было не так уж холодно, но противно и сыро от всепроникающей ядовитой влаги. Время, проведенное в столице империи, в памяти Гая навсегда запечатлелось ощущением бьющего в нос кислого запаха мокрой штукатурки, смешанного с затхлостью непросушенной шерсти.

   Рим – это грязь и прокопченное небо, зловоние Тибра и пропитанный ароматом экзотических приправ дым очагов, на которых готовятся национальные блюда сотни разных народов. Рим – это белый мрамор и позолота, и опьяняющие запахи, и рев труб, и крики торговок, и несмолкающее, звучащее словно за пределами человеческого восприятия гудение немыслимого множества людей, теснившихся на семи холмах, очертания которых давно скрылись под этой живой накипью. Впервые Гай слышал столь многоязычную человеческую речь; о существовании некоторых языков он даже не подозревал. Рим был сердцем Вселенной.


   – Так ты впервые в Риме? – Дама, с которой беседовал Гай, наградила его смехом, прозвучавшим как перезвон надетых на ней серебряных браслетов. Прием проходил в доме двоюродного брата Лициния. В атрии толпились женщины с затейливыми прическами и элегантные мужчины в фраках. Зал гудел, словно сад, где роятся пчелы. – И какое же у тебя складывается впечатление о Повелительнице Народов, диадеме Империи? – Дама кокетливо потупила взор, выставляя на обозрение свои раскрашенные веки. Этот вопрос Гаю задавали так часто, что он уже не задумываясь выдавал заученный ответ.

   – Я бы сказал, что пышность и великолепие города едва ли заметны в блеске прелестных жемчужин, которые являются его главным украшением, – галантно произнес он. Беседуя с мужчиной, Гай говорил бы не о «прелестных жемчужинах», а о «силе и мощи».

   За эту реплику дама вновь подарила ему взрыв звонкого смеха. Затем на выручку к нему явился хозяин дома, уведя Гая в перистиль[17], где возле колонн, словно изваяния, стояли несколько мужчин в тогах. Гай покинул свою собеседницу без сожаления. С мужчинами тоже нелегко было общаться, но, по крайней мере, их он понимал. В компании римлянок Гай испытывал неловкость, чувствовал себя каким-то придавленным, как в тот раз, когда он знакомился с Юлией.

   Но Юлия держалась прямо и открыто, не то что женщины, с которыми ему приходится встречаться здесь, в Риме. Одна-две из представительниц местного общества откровенно намекнули, что не откажутся провести с ним ночь, но инстинкт самосохранения, который обострился у Гая во время пребывания в Риме, подсказал ему, что не следует поддаваться на провокацию. В Рим стекалось все самое лучшее, что только существовало в мире, и, если он хотел женской ласки, к его услугам всегда были проститутки, которые кроме денег ничего от него не требовали, а в любви они были настолько искусны, что ему удавалось на время позабыть о своих тревогах.

   Непривычный к жизни римского общества, Гай все время ощущал себя словно во главе отряда конницы, несущегося в атаку по скользкому льду, – кровь кипит от возбуждения, пока ты на коне, но в любой момент можно споткнуться о предательский камешек и слететь на землю. Гай пытался представить, как вела бы себя в этой компании Юлия, удалось ли бы ей отстоять свое «я». Что касается Эйлан, она среди представителей римского света выглядела бы, словно антилопа или дикая кошка в стаде породистых кобыл: и они, и она по-своему красивы но друг с другом абсолютно несовместимы.

   – Ты, кажется, служил под командованием Агриколы в Каледонии…

   Гай заморгал от неожиданности, сообразив, что к нему обращается один из пожилых мужчин. Заметив на тунике своего собеседника широкую пурпурную полосу, он выпрямился и расправил плечи, как перед старшим по званию, отчаянно пытаясь вспомнить имя этого человека. Почти все друзья хозяина дома принадлежали к сословию всадников; заполучить гостя-сенатора – большой успех с его стороны.

   – Да, господин, мне была оказана такая честь. Я надеялся, что у меня будет возможность нанести ему визит здесь, в Риме.

   – По-моему, он сейчас живет в своем родовом поместье в Галлии, – неопределенно заметил сенатор. Его зовут Марцелл Клодий Маллей, вспомнил Гай.

   – Трудно представить, чтобы он отдыхал. – Гай широко улыбнулся. – Я думал, он где-нибудь воюет, расправляясь с врагами Рима, или устанавливает Pax Romana[18] в одной из провинций.

   – Да, верно, это ему больше подходит. – Тон сенатора заметно смягчился. – Но я посоветовал бы тебе выражаться менее откровенно, пока не убедишься, что все в компании согласятся с тобой…

   Гай застыл в напряжении, вновь подумав про скользкий лед, но Маллей продолжал улыбаться.

   – В Риме немало людей, которые по достоинству оценивают талант Агриколы, талант, вызывающий еще большее восхищение каждый раз, когда приходит сообщение об очередной неудачной кампании кого-нибудь из наших полководцев.

   – Тогда почему же император не использует его талант? – спросил Гай.

   – Потому что победы римского оружия не так важны, как сохранение власти императора. Чем больше людей требуют, чтобы Агриколу назначили командующим, тем подозрительнее становится «государь наш и бог» Через год ему предстоит получить должность проконсула[19], но при существующих обстоятельствах друзья должны бы посоветовать ему отклонить такую честь.

   – Понятно, – задумчиво промолвил Гай. – Агрикола – слишком честный и добросовестный человек, чтобы умышленно исполнять свои обязанности плохо. Ну а если он добьется успеха, император решит, что тот посягает на его власть. Что же, в Британии его деяния всегда будут поминать добрым словом, независимо от позиции Рима.

   – Тацит был бы счастлив услышать такой отзыв, – заметил Маллей.

   – О, так ты с ним знаком, господин? Мы вместе служили в Каледонии.

   Разговор вылился в обычное обсуждение перипетий северной кампании, о которых сенатор был неплохо осведомлен. И лишь когда гостей пригласили в сад посмотреть выступление танцовщиц из Вифинии, беседа между Гаем и сенатором вновь приобрела доверительный характер.

   – Через три недели я намереваюсь устроить небольшой прием… – Маллей по-дружески положил руку Гаю на плечо. – Ничего особенного, просто приглашу нескольких человек, с которыми, на мой взгляд, тебе было бы интересно познакомиться. Могу я надеяться, что ты почтишь мой дом своим присутствием? Корнелий Тацит тоже обещал прийти.


   С того дня Гай по-новому взглянул на многочисленные приемы и развлечения, которые уже начали его раздражать, словно ему наконец-то удалось проникнуть за занавес, которым римское общество отгородилось от посторонних. И пусть люди, с которыми он общался, составляли лишь одну небольшую часть этого общества, и скорей всего, с ними небезопасно было водить знакомство, все же это лучше, чем умирать от скуки.

   Несколько дней спустя двоюродный брат Лициния, прозванный Вороном, повел Гая на игрища. Состязания должны были состояться на новом стадионе, который Домициан строил на том самом месте, где когда-то возвышался вычурно-пышный дворец Нерона.

   – А вообще-то закономерно, что стадион решили построить именно здесь, – заметил Ворон, когда они заняли свои места на трибунах, отведенных для всадников, – поскольку Нерон сам устраивал такие зрелища, о которых до него в Риме и помышлять никто не мог. Особенно когда он пытался убедить народ, что виновниками великого пожара являются члены той чудной иудейской секты… ну, ты слышал, христиане.

   – И это действительно сделали они? – Гай огляделся вокруг. Они прибыли на стадион в перерыве между боями; рабы засыпали пятна крови на арене чистым песком.

   – В этом городе, юноша, пожары вспыхивают сами собой; не нужно никаких диверсий, – криво усмехнулся спутник Гая. – Как ты думаешь, почему в каждом районе есть своя пожарная команда и мы все так охотно даем средства на ее содержание? Но тогда пожар случился знатный, и императору нужно было срочно найти козла отпущения, чтобы люди перестали говорить о том, что он причастен к бедствию!

   Гай внимательно посмотрел на своего собеседника.

   – А все ради того, чтобы выстроить новые здания, юноша, новые здания! – объяснил Ворон. – Нерон вообразил себя архитектором, а владельцы домов, которые стояли в той части города, где начался пожар, не хотели продавать свою собственность. Но огонь перекинулся и на другие районы, его долго не удавалось затушить, и императору нужно было свалить вину на кого-нибудь. Игрища он устроил тогда кошмарные – участники боев были абсолютно не обучены драться. Он выгнал на арену бедолаг, которых убивали, как ягнят.

   Все-таки хорошо, что Синрик сбежал от меня, с облегчением подумал Гай. Он немало насолил Риму, и его обязательно прислали бы сюда, а Синрик не заслуживает такого позора, хотя, конечно, он далеко не ягненок – скорее уж, волк или медведь.

   Взревели трубы; зрители, до отказа заполнившие стадион, заволновались в ожидании нового представления. Сердце Гая учащенно забилось. Как ни странно, обстановка на стадионе в эти минуты напоминала тревожное затишье перед сражением. Впервые он сидел в гуще многотысячной толпы, разжигающей себя в предвкушении кровавого зрелища. Но на войне обе враждующие стороны подвергаются одинаковой опасности, здесь же римляне приносили в жертву кровь других людей, а не свою собственную.

   В Британии Гаю, разумеется, не раз приходилось видеть, как стравливают медведей, – подобными представлениями развлекали легионеров. Специально для игрищ в Рим завозили диких зверей, и за схватками некоторых пар наблюдать было и вправду интересно – например, бой льва с жирафом или дикого кабана с пантерой. Родственник Лициния рассказал Гаю, что однажды на арене дралась беременная свинья, которая в конце концов тут же и опоросилась в предсмертных судорогах. Но в эти послеобеденные часы все с нетерпением ждали, когда на арену выйдет самый опасный зверь – человек.

   – Вот теперь мы увидим настоящее мастерство, – сказал Ворон; показательные поединки закончились, и на середину арены, поблескивая смазанными маслом телами и доспехами, торжественно прошествовала первая пара гладиаторов. – Только ради этого зрелища и стоит приходить на игрища. Когда на арену выпихивают необученных пленников или преступников, а бывает, даже женщин и детей, – это просто бессмысленная резня. А вот сейчас, к примеру, перед нами самнит[20] и ретиарий[21]… – Спутник Гая указал на первого гладиатора в наголенниках и в шлеме с султаном. Забрало опущено, в руках – короткий меч и большой прямоугольный щит. Его соперник, более легкий и подвижный, был вооружен сетью и трезубцем.

   Гай, понимавший толк в воинах, следил за поединком с профессиональным интересом. Все вокруг делали ставки; зрители были возбуждены не меньше, чем сами гладиаторы. Ворон комментировал бой. И вот ретиарий, свалив с ног самнита, приставил к горлу соперника трезубец, и Гай увидел, как человек, сидящий в обтянутой пурпурной материей ложе, выставил вперед кулак большим пальцем вниз, отдавая указание добить поверженного гладиатора. Только тогда молодой римлянин сообразил, что это император.

   Ретиарий вонзил трезубец в горло побежденного противника. Самнит дернулся в конвульсиях и застыл. На песок хлынула яркая кровь. Гай откинулся на спинку сиденья, облизывая пересохшие губы; в горле саднило от крика. Должно быть, он и впрямь до самозабвения был увлечен зрелищем, если даже не слышал сигнала труб, возвестивших о появлении императора. Со своего места он видел только фигуру, облаченную в отливающую золотом мантию, из-под которой алела пурпурная туника.

   Вечером того же дня, по возвращении в особняк Ворона, Гай принял ванну. Потом им занялся массажист хозяина дома, и только тогда молодой римлянин почувствовал, что все мышцы ломит – так сильно они были напряжены в течение всего представления. На стадионе он даже не заметил этого.

   Посещение игрищ стало для Гая своего рода разрядкой. По силе воздействия поединки гладиаторов сродни бою, в котором участвуешь сам: мир сужается до размеров крошечного пространства, на котором происходит одна-единственная схватка, и тогда забываешь обо всем на свете, перестаешь ощущать себя отдельно от всей армии. Сейчас Гаю казалось, что он наконец-то понял, почему римляне так страстно любят эти кровавые зрелища. На первый взгляд это парадоксально и бессмысленно, но ими движет та же непреодолимая могучая сила, благодаря которой римские легионы покорили полмира.


   Вечер, на который был назначен прием у Маллея, выдался холодным и ветреным, но улицы, как обычно, были запружены цирюльниками, горшечниками, продавцами съестного и других товаров – каждый надеялся подзаработать хотя бы еще немного, прежде чем темнота разгонит обитателей города по домам. Слуги несли Гая в паланкине к Авентину, с трудом протискиваясь сквозь толпу. Гай с удивлением отметил, что уже почти не обращает внимания на шум. Привык он и к стуку обитых железом колес грохочущих по булыжным мостовым повозок, от чего ночью было немногим спокойнее, чем днем.

   Но как только они свернули на центральную улицу, Гай услышал незнакомые звуки. Носильщики остановились, и он, отодвинув занавеску, выглянул на дорогу. По улице двигалась религиозная процессия. Гай увидел бритоголовых жрецов в белых одеяниях и женщин в вуалях. Женщины причитали; сопровождаемые свистящим стрекотом трещоток и гулким боем барабана, их жалобные крики звучали еще пронзительнее.

   Гай почувствовал, что дрожит, хотя на нем была надета теплая тога. Чужое горе разбередило в его душе нечто сокровенное, глубоко упрятанное за внешним лоском и привычной самоуверенностью, которая никогда не покидала его на родной земле.

   Он не понимал, о чем скорбят эти люди, но их плач отзывался в его сердце болью, как от личной утраты. Эта печальная процессия напоминала ему мистерию, посвященную Митре, когда приносят в жертву быка. Мимо прошествовала еще одна группа жрецов, за ними плавной, скользящей поступью двигались женщины. Глядя на них, Гай вспомнил жриц Лесной обители. Потом пронесли носилки, на которых под черным покрывалом возвышалась золотая скульптура коровы. В течение нескольких мгновений в ушах раздавался только барабанный бой, затем процессия стала удаляться.

   Наконец Гай приехал к Маллею, и оказалось, что это был один из тех приемов, которые, по его мнению, являлись достойным украшением жизни римского общества. Ужин был не изысканный, но блюда приготовлены вкусно; гости, светские, с учтивыми манерами, со знанием дела рассуждали на самые разные темы. Гай догадывался, что все эти люди занимают более высокое общественное положение, чем он сам, но у них можно было узнать много интересного и полезного.

   Для застольной беседы была предложена тема «пиетас»[22]. Вино, которым угощали приглашенных, было наполовину разбавлено водой, что позволяло собравшимся вести трезвый, рассудительный разговор.

   – Полагаю, вопрос о том, существует ли одна истинная религия или нет, так и остается спорным, – заговорил Гай, когда пришла его очередь высказать свое мнение. – Разумеется, каждый народ исповедует свою веру, и за это людей нельзя подвергать гонениям, но здесь, в Риме, поклоняются множеству богов, о которых я и не слышал. Вот, например, сегодня вечером мне довелось увидеть процессию какого-то, как мне показалось, восточного культа, но почти все ее участники на вид были римляне.

   – Это, наверное, последователи культа Исиды, – заметил Геренний Сенецион, один из наиболее важных гостей. – Считается, что в это время года Исида искала расчлененное тело Осириса, и ее почитатели возвещают об этом ритуальными шествиями. Сложив вместе части его тела, она оживила Осириса и зачала от него дитя солнца Гора.

   – По-моему, британцы в это время года тоже справляют какой-то праздник, не так ли? – спросил Тацит. – Помнится, в сельской местности я видел шествия; участники процессий были в масках, с чучелами скелетов в руках.

   – Верно, – подтвердил Гай. – Этот праздник называется Самейн. Белая кобыла в сопровождении поклоняющихся ей верующих обходит все жилища, и люди призывают души своих предков вновь возродиться в чревах женщин.

   – Наверное, это и есть ответ, – сказал Маллей. – Мы называем богов разными именами, но по сути своей все они одно и то же, и поклонение любому из них есть набожность.

   – Например, атрибуты нашего бога Юпитера – дуб и молния, – добавил Тацит. – Германцы поклоняются тому же богу, но называют его Донар, а британцы – Танар или Таранис.

   Гаю это объяснение показалось сомнительным. Трудно вообразить, чтобы какому-нибудь кельтскому божеству поклонялись в таком огромном храме, как тот, что воздвигли на Форуме в честь Юпитера. На одном из приемов Гай встретил женщину; ему сказали, что она весталка. Он с любопытством наблюдал за ней весь вечер. Она держалась с достоинством, вела себя очень тактично, в отличие от большинства римлянок, но в ней не ощущалось той величавой одухотворенности, которой были наделены жрицы Лесной обители. Как это ни странно, египетская Исида, почитателей которой он видел несколько часов назад, имела больше сходства с Великой Богиней, которой служит Эйлан.

   – Пожалуй, наш британский друг затронул насущную проблему, – сказал Маллей. – Уверен, именно поэтому наши отцы так яростно боролись против появления в Риме чужеземных культов, таких, как культ Кибелы или Диониса. Даже сожгли храм Исиды.

   – Мы стремимся к тому, чтобы наша империя охватывала все народы мира, – вновь заговорил Тацит, – а значит, мы обязаны терпимо относиться и к их богам. И я настаиваю на этом, потому что, на мой взгляд, в доме вождя любого германского племени вы встретите больше благородства, порядочности и того, что мы называем благочестием, чем в пышных особняках Рима. И в этом нет ничего плохого, хотя, конечно, религия, на которой зиждется государство, должна быть главенствующей.

   – Похоже, именно поэтому божественный Август устроил по всей империи культ самого себя, – отозвался Маллей. Воцарилось неловкое молчание.

   – Dominus et Deus[23]… – произнес кто-то тихо, и Гай вспомнил, что говорили, будто нынешний император предпочитает, чтобы к нему обращались именно так. – У него слишком большие запросы. Неужели мы возвращаемся к старым временам, когда Калигула требовал поклонения своей любимой лошади?

   Оглядевшись, Гай с удивлением обнаружил, что говорил не кто иной, как Флавий Клеменс, родственник императора.

   – Пиетас – это уважение и чувство долга по отношению к богам, но не низкопоклонство перед смертным! – воскликнул Сенецион. – Даже Август требовал, чтобы народ поклонялся ему и Риму, а не только ему. Мы поклоняемся не человеку, но его гению, божественному началу в нем. Полагать, будто простой смертный способен править такой империей, как наша, благодаря собственной мудрости и могуществу, – это поистине святотатство.

   – Но в провинциях культ императора – это фактор единения, – с жаром воскликнул Гай. Воцарилась еще более неловкая тишина. – Ведь никто не знает, что представляет собой император как личность; остается лишь поклоняться просто Божественному Повелителю, как некоему отвлеченному понятию. Поэтому все имеют возможность вместе восхвалять императора, независимо от вероисповедания.

   – Но только не христиане, – сказал кто-то, и все сидевшие за столом, кроме Флавия Клеменса, рассмеялись.

   – Все равно не следует подвергать их гонениям, создавая новых мучеников, – настаивал Тацит. – Их вера в основном обращена к рабам да женщинам. И у них столько всяких сект, что они наверняка уничтожат друг друга, стоит только оставить их в покое!

   Подали сладкое и сыр; разговор перешел на другие темы – ведь все гости Маллея были цивилизованными людьми, не подверженными религиозному фанатизму. Но Гай продолжал размышлять; достаточно ли благочестия, чувства долга и верности обязательствам для того, чтобы душа человеческая не зачахла. Наверное, государственная религия изживает себя, и поэтому люди пытаются найти утешение и смысл жизни в чужеземных культах, таких, как культ Исиды или Христа, а может, истинной религией Рима стали кровавые ритуалы, устраиваемые в Колизее.

   Гай начинал понимать и то, что среди мыслящих граждан Рима, среди людей, знакомством с которыми он гордился, нарастает оппозиция императору. Поддержка таких покровителей не поможет ему продвинуться по служебной лестнице. И если ему придется выбирать между тщеславием и честью, то как он поступит?


   Почти сразу же после прибытия Гая в Рим служащие у прокуратора империи вольноотпущенники принялись изучать присланный Лицинием отчет, анализируя представленные сведения с точки зрения интересов императора. Однако отцы города, обладая достаточной властью, сумели добиться, чтобы их тоже ознакомили с содержанием доклада. Вот тут-то у Гая и появилась возможность убедиться в том, что его новые друзья очень влиятельные люди. Благодаря им он получил приглашение выступить перед сенатом, а после и быть представленным императору.

   Собираясь утром в сенат, Гай побрился с особенной тщательностью, и, хотя ему порой казалось, что Арданос и Бендейджид, носившие бороды, выглядели гораздо более благообразными, чем он сам, молодой римлянин понимал, что сенаторам объяснять это бесполезно.

   В сенат он прибыл задолго до начала заседания. Его усадили на скамью возле статуи божественного Августа. Со своего пьедестала холодное изваяние императора сердито взирало на зал, что вполне соответствовало настроению Гая. В зал по одному – по двое, тихо переговариваясь между собой, входили сенаторы; за ними шли секретари со стопками вощеных дощечек, на которых они будут записывать ход дебатов и принятые за день постановления. Вот здесь, думал Гай, повелители мира решают судьбы народов. Стоя на этом мраморном полу, они обсуждали стратегию защиты государства от армии Ганнибала и принимали решение о вторжении в Британию. В этом зале бурлит река времени, и даже тщеславие правителей – всего лишь легкая рябь на поверхности этой полноводной реки.

   Император прибыл во время церемонии открытия заседания. Его фигура, облаченная в пурпурную тогу с вышитыми на ней золотыми звездами, излучала ослепительный блеск. Гай даже зажмурился. О существовании toga picta[24] он слышал, но думал, что ее надевают только полководцы-победители во время триумфов. В здании сената человек в таком величественном одеянии внушал тревогу и беспокойство. Значит, Домициан желает, чтобы все в нем видели победителя, размышлял Гай, или он просто любит носить пышные наряды. Молодой римлянин впервые видел императора так близко. Младший сын великого Веспасиана был широкоплеч, как солдат, с бычьей шеей, но Гай заметил, что губы у него капризно изогнуты, взгляд подозрительный.

   Незадолго до перерыва на обед Гая вызвали прочитать отчет Лициния о финансовом положении Британии. Ему задали несколько вопросов, в основном о ресурсах. Клодий Маллей задал вопрос, который позволил Гаю упомянуть о собственной роли в подавлении недавнего мятежа. Несмотря на то, что перед поездкой в Рим он брал уроки ораторского искусства, Гай чувствовал, что своей речью утомил сенаторов, но, когда он закончил, ему все же немного похлопали. Кроме того, как и предвидел Лициний, сенат подтвердил, что, возможно, в следующем году британским властям будет позволено оставить в стране значительную часть от суммы собранных налогов. Гай, в общем-то, не удивился, услышав заверения сенаторов: ведь, собственно говоря, за этим его и направил в Рим Лициний.

   Беседа с Домицианом была короткой; императора ждали другие дела. Покидая зал заседаний и на ходу снимая свою сверкающую тогу, он задержался возле Гая, небрежно поблагодарив его за выступление.

   – Ты служил в армии? – спросил Домициан.

   – Так точно, трибуном II легиона. Я имел честь служить под твоим командованием в Дании, – осторожно ответил Гай.

   – Хм… Что ж, в таком случае, полагаю, нам следует найти для тебя какую-нибудь должность в одной из провинций, – равнодушно бросил император и, повернувшись, зашагал дальше.

   – Dominus et Deus, – отсалютовал молодой римлянин, ненавидя себя за эти слова.

   Домой Гай возвращался вместе с Клодием Маллеем. Они сидели в одном паланкине и впервые за весь день имели возможность поговорить наедине.

   – И какое же у тебя сложилось впечатление о сенате? – спросил Маллей.

   – В сенате заседают достойнейшие люди, и я горжусь тем, что я – римлянин, – искренне ответил Гай.

   – А как тебе понравился император?

   Гай молчал. Минуту спустя сенатор вздохнул.

   – Теперь ты сам убедился, как обстоят дела, – тихо проговорил Маллей. – Я не могу открыто предложить тебе свое покровительство, во всяком случае, пока. Не исключено, что союз со мной – дело для тебя рискованное, хотя может принести и немалые выгоды, и, если ты готов поступиться спокойствием, я буду счастлив принять тебя в число своих подопечных. Я могу договориться, чтобы тебе предоставили должность прокуратора по вопросам обеспечения наших войск в Британии. Вообще-то подобную должность ты, вероятно, получил бы в какой-нибудь другой области империи, но думаю, для нас ты будешь полезнее, работая в той стране, которую хорошо знаешь.

   Словами «для нас» Маллей ясно давал понять, что Гай тоже принадлежит к числу тех людей, которым не безразлична судьба отечества, и от этого чувство разочарования, возникшее у молодого римлянина после встречи с императором, рассеялось. Может быть, нет уже больше того Рима, почтение к которому внушали ему отец и Лициний, но Гай верил, что под руководством таких мужей, как Маллей и Агрикола, дух старого Рима вновь возродится.

   – Для меня это большая честь, – нарушил молчание Гай. Он сознавал, что сделанный им выбор, как и решение, принятое после битвы на горе Гравпий, отныне будет определять весь ход его жизни.

Глава 24

   В Священной роще, которая находилась сразу же за стенами Лесной обители, жрицы приветствовали вновь народившуюся луну. Мужчинам не позволялось присутствовать на церемонии в честь ночного светила, поскольку не они придумали этот ритуал. Юные послушницы становились в круг. Кейлин наблюдала за ними с беспокойством, словно наседка, пересчитывающая своих цыплят. А может, глядя на этих молодых лебедушек, мерцающих в полумраке светлыми одеждами, она заметила, что они уже превращаются в прекрасных птиц.

   Круг замкнулся, и на мгновение в роще воцарилась тишина. Кейлин подошла к каменной пирамиде, которая служила им алтарем. Дида заняла место по левую руку от нее, Миллин – по правую, там, где обычно стояла она сама подле Верховной Жрицы. Но сегодня Эйлан неважно себя чувствовала – ее мучили сильные боли в животе, – и поэтому обязанности Жрицы Оракула во время ритуала пришлось исполнять Кейлин. В новой роли она самой себе казалась незнакомкой. Энергетические импульсы, излучаемые Эйлан, питали энергию ее духа; они уравновешивали друг друга, и сейчас без поддержки молодой женщины Кейлин чувствовала себя непривычно.

   Дида вскинула руки, и тишину рощи пронзил прозрачный звон серебряных колокольчиков.


Приветствуем тебя, молодая луна.
Ты снова с нами,
Путеводная жемчужина добра и счастья, —

   пели юные послушницы. Их было человек десять, и все они поселились в Лесной обители уже после того, как Эйлан стала Верховной Жрицей. В последнее время несколько девушек пришли в Вернеметон, прослышав о том, как прекрасно поет Дида. Решив сделать дочь и внучку священнослужительницами, старый Арданос и сам не подозревал, что оказывает Лесной обители великую услугу. Кейлин с наслаждением слушала чистые голоса, восхвалявшие небеса.


Я преклоняю пред тобой колени,
Прими любовь мою, луна.
Я преклоняю пред тобой колени,
Я поднимаю руку к небу
И зачарованно взираю на тебя!

   Не прерывая пения, девушки, словно в волшебном танце, то склонялись, то вновь выпрямлялись, с мольбой устремляя взоры к серебряному серпу, висевшему над их головами. Потом они медленной плавной поступью пошли по кругу в направлении движения солнца с протянутыми к небесам руками.


Приветствуем, луна, твое рожденье,
Ты – радость нашей жизни и любовь.
Склоняясь пред тобою в восхищеньи,
Твой свет мы рады видеть вновь и вновь.
Ты проплываешь в небесах над нами
И нам являешь свой прекрасный лик,
Сияющий, божественный, волшебный!

   Кейлин перестала наблюдать за танцем девушек и, подчиняясь ритму песнопений, стала погружаться в транс. С каждым разом ей это удавалось все легче. Одно время она потеряла всякий интерес к жизни. Но теперь, благодарение Великой Богине, этот мучительный период в ее судьбе миновал. С окончанием месячных кровотечений ее душа вырвалась на волю, и, по мере того как времена года сменяли одно другое, она все настойчивее ощущала в себе прилив сил.

   «И все это благодаря тебе, Эйлан, – думала жрица, переносясь сознанием в Лесную обитель, которая величественно чернела за деревьями рощи. – Слышишь ли ты, как сладостно поют твои дочери?»

   Кейлин безотчетно приподняла руки, медленно разводя их в стороны. Девушки, окружив алтарь, двигались словно в каком-то туманном сиянии.


Царица-дева, путеводная звезда,
Царица-дева, светоч счастья и удачи,
Свою любовь тебе мы дарим навсегда!

   Вновь мелодичным звоном затрепетали колокольчики, и пение прекратилось. Рощу окутала напряженная тишина, пронизанная неведомой силой. Кейлин развела руки в стороны; Дида и Миллин присоединились к ней, сжав ладони жрицы. Потом она почувствовала, что и остальные девушки сомкнули руки, образуя хоровод.

   – О сестры мои, знайте: могущество луны – это Могущество женщин, свет, озаряющий в темноте путь, волны, управляющие подсознанием. Девственная луна – властительница всего, что растет на земле и что еще только нарождается. И потому мы черпаем из нее силы, чтобы служить целям, которых нельзя достичь без нашей помощи. Сестры мои, готовы ли вы отдать делу, которому мы служим, всю энергию и мощь своего духа?

   Вокруг раздались тихие возгласы согласия. Кейлин крепче уперлась ногами в прохладную траву.

   – Мы просим помощи у Великой Богини, Владычицы Жизни, которая носит покров из звездных небес. Она – непорочная дева, матерь всего живого; мудрость Ее простирается и за пределы Вселенной. Она – единство всех богинь, а все богини – это одна Великая Богиня. Ее сияние всегда льется с небес, в какой бы фазе Она ни находилась. Вот так же Ее свет отражается в наших глазах; Она сияет внутри нас! – Кейлин дышала с трудом, словно в лицо ей дул сильный ветер. – Великая Богиня, услышь нас… – взывала она.

   – Великая Богиня, приди к нам… – эхом отзывались девушки.

   – Услышь нас, Великая Богиня! – Напряжение стало почти невыносимым; Кейлин чувствовала, как дрожат пальцы помощниц, державших ее за руки.

   – Мы призываем эти могущественные силы, чтобы исцелить Беток, мать Амбигатоса!

   Она услышала, как Дида пропела первую ноту заклинания, несущего исцеление. Несколько девушек вторили ей тихими, проникновенными голосами, которые звучали, как струна арфы, но гораздо глубже, сладостнее, громче. Первая нота тянулась долго; казалось, она никогда не смолкнет. Затем вступили еще несколько послушниц, потом зазвучала третья нота аккорда и, наконец, последняя, верхняя, и звонкий, чистый голос Диды, словно жаворонок, взмыл к небесам над голосами поющих. Такой аккорд исполняли музыканты Эриу во время магических ритуалов. Эйлан же предложила построить на нем песнопения, а Дида отработала технику исполнения и обучила ей девушек. Музыка лилась на Кейлин со всех сторон, словно она находилась внутри арфы. Постепенно голоса поющих слились воедино, и Кейлин ощутила прикосновение их душ.

   «Я взмываю ввысь на крыльях света». Кейлин не могла определить, чьи мысли она читает. Да это было и не важно, потому что сейчас она испытывала то же самое.

   «Я вижу радужное кольцо вокруг луны… в лучах солнца… в потоке воды… весь мир окутан мерцанием…»

   «Прохлада воды… тепло огня… нежный пух утенка… руки матери…»

   Этот проникающий протяжный звук туманил сознание. Только Дида, не подверженная общему смятению, по-прежнему сохраняла ясный разум. И то, что она слышала, ей не нравилось.

   «Вдохните глубоко, а теперь затаите дыхание… У Танаис дрожит голос. Не спешите, не спешите… сейчас вступает Райан… пятая нота… вот, уже лучше. А теперь все на тон выше… слушайте меня… не нарушайте гармонию!»

   Аккорд зазвучал идеально чисто. Хор женских голосов поднялся вверх, обратившись в Голос Великой Богини. На какое-то время даже Дида прервала свой внутренний монолог. Мелодия вибрировала в вышине, насыщенная неподвластной человеку глубиной и силой. Кейлин почувствовала, как Дида с облегчением перевела дух. Сама она специально не обучалась музыке и пению и не способна была выразить словами чистую красоту аккорда, однако она тоже пела неплохо и понимала, какое неземное наслаждение доставляет профессиональному музыканту идеальная гармония.

   Усилием воли овладев собой, Кейлин раскрылась навстречу витавшим вокруг энергетическим импульсам, чтобы впитать их в себя, стараясь удержать в воображении образ больной женщины, которой они служили. Теперь она видела Его воочию – прозрачный сгусток, насыщенный неземной мощью, который с каждым дыханием сиял все ярче.

   Кейлин приняла в себя Могучий Дух, наложив его в сознании на образ, который стоял у нее перед глазами. Теперь уже все видели Его – мерцающий блеск над грудой камней. Мелодичные звуки становились громче, заполняя все ее существо; Кейлин казалось, что она больше не в силах выносить это наслаждение. Ее руки взметнулись ввысь, – все они инстинктивно протягивали к небесам руки, а Могучий Дух искрился фонтаном света, купался в звуках чистой, прозрачной музыки, посылая исцеление больной женщине. Видение исчезло. Женщины опустили руки. Они дышали тяжело, прерывисто, словно утомленные долгим бегом, но все знали, что их усилия были не напрасны.

   В этот вечер им еще дважды удалось вызвать Могучий Дух, дарующий исцеление, и, завершая обряд, они пропели нежную тихую мелодию, восполняя затраченную энергию.

   По окончании ритуала даже в глазах Диды сияла умиротворенность. Со словами благодарности женщины вернулись в Лесную обитель, чтобы поужинать и лечь спать. Но Кейлин, хотя и очень устала, направилась к стоявшему в отдалении домику, где находились покои Верховной Жрицы, чтобы рассказать Эйлан, как прошла церемония.


   – Не нужно ничего рассказывать… – проговорила Эйлан, когда Кейлин вошла к ней в комнату. – Даже отсюда я слышала вас. Я ощущала силу Могучего Духа. – Жрица, казалось, вся светится изнутри.

   – У нас все получилось. Это и есть наше истинное предназначение! О таком чуде я грезила, когда была еще девочкой и прислуживала Лианнон. Но потом друиды заперли нас здесь, и видение исчезло. И хоть я знала и умела многое, мне никак не удавалось вновь воскресить его, пока ты не указала мне, как сделать это.

   – Ты обошлась бы и без моей помощи… – Сев на постели, Эйлан через силу улыбнулась. Ей по-прежнему нездоровилось, боль не отпускала; так она чувствовала себя почти каждый раз в эту пору месяца. Эйлан все больше проникалась уверенностью в том, что когда-то давно, в прежней жизни, Кейлин была величайшей жрицей. Многие из новых ритуалов возникали неожиданно сами собой, сразу принимая совершенную форму; новые идеи всплывали как бы из глубин памяти. Эйлан полагала, что сама она тоже была когда-то жрицей. Но если она обладала просто даром предвидения, то Кейлин порой способна была вызывать могучие силы.

   – Я нередко размышляю о том, что Верховной Жрицей по праву должна быть ты, а не я.

   Кейлин бросила на нее быстрый взгляд.

   – Когда-то у меня тоже были такие мысли, – отозвалась она. – Но теперь я этого не желаю.

   – До чего рассудительная женщина! И тем не менее если бы тебя избрали, ты прекрасно справилась бы с этой ролью. – Темные волосы Кейлин уже посеребрила седина, отметила про себя Эйлан, но в остальном она мало чем отличается от той женщины, которая десять лет назад принимала у Маири роды.

   – Ну, сейчас эта роль не моя, и ладно, – живо проговорила Кейлин. – А теперь несколько практических вопросов. К нам обратились с довольно необычной просьбой. Некий мужчина из римской секты, членов которой называют христианами, хочет поселиться в старой лесной хижине. Говорит, что он отшельник. Что мне ему ответить: пусть живет там или пусть уходит?

   – А почему бы и нет? – подумав, промолвила Эйлан. – Я больше не стану отправлять туда наших женщин, которых нужно наказать. Да и ты, наверное, тоже. А все Вороны уже нашли себе пристанище. – Душа заныла при мысли о том, что в доме, где она родила и кормила свое дитя, будет жить незнакомый пришелец. Но что теперь переживать?

   – Хорошо, – сказала Кейлин. – А если Арданос станет возражать, я напомню ему, что христианам позволили выстроить часовню на Яблоневом острове. Она стоит чуть ниже того места, где бьет из-под земли Священный источник, у кустов боярышника.

   – Ты была там? – спросила Эйлан.

   – Давно, еще в юности, – ответила Кейлин. – Страна Лета – необычная земля: сплошные болота, озера, луга. Когда льет дождь, Холм превращается в остров. Все окутано пеленой тумана, и иногда кажется, что вот свернешь на следующем повороте и сразу ступишь в потусторонний мир. А потом вдруг яркие лучи солнца прорезают облака, и перед тобой высится священный Холм, увенчанный кольцом из каменных глыб.

   Эйлан слушала Кейлин, и ей казалось, что та далекая страна встает у нее перед глазами. А потом взору ее и впрямь предстала земля, о которой рассказывала Кейлин. Картина возникла неожиданно и тут же исчезла. Но она успела заметить в этом видении Кейлин. В пелене тумана она плыла к холму в плоскодонной лодке, управляемой маленькими темноволосыми людьми, которые жили в горах; на корме стояли, съежившись, несколько послушниц. Но Кейлин стояла прямо; на лбу и шее у нее сверкали золотые украшения.

   – Кейлин, – заговорила молодая женщина. Жрица с удивлением посмотрела на нее, – должно быть, на лице Эйлан отражалась тень посетившего ее видения. – Ты станешь Верховной Жрицей на Яблоневом острове. Я только что видела это. Ты увезешь женщин туда.

   – Когда… – начала Кейлин, но Эйлан покачала головой.

   – Не знаю! – Она вздохнула. Видение, как это часто случалось, было мимолетным и неясным. – Но мне показалось, это безопасное место, скрытое от глаз римлян. Может быть, следует направить туда нескольких жриц.


   В новой должности Гаю приходилось много ездить по стране. А когда центральный военный склад перенесли в Деву, где теперь располагался XX легион, он решил обосноваться с семьей в уютном поместье под названием Вилла Северина, которое находилось на южной окраине города. Юлии очень не хотелось уезжать из Лондиния, но она с мужественным самоотречением стала привыкать к сельской жизни и спустя год после переезда на запад родила девочек-двойняшек. Особо не фантазируя, она дала им довольно прозаичные имена: Терция и Кварта. Вторая малышка была такой крошечной, что вскоре все стали называть ее Квартиллой.

   – Но почему? – недоуменно поинтересовался Лициний. Старик приехал в гости к молодым, чтобы увидеть новорожденных внучек.

   – А что тут непонятного? – в свою очередь спросила Юлия, причем совершенно серьезно. – Если бы она была кружкой, мы стали бы называть ее не квартой, а половиной пинты. – Лициний как-то странно взглянул на дочь, и она поняла, что отец не оценил ее шутки. Но с другой стороны, Квартилла была не очень красивым ребенком.

   Юлия не испытывала к двойняшкам особой привязанности. У нее был огромный живот, когда она носила их, и молодая женщина решила, что наконец-то подарит Гаю крепкого, здорового сына. Чему же ей было радоваться, когда, намучившись во время родов, она обнаружила, что все ее усилия вновь увенчались лишь двумя дочерьми, одна из которых совсем хилая малышка.

   Роды были тяжелые, и Юлия выздоравливала медленно, а когда стало ясно, что у нее нет молока, она без сожаления поручила своих дочерей заботам кормилицы. Нужно, чтобы ее организм как можно скорее вновь обрел способность к деторождению, и тогда она уж постарается подарить Гаю сына. Врач-грек намекнул, что следующая беременность может плохо кончиться для нее, но он был всего лишь раб, и Юлия строго-настрого запретила ему говорить об этом отцу и мужу.

   «В следующий раз, – поклялась она себе, – я выстрою в Деве храм в честь Юноны, если уж без этого не обойтись, но непременно рожу мальчика!»

   Дети подрастали, и Юлия постепенно привыкла к ласкающему глаз холмистому пейзажу в южных окрестностях Девы. В Лондиний к отцу она переезжала только на зиму. Лициний любил внучек и уже присматривал им женихов в семьях своих знакомых.

   Гай не проявлял особого интереса к дочерям, но этого и следовало ожидать. Юлии было известно, что, когда ей нездоровится, Гай спит с кем-нибудь из рабынь, но, поскольку он исправно исполнял свои супружеские обязанности, она не возражала. Она вышла замуж ради того, чтобы в обществе ее чтили как благообразную матрону и чтобы подарить отцу наследника. Ее отношения с Гаем строились на взаимном уважении и привязанности друг к другу; римлянке из благородной семьи стремиться к чему-то большему просто неприлично.

   Высший свет Лондиния представлял собой лишь слабое подобие истинного римского общества, но и здесь случались скандалы и разводы, и, наблюдая за своими знакомыми, Юлия нередко склонялась к мысли о том, что они с Гаем – одна из немногих супружеских пар, которым удается сохранять традиции старого Рима. Ее брак был удачным, и, глядя порой, как дочери играют вместе в саду возле дома, словно цветочки, пестрея своими яркими туниками на фоне зеленых кустов, она начинала верить, что из нее получилась неплохая мать.

   А вскоре после того, как двойняшкам исполнилось два года, Юлия вновь забеременела.


   Наконец-то кончилась пора затяжных дождей, когда дети ныли и постоянно ссорились между собой, потому что их не пускали гулять, и установилась теплая погода. Юлия сидела на веранде, которую пристроили к фасаду, когда возводили два новых крыла по обеим сторонам дома. Она устроилась здесь, намереваясь подсчитать хозяйственные расходы, и задремала на солнцепеке. Руки покоились на округлившемся животе. Юлия хотела чувствовать, как шевелится внутри ребенок, – она была уверена, что это сын. В последнее время он мало толкался, и молодая женщина решила, что ребенок, как и она сама, разомлел от тепла.

   Юлия лежала недвижно, полуприкрыв веки, чтобы лучи солнца не били в глаза, и слушала щебетание птиц. Где-то рядом переговаривались рабы, работавшие во дворе усадьбы. Гай частенько повторял, что Юлия управляет домашним хозяйством столь же четко и организованно, как легионеры сооружают лагерь. Она всегда знала, где находится каждый из домашних слуг и чем они занимаются в то или иное время дня.

   – … играют во дворе. – Это говорила привезенная из Галлии рослая девушка, присматривавшая за детьми.

   – Ничего подобного! – ответила старая Лидия, старшая над служанками, которые опекали детей. – Двойняшки обедают, Селла помогает кухарке лепить пирожки, а вот Секунда как раз в том возрасте, когда за ней нужен глаз да глаз. Ей все интересно…

   – Она была в саду… – тихо оправдывалась девушка.

   – А ты где была? Опять заигрывала с конюхом хозяина? – сердито спрашивала Лидия. – Ладно, она не могла уйти далеко. Отправляйся на поиски, а я пошлю в помощь тебе нескольких человек. Но если с ребенком что-нибудь случилось, клянусь, я лично прослежу, чтобы тебя выпороли как следует! О чем ты думала? Ты же знаешь, что госпоже нельзя волноваться. Ей скоро рожать!

   Юлия нахмурилась, раздумывая, стоит ли подняться, чтобы поговорить со служанками. Но беременность выжала из нее все силы, да и Секунда наверняка скоро объявится.

   До нее донеслись крики нескольких слуг, потом она услышала густой голос Гая; он хотел знать, что произошло. «Вот и хорошо, – подумала Юлия, – пусть поищет вместе с ними. Пора бы и ему немножко побеспокоиться о детях».

   Юлия опять откинулась в кресле, понимая, что ей следует беречь себя ради ребенка, которого она носит под сердцем. Но постепенно тревога завладела ею, и она вновь села. Крики слуг, ищущих Секунду, едва доносились до ее слуха. Неужели девочка убежала так далеко?

   Тень гномона на солнечных часах почти достигла следующей отметки, когда Юлия услышала приглушенные голоса и похрустывание шагов по тропинке, посыпанной гравием. Значит, Секунду нашли. Но почему так тихо? Секунда должна бы хныкать, потому что Гай наверняка отшлепал ее, и по заслугам. По телу пробежала холодная дрожь. Юлия с трудом поднялась на ноги и прислонилась к колонне. Из-за деревьев появились люди.

   Она увидела Гая и попыталась окликнуть его, но слова застряли в горле. Потом садовник отступил в сторону, и Юлия заметила, что Гай несет Секунду на руках. Но никогда прежде дочь ее не лежала так спокойно, даже когда спала.

   «Почему она не шевелится?» – Губы молодой женщины изогнулись в беззвучном крике.

   Гай приблизился к жене. Лицо его, залитое слезами, судорожно подергивалось. С розового платьица Секунды стекала вода; черные кудряшки слиплись. Потрясенная, Юлия в оцепенении смотрела на мужа и дочь; кровь застыла в жилах.

   – Она упала в ручей, – хрипло произнес Гай, – на краю поля. Я пытался сделать ей искусственное дыхание. Пытался… – Он проглотил комок в горле, глядя на маленькое личико с закрытыми глазами, которое теперь было бледно, как мрамор.

   Все кончено, тупо сказала себе Юлия. Секунда никогда уже не будет дышать. Она зажмурилась, недоумевая, почему вокруг стало так темно, потом почувствовала резкую боль в животе.

   Следующие несколько часов молодая женщина металась от горя и боли. Она помнила, как Гай клялся шкуру спустить с рабыни, которая не досмотрела за дочкой, а Лициний все пытался успокоить его. Что-то случилось с Секундой… Юлия хотела подняться с постели и сходить к дочери, но служанки не позволили ей встать. А потом опять резная боль скрутила живот. Иногда сознание светлело, и тогда она понимала, что так быть не должно. То, что происходило с ней, напоминало родовые схватки, но ведь с начала беременности не прошло и шести месяцев. «Боги всемогущие, если в вас есть хоть капля милосердия, положите этому конец. Вы забрали у меня дочь – не дайте мне потерять сына!»

   Перед самым рассветом после очередного приступа Юлия выдавила из себя последнюю струю горячей крови. Лидия, бормоча проклятия, склонилась над ней. Юлия почувствовала, как женщина стала подкладывать чистые пеленки, чтобы остановить кровотечение. Однако на какое-то мгновение она краем глаза увидела в потоке крови что-то еще – какой-то малюсенький фиолетово-красный недвижный комочек.

   – Мой сын, – выдохнула она едва слышно. – Дай мне его, прошу тебя!

   Лидия, всхлипывая, положила ей на изгиб локтя что-то завернутое в окровавленный кусок материи. Лицо младенцу вытерли, и Юлия разглядела крошечные, идеальной формы черты, похожие на лепестки увядшей розы.

   Она все еще держала в руках этот сверточек, когда Гаю наконец-то позволили войти к ней в комнату.

   – Боги ненавидят меня, – прошептала Юлия; из глаз ее тихо лились слезы.

   Гай, опустившись на колени у изголовья ложа, убрал со лба жены влажную прядь волос и поцеловал. Юлия не ожидала такого проявления чувств. Какое-то мгновение он смотрел на мертворожденное дитя, затем осторожно прикрыл ему лицо уголком пеленки и взял на руки. Юлия судорожно дернулась, чтобы остановить его, но она была слишком измучена. Минуту Гай постоял с ребенком на руках, как и положено отцу, собирающемуся признать своего новорожденного сына, потом передал недвижный комочек Лидии, и та унесла его.

   Юлия с рыданиями уткнулась лицом в подушку.

   – Я не хочу жить! Ничего у меня не получилось, дайте мне умереть!

   – Это не так, бедная ты моя, родная. У тебя еще есть три маленькие дочки, и ты нужна им. Не надо так убиваться.

   – Мое дитя, мой маленький мальчик мертв!

   – Успокойся, любовь моя. – Гай старался утешить жену, с мольбой глядя на тестя, который пришел в комнату сразу же за ним. – Мы ведь не старые, моя дорогая. И если боги пожелают, у нас с тобой будет еще много детей…

   Лициний, нагнувшись, поцеловал дочь.

   – И если ты не родишь сына, моя милая девочка, что из того? Ты одна заменила мне всех сыновей, клянусь тебе.

   – Ты должна думать о наших детях, – сказал Гай. Юлия чувствовала, как отчаяние заполняет все ее существо.

   – Секунда всегда была тебе безразлична. Что это ты вдруг теперь забеспокоился об остальных детях? Ты расстроен только потому, что я не смогла родить тебе сына.

   – Нет, – тихо произнес Гай. – Ты нужна мне не ради сына. А теперь тебе лучше поспать. – Он поднялся на ноги, по-прежнему глядя на жену. – Сон залечивает страдания, и утром ты будешь чувствовать себя лучше.

   Но Юлия почти не слышала его. Воображение снова и снова рисовало ей нежные черты мертвого младенца.


   Юлия выздоравливала медленно, недели тянулись тягостно. Гай с удивлением отметил, что скорбь жены тревожит его больше, чем собственные переживания. Секунда родилась в его отсутствие, и он не испытывал к ней глубокой привязанности. Кроме того, у него были еще три дочери, и долго печалиться о смерти Секунды он не мог.

   Но, думая о мертворожденном мальчике, Гай сразу же вспомнил сына Эйлан. Среди римлян было принято усыновлять здоровых мальчиков из других семей. Если Юлия не родит ему наследника, – а поговорив с врачом, Гай уже не надеялся на это, – она вряд ли воспротивится его решению привести в дом сына Эйлан. Да и потом, он ведь любит дочерей, хотя и не чувствует к ним такой душевной привязанности, как к своему первенцу.

   Но этим он займется после, когда Юлия поправится. Чтобы хоть как-то развеять печаль жены, Гай решил, что они вместе должны совершить паломничество к храму Богини-Матери, который находился недалеко от Венты, однако путешествие не принесло исцеления ни ее душе, ни телу, а когда он предложил, чтобы они всей семьей вернулись в Лондиний, Юлия наотрез отказалась.

   – Здесь похоронены наши дети, – заявила она. – Я не оставлю их.

   В душе Гай считал, что все это предрассудки. Местные народы искренне веровали, что земля силуров является воротами в потусторонний мир, но Гай был убежден, что нет такого места под небесами, которое располагалось бы ближе к Стране Мертвых или, наоборот, дальше от нее, чем другие области. Однако он подчинился капризу Юлии, и они остались.

   В конце года пришло известие о смерти Агриколы.

   «Говоря словами Тацита, – писал Лициний Ворон, – «человеческой природе свойственно питать ненависть к тем, кому мы нанесли оскорбление». Но даже наш божественный император не смог отыскать в Агриколе пороков, которые бы оправдали его гнев, и поэтому нашему другу удалось избежать официальной опалы. По правде говоря, император был крайне внимателен к Агриколе на протяжении всей его болезни, и, хотя кое-кто сплетничает, будто полководца отравили, лично я считаю, что он умер, не вынеся бесчестья Рима. Может, для него это и к лучшему, и не исключено, что сами мы вскоре тоже будем желать смерти. Благодари судьбу за то, что ты в Британии, вдали от интриг…»

   На следующий год Лициний вышел в отставку и переехал жить к дочери и зятю. К дому на Вилле Северина для него пристроили еще одно крыло. Для Гая это был последний год службы в должности прокуратора по вопросам снабжения войск. Он надеялся, что по окончании срока сенатор Маллей сумеет устроить ему назначение на более высокий пост. Но начало года было отмечено тревожными событиями. Император становился все более деспотичным и подозрительным. Он проявил себя как хороший военачальник, добился немалых побед и, решив, что боги благосклонны к нему, изо всех сил старался лишить патрициев последних остатков власти.

   Гай подумал, что действия Домициана в отношении сената могут оказаться той искрой, которая раздует тлеющие угольки накопившегося недовольства и приведет к мятежу, но потом поступило известие о том, что Геренния Сенециона и еще нескольких человек казнили по обвинению в измене.

   Гай понял, что, по крайней мере, некоторое время ему вряд ли следует надеяться на дальнейшее продвижение по служебной лестнице. Его покровителю сенатору Маллею обвинения предъявлено не было, но все же он счел благоразумным отойти от государственных дел и теперь жил в своем поместье в Кампании. Поэтому Гай отложил визит в Рим, куда он планировал поехать сразу же по окончании срока службы на посту прокуратора, и по примеру своего покровителя решил заняться пока повышением плодородия своих земель.

   Наконец у него стали завязываться более близкие отношения с дочерьми, но Юлия, как и прежде, пребывала в угнетенном настроении и постоянно испытывала недомогание. Ночи они проводили вместе, но было очевидно, что она уже не сможет родить ему сына.

   А ребенку Эйлан исполнилось десять лет. И несмотря на то, что император не благоволит к Гаю, он все же способен обеспечить сыну лучшее будущее, чем британская жрица, которая вынуждена скрывать сам факт существования своего ребенка, да и Юлия, очевидно, с большим удовольствием будет воспитывать сына своего мужа, чем чужого мальчика, хотя, конечно, трудно сказать наверняка, как она к этому отнесется. Но в конце концов Гай может убедить жену – и это будет истинная правда – в том, что Гауэн был зачат еще до того, как он познакомился с ней.

   До Лесной обители на коне скакать всего несколько часов. Где-то там, за тем холмом, и живет его сын, размышлял Гай, вглядываясь в просветы деревьев, стеной возвышавшихся с южной стороны. Но он с удивлением осознал, что боится новой встречи с Эйлан. Она, должно быть, ненавидит римлян. И его тоже? Девушка, которую он любил в юности, теперь жрица Вернеметона, внушающая людям страх. Порой ему казалось, что не существует больше и женщины, на которой он женился. Со смертью сына Юлия утратила присущие ей игривость и веселый нрав – черты характера, которые он особенно ценил в ней.

   Карьера Гая складывалась довольно успешно, хотя ему едва ли удалось воплотить в реальность мечты отца. Но ведь он мало что любит в жизни, вдруг подумал Гай. Он часто бывал одинок – просто раньше это его не тяготило, потому что под строгим оком отца, а потом на службе в армии, где царила железная дисциплина, скучать ему было некогда. Но работа в поместье лишь позволяла сохранять в хорошей физической форме тело. Ум же оставался свободным, и к концу первого года жизни вне государственной службы Гай все чаще обращался мыслями к грезам своего детства.

   Наверное, воспоминания о том возрасте, когда мир казался удивительным и чудесным, нахлынули на Гая потому, что он все свое время посвящал земле. Ребенком Гай запрещал себе думать о матери, но теперь он часто видел ее во сне. Она укачивала его на руках, он слышал ее сладостный голос, напевающий колыбельную, и просыпался в слезах, умоляя ее остаться с ним.

   Но она ушла в Страну Мертвых, и Эйлан отказалась от него ради своей Великой Богини, а теперь он теряет и Юлию. Встретит ли он когда-нибудь человека, думал Гай, который просто полюбил бы его на всю жизнь, полюбил бы таким, какой он есть, не пытаясь переделать на свой лад?

   Потом Гай снова вспомнил, какие чувства владели им, когда он держал на руках сына. Но как только он начинал строить планы, как отыскать мальчика, его охватывала холодящая душу тревога: а вдруг при встрече выяснится, что он совершенно безразличен сыну. И Гай ничего не предпринимал.


   Однажды, отгоняя от своего поместья диких свиней, которые повадились кормиться у него в саду, Гай увидел, что заехал в лес, примыкающий к Вернеметону; это был тот самый лес, в котором Эйлан родила их сына. Не задумываясь, он направил коня по тропинке, ведущей к хижине. Гай понимал, что Эйлан он там не найдет, но вдруг он встретит в домике кого-нибудь, кто знает, где она. Даже если Эйлан ненавидит его, она едва ли откажется рассказать ему о сыне.

   Поначалу ему показалось, что в хижине никто не живет. Деревья приветствовали весну распускавшимися почками, но солома на крыше обтрепалась и поблекла от непогоды; земля вокруг была устелена пожухлыми прошлогодними листьями и сухими ветками, нанесенными во время недавней бури. Потом он заметил тонкую струйку дыма, поднимавшуюся из отверстия в крыше. Гай натянул поводья, лошадь зафыркала, и из домика выглянул какой-то человек.

   – Добро пожаловать, сын мой, – сказал он. – Кто ты и что привело тебя сюда?

   Гай представился, с любопытством разглядывая незнакомца.

   – А ты кто такой? – поинтересовался он. Мужчина был высок ростом, лицо загорелое, волосы черные, как ночная тьма. Одет он был в балахон из козлиной шкуры грубой выделки. На грудь свисали клочья спутанной бороды.

   Гай решил, что это бездомный бродяга, который нашел себе пристанище в пустой хижине, но затем увидел на шее у мужчины скрещенные палочки, висящие на ремешке. Должно быть, он – представитель какой-то христианской секты, догадался Гай. Наверное, один из тех отшельников, которые в последние два-три года стали появляться по всей империи. Гай слышал, что они есть в Египте и на севере Африки, но здесь христианского отшельника он никак не ожидал встретить.

   – Что ты тут делаешь? – снова спросил он.

   – Я пришел сюда, чтобы помочь заблудшим душам вновь обрести бога, – ответил мужчина. – В миру меня знали как Лициаса, а теперь я зовусь отец Петрос. Тебя, конечно же, направил ко мне Господь, потому что ты нуждаешься в помощи. Чем могу я помочь тебе?

   – Почему ты решил, что это бог послал меня к тебе? – Незатейливые рассуждения отшельника забавляли Гая, хотя настроение у него было отнюдь не веселое.

   – Но ты ведь пришел, не так ли? – вопросом на вопрос отвечал отец Петрос.

   Гай пожал плечами, а Петрос продолжал:

   – Поверь, сын мой, ничто в этом мире не случается без соизволения Господа, который управляет даже движением звезд.

   – Ничто? – Гай и сам удивился тому, сколько горечи прозвучало в этом слове. Он вдруг осознал, что потерял веру в богов. Это произошло на каком-то этапе его жизни в последние три года – то ли когда пришло известие о смерти Агриколы, а может, причиной тому явились страдания Юлии. – В таком случае объясни, что это за бог, если он отнял сына и дочь у любящей матери?

   – Так, значит, вот что тебя тревожит? – Отец Петрос распахнул дверь. – Входи, сын мой. Такое одним словом не объяснишь. Да и конь твой, бедняга, подустал.

   Гай с запоздалым чувством вины подумал, что и вправду проскакал немалый путь. Привязав коня, чтобы тот мог дотянуться до пожухлой травы на земле, он вошел в дом.

   Отец Петрос расставлял кружки на грубо сколоченном столе.

   – Чем тебя угостить? У меня есть бобы, репа и даже немного вина. Здешняя погода не позволяет мне поститься так часто, как я это делал в теплом климате. Сам я пью только воду, но гостей, которые приходят сюда, мне позволено потчевать мирской пищей.

   Гай покачал головой, поняв, что его собеседник не прочь пофилософствовать.

   – Я выпью твоего вина, – принял он приглашение, – но скажу без обиняков: тебе никогда не удастся убедить меня, что твой бог добр и всемогущ. Ибо если он всемогущ, то почему позволяет людям страдать? И если он может уберечь человека от страданий, но не делает этого, почему люди должны ему поклоняться?

   – Ну да, – произнес отец Петрос, – судя по твоему вопросу, мне ясно, что ты воспитан на философии стоиков. Говоришь их словами. Но философы неверно понимают природу Бога.

   – А ты, разумеется, понимаешь так, как надо? – с вызовом вопрошал Гай.

   Отец Петрос покачал головой.

   – Я всего лишь ничтожный слуга тех несчастных, что приходят ко мне за советом. Единственного сына Господа распяли на кресте, и он воскрес из мертвых, чтобы спасти нас. Все остальное для меня неважно. Тем, кто верит в Него, будет дарована жизнь в раю.

   Обычная восточная сказка для детей, думал Гай, вспомнив то, что услышал в Риме об этом культе. Ничего удивительного в том, что он так притягателен для рабов, и даже некоторые женщины из благородных семейств находят в нем утешение. Неожиданно ему пришло в голову, что бредовые россказни отшельника могут заинтересовать Юлию, – во всяком случае, отвлекут ее от горестных переживаний. Он поставил кружку на стол.

   – Благодарю за вино, святой отец, и за твой рассказ, – проговорил Гай. – Ты не возражаешь, если моя жена навестит тебя? Она очень тяжело переживает смерть нашей дочери.

   – Пусть приходит в любое время, когда пожелает, – любезно ответил отец Петрос. – Жаль только, что тебя мне убедить не удалось. Ведь не удалось, верно?

   – Боюсь, что нет. – Отшельник был искренне огорчен, и от этого Гай почувствовал себя неловко.

   – Никудышный я проповедник, – удрученно отозвался отец Петрос. – Вот если бы здесь был отец Иосиф, он непременно убедил бы тебя.

   Гай был уверен в обратном, но вежливо улыбнулся. Он повернулся, собираясь покинуть хижину, но в это время раздался стук в дверь.

   – А, это ты, Сенара? Входи же, – пригласил отшельник.

   – Я вижу, у тебя гость, – послышался девичий голос. – Если позволишь, я зайду в другой раз.

   – Не беспокойтесь, я уже ухожу. – Гай откинул кожаный полог, прикрывавший дверной проем. Перед ним стояла юная девушка, очень миловидная; с тех пор как он познакомился с Эйлан, – а это было очень давно, – ему не приходилось видеть более очаровательной красоты. Правда, он и сам тогда был совсем еще юнцом. Ей, наверное, лет пятнадцать, решил Гай. Волосы искрятся, как медные опилки в горне кузнеца, глаза синие-синие. Одета она была в платье из некрашеного льняного полотна.

   Взглянув на девушку пристальнее, Гай вспомнил, что раньше уже встречал ее. Внешне она мало чем отличалась от представительниц кельтской расы, но линии носа и подбородка у нее были очерчены так же, как у Валерия, который был когда-то секретарем отца. Теперь понятно, почему она так бегло говорит на латыни.

   Отвязывая коня, Гай вдруг подумал, что мог бы попросить девушку – кажется, отшельник назвал ее Сенарой? – устроить ему встречу с Эйлан. Но к этому времени полог на двери за ней уже опустился. К тому же опыт подсказывал римлянину – не то чтобы он очень хорошо разбирался в женщинах, а живя в браке с Юлией, похоже, и вовсе разучился понимать их, – что расспрашивать одну женщину о другой крайне неразумно.


   На виллу Гай вернулся под вечер, но Юлия поприветствовала мужа миролюбиво, хотя и сдержанно. Лициний уже ждал их в столовой.

   Мацеллия и Терция играли на веранде с игрушечной колесницей. Они нарядили обезьянку, питомицу Юлии, в детскую одежду и пытались запихнуть ее в колесницу. Гай забрал у детей зверька и отдал жене. Порой он просто недоумевал, как три маленькие девочки и женщина были способны устроить такой хаос в доме.

   – Папа! Папа! – радостно завизжали малышки. Квартилла тоже подбежала к ним. Гай сгреб в кучу дочек, прижал к себе, потом позвал Лидию, чтобы она занялась детьми, а сам вместе с Юлией направился в столовую.

   Обезьянка все еще сидела у нее на плече. Она была ростом с ребенка, и по непонятной причине вид ее в детской одежде раздражал Гая. Он не мог понять, зачем Юлия приобрела это существо. Обезьянка была теплолюбивым зверьком, и за ней и впрямь требовался уход, как за ребенком. Климат Британии совершенно не подходил для этого животного. Должно быть, ей даже летом холодно, думал Гай.

   – Когда ты избавишься от этой жалкой зверушки? – вспылил он, когда они сели за стол.

   Глаза Юлии наполнились слезами.

   – Секунда так ее любила, – прошептала она.

   При этих словах Гаю уже не впервые пришла в голову мысль, что Юлия, возможно, тронулась рассудком. Секунда умерла в шестилетнем возрасте, и он не помнил, чтобы она когда-либо играла с обезьянкой. Однако если Юлии так хочется думать… Перехватив предостерегающий взгляд Лициния, который сидел по другую сторону стола, Гай вздохнул, но не стал развивать эту тему.

   – Чем ты сегодня занимался? – спросила Юлия, через силу заставляя себя говорить весело и непринужденно. Слуги подали ужин: вареные яйца, блюдо с копчеными устрицами, соленую рыбу и салат из зелени, залитой оливковым маслом.

   Гай, слишком поспешно проглотив колечко репчатого лука, закашлялся, раздумывая, как ему лучше ответить. Он потянулся через стол за свежей булочкой, от которой исходил соблазнительный аромат.

   – Пытался выследить диких свиней и заехал аж за холмы, – начал он. – Там в лесу стоит хижина, и в ней появился новый обитатель, какой-то отшельник.

   – Христианин? – подозрительно поинтересовался Лициний. О восточных культах, которые стали проникать в Римскую империю, он всегда отзывался крайне недоброжелательно.

   – Похоже, что так, – бесстрастно отозвался Гай. Девушка-служанка забрала у него грязную тарелку. На стол подали блюдо с утятами под соусом, приготовленным из слив, вымоченных в сладком вине. Гай окунул пальцы в чашу с ароматизированной водой, затем вытер их. – Во всяком случае, он утверждает, что его бог воскрес из мертвых.

   Лициний фыркнул, а в глазах Юлии заблестели слезы.

   – Вот как? – Беспомощный взгляд жены одновременно раздражал Гая и вызывал жалость. «Ну хоть бы как-то утешить ее». Он положил на тарелку утиное крылышко и повернулся к ней лицом. – Как ты думаешь, можно мне пойти поговорить с ним? Ты позволишь? – с мольбой в голосе попросила она.

   – Юлия, родная моя, делай все, что пожелаешь, лишь бы тебе это принесло облегчение. – Гай говорил от чистого сердца. – Я очень хочу, чтобы ты была счастлива.

   – Ты так добр ко мне. – Ее глаза опять наполнились слезами. Она сконфуженно сглотнула их и выбежала из комнаты.

   – Не понимаю ее, – признался Лициний. – Я воспитывал дочь в духе добродетели и уважения к предкам. И я любил девочку, но ведь все мы умрем рано или поздно… Я выбрал хорошего мужа для своей дочки, – добавил он. – Ты очень внимателен и добр к ней, хотя она и не родила тебе сына. Я бы так не смог.

   Гай со вздохом потянулся к вину. Он ненавидел себя за то, что обманывает людей, которые так верят в него. Но он обязан заботиться о счастье этой женщины, и у него не было ни малейшего желания оскорблять ее чувства. Однако Гай не мог отделаться от мысли, что Эйлан никогда не польстилась бы на глупые проповеди какого-то христианского монаха.

   Слуги унесли блюда с десертом, и Гай отправился в детскую, где Юлия наблюдала, как дочек укладывают спать. Обезьянки нигде не было видно. Гай обрадовался, хотя и чувствовал себя подлецом: он надеялся, что зверек сбежит и, если удача улыбается им, попадет в лапы какому-нибудь злобному псу.

   Рабыня подрезала фитиль в светильнике. Гай и Юлия некоторое время стояли, глядя, как прыгают мягкие отблески на гладких щечках и темных ресничках. Юлия произнесла короткую молитву и поднесла к висевшему на стене светильнику амулет. В последнее время она стала очень суеверной. Конечно, пожар – ужасное бедствие, но ведь дом новый, и сквозняков в нем не бывает. В случае пожара боги и заклинания вряд ли помогут. Гай больше полагался на расторопность слуг-рабов.

   Когда они вышли в коридор, Юлия сказала:

   – Я, пожалуй, пойду спать.

   Гай потрепал жену по плечу и поцеловал в подставленную щеку. Собственно, ничего другого он и не ожидал. Это означало, что, когда он тоже придет ложиться, Юлия уже заснет – или притворится, что крепко спит, – и он, естественно, не станет ее тревожить. С таким же успехом он мог бы жить и без жены. Интересно, каким образом Юлия надеется родить от него ребенка, если она не дает ему возможности исполнять свой супружеский долг?

   Но укорять ее было бессмысленно. Он пожелал жене спокойной ночи и направился в свой кабинет, который располагался в другом крыле дома. Там у него лежал свиток – последняя часть труда Тацита «Жизнеописание Юлия Агриколы». Гай намеревался посвятить вечер чтению.

   Оказалось, что обезьянка Юлии устроилась в его кабинете. Она уселась на столе среди документов, которые теперь были измазаны вонючими испражнениями. Увидев это, Гай пришел в бешенство. С яростным криком схватив зверька за шкирку, он изо всей силы зашвырнул его во двор. Послышался странный хрустящий звук, визг, затем наступила тишина.

   Замечательно. Если эта тварь убилась, он не станет скорбеть о ней. А завтра, ничуть не раскаиваясь, скажет жене, что ее любимицу, должно быть, загрызла собака. Христианский священник утешит Юлию, хотя, помнится, говорили, что монахи предпочитают не иметь дел с женщинами. Сам он сейчас тоже жалел, что связал с ними свою судьбу.

Глава 25

   Гай проснулся рано. Сегодня он во что бы то ни стало должен придумать, как ему отыскать сына. Арданос наверняка поддерживает связь со своей внучкой. Гаю не очень-то хотелось обращаться за помощью к старику, который по-своему был таким же фанатиком, как и отец Петрос. Но другого пути он не знал. Правда, прежде следовало найти самого Арданоса, так как тот больше не жил в окрестностях Девы.

   Пока лежал и размышлял, с улицы послышался настойчивый стук в ворота. Дворецкий, недовольно ворча, пошел встречать посетителя. Гай накинул халат и осторожно, чтобы не разбудить Юлию, выскользнул из постели. Во дворе стоял легионер, присланный Мацеллием. Отец просил его приехать. Гай недоуменно вскинул брови. Формально Мацеллий больше не состоял на государственной службе, но Гаю было известно, что он стал доверенным лицом и консультантом молодого командующего XX легионом.

   Если его не будет дома, когда Юлия обнаружит, что ее питомица погибла, значит, он будет избавлен от слез жены. Гай сел на коня и поскакал через город в лагерь. У ворот стоял караульный, который хорошо знал его еще с тех времен, когда Гай был прокуратором. Они обменялись приветствиями.

   – Отец твой говорил, что ты, скорей всего, прибудешь до обеда, – сказал солдат. – Он в претории, у легата.

   Возле кабинета командующего на скамье сидела женщина. Вид у нее был измученный и усталый. Гай определил, что она британка: волосы темные, кожа бледная – так выглядят силуры. Ей, должно быть, лет тридцать-тридцать пять, предположил он. На женщине было расшитое золотом платье из желто-оранжевой шерстяной материи. Интересно, что она натворила, раздумывал Гай, и, когда дежурный легионер ввел его в кабинет командующего, где находился и Мацеллий, он сразу же спросил их об этом.

   – Ее имя – Бригитта, – недовольно проворчал Мацеллий. – Она называет себя царицей деметов. Муж ее умер, а свое состояние в равных долях завещал ей и императору, и она, похоже, решила, что это дает ей право управлять его вотчиной. Знакомая история, не так ли?

   Гай облизнул пересохшие губы. Многие богатые жители империи завещали часть своих земель семье, а часть – императору. Они надеялись, что в этом случае царствующий наследник позаботится о том, чтобы их родные тоже получили свою долю. Так поступил и Агрикола.

   Легат переводит взгляд с отца на сына и обратно. Было видно, что он не понимает, о чем идет речь.

   – Боудикка, – коротко бросил Гай. – Ее муж тоже оставил такое завещание, но ицены задолжали некоторым влиятельным сенаторами, и, когда он умер, они завладели его состоянием. А она попыталась оказать сопротивление. С Боудиккой и ее дочерьми… не очень хорошо обошлись, и она подняла свое племя на мятеж, и нас чуть не смели с этой земли! – Именно об этом и подумал Мацеллий, когда увидел несчастную женщину, сидевшую сейчас за дверью, тем более что деметы были из числа тех народов, у которых собственность и титул передавались наследникам по материнской линии.

   – А, та самая Боудикка, – промолвил легат. Его звали Луций Домиций Брут. Гай считал, что он слишком молод для такого ответственного поста, но говорили, будто легат дружен с императором.

   – Та самая Боудикка, – с отвращением повторил Мацеллий. – Теперь ты понимаешь, господин, почему трибун в Моридуне схватил ее сразу же, как только зачитали завещание, и почему мы просто не в состоянии выполнить условия данного документа, хотя, возможно, это было бы очень выгодно для императора.

   – В то же время, – вновь заговорил Гай, – очевидно, что с этой женщиной следует обращаться очень осторожно, как со стеклянным бокалом. Уверяю тебя, сейчас каждый житель этой страны внимательно наблюдает за нашими действиями, ждет, что мы предпримем. – Внезапно ему пришла в голову мысль. – А детей у нее, наверное, нет?

   – Да есть где-то две дочери, как я слышал, – устало отозвался Мацеллий, – но я не знаю, что с ними. К несчастью, им всего лишь года по три-четыре, а то я немедленно выдал бы их замуж за римлян. Мне противно вести войну против женщин и детей, но что делать, если женщины начинают лезть в политику? Ходят слухи, что она – или те, кому выгодно использовать ее, – ищут союза с народом Гибернии.

   Гай нервно поежился, вспомнив налет разбойников на дом Эйлан.

   – Увезите ее в Лондиний, – предложил он. – Если ее отправить в Рим, соплеменники этой женщины решат, что она – пленница; а вот если ее поселить в хорошем доме в Лондиний, люди будут думать, что она предала их. Скажите ей, что в случае отказа жить в Лондинии она не получит ни сестерция из наследства мужа.

   – Неплохая идея, – поразмыслив, согласился Мацеллий. Он повернулся к легату. – Мне нравится предложение сына. Ты ведь собираешься направить подкрепление в Моридун. Отряд уже готов к выступлению. Вот пусть они и передадут это сообщение.

   – В таком случае она становится нашей заложницей, – заметил Домиций Брут. Это ему было понятно.

   Выйдя из кабинета легата, Гай вдруг подумал, что дочери царицы деметов, хотя еще и совсем маленькие, могут причинить немало бед. Сидевшая перед ним женщина вызывала жалость; она казалась несчастной и одинокой.

   – Где твои малышки? – обратился он к ней по-британски.

   – Там, где ты, римлянин, никогда их не найдешь, и я благодарю за это богов, – ответила она. – Думаешь, я не знаю, как вы, легионеры, обращаетесь с девушками?

   – Детей мы не трогаем! – воскликнул Гай. – Не надо сердиться; у меня самого три маленькие дочки, примерно такого же возраста, что и твои. Мы, по крайней мере, можем подыскать для них подходящих опекунов.

   – Не утруждайте себя, – зло отозвалась женщина. – Они в хороших руках!

   Подошел легионер и тронул Бригитту за плечо Она резким движением уклонилась в сторону.

   – Веди себя спокойно. Пойдем. Мы не хотим применять силу.

   Женщина стала дико озираться, потом ее взгляд остановился на Гае.

   – Куда меня уводят?

   – Всего лишь в Лондиний, – мягко проговорил Гай. Огонь в ее глазах потух. Гай не мог определить, принесло ей это известие облегчение или разочарование. Бригитта встала и покорно последовала за легионером.

   Караульный, глядя ей вслед, сказал Гаю:

   – Никогда и не подумаешь, что эта женщина общается с бунтовщиками. По виду ни за что не скажешь. А когда ее брали, выяснилось, что она водила компанию с одним злостным мятежником – Конмором, Синриком, или что-то в этом роде. Говорят, он все еще где-то здесь.

   – Я знаю его, – отозвался Гай.

   – Ты? – вытаращил глаза легионер.

   Гай кивнул. В памяти всплыло лицо благородного юноши, который вытащил его из кабаньей ямы. Интересно, поддерживает ли Синрик связь с Эйлан? Если его поймают он сможет узнать у Синрика, как ему встретиться с Эйлан наедине.

   – Боги всемогущие, – произнес Мацеллий, выходя из кабинета легата. Он закрыл за собой дверь и направился за сыном по коридору. – Я слишком стар для таких дел!

   – Не говори глупостей, – ответил Гай.

   – Легат хочет, чтобы я каким-то образом успокоил местных жителей. Просит, чтобы я воспользовался своими старыми связями.

   Может, Брут вовсе не так уж и глуп, каким он кажется на первый взгляд, подумал Гай. В свое время об умении Мацеллия ладить с британскими народами ходили легенды.

   – Но я уже устал таскать за других каштаны из огня. Пожалуй, мне все же следует перебраться в Рим. Я уж лет сто не бывал в столице. Или в Египет поехать; хоть погреться там раз в жизни.

   – Дурацкая затея, – проворчал Гай. – А как мои девочки будут жить без деда?

   – Да ладно тебе. Они, можно сказать, и не подозревают о моем существовании, – возразил Мацеллий. Но Гай видел, что отец доволен. – Конечно, если бы у тебя был сын, все складывалось бы иначе.

   – Я… ну, может, у меня скоро и появится сын, – обливаясь потом, выдавил из себя Гай. Мацеллий сам сообщил ему о беременности Эйлан. Но когда Гай встретился с ней в лесной хижине и увидел сына, он понял, что рождение мальчика скрывали. Если Мацеллию не известно, что у него есть ребенок от Эйлан, то лучше пока не говорить ему об этом, решил Гай.


   Эйлан снилось, что она в полумраке бредет по берегу озера. Были то сумерки или рассвет, она не знала. Над водной гладью висел легкий туман, и противоположного берега она не видела. Воздушная пелена серебрилась, поверхность озера тоже отливала серебром. На берег с тихим плеском накатывали небольшие волны. Ей показалось, что откуда-то с середины озера до нее доносится пение. Из тумана выплыли девять белых лебедей, изящные, как девушки Лесной обители, приветствующие рождение луны.

   Эйлан никогда не слышала более прекрасного пения. Она приблизилась к воде, вытянула вперед руки. Лебеди медленно закружились на глади озера.

   – Возьмите меня с собой, я хочу плавать вместе с вами! – закричала она, но лебеди ей ответили:

   – Ты не можешь плавать с нами; твои одеяния и украшения потянут тебя на дно… – Они стали медленно удаляться. Боль утраты разрывала сердце Эйлан.

   Она сняла с себя тяжелые одежды, покрывала и накидку, отбросила в сторону золотое крученое ожерелье и браслеты – украшения Верховной Жрицы. На поверхности воды замерцала ее тень, но то были очертания лебедя. Эйлан стремительно бросилась в озеро…

   Серебряные воды сомкнулись у нее над головой, и она пробудилась в знакомом деревянном домике. Над Лесной обителью занимался рассвет. Несколько мгновений Эйлан сидела в постели, потирая глаза. Не впервые снились ей лебеди, плывущие по озеру. И с каждым разом было все тяжелее возвращаться в реальный мир. Она никому не рассказывала о своих тревогах. Она – Верховная Жрица Вернеметона, а не глупая девчонка, которую может напугать непонятный сон. Но картины, которые она видела в грезах, с каждым разом становились все ярче и отчетливее, а отведенная ей роль – все более необычной.

   Кто-то громко колотил в дверь. Как это ни странно, стучали в калитку ее сада. До Эйлан едва слышно донесся возмущенный голос молоденькой жрицы, которая дежурила у входа.

   – Кто ты такой, будь ты неладен! Разве можно так вот просто, появившись неизвестно откуда, требовать, чтобы тебя допустили к Верховной Жрице, тем более в такой час?

   – Не гневайся на меня, – ответил густой мужской голос. – Для меня она по-прежнему молочная сестра, а не Верховная Жрица. Спроси у нее, пожалуйста, согласна ли она принять меня!

   Эйлан накинула платок и быстрым шагом вышла в галерею.

   – Синрик! – воскликнула она. – А я думала, ты где-то в северных краях! – и замолчала. Синрик держал на руках темноволосую малышку, которой на вид было годика два или три. Она прижималась к нему, крепко обхватив ручонками шею. Другая девочка – должно быть, лет пяти – пряталась за полой его плаща. – Это что, твои дети?

   Синрик покачал головой.

   – Это дети одной несчастной женщины, и я пришел просить тебя приютить их. Во имя Великой Богини, не откажи.

   – Приютить? – тупо переспросила Эйлан. – А что случилось?

   – Они нуждаются в этом, – ответил Синрик, словно просил о самой обычной услуге.

   – Но почему они должны жить именно здесь? Разве у них нет родных, которые могли бы о них позаботиться? Если малышки не твои, то почему ты хлопочешь о них?

   – Их мать – Бригитта, царица деметов, – объяснил Синрик, беспокойно озираясь по сторонам. – Муж ее умер, и она заявила о своих правах на царствование. Римляне взяли ее в плен. Мы опасаемся, что дочерей Бригитты сделают заложницами или поступят с ними еще хуже, если они попадут и римлянам.

   Эйлан смотрела на детей и думала о собственном сыне. Она всем сердцем сочувствовала их матери, однако что скажет Арданос? Сейчас она очень нуждалась в совете Кейлин, но жрица отправилась в Страну Лета, к Священному источнику.

   – Они еще слишком малы, чтобы служить Великой Богине.

   – Я прошу лишь, чтобы вы укрыли их у себя! – только и успел сказать Синрик, так как за калиткой сада вновь послышался какой-то шум.

   – Госпожа, Владычица сейчас занята; у нее посетитель.

   – Тем более мне следует быть рядом с ней, – возразил женский голос, и в сад вошла Дида. Увидев Синрика, она вскрикнула. Он резко обернулся. По возвращении из Эриу Дида много слышала о похождениях Синрика, но видела его впервые.

   – Это не мои дети! – воскликнул Синрик, увидев, как щеки у нее побелели, потом вспыхнули вновь. – Царица Бригитта просит приютить здесь ее дочерей.

   – Тогда их следует отвести в Дом Девушек, – сказала Дида, овладев собой, и протянула руку. Но взгляд ее по-прежнему был прикован к Синрику.

   – Подожди, – вмешалась Эйлан. – Я должна подумать. Мы не можем принимать участия в делах, имеющих политическую окраску.

   – Без разрешения римлян? – презрительно бросил Синрик.

   – Тебе легко насмехаться, – ответила Эйлан, – но не нужно забывать, что мы существуем здесь лишь по милости тех самых римлян, о которых ты и слышать не желаешь. По крайней мере, неплохо бы посоветоваться с архидруидом, прежде чем мы ввяжемся в дело, которое расценят как содействие мятежу.

   – С Арданосом?! – вскричал Синрик. – Тогда уж лучше сразу обратиться к легату в Деве. Или съездить за разрешением к наместнику Британии.

   – Синрик, мне часто приходилось рисковать ради тебя и дела, которому ты служишь, – хладнокровно напомнила брату Эйлан. – Но я не имею права, не посоветовавшись с Арданосом, давать приют политическим беженцам. В этом случае я подвергну опасности всю Лесную обитель. – Она отдала приказание послушнице, и та бегом помчалась по тропинке к стоявшему неподалеку домику, который выстроили для архидруида.

   – Эйлан, ты сознаешь, на что обрекаешь этих девочек? – спросил Синрик.

   – А ты? – вспылила она. – И почему ты так уверен, что Арданос будет против?

   – Против чего? – послышался новый голос, и все обернулись. Эйлан хмурилась, Синрик стоял весь красный от гнева, Дида, наоборот, была бледна, но какие чувства владели ею, Эйлан не знала. – Я столкнулся с твоей помощницей у самой калитки, – объяснил Арданос.

   Эйлан указала на детей.

   – Бригитте я ничем помочь не могу, – сказал Арданос, выслушав Верховную Жрицу. – Ее предупреждали, что произойдет, если она будет требовать, чтобы ее признали царицей. Но наказывать Бригитту никто не станет; даже римляне не повторяют так скоро одну и ту же ошибку. Что касается девочек, я не знаю, как поступить. Из-за них нам могут грозить неприятности в будущем.

   – Но не сейчас, – решительно проговорила Эйлан. – И я убеждена, что дети не должны нести ответственности за преступления своих родителей. Сенара и Лия возьмут на себя заботу о них. Если мы дадим им другие имена и станем относиться к ним, как к самым обычным детям, некоторое время они здесь будут в безопасности. Никаких подозрений это не вызовет. – Она горько усмехнулась. – Ведь всем известно, что я даю приют детям, у которых нет матерей!

   – Может, ты и права, – с сомнением в голосе произнес Арданос. – Но Синрику лучше убраться отсюда поскорее. Там, где он появляется, как я заметил, тут же начинаются неприятности. – Он бросил сердитый взгляд на молодого британца. Дида побледнела. – Может, до девочек римлянам и нет никакого дела, но тебя они наверняка ищут!

   – Пусть только сунутся, хлопот не оберутся, – зло отозвался Синрик.

   Эйлан вздохнула, подумав, что его следовало бы называть не Вороном, а буревестником. Но она понимала, что с Синриком, как и с Дидой, лучше не спорить. Единственное, что она могла сделать, – это попытаться сохранить мир в стране еще некоторое время. Иногда Эйлан казалось, что она держит на своих плечах всю Британию и ее родные сговорились между собой, чтобы не дать ей сбросить это бремя.

   Эйлан распорядилась, чтобы Сенара отвела детей в их новое жилище, а сама приступила к выполнению своих обязанностей, оставив Синрика и Диду прощаться наедине. В этот же день, ближе к вечеру, проходя мимо сарая, где жрицы сушили травы, она услышала чьи-то рыдания. Плакала Дида.

   Она вскочила на ноги, сверкая глазами, затем, увидев, кто это, перевела дух. Они давно уже не были близкими подругами, но перед Эйлан Диде, по крайней мере, не нужно было притворяться. Эйлан понимала, что не следует пытаться утешить Диду, даже не тронула ее за плечо в знак сочувствия.

   – В чем дело? – спросила она.

   Кончиком вуали Дида отерла глаза; они еще больше покраснели.

   – Он позвал меня уйти с ним…

   – И ты отказалась. – Эйлан старалась говорить ровно, хладнокровно.

   – Жить в изгнании, все время прятаться в лесах, вздрагивать при каждом звуке, с ужасом думая о том, что в любой момент римляне могут захватить его в плен или убить? Я не выдержу такой жизни, Эйлан! Здесь я хотя бы занимаюсь музыкой, служу делу, в которое верю. Как я могу бросить все это?

   – Ты ему это объяснила?

   Дида кивнула.

   – Он сказал, что я не люблю его по-настоящему, что я предала наше общее дело… Он сказал, что я нужна ему…

   «Конечно, нужна. Идиот, – думала Эйлан. – И при этом ни разу не задался мыслью, нужен ли он ей!»

   – Это ты во всем виновата! – заявила Дида. – Если бы не ты, я давно бы уже вышла за него замуж. И возможно, за ним бы сейчас не гонялись, как за преступником!

   Эйлан едва сдержалась, чтобы не напомнить Диде, как все происходило на самом деле. Дида добровольно согласилась дать пожизненный обет жрицы. Позже она могла уехать к Синрику, а не в Эриу, после того как Эйлан вернулась в обитель, родив Гауэна. В своих рассуждениях бедная женщина отказывалась от всякой логики; ей просто нужно было обвинить кого-нибудь в своих несчастьях.

   – Как он смотрел на меня! Возможно, пройдет несколько месяцев или даже лет, прежде чем я узнаю, как сложилась его судьба! А если бы я была с ним, мне не пришлось бы терпеть эту муку! – причитала Дида.

   – Вряд ли тебя интересует мое мнение, – тихо проговорила Эйлан. – Я тоже сделала свой выбор, и, как бы ты к этому ни относилась, тебе прекрасно известно, что я не ропщу. И я порой плачу по ночам, спрашиваю себя, правильно ли я поступила. Дида, возможно, ты так и будешь всю жизнь сомневаться, и единственное, что остается, – это исполнять свой долг и надеяться, что Великая Богиня когда-нибудь объяснит нам смысл того, ради чего мы все это делаем.

   Эйлан не видела лица Диды – та отвернулась от нее, – но ей показалось, что она немного успокоилась.

   – Я скажу послушницам, что ты приболела и не будешь заниматься с ними сегодня вечером, – сказала Эйлан. – Уверена, они будут только рады немного отдохнуть.

   Эйлан уже думала, что с детьми Бригитты все улажено, но несколько дней спустя перед ужином помощница сообщила, что какой-то римлянин просит принять его.

   Эйлан сразу вспомнила Гая, но, поразмыслив, пришла к выводу, что он ни за что не посмеет показаться в обители.

   – Спроси, кто он и зачем пришел, – ровно проговорила она.

   Через несколько минут девушка возвратилась.

   – Госпожа, его зовут Мацеллий Север, и он нижайше просит принять его… Он раньше был префектом лагеря легионеров в Деве…

   – Я знаю, кто он. – Лианнон раз или два принимала его у себя, но теперь Мацеллий оставил государственную службу. Боги всемогущие, что ему нужно от нее? Узнать об этом она могла только из разговора с ним. – Пригласи его, – приказала Эйлан. Она оправила платье и, подумав с минуту, опустила на лицо вуаль.

   На пороге появился Хау. За ним шел римлянин. «Отец Гая… дед ее сына…» Эйлан с любопытством разглядывала его сквозь вуаль. Она никогда прежде не видела Мацеллия, и тем не менее, повстречай она его где-нибудь в другом месте, узнала бы непременно. В ее воображении один на другой наложились сразу несколько образов: лицо старина, который многое пережил и повидал в жизни, волевые линии носа и лба, повторенные в лице его сына и пока еще едва заметные в нежных, по-детски припухлых чертах ее собственного ребенка.

   Хау занял свое обычное место у двери; Мацеллий остановился перед Эйлан. Он приосанился, поклонился, и Эйлан как-то сразу поняла, почему Гай так гордится своим происхождением.

   – Приветствую тебя, госпожа. – Он употребил латинское слово Domina, но и по-британски Мацеллий говорил неплохо. – Я крайне признателен тебе за то, что ты согласилась принять меня…

   – Не стоит благодарности, – ответила Эйлан. – Чем могу служить? – Она решила, что его визит связан с приближающимися празднествами. К Лианнон Мацеллий приезжал именно по этим вопросам.

   Римлянин кашлянул.

   – Насколько мне известно, ты приютила в своем святилище дочерей царицы деметов…

   Эйлан была рада, что сообразила прикрыть лицо вуалью.

   – Даже если бы они действительно были здесь, – медленно отвечала она, отчаянно желая, чтобы рядом находились Арданос или Кейлин, – какое тебе до этого дело?

   – Если бы они были здесь, – эхом отозвался Мацеллий, – нам хотелось бы знать, почему ты приютила их?

   В памяти всплыли слова Синрика.

   – Потому что они нуждались в приюте. Разве может быть другая причина?

   – Думаю, что нет, – ответил римлянин, – и тем не менее их мать – мятежница, грозившая поднять против Рима весь запад Британии. Но Рим милостив. Бригитта живет в Лондинии. Ее охраняют, и вреда ей никто не причинит. Мы также не требуем смерти и для ее родных.

   «Малышки обрадуются, узнав, что их мать в безопасности», – подумала Эйлан. Дочки Бригитты ходили все время тихие, молчаливые. Но почему он приехал сюда? Возможно ли, что Мацеллий, как и она, желает мира между Римом и Британией?

   – Мне приятно слышать это, если ты говоришь правду, – промолвила Эйлан. – Но чего ты хочешь от меня?

   – По-моему, это очевидно, госпожа моя. Дочери Бригитты не должны стать причиной возможного восстания в будущем. Сама Бригитта недостаточно важная персона, но, если в стране сложится напряженная обстановка, мятежники будут рады использовать малейшую зацепку, чтобы начать войну.

   – Думаю, тебе не следует волноваться по этому поводу, – возразила Эйлан. – Если бы девочки оказались в Лесной обители, никто не смог бы прикрыться ими в политической игре.

   – Даже когда они вырастут? – спросил Мацеллий. – Разве мы можем быть уверены в том, что их не выдадут замуж за людей, которые попытаются провозгласить себя правителями деметов, потому что они вступили в родственный союз с царствующей семьей?

   Он не зря беспокоится, отметила про себя Эйлан. Синрик не упустит такой шанс.

   – Что же ты предлагаешь?

   – Наилучший способ – отдать их на воспитание в семьи, лояльные по отношению к Риму, а когда они подрастут – найти им состоятельных мужей из числа людей, сочувствующих римлянам.

   – И ничего дурного с ними не случится, если их передадут римлянам?

   – Абсолютно ничего, – ответил Мацеллий. – Госпожа, неужели ты думаешь, что мы воюем с грудными младенцами и подростками?

   Эйлан молчала. «Именно это мне и твердили с самого детства».

   – Неужели ты считаешь, что мы всю жизнь должны расплачиваться за бесчинства наших предшественников? Например, за то, что произошло на Священном острове? – вопрошал Мацеллий, словно читая ее мысли.

   «Так считает Синрик, но решения принимаю я. И только мне Великая Богиня должна подсказать выход». Она еще некоторое время хранила молчание, чтобы обрести внутреннее равновесие – состояние, в котором она могла бы услышать волю небес.

   – Нет, – вновь заговорила Эйлан, – но народ засомневается в моей преданности стране, если людям покажется, что я слишком охотно верю твоим словам. Я слышала, дочери Бригитты еще очень юны, чтобы говорить о замужестве. Они много страдали. И конечно же, несколько месяцев, а то и год, пока не утихнет волна недовольства, им лучше находиться там, где они живут сейчас. Так было бы гораздо милосерднее по отношению к девочкам. К тому времени всем уже будет ясно, в каких условиях содержится их мать. Страсти улягутся, и люди более спокойно будут реагировать на известие о том, что вы забрали дочерей Бригитты к себе.

   – И ты согласна передать их нам по прошествии этого срока? – хмурясь, спросил Мацеллий.

   – Если все будет так, как ты обещаешь, клянусь богами моего народа, что вам их отдадут. – Эйлан коснулась ладонью ожерелья, обвивавшего ее шею. – Будь готов принять их в своем доме в Деве в следующем году в день праздника Бригантии.

   Мацеллий просветлел. У Эйлан перехватило дыхание, когда она увидела на этом морщинистом лице улыбку Гауэна. Если бы только можно было сказать ему, кто она, показать внука, здоровенького, крепкого!

   – Я верю тебе, – сказал Мацеллий. – Надеюсь, что и легат поверит мне.

   – Вернеметон – залог моей честности. – Эйлан жестом показала вокруг себя. – Если я нарушу свое слово, ему нетрудно будет расправиться с нами.

   – Госпожа, – промолвил Мацеллий, – я хотел бы поцеловать твою руку, но твой страж сверлит меня уж больно подозрительным взглядом.

   – Этого делать нельзя, – ответила Эйлан, – но я все равно благодарна тебе, господин.

   – А я тебе, – отозвался Мацеллий и поклонился еще раз.

   После его ухода Эйлан некоторое время сидела молча, размышляя, предала ли она свой народ или, наоборот, нашла путь к спасению. Значит, именно для этого боги направили ее сюда? И в этом ее предназначение?


   Вечером следующего дня из Страны Лета возвратилась Кейлин. Она утомилась в поездке, но настроение у нее было восторженное. Когда жрица искупалась с дороги, Эйлан послала к ней Сенару, чтобы пригласить на ужин.

   – Надо же, как повзрослела девочка! – заметила Кейлин, когда Сенара вышла из комнаты, чтобы принести им ужин. – Кажется, только вчера ее привели сюда, а теперь ей столько же лет, сколько было тебе, когда мы познакомились. И она почти такая же красивая!

   Эйлан с удивлением осознала, что Сенара и впрямь уже превратилась в молодую женщину, достаточно взрослую, чтобы дать пожизненный обет. Очень скоро она должна стать жрицей. Родственники девушки по материнской линии не давали о себе знать, Эйлан не видела причины, которая помешала бы Сенаре остаться в Лесной обители. Правда, спешить было незачем.

   – И чем ты занималась в такой ясный солнечный день, девочка? – спросила Кейлин Сенару, когда та накрыла на стол.

   На лице Сенары промелькнуло странное выражение.

   – Я была сегодня в лесу, проходила мимо маленькой хижины. Ты знаешь, что там поселился отшельник?

   – Да, верно, мы позволили ему жить в том домике. Чудаковатый старик. Из южных краев. Кажется, он – христианин, не так ли?

   – Да, – ответила Сенара. С лица ее не сходило все то же странное выражение. – Он очень добр ко мне.

   Кейлин нахмурилась. Эйлан понимала: ей следовало бы объяснить Сенаре, что для жрицы Лесной обители оставаться наедине с мужчиной предосудительно, даже если он стар и не имеет дурных намерений. Но, с другой стороны, Сенара не давала обета служить Богине. И потом, она слышала, что христианские жрецы обрекают себя на воздержание. Как бы то ни было, криво усмехнулась про себя Эйлан, не ей осуждать поведение Сенары.

   – Мать моя была христианской веры, – объяснила девушка. – Позвольте мне навещать священника и брать для него из кухни еду? Мне хотелось бы побольше узнать о том, во что верила моя мать.

   – Не вижу причины для отказа, – ответила Эйлан. – Все боги вместе являют собой воплощение единого Всемогущего Бога. Это одно из самых древних положений учения, которое мы исповедуем. Ходи к нему, узнай, какой из образов Его видят христиане…

   Некоторое время они ели молча.

   – Я чувствую, что-то случилось, – промолвила наконец Эйлан, пристально вглядываясь в лицо Кейлин. Жрица смотрела на огонь в очаге.

   – Может быть… – отозвалась та. – Но я пока еще точно не поняла, что это означает. Холм обладает могучей силой, и озеро тоже… – Она покачала головой. – Обещаю, что расскажу тебе сразу же, как только разберусь в своих ощущениях. А пока… – Жрица перевела взгляд на Эйлан, и лицо ее внезапно посуровело. – Я слышала, здесь тоже кое-что произошло. Дида говорит, у тебя был гость.

   – И не один, но ты, наверное, имеешь в виду Синрика.

   – Я имею в виду Мацеллия Севера, – уточнила Кейлин. – Как он тебе показался?

   «Я была бы не против, чтобы он стал моим свекром», – думала Эйлан. Но, разумеется, Кейлин сказать такое она не могла.

   – У меня сложилось впечатление, что он добрый человек, заботливый и внимательный, как хороший отец, – уклончиво ответила она.

   – Таким вот способом римляне все крепче укореняются на нашей земле, – заявила Кейлин. – Уж лучше бы все они были отъявленными негодяями. Ведь если даже ты считаешь Мацеллия хорошим человеком, разве народ поднимется на борьбу с римлянами?

   – А разве обязательно воевать? Ты рассуждаешь, как Синрик.

   – Я могла бы выразиться и похуже, – отпарировала Кейлин.

   – Куда уж хуже, – обиделась Эйлан. – Пусть нам приходится жить в мире, навязанном римлянами, что в этом плохого? Любой мир лучше, чем война.

   – И позорный мир тоже? Мир, который уничтожил все, ради чего стоит жить?

   – Среди римлян есть и благородные люди… – попыталась возразить Эйлан, но Кейлин прервала ее:

   – От тебя такое я меньше всего ожидала услышать! – Брошенная ею фраза растворилась в напряженной, звенящей тишине, словно Кейлин вдруг осознала, что любое произнесенное ею слово лишь накалит обстановку.

   «Я убеждена в этом, – говорила себе Эйлан; она больше не стыдилась своих мыслей. – Мать Гая вышла замуж за Мацеллия во имя мира, и я согласилась, чтобы Гай женился на римлянке по той же причине». Интересно, что за человек его жена, вдруг подумала Эйлан. Счастлив ли он с ней? Эйлан знала, что не все женщины хотят мира. Боудикка, например, – она подняла мятеж. И Картимандуя, предавшая Карактака. И Бригитта, чьих дочерей приютили они в Лесной обители. Но сама Эйлан сделала свой выбор и не отступит от него.

   – Синрик заблуждается, – наконец промолвила она. – Жить стоит не ради славы, которую воспевают воины. Настоящая жизнь – это ухоженный скот, возделанные поля, счастливые дети, сидящие вокруг очага. Я знаю, что Великая Богиня в гневе может быть ужасна, как разъяренная медведица, защищающая от опасности своих детенышей, но, мне кажется, Она хочет, чтобы мы строили дома и размножались, а не истребляли друг друга. Разве не ради этого мы пытаемся возродить способы исцеления, открытые предками нашими?

   Эйлан подняла голову и увидела устремленные на нее темные глаза Келин. Она вздрогнула, прочитав в них мольбу.

   – Я объяснила тебе, почему ненавижу мужчин и боюсь того, что они могут натворить, – тихо заговорила Кейлин. – Иногда мне очень трудно верить в жизнь; гораздо легче принять смерть в борьбе. Порой ты заставляешь меня стыдиться своих мыслей. Но когда я глядела в воды Священного источника, мне представлялось, что они разливаются сотнями маленьких ручейков, которые проникают в недра земные и таким образом разносят повсюду свою целительную силу. И тогда на какое-то время я действительно поверила в то, что жизнь не бессмысленна.

   – Нам нужно что-то придумать с тем источником, – ласково произнесла Эйлан, взяв руку Кейлин в свои ладони, и ей показалось, будто эхо доносит до нее пение лебедей.


   В свой следующий приезд в Деву Гай навестил отца. Они вели беседу, попивая вино, и наконец заговорили о Бригитте из племени деметов.

   – Ну и как, отыскал ты ее дочерей? – поинтересовался Гай.

   – Можно сказать, что да, – ответил Мацеллий. – Я знаю, где они. Никогда не догадаешься.

   – Ты вроде бы собирался найти для них приемных родителей из римлян.

   – Так и сделаю, когда придет время. А сейчас, думаю, под опекой Жрицы Оракула им безопаснее всего. – Гай разинул рот от удивления, а Мацеллий продолжал: – Верховная Жрица молода, и я опасался, что она придерживается тех же взглядов, что и молодые горячие головы, наподобие Синрика, которого, говорю тебе не таясь, я повесил бы на первом суку, если бы нам только удалось поймать его. Но она на удивление рассудительная женщина. Как ты мог догадаться, у меня там вот уже много лет есть свой осведомитель – служанка в обители, – но на этот раз я впервые разговаривал с самой Верховной Жрицей.

   – Как она выглядит? – дрогнувшим голосом спросил Гай, но Мацеллий, похоже, не обратил на это внимания.

   – Она была в вуали, – ответил он. – Мы договорились, что девочки будут находиться в святилище, пока страсти не утихнут немного, а затем их передадут нам, и мы найдем для них приемных родителей-римлян, а также подыщем им мужей, тоже из римлян. Мне кажется, даже Бригитта охотно согласится на это, если поставить ее в известность о нашем плане. А я собираюсь поговорить с ней. Я боялся, что для подстрекателей, которые вертятся вокруг Бригитты, ее дети могут послужить удобным поводом для разжигания очередной священной войны, а это, как ты сам понимаешь, сейчас нам вовсе ни к чему, поскольку Домициан и так потерял много людей в ходе последних кампаний.

   Мацеллий замолчал, остановив на сыне тяжелый взгляд.

   – Иногда я спрашиваю себя, правильный ли путь избрал для тебя, мой мальчик. Я думал, Веспасиан проживет дольше. Он был хорошим императором и позаботился бы о твоей карьере. Мы строили большие планы, а в результате ты живешь в своем поместье, словно вождь британского племени. Даже твой брак с Юлией… – он не договорил. – Простишь ли ты меня?

   Гай не сводил взгляда с отца.

   – Мне не за что тебя прощать. Я сам решил обосноваться здесь. Это мой дом. Что касается карьеры, ну, у меня ещё вся жизнь впереди.

   «Да и император не вечен», – добавил про себя Гай, вспомнив последнее письмо Маллея, но даже в разговоре с отцом он не решался произнести это вслух. Думая о Риме, Гай сразу же представлял себе толпы людей, грязь на улицах и ненавистную тогу. Хорошо бы, конечно, если бы в Британии чуть чаще выглядывало солнце, но вообще-то южный климат ему не очень нравился.

   Наследник, собственно говоря, у него тоже есть, и Гай раздумывал, сказать ли сейчас отцу о сыне Эйлан. Неужели Мацеллий действительно встречался с ней? Гай был рад узнать, что Эйлан готова к разумным компромиссам. Даже если нельзя увидеться с ней, он теперь знает, что она жива и здорова. Он, конечно, любит своих дочерей, и Лициний их тоже любит. Но римский закон признает только наследников мужского пола. Наверное, это несправедливо, потому что, в сущности, он таким образом ущемляет в правах маленькую Селлу, но закон есть закон, нравится ему это или нет.

   В конце концов Гай решил пока ничего не говорить отцу. Если сомневаешься, лучше промолчать, чтобы не жалеть потом, – эту истину он познал на собственном горьком опыте.

Глава 26

   Кейлин проснулась с первыми проблесками рассвета. Ее била дрожь. «Это всего лишь сон». Но перед глазами все еще стояли привидевшиеся образы, даже теперь более зримые и реальные, чем полог ее кровати и дыхание спящих рядом женщин. Она села на кровати, сунула ноги в тапочки, поеживаясь, сняла с крючка шаль и укуталась в нее.

   Но теплая шерсть не согрела Кейлин. Как только она закрывала глаза, в воображении вновь всплывала широкая гладь серебряных вод, над которой клубами стелилась белая пелена тумана. На другом берегу стояла Эйлан, но с каждым мгновением расстояние между ними увеличивалось. Казалось, будто сильное течение уносит ее куда-то вдаль. Но Кейлин напугало не само видение, а чувства, которые она испытывала при этом, – неизбывное отчаяние и боль утраты.

   «Это все мои глупые страхи, – успокаивала она себя. – С рассветом грезы исчезнут». Не все сны пророческие. Кейлин встала с кровати и отпила из бутыли несколько глотков воды.

   А заканчивался сон страшной картиной: между ней и Эйлан закружилось огромное серое облако, затмевая весь мир. «Так приходит смерть…» Кейлин никак не могла избавиться от этой гнетущей мысли. Обычные ночные фантазии при пробуждении рассеиваются, как утренний туман. А вещий сон – сон, навеянный могучими духами, – вспоминается все более отчетливо, когда пытаешься разгадать его смысл. От него не отмахнешься.

   Начали просыпаться другие женщины, и Кейлин поняла, что не в состоянии сейчас вынести их любопытные взоры. Может быть, в саду обретет она спокойствие души? Но в одном жрица была абсолютно уверена: Эйлан должна знать о ее тревогах.


   В тот год после Белтейна лето сразу же решительно заявило о своих правах. Лес вокруг Вернеметона пестрел цветами. Эйлан поддалась на уговоры Миллин и пошла вместе с ней собирать травы, прихватив с собой Лию и детей. Под деревьями все еще виднелись кремовые цветки примулы и колокольчики, но на лугах уже начали распускаться золотистые лютики; в белом цвету стояли кусты боярышника.

   Гауэн радостно делился своими знаниями о лесе с дочками Бригитты. Девочки не сводили с него восхищенных глаз, на лету ловили каждое слово. Эйлан улыбнулась, вспомнив, как в детстве они с Дидой всюду следовали по пятам за Синриком. Слушая смех ребятишек, Эйлан вдруг поняла, что Гауэн очень истосковался по обществу детей. А ведь скоро не только девочки Бригитты покинут святилище, кольнула ее непрошеная мысль. Гауэна тоже отдадут на воспитание в чужую семью.

   В обитель они вернулись к обеду, раскрасневшиеся, возбужденные, с венками на головах.

   – Кейлин ждет тебя в саду, – сообщила Эйлид, как только Эйлан вошла в свои покои. – Она сидит там все утро, даже завтракать не ходила, но уверяет нас, что беспокоиться не о чем.

   Хмурясь, Эйлан сразу же отправилась в сад, даже не сняв широкополую соломенную шляпу, в которой ходила в лес, так как день выдался теплый. Кейлин недвижно, словно погруженная в свои думы, сидела на скамье возле клумбы с кустами розмарина, но, заслышав шаги Эйлан, открыла глаза.

   – Кейлин, что случилось?

   Жрица обратила к ней свой взор, и Эйлан вздрогнула: темные глаза Кейлин были пугающе спокойны.

   – Сколько лет мы знаем друг друга? – спросила она. Эйлан ответила не сразу, пытаясь прикинуть в уме, когда они познакомились. Это случилось за несколько дней до рождения дочки Маири. Но ей казалось, что на самом деле они встретились гораздо раньше, а порой, когда Эйлан вдруг случалось извлекать из глубин памяти объяснения тех или иных непонятных вещей, она была уверена, что они с Кейлин были сестрами в прежней жизни.

   – Кажется, лет шестнадцать, – промолвила она наконец. С Кейлин она познакомилась перед самой зимой. Нет, не может быть, ведь тогда на них напали варвары из Гибернии, а они явно не решились бы переплывать море в это время года из-за зимних штормов. И снега тогда не было, но без конца шел дождь, это она помнит. Весна была очень ненастная. А летом того же года она пришла послушницей в Лесную обитель.

   – Неужели так давно? Верно. Дочка Маири уже почти на выданье, а Гауэн прожил одиннадцать зим.

   Эйлан кивнула, вдруг живо представив себе, как Кейлин навещала ее в лесной хижине, где она жила в одиночестве, вспомнила, как жрица держала ее руки и отирала холодным полотенцем лоб во время родов. Тогда Эйлан думала, что эти воспоминания никогда не поблекнут и не исчезнут; теперь же они превратились в забытый сон. Работа, которую она и Кейлин выполняли в Лесной обители, занимала все ее мысли.

   – А сейчас у нас в святилище живут дочери Бригитты, – задумчиво проговорила Кейлин. – Но через год их заберут на воспитание в семьи римлян.

   – Подумать страшно, что Бригитта лишится своих детей, – со вздохом отозвалась Эйлан.

   – А мне ее вовсе не жаль, – ответила Кейлин. – Не думаю, что она очень тревожилась о своих детях, когда согласилась помочь Синрику поднять мятеж.

   Эйлан понимала, что Кейлин, вероятно, права. Но сама она тоже мать и помнила, какая боль раздирала ей душу, когда Арданас отнял у нее Гауэна.

   – Почему ты вдруг заговорила об этом? – спросила она Кейлин. – Не думаю, чтобы ты прождала меня здесь все утро только для того, чтобы предаться драгоценным воспоминаниям, млея над ними, словно римский ростовщик, пересчитывающий свое золото!

   Кейлин вздохнула.

   – Я должна кое-что рассказать тебе, а как начать – не знаю. Поэтому я и болтаю всякую чушь. Эйлан, мне было знамение, которое, говорят, посещает каждую жрицу перед смертью. Нет, я не могу объяснить…

   У Эйлан возникло ощущение, будто сердце ее покрывается ледяной коркой, хотя они сидели под жаркими лучами солнца.

   – Знамение? Что ты имеешь в виду? Тебе нездоровится? Может быть, Миллин знает, какими травами…

   – Я видела сон, – спокойно ответила Кейлин, – и мне кажется, это было предупреждение о том, что жизнь моя на исходе.

   «Неужели Кейлин скоро умрет?» Потрясенная, Эйлан вслух смогла произнести только:

   – Но почему?

   – Просто не знаю, как объяснить, – все так же спокойно продолжала Кейлин. – Наверное, это можно понять лишь тогда, когда получишь такое предупреждение.

   «О да, – подумала Эйлан. – Все верно: я ведь тоже жрица, пусть и не очень хорошая». В присутствии Кейлин она сознавала это особенно остро, хотя в другой обстановке ей часто казалось, что она прекрасно справляется с обязанностями священнослужительницы. После встречи с Синриком Эйлан не покидало ощущение, что она стала его орудием в борьбе против римлян. А разговаривая с Арданосом, она сразу же понимала, каким образом он собирается манипулировать ею во имя сохранения мира с римлянами. Последние несколько лет народы Британии жили спокойно, но она слышала, что в Риме наступили смутные времена. Синрик не замедлит воспользоваться малейшей слабинкой в стане врагов, если они решатся восстать против императора. Интересно, Гай тоже выступит на стороне мятежников? Любил ли он ее когда-нибудь ради нее самой?

   А вот в обществе Кейлин, с самого первого дня их знакомства, Эйлан всегда была и оставалась жрицей. Когда Кейлин была рядом, Эйлан не покидала уверенность, что она еще нужна Великой Богине. Эйлан любила Гая всем сердцем и тем не менее не могла забыть, что он все-таки отказался от нее. А Кейлин никогда не покидала ее в беде.

   Эйлан бросила беспомощный взгляд на свою сестру-жрицу, и внезапно ее пронзила мысль: «Мы уже однажды перешили это; она умирала в муках на моих глазах».

   И тут же Эйлан разозлилась на себя. Если она ничем не может помочь, зачем же тогда Кейлин разбередила ей душу? Она почти с враждебностью посмотрела на женщину. Темные глаза Кейлин как-то странно поблескивали, словно гладь озера, потревоженная подводным течением. «Она тоже боится», – вдруг осенило Эйлан.

   Она глубоко вздохнула и почти физически ощутила, как в ней поднимается дух Великой Богини, пробужденный благодаря Кейлин.

   – Я – Верховная Жрица Вернеметона, и я приказываю: расскажи мне свой сон!

   Кейлин от удивления вытаращила глаза, но уже через несколько мгновений говорила взахлеб, без передышки. Эйлан слушала ее, прикрыв веки. В воображении возникали образы, описанные Кейлин, и вскоре ей стало казаться, что она заранее знает, о чем в следующую минуту поведает ей жрица, словно то был ее собственный сон, и, когда Кейлин замолчала, Эйлан продолжила, рассказав свой сон о лебедях.

   – Нас ожидает разлука, – наконец вымолвила она, открывая глаза. – Разлучит ли нас смерть или что-то еще, я не знаю, но потерять тебя, Кейлин, – это все равно что умереть.

   – Но если не смерть, что может нас разлучить? – спросила жрица.

   Эйлан нахмурилась, вспомнив, как отливали серебром воды озера под клубами тумана.

   – Страна Лета, – догадалась она. – Ну конечно же, мы обе видели в своих снах одну и ту же местность. Ты должна поехать туда, Кейлин, и возьми с собой человек десять послушниц. Я не знаю, исполним ли мы волю Великой Богини или, наоборот, бросим Ей вызов, но все же лучше делать хоть что-нибудь – даже если мы поступаем неверно, – чем сидеть здесь и просто ждать, когда смерть заберет тебя!

   Кейлин все еще сомневалась, но в глазах ее засветился живой огонек.

   – Арданос ни за что не допустит этого. Он – архидруид и хочет, чтобы все жрицы Вернеметона находились здесь, под его надзором!

   Эйлан с улыбкой посмотрела на нее.

   – А я – Жрица Оракула. Я сама разберусь с Арданосом!


   В день праздника летнего солнцестояния девушки Лесной обители на рассвете отправились в лес собирать росу с летних цветов. Роса обладает волшебной силой: она делает человека красивее и наделяет его даром творить чудеса. Говорили, что любая девушка, умывшись в этот день утренней росой и заглянув в прозрачный ручей, увидит в глубине вод лицо мужчины, который любит ее.

   Эйлан с любопытством думала, почему женщины Лесной обители, давшие обет целомудрия или готовящиеся стать жрицами, интересуются этим поверьем. Значит, они до сих пор лелеют воспоминания о своих возлюбленных, которых покинули в мирской жизни. Сама она согрешила не только в мыслях, но надеялась, что другим служительницам Великой Богини удастся избежать искушения.

   Эйлан слышала, как, весело смеясь, возвратились из леса девушки, но не вышла к ним. По приближении очередного большого праздника она все сильнее испытывала потребность в уединении перед церемонией. Прежде Эйлан думала, что с течением времени вещать от имени Великой Богини станет для нее привычным делом, но с каждым годом ей все труднее было балансировать между силами, стремившимися получить поддержку Владычицы.

   Перед каждым ритуалом, слушая нашептывания Арданоса, Эйлан ни на минуту не забывала о том, что, советуя народу хранить мир, она, как и архидруид, служит целям римлян. И тогда она спрашивала себя, насколько оправдан такой союз, даже если оба они – она и Арданос – полагают, что действуют на благо Британии?

   Распахнулась дверь, и на пороге появилась Кейлин. Даже у нее на голове был венок из красных маков – видимо, и она поддалась всеобщему праздничному настроению. На щеках у Кейлин играл румянец; впервые за много лет Эйлан видела ее такой цветущей.

   – Ты одна?

   – Кто же будет сидеть со мной сегодня? Все девушки побежали собирать цветы, а Лия поехала с Гауэном в гости к Маири, – ответила Эйлан.

   – Вот и хорошо. – Кейлин села на треногий табурет. – Нам нужно обсудить вечернюю церемонию.

   – Я только об этом и думаю с самого утра! – с досадой в голосе проговорила Эйлан. – Хотела бы я, чтобы ты вместо меня сидела тут в темноте и готовилась к ритуалу. Ты гораздо лучше, чем я, справилась бы с обязанностями Верховной Жрицы!

   – Да хранят меня боги. Я не из тех, кто может покорно исполнять волю Арданоса.

   Эйлан, вдруг разозлившись, зло произнесла:

   – Если я – не более чем орудие жрецов, то кому, как не тебе, знать, кто сделал меня такой.

   Кейлин вздохнула.

   – Я не осуждаю тебя, mo chridhe. – Это ласковое обращение подействовало на Эйлан успокаивающе. Гнев ее остыл, а Кейлин продолжала: – Мы все в Ее руках и исполняем Ее волю по мере сил своих. Ко мне это относится в меньшей степени, чем к тебе. Так что не сердись на меня.

   – Да я не сержусь, – ответила Эйлан, хотя обида в ней еще не утихла. Просто ей не хотелось ссориться с женщиной, которой она была обязана очень многим. Порой Эйлан казалось, что ее долг перед Кейлин настолько велик, что она не вынесет его тяжести. – Мне страшно, – продолжала она. – Я открою тебе одну тайну, о которой не подозревает никто. Священное зелье, которое я принимаю перед ритуалом, чтобы впасть в экстаз, по составу отличается от того, что пила Лианнон. Я немного изменила рецепт, и поэтому мне удается сохранять довольно ясный ум. Я четко понимаю все, что говорит мне Арданос…

   – Но ведь он всегда удовлетворен твоими ответами, – хмурясь, заметила Кейлин. – Неужели ты до сих пор так сильно любишь своего Гая, что намеренно действуешь в интересах Рима?

   – Я служу интересам мира! – воскликнула Эйлан. – Арданосу и в голову не приходит, что я могу ослушаться его, и, когда мои ответы несколько отличаются от его указаний, он просто думает, что я несовершенное орудие его воли. Но решение сохранять мир приняла не я. Предлагая себя Великой Богине, я искренне желала служить Ей! Или ты считаешь, что все ритуалы, которые мы исполняем в Лесной обители, – бесстыдная ложь?

   Кейлин покачала головой.

   – Я каждой клеточкой души и тела ощущаю присутствие Великой Богини, но…

   – Ты помнишь, что случилось семь лет назад во время церемонии, посвященной празднику летнего солнцестояния, когда внезапно появился Синрик?

   – Разве это можно забыть? – печально промолвила Кейлин. – Я тогда испугалась до смерти! – Она помолчала. – То была не ты, я это точно знаю. Нам предстала сама Великая Богиня, и вот Ее образ я не желала бы увидеть вновь. Значит, так происходит каждый раз?

   Эйлан пожала плечами.

   – Иногда Она вселяется в меня, иногда – нет, и тогда мне приходится полагаться на свое суждение. Но каждый раз, когда я сижу на возвышении, готовая принять в себя дух Великой Богини, я жду, что Она покарает меня!

   – Понятно, – медленно проговорила Кейлин. – Прости, что я неправильно истолковала твои слова, когда ты пообещала, что сумеешь убедить Арданоса в необходимости послать меня на юг. Но как ты собираешься это сделать?

   – Это будет испытанием… – Эйлан подалась вперед. – Для нас обеих. Чтобы доказать правоту нашего дела – того, что мы создали и чему служим, – я вынуждена подвергнуть риску и тебя, и себя. Сегодня вечером я приготовлю зелье по прежнему рецепту. И когда дух Великой Богини вселится в меня, ты должна попросить объяснить твой сон. Ответ, подсказанный мне Богиней, услышат все, и мы – ты, Арданос, я – обязаны будем исполнить Ее волю, какова бы она ни была.


   День клонился к закату, когда распахнулась входная дверь и в жилище Верховной Жрицы ступил помощник Арданоса. Он был еще совсем юнцом; вместо бороды щетинились редкие волосенки.

   – Мы пришли за тобой, госпожа, – почтительно произнес молодой друид. Эйлан в задумчивости сидела на стуле, постепенно отрешаясь сознанием от окружающего ее мира. Такое состояние обычно сменялось глубоким трансом. При словах друида она встала. Эйлид и Сенара опустили ей на плечи тяжелую мантию, в которой она исполняла ритуалы, застегнув края массивной золотой цепочкой у горла.

   Летний вечер выдался прохладный; Эйлан мерзла даже в своей теплой мантии. Она села на носилки. Из темноты выступили две бледные фигуры жрецов в белых одеждах и размеренным шагом пошли рядом. Их обязанности заключались в том, чтобы защищать Верховную Жрицу от натиска толпы, оберегать ее от любых неприятностей. Эйлан это понимала и тем не менее не могла избавиться от ощущения, что они охраняют ее, как пленницу.

   В голове мелькнула мысль, мимолетная, словно кролик, трусливо шмыгнувший в кусты: «Каждая жрица – пленница богов, которым служит…»

   Эйлан смутно сознавала, что ее несут по длинной аллее к холму. Перед могильным курганом пылал огромный костер – один из многочисленных костров, которые разожгли в этот вечер. Красные отблески пламени играли на кроне древнего дуба, который рос у кургана. По толпе прокатился возбужденный ропот, тихий, как слабый вздох. И опять она вспомнила, что впервые услышала этот благоговейный звук, когда народ приветствовал Лианнон. Теперь на месте Лианнон была она, а люди, наблюдавшие за ходом церемонии, столь же мало понимали истинный смысл происходящего, как и она тогда.

   Два послушника в белых одеяниях – мальчики лет восьми-девяти, которых за невинность и красоту взяли на обучение барды, принесли большую золотую чашу. На шее у каждого поблескивала золотая крученая цепь; белые одежды перетянуты вышитыми золотом поясами. Как только лунный луч пронзил крону дуба, в воздухе, плавно опускаясь вниз, затрепетала веточка омелы, которую срезал жрец, скрывавшийся в густой листве. Эйлан поймала падающую веточку и бросила ее в чашу.

   Она прошептала слова благословения и, затаив дыхание, чтобы не чувствовать горечи, залпом выпила снадобье. Друиды затянули заклинания; сознание сдавливало от ощущения возраставшего напряжения в толпе, замершей в ожидании чуда. Зелье обжигало желудок. Эйлан подумала, что, возможно, приготовила напиток крепче, чем следовало, но потом вспомнила, что раньше уже испытывала подобные ощущения. В этот момент она поняла, что священное снадобье с каждым разом понемногу отравляет ее организм и она умрет той же смертью, что и Лианнон, хотя, наверное, еще не скоро.

   Глаза застилал туман; она едва ли сознавала, как опустилась на стул, предназначенный для пророчицы, почти не ощущала тряски, когда ее несли на вершину кургана.


   Кейлин с большим беспокойством, чем обычно, следила за фигурой, застывшей в тяжелой неподвижности на высоком стуле, возле которого она стояла. Как всегда, песнопения друидов дурманили и ее сознание. Но в этот раз она ощущала вокруг себя какую-то особую непонятную напряженность. Кейлин обернулась и увидела в кругу друидов, облаченных в белые одежды, отца Эйлан. Арданос ничего не говорил об этом. Интересно, знал ли он сам, что Бендейджид собирался присутствовать на церемонии?

   Эйлан качнулась на высоком сиденье. Кейлин схватилась за спинку стула, чтобы не дать ему упасть. Касаться Верховной Жрицы, когда она пребывала в состоянии экстаза, строго-настрого запрещалось, но они должны быть готовы в любую минуту подхватить ее, если она потеряет равновесие.

   «Владычица! – молила Кейлин. – Позаботься о ней; что будет со мной – неважно!» Ей показалось, что Эйлан замерла в неподвижности. Боковым зрением Кейлин видела безжизненно свисавшую по краю стула белую руку, тонкую, как у ребенка. Откуда в ней столько силы и энергии?

   – Владычица Волшебного Котла! – кричала толпа. – Повелительница Серебряной Колесницы! Великая Царица! Приди к нам! Великая Богиня, ответь нам!

   Кейлин почувствовала, как задрожал под ее рукой стул. Пальцы Эйлан стали сжиматься в кулак, и Кейлин, которая не сводила завороженного взгляда с руки Верховной Жрицы, почудилось, будто бледная, прозрачная кожа засветилась. «Это правда, – подумала она, – к нам явилась Великая Богиня». Фигура, возвышавшаяся на стуле, стала медленно выпрямляться, как бы расширяясь, чтобы вместить в себя массу более объемную, чем та, которой было наделено хрупкое тело сидевшей там женщины. По спине Кейлин пробежал холодок.

   – Смотрите же, о люди, к вам пришла Владычица Жизни. Пусть говорит Оракул! Пусть Великая Богиня провозгласит волю Бессмертных! – вскричал Арданос.

   – Великая Богиня! Избавь нас от поработителей наших! – раздался чей-то голос. Из круга друидов выступил вперед Бендейджид. – Укажи нам путь к победе!

   Его слова прозвучали, как карканье воронов, алчущих крови и смерти. Эйлан в одиночестве стояла между Лесной обителью и людьми, требующими войны. Представляют ли они вообще, во что превратят страну римляне и их наемные войска, если дело дойдет до открытой схватки? Кейлин ненавидела римлян и тем не менее не могла понять, как здравомыслящий человек, будь то мужчина или женщина – или даже сама Великая Богиня, – может хотеть, чтобы в Британии разгорелась война. Неужели Бендейджид так скоро забыл, как полыхал в огне его дом, как погибли его жена и маленькая дочь?

   «Великая Богиня, – молча молила Кейлин, – Ты вверила судьбу этой страны Эйлан. Помоги ей исполнить твою волю, даже если это будет служить целям римлян…»

   Фигура на стуле затряслась мелкой дрожью и, резко отдернув с лица вуаль, устремила на собравшихся холодный бесстрастный взгляд, словно изваяние, сотворенное руками римлян.

   – Сегодня – самая короткая ночь, – вполголоса заговорила она, и приглушенный ропот в толпе стих. – Но с этого мгновения силы света будут постепенно терять свою мощь. О вы, во имя утоления своей гордыни стремящиеся познать все тайны земные и небесные, – она с презрением указала на кольцо друидов, – разве вы ослепли и не в состоянии узреть, что творится в мире, в котором вы живете? Британские племена пережили свой расцвет и теперь слабеют с каждым днем. Та же участь ожидает в будущем и Римскую империю. Природа вещей и явлений такова, что, достигнув своей вершины, они затем приходят в упадок.

   – Значит, нет никакой надежды? – спросил Бендейджид. – Ведь даже солнце со временем вновь возрождается!

   – Верно, – отозвался сверху негромкий, спокойный голос. – Но только после того, как минует самый темный день. Уберите в ножны свои мечи и повесьте щиты, дети Дон. Пусть римские орлы раздирают друг друга на части, а вы возделывайте свои поля. Наберитесь терпения, ибо Время обязательно отомстит за причиненное вам зло! Мне доступно читать тайные письмена небес. И Я заявляю вам: слово «Рим» в них отсутствует.

   Вздох облегчения и одновременно разочарования всколыхнул толпу.

   Арданос о чем-то шептался с одним из жрецов. Кейлин поняла, что сейчас у нее появилась единственная возможность сделать то, что наказывала ей Эйлан.

   – А как нам сохранить мудрость древних? Как смогут люди поклоняться Тебе в меняющемся мире?

   Арданос и Бендейджид сверлили Кейлин свирепыми взглядами, но вопрос прозвучал, и Великая Богиня начала медленно поворачиваться в ее сторону. Кейлин задрожала. Она была абсолютно уверена, что в этот момент глазами Эйлан на нее смотрело какое-то иное существо.

   – Так это ты спрашиваешь Меня, дочь древнейшего из племен? – откликнулся нежный голос. Последовало молчание; Великая Богиня, казалось, обратила взор в себя. И вдруг рассмеялась. – Ну да, это она. Она, если бы не боялась, могла бы потребовать у Меня ответы на более серьезные вопросы. Глупое дитя. Она не понимает, что Я желаю видеть вас всех свободными. – Богиня едва заметно пожала плечами. – Вы – дети, все до единого, – она остановила взгляд на Арданосе; тот покраснел и отвел глаза, – и я не стану сейчас лишать вас иллюзий. У вас не хватит сил смириться с реальностью… – Она вытянула руку, покрутила кистью, сгибая и разгибая пальцы, словно эти движения доставляли ей истинное удовольствие. – Плоть сладостна. – Она игриво хохотнула. – Неудивительно, что вы цепляетесь за жизнь. А Я… Неужели вы полагаете, что ваши ничтожные потуги могут как-то помочь Мне или навредить? Я существую с сотворения мира и буду существовать всегда, пока светит солнце и течет вода. Я – бытие… – Кейлин содрогнулась: в этом простом утверждении вечности бытия заключалась неоспоримая истина.

   – Но ведь наши жизни утекают, как вода… – вновь заговорила жрица. – Как же нам передать тем, кто придет после нас, все то, чему Ты нас научила?

   Богиня перевела свой взгляд с нее на Арданоса и снова посмотрела на Кейлин.

   – Тебе ответ уже известен. В давно минувшие времена твоя душа дала клятву. Пусть один из вас исполнит ее, – вскричала Богиня. – Пусть один из вас отправится в Страну Лета и там на берегах озера выстроит Дом Дев. Там вы должны служить Мне, вместе со жрицами Назорея. Таким образом вы сумеете сохранить мудрость Мою для грядущих поколений!

   И почти сразу же после этих слов тело Верховной Жрицы, трепетавшее, как тетива натянутого лука, потеряло упругость, – стрела была выпущена, воля Богини провозглашена. Эйлан тяжело откинулась на спинку стула. Кейлин и Миллин мгновенно подхватили ее, не давая упасть. Тело Эйлан подергивалось; она что-то бормотала себе под нос, постепенно приходя в себя.

   Арданос стоял, склонив голову, он пытался объяснить себе суть повеления Богини и решал, как использовать ее наказ в своих целях. Оставить его без внимания он не мог, да и, будучи человеком набожным, он не смел возражать Великой Богине, – но в его власти было истолковать Ее слова по своему усмотрению. В следующую минуту архидруид вскинул голову и посмотрел на Кейлин. Ей показалось, что он улыбается.

   – Великая Богиня объявила свою волю. Значит, так тому и быть. И этот дом будет возведен служанкой Великой Богини. Ты, Кейлин, отправишься на юг и позаботишься о том, чтобы на Холме был воздвигнут Дом Дев.

   Кейлин пристально смотрела на Арданоса. Его выцветшие глаза светились триумфом. Для архидруида решение Великой Богини явилось неожиданной возможностью достичь желанной цели – разлучить ее с Эйлан.

   Он вынул из чаши ветку омелы и окропил водой обмякшее тело Верховной Жрицы, и все вокруг потонуло в насмешливом перезвоне серебряных колокольчиков.


   – Больно уж ты занятой, хотя и оставил государственную службу несколько лет назад! – ухмыльнулся Гай, глядя на отца. Мацеллий сидел за столом, на котором были разложены пергаментные свитки и вощеные дощечки. За окном холодный февральский ветер со свистом бесновался в ветвях деревьев, на которых уже начали набухать почки. В доме Мацеллия было тепло. Гипокауст[26] подогревал выложенный плиткой пол, в железных жаровнях пылали угли, не позволяя разгуляться сквознякам. – Надеюсь, твой Брут сможет по достоинству оценить услуги, которые ты ему оказываешь?

   – Он ценит мой опыт, – ответил Мацеллий, – а я, со своей стороны, доволен, что он делится со мной известной ему информацией. Знаешь, у него большие связи. Он состоит в родственных отношениях с половиной древних родов Рима. Его отец, между прочим, старый друг твоего покровителя Маллея.

   – А-а, – понимающе промолвил Гай и плеснул себе еще терпкого горячего вина. – И что же легат думает по поводу политики, которую проводит император?

   – Честно говоря, он в ужасе от того, что ему пишут из Рима. В этом году кончается срок его службы на посту командующего, и он ломает себе голову, как бы увильнуть от возвращения в Рим! Мы с тобой являемся представителями всаднического сословия, и в этом плане находимся в более выгодном положении: закон не требует, чтобы по выходе в отставку мы переезжали в Рим. Я слышал, что в нынешнем году в вечном городе для сенаторов сложился крайне неблагоприятный климат.

   – Для таких, как Флавий Клеменс? – мрачно уточнил Гай. Ничего удивительного в том, что сенаторы переполошились. Если уж казнили двоюродного брата самого Домициана, на что же могли рассчитывать все остальные? – Тебе случайно не говорили, в чем его обвинили?

   – Официально ему было предъявлено обвинение в атеизме. Но ходят слухи, что он был христианином и отказался восхвалять императора.

   – Тогда, конечно, наш Dominus et Deus разгневался не на шутку!

   Мацеллий кисло улыбнулся.

   – Боги свидетели, эти христиане – крайне несносный сброд, и, если правительство не подвергает их жестоким гонениям, они сами сжирают друг друга. Лучше бы уж Нерон вместо львов выпускал на арену христианские секты сражаться между собой. Тогда на зверях удалось бы сэкономить целое состояние. Но Домициан требует такого поклонения, что это уже просто неприлично!

   Гай кивнул. Юлия много рассказывала о проповедях отца Петроса; он знал, что христиане помешаны на мучениках, их секты погрязли в распрях, – Юлия называла это избавлением церкви от нечестивых. Но в более широком аспекте христиане представляли для империи куда меньшую опасность, чем мегаломания императора.

   – Он вознамерился идти по стопам Нерона и Калигулы? – спросил Гай.

   – Ну, пока еще он не пытался обожествить своего коня, если ты это имеешь в виду, – ответил Мацеллий. – Во многих отношениях он очень даже толковый правитель – вот поэтому-то он так и опасен. На что сможет опереться империя при очередном ненормальном правителе, если сейчас позволить Домициану расправиться с остатками сословия сенаторов?

   Гай пристально посмотрел на отца.

   – Ты и впрямь крайне обеспокоен этим, не так ли?

   – Лично на мне подобное положение вещей вряд ли отразится, – сказал Мацеллий, покручивая на пальце кольцо – символ принадлежности к всадническому сословию. – Но твоя карьера еще вся впереди. А при нынешнем императоре разве удастся тебе пробить путь наверх?

   – Отец… что-то происходит, да? Что тебя просят сделать?

   Мацеллий со вздохом обвел взглядом яркие стены комнаты, полки со свитками, словно боялся, что все это вдруг исчезнет в одночасье.

   – Разработан… план, – осторожно начал он. – Цель его – покончить с династией Флавиев. Когда Домициана устранят, сенаторы изберут нового императора. Но чтобы план этот осуществился, требуется поддержка провинций. Новый наместник – ставленник Домициана, однако большинство легатов происходят из семей, подобных той, к которой принадлежит Брут…

   – Значит, они хотят, чтобы мы поддержали их, – смело высказался Гай. – А они представляют, что могут натворить местные племена, пока мы будем наводить порядок в высших эшелонах империи?

   – Если мы пообещаем им кое-какие уступки, они нас поддержат… Скоро нам передадут дочерей Бригитты. Валерий уже ищет для них подходящих приемных родителей. Римляне и британцы в конце концов должны стать союзниками. Просто таким образом это случится несколько раньше, вот и все.

   Гай беззвучно присвистнул. Речь идет о мятеже поистине грандиозного масштаба! Он одним глотком допил остававшееся в кубке вино и вновь взглянул на отца. Мацеллий внимательно наблюдал за сыном.

   – Порой случаются самые невероятные вещи, – тихо произнес он. – При определенном направлении развития событий не исключено, что некоего римлянина, в ком течет кровь царского рода силуров, ожидает довольно интересное будущее!


   Гай возвращался домой взволнованный. Голова кружилась, и не только от выпитого вина. Он уже достаточно долго ублажал Юлию. Теперь он окончательно решил официально усыновить ребенка Эйлан. Однако как только Гай переступил порог дома, Юлия тут же стала рассказывать ему о последнем визите к отшельнику, отцу Петросу.

   – И он говорит, что в Священном писании буквально так и сказано – и это подтверждается другими пророчествами, – что с уходом нынешнего поколения наступит конец света, – заявила она с сияющими глазами. – Рассвет каждого нового дня мы должны встречать мыслями о том, что это не солнце просыпается, а мир начинает пылать в огне. И в результате мы вновь воссоединимся с теми, кого любили. Тебе это известно?

   Гай изумленно покачал головой. Он не мог себе представить, как Юлия, имея прекрасное образование, способна верить в подобную чушь. С другой стороны, женщины – легковерные существа; наверное, поэтому их и не принимают на государственную службу. Интересно, пытаются ли христиане воспользоваться в своих целях нынешней нестабильной обстановкой, которую создал в империи Домициан?

   – Ты что, намереваешься принять веру Назорея – этого проповедника рабов и предателей-евреев? – резко отозвался Гай.

   – Для мыслящего человека я просто не вижу другой возможности, – холодно ответила Юлия.

   «Что ж, – отметил про себя Гай, – я явно не отношусь к разряду мыслящих людей, во всяком случае, в ее представлении».

   – А как отнесется к этому Лициний? – только и спросил он.

   – В восторге он не будет, – печально произнесла Юлия. – Но это – единственное, во что я поверила с тех пор… с тех пор, как умерли дети. – Ее глаза наполнились слезами.

   «Какая нелепость», – подумал Гай, но вслух этого не сказал. Похоже, Юлия не находила утешения в том, что поддавалось разумному осмыслению. И действительно, он впервые видел жену такой радостной с тех самых пор, как погибла Секунда. Образ утонувшей дочери преследовал его и ночью, и днем. Соответствовало это здравому смыслу или нет, но он почти завидовал ей.

   – Что ж, поступай, как считаешь нужным, – устало проговорил Гай. – Я не стану запрещать.

   Юлия посмотрела на мужа с некоторым разочарованием во взгляде, потом просияла.

   – Если бы ты понимал, что такое истина, ты бы и сам принял веру Назорея.

   – Дорогая моя Юлия, ты уже не раз говорила, что мне не дано понять истину, – огрызнулся Гай. Юлия уткнулась взглядом в пол. Значит, это еще не все. – Ну, что еще?

   – Мне не хочется говорить об этом в присутствии детей, – произнесла она, запинаясь. Гай хохотнул и, взяв жену под руку, повел в другую комнату.

   – Ну и что же ты хочешь скрыть от наших детей, Юлия?

   Она опять опустила глаза.

   – Отец Петрос говорит… раз конец света так близок… – она помолчала, – правильнее будет, если все замужние женщины – и женатые мужчины тоже – дадут обет воздержания.

   При этих словах Гай вскинул голову и громко расхохотался.

   – Но ты ведь знаешь, что по закону, если женщина отказывается делить с мужем брачное ложе, это является достаточным основанием для развода, не так ли?

   Юлия была явно обеспокоена реакцией Гая, но его вопрос не застал ее врасплох.

   – «В Царствии Небесном ни женятся, ни замуж не выходят», – процитировала она своего нового наставника.

   – Ну, теперь все ясно, – со смехом произнес Гай. – Мне нет никакого дела до твоего царства небесного, во всяком случае, до той его части, которой повелевает отец Петрос. Можешь давать любые обеты и клятвы, дорогая, – добавил он, зная, что Юлии обидно слышать такие слова. – Учитывая, что уже целый год в постели от тебя толку не больше, чем от бревна, ты могла бы догадаться, что меня твое предложение вряд ли расстроит.

   Юлия от удивления вытаращила глаза.

   – Значит, ты не возражаешь?

   – Абсолютно нет, Юлия. Но должен предупредить: поскольку ты отказываешься исполнять долг истинной супруги, то я, со своей стороны, также не обязан хранить тебе верность.

   Гай сознавал, что испортил сцену, которую Юлия намеревалась разыграть; очевидно, ему следовало гневно негодовать или умолять ее отказаться от принятого решения.

   – У меня и в мыслях не было просить, чтобы ты дал такую же клятву, – сказала она и язвительно добавила: – Даже если бы ты и согласился, сомневаюсь, что бы ты жил, не нарушая своих обещаний. Думаешь, я не знаю, для каких целей ты приобрел ту смазливую рабыню в прошлом году? Боги свидетели, на кухне она только мешается! Твоя душа обременена столькими грехами…

   Но Гаю эта перебранка уже надоела. Он не намерен обсуждать с женой состояние своей души. Да и что может Юлия знать о его душе?

   – О своей душе я позабочусь сам, – заявил Гай и направился к себе в кабинет. Там ему уже постелили постель. Выходит, Юлия, не дожидаясь его ответа, заранее решила, что он охотно согласится спать отдельно.

   У Гая на мгновение мелькнула мысль отпраздновать свободу, пригласив в свой кабинет рабыню, но оказалось, что ему вовсе не хочется этого делать. Его не устраивала женщина, которая обязана была проявлять покорность, потому что он – ее господин. Он желал чего-то большего. В памяти всплыл образ Эйлан. Теперь-то уж, по крайней мере, Юлия не посмеет возражать, чтобы он усыновил Гауэна. Как бы ей сказать об этом?

   Наконец-то он может со спокойной совестью вновь попытаться встретиться с Эйлан. Но в воображении, затмевая счастливые воспоминания, возник лик Фурии, который предстал его взору на церемонии в честь праздника летнего солнцестояния. И, погружаясь в сон, вместо образа Эйлан Гай видел лицо девушки, с которой случайно столкнулся в прошлом году в хижине Отшельника.

Глава 27

   В середине февраля ураганные морозные ветры сменились временным затишьем. Погода установилась безоблачная, солнечная, хотя и довольно холодная. В садах зацветали ранние фруктовые деревья; наливаясь соком, зеленели вновь оживавшие ветви растений. На холмах заблеяли ягнята, берега болот огласили крики возвращавшихся из теплых краев лебедей.

   Эйлан, взглянув на синее небо, подумала о том, что пришла пора выполнять обещание, данное Мацеллию. Она послала за Сенарой и отправилась в сад.

   – Хороший денек, – сказала девушка, явившись на зов Верховной Жрицы. Сенара явно была в недоумении, по какому поводу Эйлан понадобилось отрывать ее от выполнения обычных обязанностей.

   – Да, – согласилась Эйлан, – день солнечный, ясный, однако поручение, которое я дам тебе, не очень приятное. Но кроме тебя мне некого попросить.

   – И что это за поручение?

   – Дочери Бригитты прожили у нас уже целый год, и теперь их нужно отвезти к римлянам, как я обещала. Они держат свое слово в отношении Бригитты, и я верю, что они по-доброму отнесутся и к ее дочерям. Но это следует сделать незаметно, без лишней огласки, иначе едва утихшая вражда вспыхнет с новой силой. Ты уже достаточно взрослая, чтобы поехать с ними в Деву, да и латынью владеешь неплохо, сумеешь спросить дорогу к дому Мацеллия Севера. Ты согласна исполнить такое поручение?

   – Север? – Сенара наморщила лоб. – По-моему, я уже слышала это имя. Мама говорила мне как-то, что ее брат служил у него и что он – суровый человек, но справедливый.

   – У меня о нем такое же представление, – кивнула Эйлан. – Чем скорее мы вверим девочек его заботам, тем скорее он определит их на воспитание к приемным родителям.

   – Но в таком случае они вырастут римлянками, – протестующе воскликнула Сенара.

   – Ну и что же в этом плохого? – улыбнулась Эйлан. – Ведь твоя мать тоже была римлянкой.

   – Да, это так… – задумчиво промолвила девушка. – Иногда я пытаюсь представить ее родных и как бы я жила в том мире. Хорошо, – наконец сказала она. – Я отвезу их.

   Сборы девочек в дорогу заняли довольно много времени, ибо Эйлан не хотела, чтобы у кого-либо в римском городе был повод заявить, будто друиды плохо заботились о детях. Наконец даже Эйлан была удовлетворена; Сенара предстала перед ней, держа обеих малышек за руки, и они отправились в Деву.


   День выдался прохладный, но ясный, и Сенара со своими подопечными шла довольно быстро, хотя ей и приходилось нести одну малышку на руках, а вторая семенила рядом. Дети весело щебетали, счастливые от того, что выбрались на прогулку. Когда они подустали, младшую из девочек Сенара привязала к себе платком – и она вскоре уснула, – а старшую малышку взяла на руки. К этому времени вдали уже показались дома на окраине города; за ними возвышались массивные бревенчатые стены лагеря легионеров. Достигнув центральной площади, она присела на скамью у фонтана, чтобы поудобнее взять своих подопечных, а потом уже спросить дорогу к дому Мацеллия.

   Вдруг солнце заслонила какая-то тень. Сенара подняла голову и увидела римлянина. Это был тот самый человек, которого она год назад случайно встретила в хижине отшельника. Позже, вспоминая, как он стоял между нею и солнцем, Сенара думала, что это знамение, но в первый момент она не придала значения такому обстоятельству.

   – Мы где-то уже встречались, правда? – спросил римлянин.

   – В хижине отца Петроса, – ответила девушка, краснея. Одна из девочек проснулась и сонным взглядом уставилась на незнакомого мужчину. Сенара ни разу не видела его во время посещений малочисленных сборищ местных приверженцев Назорея, но, с другой стороны, она не так уж и часто выбиралась на эти встречи. Первый раз она решилась пойти послушать их из любопытства, а впоследствии потому, что эти люди говорили на латыни – языке ее матери. В конце концов она стала находить утешение в христианских проповедях.

   Красивый римлянин не сводил с нее глаз. Он был моложе, чем показался Сенаре при первой встрече, и улыбка у него хорошая.

   – Куда ты направляешься, девушка?

   – Мне нужен дом Мацеллия Севера, господин. Я должна передать ему этих девочек…

   – А, так это и есть те самые дети. – Мужчина нахмурился, но затем в его глазах блеснул лучистый огонек. – Очень удачно, что мы с тобой встретились. Я и сам иду туда. Ты позволишь проводить тебя?

   Он протянул руку, и старшая дочка Бригитты вложила в нее свою маленькую ладошку, улыбаясь римлянину.

   Сенара с некоторым недоверием смотрела на него, но римлянин усадил девочку к себе на плечи, и, услышав счастливый смех ребенка, она решила, что он, скорей всего, добрый человек.

   – Ты управляешься с ней, как человек, привыкший заниматься с детьми, господин, – заметила Сенара, и, хотя она больше ничего не сказала, римлянин ответил:

   – У меня три дочери, так что я умею обращаться с малышами.

   «Значит, он женат, – подумала Сенара. – Может быть, он той же веры, что и я?»

   – Скажи, господин, ты из общины отца Петроса? – поинтересовалась девушка.

   – Я – нет, – отозвался он, – а вот моя жена приняла его веру.

   – В таном случае, господин, мы с твоей женой сестры во Христе, а значит, она – моя родственница.

   Губы римлянина изогнулись в сардонической усмешке. «Какая у него горестная улыбка, а ведь он еще так молод, – отметила про себя Сенара. – Кто заставил его страдать?»

   – Спасибо, что согласился проводить меня, – вслух произнесла девушка.

   – Мне это не в тягость. Мацеллий – мой отец…

   Они подходили к красивому дому, отделанному в римском стиле: стены беленые, крыша черепичная. Дом был выстроен почти у самой крепостной стены. На стук римлянина раб отворил ворота, и они по длинному коридору прошли в сад.

   – Отец дома? – спросил ее провожатый.

   – Он у легата, – доложил слуга. – Он скоро должен вернуться.

   Мацеллий пришел буквально через пять минут. И это было как нельзя вовремя, так как младшая из девочек проснулась и начала капризничать. Мацеллий поручил дочерей Бригитты заботам полногрудой рабыни с добрым лицом. Она будет ухаживать за ними, пока девочек не заберут приемные родители, которых он присмотрел для малышек. Мацеллий поблагодарил Сенару и любезно поинтересовался, нужны ли ей провожатые в обратную дорогу.

   Сенара замотала головой. В Лесной обители все думают, что она повезла девочек к родным их матери, которые жили в городе. Ей ни в ноем случае нельзя показываться в сопровождении римских солдат, это наверняка подольет масла в огонь. Правда, было бы приятно прошагать весь путь до святилища в сопровождении Севера-младшего, но Сенара тут же выбросила эту мысль из головы.

   – Увижу ли я тебя когда-нибудь еще раз? – спросил он.

   От волнения по телу Сенары пробежала легкая дрожь.

   – Может быть, во время одной из служб, – пробормотала она и, чтобы не выказать себя окончательной идиоткой, выскользнула за дверь.


   Юлия Лициния любое дело доводила до конца. В один из апрельских вечеров она попросила Гая сопровождать ее во время службы в храме назареев в Деве. Их брак теперь носил чисто формальный характер, однако Юлия все же считалась хозяйкой дома, и Гай чувствовал себя обязанным оказывать ей поддержку. Одно время он подумывал о разводе, но потом решил, что незачем расстраивать Лициния и травмировать психику детей только ради того, чтобы жениться на другой римлянке.

   Он не пользовался особой благосклонностью императора, и поэтому вряд ли кто из лояльных Домициану людей захочет породниться с ним, а вступать в союз с оппозицией было небезопасно. Хотя Мацеллий мало распространялся по поводу новых веяний, Гай знал, что заговор ширится. Если император падет, ситуация резко изменится. Гай решил, что не стоит беспокоиться о карьере до тех пор, пока не станет ясно, есть ли у него вообще какие-либо перспективы.

   Здание храма назареев частично было приобретено на средства, вырученные от продажи драгоценностей Юлии, которых Гай давно не видел на ней, и ему было любопытно посмотреть, на что она потратила свои деньги. Когда пришло время отправляться на службу, Гай увидел, что собралась довольно большая компания. Юлия решила повести в храм не только его, но и дочерей с их няньками да еще чуть ли не половину слуг.

   – Зачем ты собрала столько народу? – раздраженно спросил Гай. Он со своей семьей заночует в доме отца, но у Мацеллия не такие уж огромные хоромы, чтобы разместить всех их слуг.

   – Потому что они все – члены общины, – спокойно объяснила Юлия. Гай заморгал от изумления. У него и в мыслях никогда не было потребовать у жены отчета о том, как она заправляет домом, но он даже вообразить не мог, во что выльется ее религиозное рвение. – По окончании службы они возвратятся на виллу, – добавила Юлия. – Не могу же я лишить их возможности помолиться в храме.

   Гаю была понятна позиция жены, но спорить он не стал. Новая христианская церковь размещалась в огромном старом здании у реки, которое раньше принадлежало виноторговцу. Запах восковых свечей перебивал застоялый дух винных паров; алтарь был усыпан ранними цветами. Беленые стены украшали грубо нарисованные картины – пастух с ягненком на руках, рыба, мужчины в лодке.

   Войдя в церковь, Юлия сделала какой-то непонятный знак рукой. Гаю не понравилось, что Селла, Терция и Квартилла во всем старались подражать матери. Неужели Юлия решила обратить в чужую веру и его дочерей? Может, христиане задались целью подорвать устои семьи, размышлял Гай.

   Неподалеку от входа Юлия увидела свободные места. Она прошла туда и села. Ее прислужницы и дочери расположились вокруг хозяйки дома. Гай, стоя у жены за спиной, разглядывал собравшихся, выискивая знакомые лица. Большинство прихожан принадлежали к беднейшим слоям общества. Интересно, как высокомерная Юлия чувствует себя среди такого сброда? Вдруг взгляд его остановился на девушке, которая привезла в город дочерей Бригитты. Она упоминала, что посещает богослужения, когда ей удается выбраться из обители. Только теперь Гай осознал, что уступил просьбе жены сопровождать ее во время службы еще и потому, что питал слабую надежду встретить в церкви эту девушку.

   К народу вышел священник, чисто выбритый, в длинном далматике. Его сопровождали два мальчика. Один нес большой деревянный крест, другой – свечу. Следом шли двое служителей постарше. Юлия объяснила, что это дьяконы. Один из них, мужчина средних лет, спокойный и уравновешенный на вид, держал в руке тяжелую книгу в кожаном переплете. Кладя свою ношу на широкий аналой, он чуть не споткнулся о четырехлетнего малыша, который стоял в проходе. Но ребенок не испугался и не убежал; он поднял голову и рассмеялся, глядя на служителя. Дьякон наклонился и обнял малыша. На губах его заиграла улыбка, которая удивительно преобразила его лицо. Затем он передал ребенка отцу – неряшливо одетому мужчине с руками грубыми и мускулистыми, как у кузнеца.

   Вместе со священнослужителями прихожане начали молиться и взывать к Богу. Затем был совершен обряд очищения: собравшихся окропили водой, обкурили ладаном. Гай не испытывал неловкости, поскольку весь ритуал был очень схож с церемонией в римском храме, хотя на латыни здесь изъяснялись менее грамотно. Потом священники и дьяконы сели. Раздались приглушенные возгласы, и вперед выступил еще один священнослужитель.

   Гай не удивился, узнав в нем отца Петроса. По сравнению с остальными служителями он казался грязным и неприлично бородатым. Отшельник вглядывался в прихожан напряженным взглядом, и Гай, безо всякого сочувствия, подумал, что, наверное, у отца Петроса плохое зрение.

   – Наш Учитель сказал однажды: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное»[27]. Многие из вас, пришедших сюда сегодня, потеряли детей своих, и вы скорбите. Но говорю вам, дети ваши с Иисусом в Царствии Небесном, и там им ничто не грозит. И вы, скорбящие родители, гораздо счастливее тех отцов и матерей, которые сделали из своих живущих детей идолопоклонников. Говорю вам, лучше бы этим детям умереть, не зная греха, чем при жизни служить лжебогам! – Он остановился, чтобы перевести дух. Собравшиеся тоже вздохнули.

   «Они пришли сюда, чтобы испытать страх! – цинично размышлял Гай. – Им нравится думать, что они добродетельны и лучше всех!»

   – Первая из великих заповедей гласит: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею. Вторая заповедь наставляет: почитай отца твоего и мать твою, – гудел отец Петрос. – Возникает вопрос: сколь велика вина молодого человека, если родители указали ему служить языческому идолу? Некоторые отцы нашей Церкви заявляют, что абсолютно все, даже грудные младенцы, заслуживают наказания, если присутствуют на церемонии поклонения идолу. А другие утверждают, что, если попечители ребенка, который еще не достиг разумного возраста, привели его на церемонию служения идолу, такой ребенок невинен. Лично я считаю…

   Но мнение отца Петроса Гая не интересовало. Его взгляд был прикован к куда более приятному зрелищу: он смотрел на Сенару, которая, подавшись вперед и отрешившись от окружающего, внимала речам отшельника. Гай окончательно утерял нить рассуждений проповедника, но для себя он уже решил, что христианские церемонии не в его вкусе. Очень уж они скучные: никаких жертвоприношений и громогласных призывов, даже ритуальных представлений не разыгрывают, какими иногда сопровождаются церемонии поклонения Исиде или Митре. И вообще, эти христианские службы – жуткая тягомотина. Большую тоску нагоняли на него разве что философские рассуждения друидов.

   Гай переключил все свое внимание на лучезарное лицо девушки, но и это не помогало коротать время. Наконец отец Петрос закончил свою речь. Гай с нетерпением ждал, когда можно будет уйти, и вдруг с ужасом услышал, что его и других некрещеных прихожан просят подождать на улице, так как члены общины должны еще принять участие в какой-то вечере. Он так громко стал выражать свое недовольство, что Юлия вынуждена была согласиться уйти из церкви вместе с ним, хотя нянькам и служанкам разрешила остаться.

   Гай взял на руки уснувшую Квартиллу, и они направились к дому Мацеллия. Но, едва отойдя от церкви, Терция захныкала, требуя, чтобы ее тоже несли на руках. Гай, без лишних нежностей и увещеваний, приказал, чтобы она вела себя, как взрослая девочка, и шла сама. Юлия в последнее время чувствовала себя гораздо лучше, но она еще не совсем окрепла, и ей тяжело было бы нести ребенка, да и Селла была пока слишком мала, чтобы позволить ей идти самостоятельно. Терция не унималась.

   – Я помогу вам, – неожиданно послышался позади них чей-то мелодичный голос.

   Гай хотел было отказаться от услуг британки, но она уже подхватила капризничающую от усталости девочку, и та почти мгновенно уснула у нее на руках.

   – Она такая легкая, – успокоила его Сенара, – а я привыкла и к более тяжелой работе!

   – Ты – истинная сестра во Христе, – воскликнула Юлия. К этому Гай не нашел что добавить, и они пошли дальше. Женщины вполголоса обменивались дежурными фразами, и Гай подсознательно испытывал облегчение от того, что они были мало знакомы друг с другом. Вот уже несколько ночей подряд на небе светила полная луна, и дорога была видна до самого конца улицы. Кроны деревьев сияли в полумраке расплывчатыми облачками белых цветов.

   В воротах дома Мацеллия их встретил слуга с лампой в руках. Терция пробудилась, и британка поставила ее на землю. Озаренные ярким светом, они удивленно рассматривали друг друга.

   – Ты должна остаться поужинать с нами; ты ведь тоже пропустила вечерю любви, – заявила Юлия.

   – О нет, я не могу, – робко отказалась девушка. – Ты очень любезна, госпожа, но я ушла без разрешения. Мне нужно бежать домой, а то меня хватятся. Наказать, может, и не накажут, но в другой раз на богослужение не пустят.

   – В таком случае не стану тебя задерживать. С моей стороны это было бы проявлением крайней неблагодарности за твою доброту, – поспешно проговорила Юлия. – Гай проводит тебя. В этой части города спокойно, но ближе к воротам бродят всякие люди, и с ними молодой честной девушке встречаться небезопасно.

   – В этом нет необходимости, госпожа… – начала Сенара, но Гай прервал ее возражения:

   – Я охотно провожу тебя. Я все равно собирался прогуляться перед сном. Я доставлю тебя домой в целости и сохранности.

   По крайней мере, теперь он сможет выяснить, как попала к христианам девушка, проживающая в Лесной обители. Таким образом, решил Гай, не исключено, что он получит ответы на многие вопросы. Сенара плотнее укуталась в свою темную накидку без каких бы то ни было украшений – так обычно одеваются слуги из богатых домов, – а Гай подумал, что она, наверное, хочет скрыть под ней платье жрицы. Он взял с собой факел – хоть на небе и светила луна, лучше не искушать судьбу на темных улицах. Кроме того, ему пришла в голову мысль, что при хорошем освещении девушка будет чувствовать себя гораздо спокойнее. Сенара поцеловала девочек, включая дремлющую на руках у Юлии малышку, и вместе с Гаем спустилась вниз по ступенькам. Они прошли по пустынным улицам, не привлекая к себе внимания. Но даже когда окраинные дома остались далеко позади, спутница Гая не откинула капюшон с головы, хотя ночь была теплая.

   Молчание угнетало Гая.

   – Ты давно посещаешь службы в новом храме? – наконец спросил он.

   – С тех пор, как его построили.

   – А до этого куда ходила?

   – В детстве мать водила меня на собрания, устраиваемые в помещении для слуг в доме одного из отцов города, чей управляющий был христианином.

   – Но ты ведь живешь в Лесной обители, – заметил Гай, недоуменно наморщив лоб.

   – Это так, – тихо ответила девушка. – Их Верховная Жрица приютила меня. Я – сирота. Но я не связана никакими клятвами. Мой отец – британец; он сейчас в изгнании. Но мама моя была римлянкой. Она окрестила меня, а когда я прослышала, что неподалеку от святилища поселился отец Петрос, мне захотелось побольше узнать о вере матери.

   – И зовут тебя Валерия! – улыбнулся Гай.

   Девушка захлопала глазами. Давно она не слышала, чтобы упоминали это имя.

   – Так звала меня мать, но уже столько лет для всех я – Сенара, что почти позабыла свое прежнее имя. Отец Петрос говорит, что мой долг – во всем слушаться своих опекунов, хотя они и язычники. Во всяком случае, в Лесной обители мне никто не причинит вреда. Он говорит, что друиды – хорошие язычники и когда-нибудь они обретут спасение, но я не должна принимать их веру. Да и апостол Павел наказывал, чтобы рабы почитали своих хозяев. Человек свободен душой, но нельзя не принимать в расчет официальный статус, предопределенный его телу; нельзя не учитывать и законные клятвы и обеты.

   – Хорошо, хоть на это у них ума хватает, – пробормотал Гай. – Жаль, что подобная логика не действует в отношении их долга перед императором!

   Сенара продолжала щебетать, словно и не слышала его реплики. Может, она таким образом пытается скрыть страх, подумал Гай. Но он был слишком очарован звуками ее мелодичного голоса и не обращал внимания на смысл того, что она говорила. В ней столько невинности. Такой в юные годы была и Эйлан.

   – Конечно, в Лесной обители никто не заставляет меня грешить. Они – добрые, хорошие люди. Но я хочу быть правоверной и после смерти жить в Царствии Небесном. Правда, мученицей мне быть страшно. Раньше я боялась, что мне прикажут умереть за веру, как те святые, о которых рассказывала мне мама. Я тогда была еще совсем малышкой, но кое-что помню – не все, конечно… Правительство теперь не преследует христиан… – Она запнулась. Гай пытался придумать, что ответить, а Сенара уже тараторила дальше: – Я уверена, сегодня святой отец говорил именно обо мне. Некоторые члены общины знают, что я живу в языческом храме, и презирают меня за то, что я не ушла оттуда. Но отец Петрос говорит, что я могу оставаться в святилище друидов до совершеннолетия.

   – И что потом? – спросил Гай. – Валерий подыщет тебе подходящего жениха?

   – О нет. Скорей всего, я вступлю в сестринскую общину. В Царствии Небесном, утверждают священники, никто не женится и не выходит замуж.

   – Нет, так нельзя, – заявил Гай. Ему уже приходилось слышать подобное утверждение. – Я глубоко убежден, что в этом вопросе священники заблуждаются.

   – Что ты, нет! Ведь ты же не хочешь, чтобы твоя душа была обременена грехом, когда наступит конец света.

   – Никогда не беспокоился о своей душе, даже не задумывался, есть она у меня или нет, – с неподдельной искренностью признался Гай.

   Сенара резко остановилась и повернулась к нему в темноте.

   – Но это ужасно, – абсолютно серьезно возразила она. – Неужели ты хочешь попасть в ад?

   – Я не могу поверить в истинность религии, которая осуждает людей за то, что они растят детей, да и порицает сам акт их зачатия! Что касается вашего ада, я считаю, это такая же мифическая выдумка, как Тартар или Гадес. Разумного человека этим не испугаешь. Неужели ты всерьез полагаешь, что все те, кто нарушает установления отца Петроса, непременно отправятся в ад?

   Сенара опять остановилась и, подняв голову, посмотрела на Гая. В лунном свете ее лицо казалось белым, словно лилия.

   – Конечно, иначе и быть не может, – ответила британка. – А ты, господин, пока не поздно, все же подумай о своей душе.

   Если бы Гай услышал подобное заявление не от этой прекрасной девушки, а от кого-то еще, он, наверное, расхохотался бы. Болтовня Юлии на религиозные темы ввергала его в такую тоску, что он едва удерживался от слез. Но сейчас Гай, наоборот, заговорил еще более нежно и ласково:

   – Раз уж ты так печешься о моей душе, помоги мне спасти ее.

   – Думаю, у отца Петроса это получилось бы гораздо лучше, чем у меня, – неуверенно промолвила Сенара. Они приблизились к дубовой аллее, которая вела в Лесную обитель, и Сенара, нахмурившись, замедлила шаг. – Отсюда я сама найду дорогу; тебе не следует идти дальше. Тебя могут увидеть, и тогда меня уж точно накажут.

   Гай придержал ее за плечи и сказал шутливо-просящим тоном:

   – Неужели ты бросишь на произвол судьбы мою душу, нуждающуюся во спасении? Мы непременно должны встретиться вновь.

   Сенара встревожилась.

   – Мне не следует говорить это, – быстро произнесла она. – Каждый день в полдень я приношу еду отцу Петросу. Если тебе случится заглянуть в его хижину… думаю… мы могли бы побеседовать.

   – Тогда ты уж точно спасешь мою душу, если это вообще возможно, – ответил Гай. До своей предполагаемой души ему не было никакого дела, но он страстно желал еще раз встретиться с Сенарой.


   – Я больше никогда не увижу тебя… – Эйлан отвернулась, устремив свой взор на садовую растительность.

   – Ну что за глупости! – воскликнула Кейлин. Слова Эйлан отозвались в ней непонятным страхом, который сменился гневом. – Теперь ты изводишь себя какими-то идиотскими предчувствиями. Ты ведь сама хотела, чтобы я отправилась туда!

   Хрупкие плечи Эйлан затряслись мелкой дрожью.

   – Это не я, не я. Моими устами говорила Великая Богиня, и я знаю, что мы обязаны исполнить Ее волю. Но теперь, когда расставание так близко, о Кейлин, мне очень тяжело!

   – Еще бы не тяжело! – язвительно отозвалась жрица. – Только ведь уезжаю-то я. Покидаю все, что мне дорого. Ты уверена, что так пожелала именно Великая Богиня, а не Арданос нашептал тебе на ухо? Он мечтал разлучить нас с тех самых пор, как я заставила его вернуть тебе сына!

   – Думаю, конечно же, он рад этому, – прошептала Эйлан. – Но неужели ты полагаешь, что я исполняю его указание? Значит, все мое служение – ложь?

   В голосе Эйлан слышалась мучительная боль. От гнева Кейлин не осталось и следа.

   – Родная ты моя маленькая девочка. – Она положила руку ей на плечо, и Эйлан приникла к груди старшей женщины. Она не проронила ни звука, но по щекам ее струились слезы. – Ну что мы ссоримся, словно дети? Ведь нам отведено так мало времени! Могущество богов порой жжет, как палящее солнце, а потом наступает темнота, и свет кажется всего лишь грезой. Так было всегда. Но в тебя я верю, моя любовь.

   – Твоя вера и дает мне силы, – тихо промолвила Эйлан.

   – Послушай, – сказала Кейлин. – Мы же расстаемся не навсегда. В один прекрасный день, когда ты и я станем дряхлыми старухами, мы будем смеяться над этими страхами.

   – Я знаю, мы будем вместе, – медленно проговорила Эйлан, – но в этой жизни или в другой, сказать не могу.

   – Госпожа моя, – обратился к ней Хау, стоявший у ворот, – носильщики готовы.

   – Тебе пора. – Эйлан выпрямилась, приняв вид, подобающий Верховной Жрице. – Мы обе должны служить Владычице там, куда Она посылает нас. Наши чувства не имеют значения.

   – Все будет хорошо. Я вернусь, вот увидишь, – невесело проговорила Кейлин, в последний раз на короткое мгновение прижав к себе Эйлан.

   Она быстрыми шагами направилась к калитке, понимая, что расплачется, если обернется, а этого допустить нельзя ни в коем случае, тем более в присутствии молодых жриц и мужчин. И лишь сев в носилки и плотно задвинув занавески, Кейлин дала волю слезам.


   Почти всю дорогу до Страны Лета Кейлин не покидали мрачные мысли. Путешествие было утомительным, дождь лил не переставая. Гнетущее настроение усугубляло еще и то, что она сидела на носилках, а такой способ передвижения Кейлин просто ненавидела.

   Ее сопровождали жрицы, отобранные для служения в новом святилище. Большинство из них были совсем еще юные девушки, лишь недавно поселившиеся в Лесной обители. Они благоговели перед Кейлин и осмеливались обмениваться с ней только пустыми нейтральными фразами. Можно сказать, она ехала наедине со своим гневом.

   Перед самыми сумерками небольшая процессия, миновав узкий извилистый проход между горами, перебралась на лодки, так как Холм со всех сторон был окружен болотистыми речушками. Увенчанный кольцом из каменных глыб, он величественно возвышался на фоне темнеющего неба, и даже на расстоянии Кейлин ощущала его могущество. На склонах низких холмов кучками теснились круглые жилища друидов. Впереди, в лощине, Кейлин разглядела разбросанные тут и там маленькие хижины, похожие на ульи. Очевидно, в них жили христиане, поселившиеся здесь с позволения Арданоса. В воздухе висел аромат, источаемый какими-то пахучими деревьями, – наверное, это были яблони.

   У подножия холма их встретили молодые жрецы-дозорные. Они поприветствовали Кейлин со всей возможной доброжелательностью и глубоким почтением, но по их растерянным лицам жрица догадалась, что они не понимают, зачем она приехала. Смущение мужчин забавляло Кейлин, хотя в ней все еще кипели досада и злость, и постепенно она начала воспринимать происходящее как нечто неизбежное, предопределенное самой судьбой. Плохо это или хорошо, но ее направил сюда орден друидов, а даже они не более чем орудие волеизъявления Великой Богини, которая ясно приказала, чтобы Кейлин служила Ей именно здесь.

   Было уже совсем темно, когда они добрались до поселения друидов. Жрецы оказали женщинам любезный прием, хотя и не выказали особой радости. Правда, Кейлин и не думала, что ее приезд вызовет бурный восторг. Если ее отправили в изгнание, во всяком случае, это почетное изгнание, и, поскольку изменить что-либо она не в силах, нужно постараться извлечь из своего нового положения все возможные выгоды.

   После официальных приветствий Кейлин вернулась к своим спутницам. Девушки в растерянности жались друг к другу возле костра. Один из молодых жрецов подвел их к низкой постройке с соломенной крышей. Мужчины смущенно оправдывались, что, конечно, такой домишко совсем не подходит для жрицы, тем более для жрицы, занимающей столь высокое положение, но ведь им прежде не случалось принимать у себя женщин. Поскольку жрицы прибыли в Страну Лета по приказу архидруида, жрецы поспешили заверить Кейлин, что возведут для нее и девушек подходящее здание, как только она объяснит, что им требуется, и окажут всю необходимую помощь.

   Для женщин освободили спальное помещение, которое занимали молодые послушники. Лишь убедившись, что все девушки благополучно устроились, Кейлин стала искать, где бы прилечь ей самой. К этому времени она уже валилась с ног от усталости. К ее удивлению, она довольно быстро заснула в непривычной обстановке, на новом месте, всю ночь спала спокойно и пробудилась рано, когда рассвет еще только занимался. Стараясь не тревожить сон девушек, она оделась и вышла на улицу. Утреннее небо было расцвечено розовыми полосами просыпающейся зари. Прямо перед собой жрица увидела тропинку, убегающую к вершине холма.

   Светало. Кейлин внимательно осмотрела окрестности. Какая судьба ожидает ее в этой отдаленной стране?

   Над горизонтом поднималось солнце, освещая бледными лучами девственную землю, тонувшую в клубах густого тумана, который медленно струился ввысь от раскинувшейся вокруг широкой водной глади. А посреди всего этого великолепия возвышался Холм. Они добрались до места поздно вечером, и Кейлин, уставшая и измученная, почти не помнила, что последнюю часть пути они плыли на лодках. Соседние островки разрезали пелену тумана темно-зелеными лесистыми верхушками. Было очень тихо. Солнце поднималось все выше. Кейлин разглядывала незнакомую местность и вдруг услышала тихое пение.

   Она обернулась. Пение доносилось из маленькой постройки, стоявшей на самой вершине холма. Кейлин стала подниматься вверх по тропинке, чтобы лучше слышать мелодию. Музыка лилась нежная, плавная. Пели мужчины. Их густые голоса были непривычны для слуха жрицы, много лет жившей среди женщин. Через несколько минут она уже могла различать слова в потоке мелодии. Кажется, пели по-гречески. Kyrie eleison, Criste eleison[28]. Насколько ей было известно, так обращались к своему богу христиане. Должно быть, наверху в домике находились те самые изгнанники, которым архидруид разрешил поселиться общиной на этой земле. В последние годы новые необычные религиозные течения и культы расползались по всей империи.

   Вскоре пение стихло, и Кейлин увидела, что ее пристально рассматривает маленький старичок, сгорбленный, должно быть, под бременем долгих лет. Она изумленно заморгала, так как не заметила его приближения, что было крайне необычно для такой опытной жрицы, как она. Под взглядом Кейлин старик опустил глаза. Наверное, он и впрямь христианский священник. Ей доводилось слышать, что многие из них не позволяют себе даже смотреть на незнакомых женщин.

   Но, очевидно, говорить с ней ему позволялось.

   – Доброго дня тебе, сестра моя, – промолвил старец, обращаясь к Кейлин на латинском просторечии, которое служило языком общения между всеми народами империи. – Могу я узнать твое имя? Ведь ты не новообращенная. В нашей общине живут только женщины почтенного возраста, которые приехали сюда с нами много лет назад, а ты молода.

   При мысли о том, что ее считают молодой, Кейлин чуть улыбнулась. Но, конечно, этот священник явно годился ей в дедушки: волосы белые, да и сам он весь тщедушный и сморщенный, как засохший лист.

   – Нет, я не из ваших новообращенных, – ответила Кейлин. – Я из тех, кто поклоняется лесному богу. А зовут меня Кейлин.

   – Вот как? – любезно отозвался он. – Мне кое-что известно о братьях-друидах, но женщин среди них я не видел.

   – Здесь живут только мужчины-друиды, – объяснила Кейлин, – во всяком случае, так было до вчерашнего дня. Меня прислали сюда из Лесной обители, которая находится на севере. Я должна основать на этой земле Дом Дев. А на холм я поднялась, чтобы осмотреть местность, в которую привели меня боги.

   – Ты говоришь как человек, которому ведома истина, сестра моя. Значит, ты должна знать и то, что все боги вместе – не что иное, как единый Всемогущий Бог… – Он замолчал, и Кейлин добавила:

   – …а все богини вместе – это воплощение единой Великой Богини.

   Лицо старца излучало доброту.

   – Верно. Те, кому Господь явился в образе Сына Божия, считают, что божество не может быть женского пола. С ними мы говорим не о Великой Богине, а о Софии – олицетворении Святой Премудрости. Но нам известно, что Истина едина. Поэтому, сестра моя, думается, это хорошо, что ты хочешь основать здесь святилище Святой Премудрости в традициях своего народа.

   Кейлин поклонилась. Его изрезанное глубокими морщинами лицо светилось добротой и поэтому больше не казалось безобразным.

   – Прекрасное дело, сестра моя. Оно достойно того, чтобы посвятить ему остаток твоей нынешней жизни. – Он улыбнулся, и вдруг на лице его появилось отрешенное выражение; он как бы смотрел в глубь своей души. – Я чувствую, что здесь – твое истинное место, ибо, сдается мне, когда-то давно мы служили с тобой одним и тем же алтарям…

   Уже не впервые за время этой странной встречи старик привел ее в замешательство.

   – Я слышала, братья твоей веры отрицают возможность перевоплощения, – осмелилась заметить Кейлин. Однако то, что он сказал, не было выдумкой. Ее душа действительно узнала его. Это ощущение было столь же сильным, как во время ее первой встречи с Эйлан.

   – В Писании сказано, что в это верил сам Учитель, – ответил старый священник, – ибо он говорил о Предтече, которого люди называли Иоанном, что он – перевоплощение Илии. Писание также гласит, что он говорил: молоко для грудных детей, а мясо – для сильных мужей. Среди нас много младенцев. Это новообращенные, и их кормят той пищей, какую нужно давать духовным младенцам, чтобы они, уверовав в то, что земная твердь незыблема, не забывали: жить следует праведно. Тем не менее Учитель говорил, что сей род не исчезнет до пришествия Сына Человеческого; поэтому я здесь, чтобы даже простой люд на исходе мира мог услышать и узнать Истину.

   – Да восторжествует Истина, – тихо промолвила Кейлин.

   – Успеха тебе, сестра, – отозвался старик. – Здесь многие готовы с радостью приветствовать общину благочестивых сестер. – Он повернулся, намереваясь уйти.

   – Дозволено ли мне узнать твое имя, брат мой?

   – Меня называют Иосифом; я родом из Аримафеи, был там торговцем. В нашей общине живут святые женщины, которые лицезрели Учителя во время его земной жизни. Они будут рады тому, что рядом с нами поселились просвещенные женщины.

   Кейлин поклонилась еще раз. Странно, что христиане, чуждающиеся женщин, отнеслись к ней более благожелательно, чем друиды, ее братья по вере. Но это был добрый знак. «Слуга Света…» – отчетливо прозвучало в ее сознании. Эти слова всплыли из неведомых ей затаенных глубин памяти. Старец спускался вниз по тропинке, а руки Кейлин, как бы сами по себе, изогнулись в благоговейном, почтительном жесте, который был древнее, чем цивилизация друидов. Если человек такой души решил посвятить себя христианству, значит, у этой религии все-таки есть будущее.

   Священник скрылся в маленькой церквушке, похожей на пчелиный улей, и только тогда Кейлин заметила, что на губах ее играет улыбка. Теперь она не сомневалась в том, что Великая Богиня благосклонно отнесется к ее работе и что приехала она сюда не зря. Кейлин решила, что приступит к выполнению своей миссии немедленно, с этого самого дня.


   Завтракая в кругу прибывших вместе с ней юных послушниц, Кейлин вдруг подумала, что в их новом доме, в незнакомом краю, где все для них было непривычно и чуждо, она не может продолжить традицию Верховных Жриц Лесной обители – Лианнон, а затем и Эйлан, – которые, за исключением своих ближайших помощниц, мало общались с остальными женщинами. Она приняла первое решение: их не должны обслуживать люди со стороны. Тем самым Кейлин ограничивала контакты женщин со жрецами. Другие решения принимать было легче. Она поручила рослой и сильной молодой послушнице выбрать участок для огорода и сразу же посадить овощи в необходимых количествах. Часть продуктов, конечно, придется приобретать у местных жителей, но Кейлин изначально поставила перед собой цель – всем дать понять, что жрицы не собираются ни в коей мере быть зависимыми от друидов. Они не дадут мужчинам ни малейшего повода возомнить, будто те вправе указывать женщинам, как устраивать свою жизнь в новом святилище.

   Другой девушке – пожалуй, наименее способной по части учения – Кейлин поручила готовить еду и прислуживать за столом, пообещав, что остальные послушницы будут оказывать ей необходимую помощь. В этот же день Кейлин разговаривала с одним из жрецов, и они решили, что дом для женщин должен быть возведен до образования глубокого снежного покрова. Новое жилище будет строиться с тем расчетом, что в перспективе количество жриц и послушниц увеличится в четыре-пять раз. Вежливо, но твердо Кейлин отвергла предложение жреца пережить в выделенном для них домике хотя бы первую зиму.

   Когда Кейлин наконец-то изложила все свои требования, вид у жреца был довольно-таки ошеломленный. Кейлин чувствовала, что впервые в жизни все будет сделано так, как она сказала. Сознавать это было приятно. Очевидно, ей способствует сама Великая Богиня; теперь Владычица сможет в полной мере использовать ее таланты и дарования, что раньше было неосуществимо.

   Жаль, конечно, что с ними не поехала Дида. Она помогла бы Кейлин организовать жизнь девушек, научила бы их петь. С другой стороны, Дида стала бы сеять раздор, а это было бы крайне нежелательно в их нынешнем положении, когда все они вынуждены дни и ночи проводить вместе в своем тесном кругу. Сейчас, по крайней мере, никто не смеет прекословить ей. Кейлин решила, что выберет послушницу, которая владеет искусством пения лучше других девушек, и научит ее играть на арфе, а может быть, даже покажет, как мастерить такие инструменты.

   Вечером Кейлин проводила с послушницами первое занятие. Собрав их вокруг себя, она помогала девушкам запоминать передаваемое изустно учение Великой Богини. Ложась спать после трудного дня, она снова услышала мелодичные песнопения, доносившиеся из отдаленной церквушки. Кейлин даже не ожидала, что в новом краю, куда направила ее Великая Богиня, она будет так счастлива. Заснула жрица под протяжное Kyrie eleison и видела в ночных грезах святилище, где служили девушки, видела священный Холм, на склонах которого раскинулись большие усадьбы и дома. Придет время, и сон ее воплотится в реальность. Может, она и не доживет до того времени, но когда-нибудь все непременно так и будет.

Глава 28

   После Белтейна наступили самые длинные дни в году Скот отогнали на горные пастбища, в полях работали земледельцы. И вновь настала пора отмечать праздник летнего солнцестояния, а Арданос впервые не пришел инструктировать Эйлан перед ритуалом. Она увидела его лишь на самой церемонии; архидруид выглядел совсем немощным. Ей сказали после, что Великая Богиня возвестила о грядущих бедствиях и больших переменах, за которыми последует мирная жизнь. И действительно, земля полнилась тревожными слухами, но откуда ждать опасности – этого не знал никто.

   Эйлан намеревалась навестить архидруида сразу же, как только сама оправится после ритуала, но в это время года в Лесной обители было очень много дел, требовавших ее внимания. Дни текли за днями, а ей так и не удавалось выкроить несколько часов для визита. В самый разгар лета даже служительницы Лесной обители выходили на поля Вернеметона убирать сено. Эйлан руководила работой женщин, которые пряли льняные холсты для жрецов, трудилась у красильных чанов, лично занимаясь изготовлением ткани, из которой будут шить новые платья. Но отсутствие Кейлин ощущалось очень сильно, ибо она лучше всех владела мастерством крашения материи. Эйлан вовсе не обязана была выполнять эту тяжелую работу, но она отвечала за благополучие их небольшой общины, а значит, и трудиться должна вместе со всеми.

   Эйлан с заляпанными синей краской руками колдовала в сарае над красильными чанами. Вдруг дверной проем заслонила чья-то тень. На пороге стоял молодой друид в белом одеянии. Лицо у него раскраснелось, на лбу блестели капли пота. Девушки взволнованно заохали. Сарай находился за пределами священной территории, куда позволялось входить лишь высокопоставленным жрецам, однако служительницы Лесной обители редко встречали здесь мужчин.

   – Мне нужно видеть Верховную Жрицу, – задыхаясь, выпалил молодой друид. – Эйлан здесь? – Все женщины, словно сговорившись, разом посмотрели на Эйлан, а юноша зарделся еще сильнее. Он впервые лицезрел Верховную Жрицу без вуали. Проглотив комок в горле, друид обратился к ней: – Прошу тебя, Владычица… архидруид заболел. Ты должна пойти к нему!


   Эйлан как вкопанная застыла на пороге. Она знала, что Арданос тяжко болен, и все равно была потрясена тем, что видели ее глаза. Услышав сдавленный вздох Миллин, которая пришла вместе с ней, Эйлан жестом приказала ей оставаться возле двери рядом с Хау, а сама присела у постели умирающего старика. Да, часы его были сочтены – это было ясно с первого взгляда. Арданос дышал прерывисто, из груди вырывались клокочущие хрипы; желтовато-бледная кожа туго обтягивала череп. Эйлан с болью вспомнила, как он дежурил у постели умирающей Лианнон. Временами она испытывала к Арданосу жуткую ненависть, но сейчас она желала ему легкой смерти.

   – За обедом с ним случился удар, и в сознание он пришел совсем недавно, – сообщил Гарик, один из старейших жрецов. – Мы послали за Бендейджидом.

   Эйлан, откинув вуаль, взяла руку архидруида в свою ладонь.

   – Арданос, – тихо произнесла она. – Арданос, ты слышишь меня?

   Дряблые веки затрепетали. С минуту архидруид непонимающе смотрел перед собой, затем остановил взгляд на Эйлан.

   – Дида, – прошептал он.

   – Дедушка, неужели даже сейчас ты не узнаешь меня? Дида уехала на юг отбирать новых послушниц для Лесной обители. А я – Эйлан. – Ей было горько и смешно сознавать, что после стольких лет Арданос по-прежнему путает их.

   Взгляд архидруида скользнул по украшениям, которые Эйлан надела, идя к нему. Старик тяжело вздохнул.

   – Значит, это все-таки была ты…

   – Арданос, – решительно заговорила Эйлан, – долг Верховной Жрицы повелевает мне сказать, что ты умираешь. Ты не должен уйти из этой жизни, не назвав своего преемника. Открой нам, архидруид, имя того, к кому перейдет золотой серп после твоей смерти.

   Взгляд Арданоса застыл на лице Эйлан.

   – Великая Богиня, я сделал все, что было… в моих силах, – прошептал он. – Мерлин знает…

   – Но мы тоже должны знать! – воскликнул друид, ухаживавший за старцем. – Кого ты изберешь?

   – Мир! – неожиданно окрепшим голосом произнес Арданос, словно приказывая им замолчать. – Мир… – повторил он на последнем издыхании. В горле у него вновь заклокотало, затем все стихло.

   Первое мгновение никто не смел пошевелиться. Потом Гарик взял руку Арданоса, пытаясь нащупать пульс, подержал ее немного, считая про себя, и отпустил. Рука архидруида безжизненно упала на ложе.

   – Он умер! – словно обвиняя старика, сказал друид.

   – Мне очень жаль, – произнесла Эйлан. – Как вы теперь поступите?

   – Нужно созвать всех членов нашего ордена, – ответил другой друид, сразу же приступая к делу. – Ты можешь идти, госпожа. Твоя миссия здесь окончена. Мы поставим тебя в известность, как только боги помогут нам принять решение, поскольку они не сочли нужным выразить свою волю устами Арданоса.


   Миновало пятнадцатое лето с тех пор, как к власти пришел император Домициан. Погода установилась безветренная, в воздухе висела духота, как бы в преддверии надвигающейся бури, которая, казалось, клокотала где-то у самого горизонта. Гай, проезжая на коне по улицам Девы, не мог избавиться от ощущения, что вот сейчас, сию минуту, загрохочет гром. Однако маялся не он один. Город полнился пронзительными, злобными голосами торговцев; в казармах и в винных лавках не прекращались потасовки; не утихали слухи о бунтах и мятежах. Даже его конь, казалось, поддался всеобщему беспокойству: он то становился на дыбы, то вдруг начинал идти боком.

   «Сентябрьские иды… сентябрьские иды…» – дробью проносилось у него в голове под цокот копыт. С того самого дня, как Мацеллий сообщил ему дату восстания, Гай потерял покой и сон. Отец его полагал, что местные племена поддержат заговорщиков, но Гай не был в этом уверен. В междоусобной борьбе Орлов Римской империи мог быть только один победитель – Вороны. Стоило ли рисковать всеобщим спокойствием – даже ради свержения Домициана?

   «Когда все это закончится, я буду рад посвятить остаток жизни возделыванию своих земель, – думал Гай, потирая глаза. – Быть заговорщиком – не по мне».

   И надо же так случиться, что архидруид, который был своего рода фактором стабильности в стране, решил умереть в самый неподходящий момент. Если бы Гай верил в христианский ад, о котором постоянно твердила Юлия, он, наверное, с досады пожелал бы старику сгореть в преисподней. Одному Митре известно, кого жрецы назначат его преемником, и, даже если новый архидруид будет настроен дружелюбно к римлянам, потребуется немало времени, чтобы достичь с ним такого взаимопонимания, какое сложилось у Арданоса с Мацеллием. Как бы то ни было, известие о смерти архидруида заставило Гая принять важное для него решение. Теперь вопрос об усыновлении Гауэна отошел на второй план. Если в стране вспыхнет мятеж, ему следует прежде всего позаботиться о безопасности сына. Осведомители Мацеллия подтвердили, что Эйлан по-прежнему является Верховной Жрицей. Заручившись письмом от легата, в котором тот от имени Рима выражал соболезнования по поводу кончины Арданоса, Гай направлялся в Лесную обитель.

   Собираясь к Эйлан, римлянин очень тщательно подбирал свой наряд. В конце концов он надел темно-красные штаны из оленьей кожи, желто-оранжевую тунику, вышитую по нижнему краю узором из листьев аканта, и бордовый плащ из неплотной шерсти, скрепленный на груди золотой брошью, – облачение в римском стиле, но с кельтским шиком. Хорошо хоть никто не требовал, чтобы он сел на коня в тоге. Но, повернув скакуна в аллею, ведущую в Лесную обитель, Гай забыл о своем пышном наряде; он почувствовал, что очень волнуется. Буквально перед самым выездом он повыдергивал первые седые волосинки, серебрившие виски. Эйлан долго не видела его – понравится ли он ей в этот раз?

   Гая проводили в сад, где в тенистой беседке он увидел женщину, укутанную в синее покрывало. Рядом стоял придурковатого вида телохранитель, тот самый, который когда-то, много лет назад, во время праздника костров упал в обморок, испугавшись рассвирепевших коров. Он сверлил Гая угрожающим взглядом. Значит, его встречает сама Верховная Жрица, хотя с трудом верилось, что эта женщина с прямым станом и с вуалью на лице и есть Эйлан.

   – Госпожа… – Гай замолчал и, подчиняясь какой-то непреодолимой силе, поклонился. – Я приехал, чтобы от имени командующего легионом, расквартированного в Деве, выразить тебе соболезнования по поводу кончины архидруида, твоего дедушки. Его смерть для всех огромная утрата. Он был… – Гай на мгновение задумался, – необыкновенным человеком.

   – Да, для нас это тяжелая утрата, – ответила Верховная Жрица, и, хотя она произнесла эти слова бесстрастным тоном, у Гая учащенно забилось сердце. Не желаешь ли подкрепиться с дороги?

   Спустя несколько минут девушка в мешковатом платье послушницы поставила перед ним поднос с медовыми пирожками и бутыль с напитком, настоенным на травах и ягодах. Приготовлен он был, очевидно, из воды Священного источника. Гай отпил из чаши, пытаясь придумать, как бы продолжить разговор, и вдруг заметил, что Эйлан дрожит.

   – Эйлан, – тихо промолвил он, – открой свое лицо. Я так давно не видел тебя.

   Она издала короткий смешок.

   – Какая же я дура. Думала, мне удастся сохранить хладнокровие. – Пожав плечами, Верховная Жрица откинула с лица вуаль. В глазах ее стояли слезы:

   Гай заморгал от удивления. Эйлан выглядела не то чтобы старше, но она стала женщиной, и эта новая внешность более полно отражала суть ее натуры; в той девушке, которую знал и помнил Гай, черты будущей женщины не были выражены столь явственно. Несмотря на слезы в глазах, хрупкую шею, которая, казалось, вот-вот поникнет под тяжестью золотого ожерелья, в Эйлан чувствовалась сила. «Но это и понятно, – думал Гай. – За последние годы она стала столь могущественна, как командующий легионом, только в своей вотчине». Неужели она была той Фурией, которая так напугала его когда-то? В его воображении замелькали картины воспоминаний о давнем. Гаю хотелось броситься к ногам Эйлан, объявить во всеуслышание, что он любит ее, но ведь стоит ему сделать одно неверное движение, и этот верзила проткнет его своим копьем.

   – Выслушай меня. Я не знаю, как долго мне дозволено говорить с тобой, – быстро выпалил он. – Скоро начнется война – не в связи со смертью твоего дедушки, нет; в Риме происходят тревожные события. Готовится восстание против императора – большего я не имею права открыть тебе. Мацеллий надеется, что британцы поддержат нас, но трудно сказать, как все обернется. Я должен увезти вас в безопасное место, Эйлан, тебя и мальчика.

   Эйлан устремила на Гая взор своих переливчатых глаз; взгляд у нее стал жестким и холодным.

   – Позволь уточнить, правильно ли я поняла смысл твоих слов. Теперь, когда империю раздирают мятежи и бунты, ты предлагаешь мне защиту Рима. И это после стольких лет! А не кажется ли тебе, что в случае беспорядков здесь я буду в большей безопасности, – она грациозным жестом указала на стены обители и массивную фигуру Хау, – чем ты и твоя семья?

   Гай вспыхнул.

   – А ты уверена, что твой собственный народ не обратит на тебя свой гнев? Ты своими пророчествами сохраняла мир между британцами и Римом, но теперь, когда твоего деда больше нет, как ты думаешь, кого станут винить за свои беды такие люди, как Синрик? Неужели ты не понимаешь, что должна уйти со мной?

   – Должна?.. – Эйлан сверкнула в его сторону горящим взглядом. – А как отреагирует твоя жена на этот замечательный план? Или ты ей надоел за двенадцать лет?

   – Юлия приняла христианскую веру и дала обет воздержания. Согласно римским законам это достаточное основание для развода. Я мог бы жениться на тебе, Эйлан, и мы были бы вместе. Если ты отказываешься стать моей женой, я готов официально усыновить нашего ребенка!

   – Какой ты добренький! – Лицо Эйлан из мертвенно-бледного превратилось вдруг в сплошную пунцовую маску. Она резко поднялась и быстро зашагала по тропинке, подметая юбками гравий. Гай и Хау разом вскочили на ноги – римлянину показалось, что телохранитель Эйлан был ошеломлен не меньше его самого, – и последовали за Верховной Жрицей.

   Они подошли к невысокой живой изгороди. Гай увидел ровную площадку, лежащую между постройками и внешней стеной Лесной обители. Там несколько ребятишек играли в кожаный мяч. Гай сразу приметил одного мальчика, который был у них заводилой. Это был длинноногий подросток, похожий на жеребенка, который еще не стал настоящим конем. Темные вьющиеся волосы выгорели на макушке и приобрели рыжевато-коричневый оттенок. Обернувшись, он что-то крикнул одному из своих друзей. У Гая перехватило дыхание: выражением лица мальчик очень напоминал Мацеллия.

   Эйлан заговорила вновь, но взгляд Гая был прикован к подростку. Сердце у него колотилось так гулко, что, наверное, и в Деве было слышно, но ребенок, увлеченный игрой, ни разу не посмотрел в их сторону.

   – Где ты был, когда я рожала его в той лесной хижине? – Голос Эйлан, тихий, но гневный, звенел в ушах Гая. – И когда боролась за то, чтобы ему позволили жить рядом со мной, и все эти годы, что я тайно наблюдаю за тем, как он растет, не смея признать, что это мой собственный сын? Он не подозревает, что я – его мать, но со мной он в безопасности. А теперь, когда он уже почти мужчина, ты намереваешься отнять его у меня? Ничего не выйдет, Гай Мацеллий Север Силурик! – зловеще прошипела она. – Гауэну нечего делать среди римлян!

   – Эйлан! – прошептал Гай. Все эти годы он думал, что чувства, вспыхнувшие в нем, когда он единственный раз держал на руках своего сына, были лишь иллюзией. Но теперь, глядя на Гауэна, он вновь испытывал ту же жгучую, неистребимую любовь-тоску, от которой внутри у него все трепетало. – Прошу тебя!

   Эйлан повернулась и зашагала к дому.

   – Благодарю тебя, римлянин, за твои соболезнования, – громко и четко произнесла она. – Ты поступил благородно, придя сюда. Да, ты прав, смерть Арданоса для нас великая утрата. Передай легату и своему отцу, что мы высоко чтим их и уважаем.

   Гай заметил, что на него надвигается грозная фигура Хау, и, все еще оглядываясь через плечо, последовал за Эйлан. На долю секунды Гауэн повернулся к нему лицом. Запрокинув голову, он наблюдал за полетом мяча. А потом убежал куда-то в сторону. В сопровождении Хау Гай послушно шел по тропинке к калитке. Ему казалось, будто весь мир погрузился во тьму.

   Эйлан опустила на лицо вуаль, и последнее, что он увидел, покидая сад, – это неясные очертания женской фигуры, исчезающей в дверном проеме. Отпустив поводья, Гай предоставил коню самостоятельно вывезти его на главную дорогу, а сам погрузился в размышления. Почему все так ужасно получилось? Он испытал огромное облегчение, увидев, что внешне Эйлан почти не изменилась. Он хотел сказать, что по-прежнему любит ее. Пожалуй, думал римлянин, она гораздо страшнее, чем Фурия. Эйлан стала такой, какими были императрицы старых времен, какой была Боудикка – женщина, развращенная властью и высокомерием.

   В воображении, заслоняя гневный взгляд Эйлан, всплыло лицо Сенары – девушка, закинув голову, смотрела на него, как во время их последней встречи. Она добрая, целомудренная, как Эйлан в юности, когда они познакомились. Но Эйлан никогда по-настоящему не понимала его, а Сенара, как и он сам, наполовину римлянка, и ее мучают те же внутренние конфликты и противоречия. Гаю казалось, что, завоевав ее, он вновь обретет себя.

   Он еще не повержен. Так или иначе, но он обязательно покорит сердце Сенары и заберет сына – даже если ему придется преодолеть сопротивление всех легионов Рима и воинствующих племен.


   После визита Гая Эйлан проводила дни в уединении. Жрицы думали, что она скорбит по деду, но, хотя смерть Арданоса явилась для нее большим потрясением и грозила немалыми тревогами и заботами, все же Эйлан чувствовала и облегчение. Ее поведение во время встречи с Гаем не имело к этому никакого отношения. Она вовсе не ожидала, что так рассердится на Гая, и была удивлена не меньше него. Эйлан даже не подозревала, как глубоко обижена на Гая за то, что все эти годы он не давал о себе знать. Да, конечно, она сама согласилась, чтобы Гай отказался от нее, но разве нельзя было хоть раз попытаться встретиться с ней! Как смеет он думать, что может вот так, даже не сказав ни слова о любви, вдруг ворваться в ее жизнь и увести ее сына…

   Доводя цепь размышлений до этой точки, Эйлан заставляла свой внутренний голос замолчать, шла погулять или занималась самодисциплиной сознания, как научила ее Кейлин, пытаясь обрести спокойствие духа. Лишь через несколько дней начала она серьезно задумываться о том, что сказал ей Гай. В самом деле, кто теперь получит право инструктировать ее о том, что вещать от имени Великой Богини? Пока, насколько ей было известно, друиды не пришли к единому мнению. Наверняка она знала одно: преемник Арданоса будет назван лишь после праздника Лугнасад, и Эйлан может спокойно готовиться к церемонии.

   Но ко времени праздника Самейн новый владыка уже будет избран, и, если им окажется такой, как ее отец, он потребует, чтобы Великая Богиня призвала народ к войне.

   В Лесную обитель возвратилась Дида. Когда она пришла к Верховной Жрице, Эйлан стала утешать ее, но Дида равнодушно отмахнулась.

   – Арданос – не великая потеря, – грубо отрезала она. – Отец всегда был приспешником Рима. Интересно, кто теперь будет давать указания Оракулу?

   Со времени рождения Гауэна Эйлан в присутствии Диды всегда чувствовала себя стесненно и неловко. И все же ей казалось невероятным, что смерть отца нисколько не опечалила Диду. Сейчас Эйлан мучительно остро ощущала отсутствие Кейлин, которая наверняка помогла бы ей разобраться в происходящем, и с каждым днем она все чаще обращалась в мыслях к своей бывшей наставнице.

   Дида все еще сидела у Верховной Жрицы, когда одна из девушек сообщила, что приехал Синрик. «Вороны слетаются», – угрюмо отметила про себя Эйлан, однако когда Хау ввел Синрика в ее покои, она встретила его радушно, как брата. Он выглядит гораздо старше своих лет, с болью подумала Эйлан, лохматый и щетинистый, как изнуренная скачками по горам лошадь; светлая кожа покрыта рубцами от старых ран.

   – Что привело тебя в наши края? Я думала, что после неудачи с Бригиттой и деметами ты спокойно отсиживаешься где-то на севере.

   – О, я могу появляться и исчезать, как и когда мне заблагорассудится, – ответил Синрик, – даже под носом у самого командующего. Я всегда перехитрю любого римлянина. – В его тоне сквозила какая-то нервная веселость, от которой Эйлан встревожилась.

   – Самый ретивый зверь первым попадается в ловушку охотника, – язвительно пробормотала Дида. Она делала вид, что Синрик ей безразличен, но Эйлан догадывалась, что равнодушие это показное.

   Синрик пожал плечами.

   – Пожалуй, боги более благосклонны ко мне, чем к простым смертным. Я как будто заколдованный. Думаю, мне ничего не стоит наведаться в Лондиний и подергать за бороду наместника.

   – На твоем месте я не стала бы делать этого, – сказала Дида. Синрик расхохотался в ответ.

   – Да я пока и не собираюсь; а вот через месяц-другой – посмотрим. Я не скорблю о смерти Арданоса, и ты не должна печалиться о нем, Эйлан. Слишком уж он любил, чтобы все беспрекословно подчинялись его воле.

   – Верно, – искренне согласилась Эйлан, но кровь застыла в ее жилах, когда она сопоставила слова Синрика с тем, что услышала от Гая.

   – Хорошо, что ты честно признаешь это, – заметил Синрик. – Я вот думаю, сестра, каковы пределы твоей честности?

   – Я, по крайней мере, знаю, чего хочу, – осторожно проговорила Эйлан.

   – Вот как? И чего же ты хочешь, Эйлан?

   – Жить в мире! – «Чтобы сын мой вырос и стал мужчиной», – мрачно продолжила она про себя. Но сказать это Синрику Эйлан не могла. Арданос погубил ее счастье, да и Синрика с Дидой разлучил, но, во всяком случае, в западной части страны вот уже десять лет народы живут в мире.

   Синрик поморщился.

   – Мир… женщинам ничего больше и не нужно, – фыркнул он. – Ты говоришь словами Мацеллия. Порой мне казалось, что и старик Арданос был проводником его воли. Но Арданоса больше нет. И теперь у нас появилась возможность прогнать римлян с нашей земли. Бригитта знает, что от нее требуется. Она ждет своего часа.

   – Я думала, Бригитта устала от войн, – промолвила Эйлан.

   – Вернее сказать, она вдоволь насмотрелась на справедливость и правосудие римлян, – зло отозвался Синрик. – В последнее время появились какие-то непонятные слухи. Если римляне и вправду начнут воевать между собой, не исключено, что нам удастся избавиться от того, что они называют справедливостью. И тогда дом каждого римлянина постигнет та же участь, что и усадьбу Бендейджида!

   – Разве ты забыл, – оборвала его Эйлан, – что не римляне, а варвары из Гибернии и северные дикари сровняли с землей дом моего отца и убили мою мать? А римляне отомстили им за это.

   – Кто, кроме нас самих, может защитить наши дома? – спросил Синрик. – Мы сами решаем, кого наказывать, а кого пощадить. Неужели мы должны быть покорными, как прирученные псы, и позволять римлянам диктовать нам, с нем воевать и где? – Обветренная кожа британца покрылась гневным румянцем.

   – Как бы то ни было, – упрямо настаивала Эйлан, – мир – это добро.

   – Так ты собираешься повторять предательские речи Арданоса? А может, ты говоришь словами Мацеллия или его симпатичного сынули? – с издевкой произнес Синрик.

   Великан-телохранитель беспокойно переминался с ноги на ногу за спиной у британца. Эйлан, мучимая тревожными предчувствиями, почти не обратила на это внимания.

   – Мацеллий, по крайней мере, действует из добрых побуждений, во благо обоих народов.

   – А я, по-твоему, против этого?! – гневно вскричал Синрик, сверкая глазами.

   – Я ничего такого не говорила.

   – Но подразумевала, – бросил он в ответ. – Мне известно, что отпрыск Мацеллия был здесь. Что он тебе сказал? С такой Верховной Жрицей, как ты, похоже, все желания римлян будут исполняться и без их вмешательства. Но мы больше не намерены выслушивать вероломные речи. Архидруидом назначен Бендейджид – это я и пришел сообщить тебе. И перед следующей праздничной церемонией ты получишь совершенно другие указания!

   Дида с пылающим лицом переводила взгляд с Верховной Жрицы на Синрика. Эйлан заставляла себя сохранять хладнокровие, понимая, что Синрик просто пытается как можно больнее задеть ее.

   – Верно, Арданос говорил мне, какие пророчества я должна давать, и истолковывал ответы Оракула. Но когда я в трансе, моими устами говорит Великая Богиня. Я не властна над предсказаниями, Синрик, – спокойно возразила Эйлан.

   – Значит, по-твоему, Великая Богиня желает, чтобы свершалось такое предательство?

   – А почему Она должна быть против этого? – закричала Эйлан. – Она – мать. – «Как и я», – проглотила она готовые вырваться слова и сердито добавила: – Ты не имеешь права так разговаривать со мной!

   – Я – орудие мести Великой Богини, – вспылил Синрик, – и я говорю то, что считаю нужным… и наказываю виновных…

   И прежде чем Эйлан успела понять, что он собирается сделать, Синрик ударил ее по щеке. Она вскрикнула.

   – Как ты смеешь? – завизжала потрясенная Дида.

   – Катубодва свидетельница, мне дано право поступать так со всеми прихвостнями Рима!

   На Синрика надвинулась угрожающая тень. Все еще сверкая глазами, он начал оборачиваться, и в это время на него обрушилась дубинка Хау. Из размозженного черепа фонтаном брызнули кровь и мозги. Дида взвизгнула.

   Какое-то мгновение Синрик покачивался на ногах; на том, что осталось от его лица, застыло удивленное выражение. Наконец безжизненное тело британца рухнуло на пол.

   Дрожащей рукой Эйлан взяла Синрика за кисть, уже понимая, что не нащупает пульс, потому что из раны в голове кровь вытекала лишь слабым ручейком. Затем взглянула на своего телохранителя. При виде крови лицо Хау начало приобретать зеленоватый оттенок.

   – Хау, зачем ты это сделал? Зачем?

   – Госпожа… Он ударил тебя!

   Эйлан понурила голову. Будь ее обидчиком сам Арданос, Хау убил бы и его. Он подчинялся единственному закону – Верховная Жрица неприкосновенна. Однако смерть Синрика нужно было скрыть. Последователей у него не очень много, но они в отчаянном положении. Если приверженцы Синрика решат отомстить за своего предводителя, этот выстроенный ею хрупкий мир рассыплется в прах и, значит, все ее усилия во имя единства и согласия в своем народе были напрасны. Мертвый Синрик может оказаться гораздо опаснее живого.

   Дида, зарыдав, отвернулась. А у Эйлан не было сил плакать.

   – Иди, Хау, – устало выдавила она из себя. – Сообщи о случившемся Миллин и попроси, чтобы она послала кого-нибудь с этим известием к новому архидруиду. – «К моему отцу…» – тупо подумала Эйлан, однако сейчас у нее не было времени размышлять о возможных последствиях происшедшего. – Но больше ни с кем не разговаривай, – наказала она, – и, как только передашь это сообщение, забудь о том, что произошло.

   Эйлан поднялась со стула, внезапно почувствовав себя дряхлой старухой.

   – Дида, пойдем в сад. Ты уже ничем ему не поможешь. – Желая утешить рыдающую женщину, Эйлан подошла к Диде, но та отшатнулась от нее.

   – Так вот как ты награждаешь тех, кто предан нашему народу? Тогда уж прикажи своему дрессированному медведю убить и меня.

   Эйлан вздрогнула.

   – Я попыталась спасти его. Я охотно пожертвовала бы даже своей жизнью…

   – Ну да, как же, сказать это легче всего… – набросилась на нее Дида. – Но ты способна только отбирать у людей жизнь. Ты впитывала мудрость Кейлин, а выжав из нее все соки, отправила из обители. У меня ты украла доброе имя и стала жить себе припеваючи, чистенькая и незапятнанная, как новорожденное дитя. А теперь ты убила человека, единственного, кого я любила! Твоему римлянину повезло, что он вовремя избавился от тебя! Эйлан – святая! Владычица благородная и могущественная! Если бы люди знали, какая ты на самом деле!

   – Никто из нас не держал у твоего горла меч, заставляя дать пожизненный обет, Дида, – устало возразила Эйлан. – Когда стало ясно, что Верховной Жрицей буду я, тебя могли бы отпустить, если бы ты того пожелала; и никто не требовал, чтобы после Эриу ты возвращалась в обитель. Все это я говорила тебе и раньше, но ты, должно быть, пропустила мои слова мимо ушей. – Эйлан старалась говорить спокойно, но обвинения Диды ранили ее гораздо больнее, чем пощечина Синрика.

   – Когда-то я предупреждала тебя: если предашь свой народ, берегись. Так, значит, Синрик был прав, Эйлан? Все эти годы ты служила Риму?

   Эйлан вскинула голову и, дрожа всем телом, пристально посмотрела в лицо Диды, как две капли воды схожее с ее собственным.

   – Клянусь… всеми силами я служила и служу только Великой Богине, – хрипло произнесла она, – и да поразит меня гром небесный, да поглотит меня земная твердь, если я лгу. – Эйлан глубоко вздохнула. – Пока еще я Верховная Жрица Вернеметона. Но ты можешь уехать к Кейлин или нуда тебе заблагорассудится, если считаешь, что рядом со мной ты не в состоянии служить Великой Богине!

   Дида медленно покачала головой. Ее глаза коварно засверкали, что обеспокоило Эйлан гораздо сильнее, чем гневные обвинения жрицы.

   – Я не уйду, – прошипела Дида. – Ни за что на свете. Я хочу собственными глазами видеть, как Великая Богиня покарает тебя!


   Подъехав к лесной хижине, Гай увидел, что Сенара уже ждет его. На фоне темных деревьев ее яркие волосы искрились, как огонь.

   – Ты пришла, – тихо произнес он.

   Сенара обернулась и, хотя она надеялась встретиться с Гаем, все же испуганно вскрикнула:

   – Это ты?!

   – А кто же? – почти не скрывая радости, отозвался Гай. – Я здесь, хотя погода отвратительная. Думаю, собирается дождь, и польет он очень скоро. – Римлянин посмотрел на небо. – Как ты полагаешь, отец Петрос согласится приютить под крышей своего дома двух путников?

   – Мне кажется, новообращенным он с радостью предоставит свой кров. А вот язычникам, скорее всего, откажет, – укоризненным тоном ответила девушка.

   Они вошли в хижину. Внутри стояли несколько полуразвалившихся скамеек и грубо сколоченная койка у стены – вот и вся обстановка в жилище отшельника. Но куда же отправился в этот вечер сам отец Петрос? Начиналась буря: под свирепый свист ветра на землю обрушивались потоки дождя. Гай поморщился, вслушиваясь в раскаты грома.

   – Вот видишь, мы успели вовремя, – сказал он, – Bellissima!

   – Ты не должен так называть меня, – робко запротестовала девушка.

   – Почему же? – стал допытываться Гай, пристально наблюдая за выражением лица Сенары. – Я думал, что правдивость – это одна из христианских добродетелей. И стоики так считают, и даже друиды, как я слышал, утверждают, что правдивость – ценное качество. Значит, ты предпочитаешь, чтобы я лгал?

   – Ты знаешь, что мне трудно состязаться с тобой в красноречии, – сердито ответила Сенара. – Мы пришли сюда, чтобы поговорить о твоей душе.

   – Ах, да. Правда, я не уверен, что у меня есть душа.

   – Я не философ, – продолжала девушка. – Но неужели стоики, о которых ты упоминал, не проявляют интереса к той части человеческого существа, которой люди чувствуют то, что нельзя ни увидеть, ни потрогать?

   – Проявляют. Это и есть та самая часть, которой я чувствую, что ты – самая желанная из всех женщин.

   Гай понимал, что действует слишком торопливо, но разразившаяся гроза, вопреки ожиданию, не разрядила висевшую в воздухе напряженность, а как бы наполнила его новой энергией. После встречи с Эйлан противоречивые мысли и чувства терзали Гая днем и ночью: вспышки гнева сменялись отчаянием. Он готов был увезти ее с собой, выполнить свой долг перед ней, но Эйлан отвергла его. Юлия тоже от него отказалась. Значит, он теперь свободен от каких-либо обязательств перед этими женщинами и имеет право искать утешения там, где сочтет нужным! И он не кривил душой, говоря Сенаре, что она прекрасна. Девушка зарделась и застенчиво промолвила:

   – Так говорить нехорошо.

   – Наоборот. Я говорю искренне и не хочу лицемерить. Разве ты, женщина, видишь иное для себя предназначение?

   Сенару этот вопрос не смутил. Наслушавшись речей христианских проповедников, она знала, что ответить Гаю.

   – В Писании сказано, что цель нашего существования в поклонении Создателю.

   – Значит, Создатель начисто лишен воображения, – заметил Гай. – Я на его месте требовал бы от людей гораздо большего. Глупо всю свою жизнь посвящать поклонению богу.

   – Творения Создателя не смеют обсуждать пути Господни.

   – Почему же? – не унимался Гай.

   – Разве есть занятие более достойное, чем поклонение Господу? – требовательно спросила Сенара, глядя римлянину в глаза. Порозовев от смущения, она стала еще привлекательнее.

   «Конечно, есть – думал Гай, – и я бы с удовольствием занялся этим с тобой». Ему не верилось, что бог – если он действительно существует и является создателем женской красоты – способен осудить мужчин за то, что они поклоняются прекрасному. Но пока еще рано было убеждать в этом Сенару.

   – Расскажи мне о Создателе.

   – Почти каждая религия – за исключением, наверное, религии римлян, которые поклоняются лишь своему императору, а он является носителем зла – зиждется на образе Создателя. Это Он сотворил мир и все сущее, и людей, чтобы они почитали Его.

   – Выражаясь точнее, мы преклоняемся перед гением императора, чтим в нем божественную искру, направляющую его. Для нас он – не просто человек, а символ Империи. Вот почему тех, кто отказывается восхвалять его, подвергают гонениям, как изменников.

   – Наверное, бывают и хорошие императоры, хотя некоторые жрецы не верят в это, – согласилась Сенара. – Но ведь даже ты не станешь отрицать, что Нерон, погубивший стольких христиан на арене амфитеатра, был злым человеком.

   – Насчет Нерона ты права, – сказал Гай, – да и Калигула был не лучше. В Риме многие полагают, что и Домициан в своей гордыне вознесся слишком высоко. А в подобных случаях те, кто посадил человека на императорский трон, имеют полное право сместить его. – «И сместят очень скоро», – поеживаясь, продолжил про себя Гай. Ведь сентябрь уже начался.

   – Ты очень гордишься своим римским происхождением, – заметила девушка. – Я мало что знаю о родных матери и часто спрашиваю себя, как бы я росла в этом мире. Ты родился в Риме?

   Гай широко улыбнулся.

   – Вовсе нет. Я, как и ты, наполовину британец. Моя мать была родом из царской семьи. Она умерла, когда рожала мою сестренку. Я тогда был еще совсем ребенком.

   – Я тебе сочувствую. – Взгляд Сенары внезапно затуманился от слез. Гай раньше и не замечал, что у нее такие синие глаза. – И как же ты потом жил?

   – Я остался с отцом, – отвечал римлянин. – Я его единственный сын, и поэтому он нанял для меня наставников. Я получил хорошее образование, умею читать по-латински и по-гречески. А потом я поступил на службу в легионы. Вот и все.

   – И в твоей жизни не было женщин?

   Гай видел, что девушка пытается побороть в себе чисто мирское любопытство. Это добрый знак, решил он.

   – Будучи еще ребенком, я был помолвлен с Юлией – так устроил отец, – осторожно сказал Гай. Когда-нибудь он расскажет ей и об Эйлан, и об их сыне, но сейчас еще не время. – И как ты, должно быть, догадываешься, моя жена дала обет воздержания. Так что, можно сказать, я – холостяк, – печально заключил он. С улицы донеслись раскаты грома.

   – Конечно, я не должна этого говорить – да и отец Петрос наверняка не одобрит моих слов, – но, по-моему, с ее стороны это неблагородно. Я убеждена, что соблюдение обета целомудрия – великая добродетель, но ведь прежде она поклялась быть тебе хорошей женой…

   – А ты бы тоже дала такой обет, если бы была моей женой?

   Сенара опять покраснела, но ответила с полной серьезностью:

   – Нет. Мудрый Павел писал, что вступившие в брак должны жить в браке, а безбрачным лучше не жениться и не выходить замуж.

   – Ты, наверное, была бы более добросовестной женой, чем Юлия, – ласково проговорил Гай.

   – Я никогда не поступилась бы своим долгом перед тобой.

   – И ты не дала пожизненный обет жрицы Лесной обители? – Сенара по-прежнему не поднимала глаз от пола. Гай придвинулся к ней ближе, чувствуя, как застучала в висках кровь.

   – Нет, – промолвила девушка. – Все жрицы очень хорошо относятся но мне и требуют от меня лишь самой малости, но, чтобы служить их Великой Богине, я должна побороть в себе голос римской крови. И очень скоро мне придется выбирать.

   – Есть и другой выход. – Гай вдыхал сладостный аромат волос девушки, и от этого голос его внезапно стал хриплым, но римлянин старался говорить тихо, чтобы не выдать своего возбуждения. – Юлия, дав обет воздержания, отказалась от своих супружеских прав, а мы заключали брак по римским, а не по христианским законам. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, Сенара – или Валерия, как звала тебя мать. Твой дядя Валерий – хороший человек. Он будет рад, если я заберу тебя отсюда.

   Девушка порывисто вздохнула. Она была похожа на маленькую птичку с пестрым оперением, кружащую над его ладонью. Такой много лет назад, на празднике костров, ему предстала Эйлан. Но Эйлан и Юлия отвергли его. Они превратились в размытые тени, которые вытеснил из его сердца живой образ девушки, стоящей рядом с ним.

   – И если бы такое вдруг стало возможным, – прошептала Сенара, – куда бы мы отправились?

   – В Лондиний или даже в Рим. Грядет пора великих перемен. Большего я сказать не могу, но уверяю, вместе мы с тобой горы свернем, если только ты согласишься на мое предложение!

   Гаю стоило огромных усилий заставить себя не прикоснуться к Сенаре, ибо он почти потерял голову от разрывавших его противоречий и горевшего в нем желания. Но он понимал, что один неверный шаг, и Сенара будет навеки потеряна для него. Девушка подняла к нему свое лицо. Гай смотрел на нее со страстью во взгляде, уже не пытаясь скрыть бушевавший в его душе огонь.

   Она не убежала.

   – Если бы я знала, как поступить, – дрожа всем телом, едва слышно вымолвила Сенара.

   «Отдайся мне, – безмолвно молил Гай. – Помоги мне вырастить сына!» Сенара примет его Гауэна, как родного, в этом римлянин не сомневался. В конце концов именно по этой причине он и добивается ее. Ему не нужна богатая римлянка, которая будет презирать его сына, потому что в мальчике течет британская кровь. Он старается ради Гауэна…

   Теперь наконец-то Гай осмелился нежно обнять девушку. Она не отпрянула. Он почувствовал, как задрожала Сенара от его прикосновения, и, опасаясь, что напугал ее, быстро убрал руки.

   – О, ну что же мне делать? Господи, помоги, – прошептала Сенара, отворачивая лицо. Ее щека легла на ладонь Гая.

   – Мне кажется, – тихо проговорил он ей на ухо, – что это, наверное, твой бог свел нас вместе.

   – Бог свидетель, это истинная правда.

   – Я отправляюсь к твоему дяде и испрошу у него позволения забрать тебя из Лесной обители. Будь готова покинуть святилище, когда я приду за тобой, – сказал Гай. – На исходе следующей луны мы вместе отправимся в Лондиний.

   И опять римлянин с трудом удержался, чтобы не прикоснуться к девушке. И был за то вознагражден. Сенара стыдливо привстала на цыпочки и прошептала.

   – Брат мой, давай скрепим наш союз поцелуем дружбы.

   – Ох, Валерия, не такого поцелуя я жду от тебя, – выдохнул Гай в ее аккуратно уложенные волосы. – Настанет день, и ты узнаешь, что такое настоящий поцелуй.

   Девушка вырвалась из объятий римлянина. Благоразумие – или коварство – подсказало Гаю, что не следует пытаться удержать ее. И это было мудрое решение. В следующую минуту за дверью послышались чьи-то шаги, и в хижину вошел отец Петрос. Сенара, с изумлением отметил Гай, поприветствовала отшельника без тени смущения на лице. Неужели все женщины владеют искусством мгновенно прятать свои чувства? Ему припомнилось, что и Эйлан умела с неимоверной быстротой надеть маску хладнокровия.

   – Возрадуйся, святой отец, – сказала Сенара. – Гай Мацеллий обещал забрать меня из храма друидов. Он найдет для меня новый дом, возможно, даже в самом Риме.

   Отец Петрос бросил на Гая проницательный взгляд. Он был далеко не так наивен, как юная британка.

   – Сенара пыталась доказать мне, добрый отче, почему я должен вступить в твою общину, – объяснил Гай.

   – И ей это удалось? – Священник подозрительно наблюдал за выражением лица римлянина.

   – Надо признать, она владеет даром убеждения, – спокойно ответил Гай.

   Отец Петрос просиял.

   – Я буду счастлив приветствовать тебя, как родного сына, в числе своих прихожан, – с неискренней напыщенностью произнес он. – Ты подашь замечательный пример заблудшим душам твоего класса.

   «Ну как же, – подумал Гай, – римский вельможа с моими связями – неплохой улов для этого охотника за человеческими душами». А еще говорят, христиане служат Богу, не взирая на лица. Но, должно быть, в самой идее христианства заложено и благое начало, раз уж такая девушка, как Сенара, находит в ней утешение.

Глава 29

   – Эйлан! Эйлан! Император умер! – Сенара стремительно влетела в комнату и замерла на месте. К Верховной Жрице Вернеметона полагалось приближаться со степенным почтением.

   Эйлан, улыбнувшись, положила на стоявший рядом маленький столик веретено и предложила девушке сесть. Последнее время общество Сенары было ей как никогда желанно, ведь Кейлин уехала из обители, Миллин опять нездоровилось, а Эйлид была занята с послушницами. Дида вообще не разговаривала с ней после смерти Синрика. Хорошо хоть, что его удалось похоронить без лишнего шума. Ночью за телом пришли двое друидов и унесли его на курган, возвышавшийся на Девичьем Холме. Пусть Синрик погиб не смертью храбрых, зато погребли его, как героя.

   – Мы узнали об этом от крестьянина, который продает нам свежие яйца; сам он привез новость из Девы, – объяснила Сенара с горящими от волнения глазами. – Императора убили неделю назад, как раз перед равноденствием, и весь мир от Каледонии до самой Парфии гудит, как потревоженный улей! Одни говорят, что новым императором изберут какого-то сенатора. Другие считают, что один из легионов облачит в пурпур своего командующего. Но, скорее всего, появится несколько претендентов и разразится гражданская война!

   – А как складывается обстановка в Деве? – спросила Эйлан, как только появилась возможность прервать болтовню Сенары.

   – Солдаты XX легиона крайне обеспокоены, но пока ничего не предпринимают. Командующий устроил для них великий пир; вино и пиво льются рекой. Госпожа, как ты думаешь, что теперь будет?

   Эйлан вздохнула.

   – По-видимому, римский командующий надеется, что легионеры перепьются и тяжелое похмелье отобьет у них всякую охоту чинить беспорядки. – Может, на их счастье, этим все и кончится. Ну а если уж пьяным солдатам вздумается дебоширить, трудно сказать, какими бедами это обернется.

   Сенара, хихикнув, покачала головой.

   – Я говорю про императора. Возможно ли, что сенаторы возьмут власть в свои руки и Рим опять станет республикой?

   Эйлан смерила девушку внимательным взглядом. Почему вдруг эта девочка так обеспокоена событиями в Риме? Конечно, Сенара наполовину римлянка, как и Гай, но ведь прежде она не проявляла особого интереса к жизни народа, к которому принадлежала ее мать.

   – Меня гораздо больше волнует то, что ожидает Британию, – мрачно отозвалась Эйлан. – Не только Синрик считал, что такая ситуация даст прекраснейшую возможность поднять на борьбу племена. И тогда у нас в стране тоже вспыхнет гражданская война!

   «Мой отец, например, стремится к этому», – внутренне содрогаясь, подумала Эйлан. Великая Богиня, как ей поступить, если он обрушится на нее всей властью архидруида и отцовским авторитетом? И опять Эйлан с отчаянием вспомнила Кейлин. Жрица помогла бы ей найти выход.

   Сенара испуганно вытаращила глаза.

   – И что же нам делать?

   – Для тебя уже есть поручение, – задумчиво промолвила Эйлан. – Возьми отрезы нового полотна и отнеси их к друидам. Ты еще не дала обет, и твой приход им не покажется странным. Спроси с невинным видом, слышали ли они эту новость, а потом расскажешь мне, как отреагировали жрецы.

   Сенара понимающе улыбнулась и тут же вскочила на ноги. В следующее мгновение она уже выпорхнула из комнаты. Эйлан оставалось только завидовать ее энергии.

   «И вправду, что мне делать?» – вновь спросила она себя. Может быть, ей все-таки следует согласиться на предложение Гая. С другой стороны, судя по всему, у него сейчас и так проблем хватает. Она вынуждена была повиноваться Арданосу, потому что тому было известно о существовании Гауэна. Эйлан полагала, что со смертью деда она обретет свободу. Но хотя Бендейджид не был посвящен в ее тайну, о Гауэне знала Дида. Долго ли ей ждать того часа, размышляла Эйлан, когда новый архидруид, благодаря ненависти Диды, обретет над ней власть, которой и воспользуется без колебаний и промедления? Если, конечно, он сразу же не убьет ее?

   Эйлан сидела, уткнувшись подбородком в ладони. Последние несколько дней ее постоянно мучили сильные головные боли, и сейчас она чувствовала, что начинается очередной приступ. «Где же выход? Помоги мне, Великая Богиня!»

   Настанет день, когда на этой земле воцарится мир, не будет ни римлян, ни британцев, и тогда все поймут, почему она поступила так, а не иначе, и возможно, простят ее! Эйлан сокрушенно покачала головой; ей не к кому было обратиться за помощью.

   Внезапно дикая боль, словно удар молнии, пронзила висок. И где-то далеко-далеко замаячила мысль: «Но ведь я к тому времени давно уже умру…» И она потеряла сознание.

   Очнувшись, Эйлан увидела, что сидит, навалившись на стол. Сил пошевелиться у нее не было; она чувствовала какую-то странную умиротворенность, и тем не менее инстинкт подсказывал ей: что-то изменилось. Она с самого начала была уверена, что некоторые травы, из которых готовят священный напиток для ритуалов, разжижают кровь и в отдельных случаях способны вызвать помутнение рассудка. Может, именно это с ней и происходит.

   «Когда настанет твой час, – сказала ей однажды Кейлин, – ты это почувствуешь». Мучительно долгая смерть, какой умирала Лианнон, – явление необычное. Старая Латис говорила, что почти все Верховные Жрицы покинули этот мир внезапно. Но все они чувствовали приближение смерти, как теперь догадывалась Эйлан.

   «Неужели это было знамение смерти? – размышляла она. – Но ведь тогда я не смогу исполнить до конца свою миссию».

   «Твоя миссия окончена», – вновь зазвучало в сознании, как это бывало с ней в состоянии экстаза, когда Эйлан слышала голос Великой Богини.

   Но кто же станет новой Верховной Жрицей? Кто будет пророчествовать вместо нее с вершины Девичьего Холма? Она не может бросить все на произвол судьбы, как это сделал Арданос.

   «Это не имеет значения». Эйлан сразу же успокоилась, обрела безмятежность духа. Великая Богиня донесла до нее свои откровения. Теперь все, чему суждено случиться, зависит только от Ее воли – она, Эйлан, ничего не сможет изменить. Если она должна умереть, то смерть будет дарована ей, как прощение, а не наказание за грехи. Кейлин рассуждала верно. Друиды не имеют права повелевать жизнью жриц. Но главное – она всегда служила Владычице верой и правдой и не щадила сил своих, исполняя Ее волю.


   Над болотистыми речушками Страны Лета стелился густой осенний туман и, поднимаясь вверх, окутывал клубами Холм. По утрам Кейлин взбиралась на его вершину, чтобы поразмышлять у каменных глыб. На фоне воздушного серого моря Холм и впрямь казался островом. Но с приближением праздника Самейн жрица все чаще с тревогой вспоминала Эйлан.

   Поначалу Кейлин гнала навязчивые мысли, понимая, что Эйлан должна научиться обходиться без ее советов и поддержки; да и сама она не может из-за этого сосредоточиться на своих обязанностях. Но дни становились короче, а лицо подруги словно поселилось в ее видениях, и Кейлин забеспокоилась не на шутку. Эйлан нуждалась в ее помощи, и отмахиваться от подобных предчувствий было бы непростительной ошибкой.

   Наконец однажды утром она проснулась от того, что у нее в ушах четко звучали слова:

   «Здесь в темноте, под покровом смерти, стоим мы и зовем Тебя, Мать. Мы, сестры, и больше чем сестры…»

   И Кейлин решила, что должна немедленно поехать в Вернеметон. Они с Эйлан связаны нерушимыми клятвами не только как жрицы Священной рощи. Союз их судеб возник еще в древние времена, и с тех пор они вместе переходят из одной жизни в другую.

   Однако в дорогу Кейлин собралась лишь за две недели до праздника Самейн: обустройство нового святилища требовало ее непосредственного участия. Здесь у нее есть одно неоспоримое преимущество, с удовлетворением думала Кейлин, – ни у кого и в мыслях не возникало усомниться в компетентности ее решений, любое ее указание исполнялось тщательно и беспрекословно. Сложилось негласное мнение, что всеми поступками Кейлин, как и деятельностью Эйлан в Вернеметоне, руководит сама Великая Богиня. Это было неудобно только в одном отношении: нужно было позаботиться о том, чтобы кто-то мог достойно заменять ее, пока она будет находиться в Лесной обители.

   До Вернеметона Кейлин рассчитывала добраться быстрее, чем за три дня. Она предпочла бы отправиться в дорогу пешком, облачившись в мужскую одежду, но решила не гневить друидов – в этом году вводить подобное новшество было бы преждевременно. Поэтому Кейлин пришлось смириться с тем, что она должна путешествовать, как всегда, на носилках и при полных регалиях жрицы. Ее сопровождали два молодых жреца, которые благоговели перед ней и прислуживали почтительно, как ухаживают за бабушкой внуки. Ничего удивительного, думала Кейлин, ведь они еще совсем юноши.

   Когда они пересекали извилистые речушки, протекающие у подножия Холма, начался дождь. Кейлин расстроилась, понимая, что это замедлит их продвижение. Положение не из приятных, но поделать все равно ничего нельзя. Дожди лили с самого равноденствия почти непрерывно, словно небеса оплакивали смерть императора. А подчинить себе погоду в Британии не смог бы даже самый искусный маг.

   Через два дня пути они добрались до города Аква Сулис, а с северной стороны от него начинался римский тракт, ведущий в Глев. К удивлению Кейлин, дорога была сильно повреждена. Недавние дожди вымыли на ней огромные углубления; булыжники лежали неровно, всюду зияли большие выбоины. Хорошо, что они едут не в колеснице; да и в телеге, запряженной волом, тоже было бы не сладко трястись по такому тракту.

   Кейлин начала засыпать. Вдруг из чащи леса, примыкающего к дороге, высыпали несколько мужчин и бегом помчались наперерез путникам. Они были грязные, лохматые, в зловонных лохмотьях. «Багауды»[29], – догадалась жрица, сброд, беглые рабы и преступники; от их бесчинств стонали жители чуть ли не всей империи. Кейлин слышала о багаудах, но видела впервые. Должно быть, неспокойная обстановка в провинциях в связи со смертью императора позволила им и здесь покинуть свои убежища.

   – Прочь с дороги! – приказал один из сопровождающих Кейлин. – С нами Великая Жрица.

   – А нам все равно, кто она, – ухмыльнулся один из бандитов. – На что она способна? Швырнуть в нас горящие уголья? Так этот трюк может исполнить любой фокусник на рынке.

   Кейлин поначалу и впрямь пожалела, что на носилках не было очага, но этих парней, похоже, одурачить труднее, чем ирландских варваров. Она выбралась из носилок и обратилась к молодому жрецу:

   – Почему мы остановились?

   Друид все еще кипел от негодования.

   – Эти… эти парни… – начал он.

   Кейлин окинула возмутителей спокойствия холодным взглядом, затем потянулась к маленькому кошельку, который висел у нее на поясе. В этот момент она еще не совсем понимала, вспоминала впоследствии Кейлин, что происходит. Римляне уже много лет не допускали бесчинств и разбоя на дорогах, и поэтому сейчас ей трудно было поверить, что им угрожает реальная опасность.

   Сняв с пояса кошелек, Кейлин произнесла с высокомерной любезностью:

   – Быть милосердными – наш долг перед богами. Вот, возьми, человек, – и она вручила бандиту денарий. Тот мгновение смотрел на монету, потом грубо расхохотался.

   – Мы не нуждаемся в твоей благотворительности, женщина, – сказал он с пугающе преувеличенной учтивостью. – Но для начала ты можешь подарить нам свой кошелек…

   И только тогда Кейлин наконец поняла, что рассчитывают получить от нее эти мерзавцы. Изумление сменилось яростью. Все чувства внезапно обострились. Она ощутила энергию нависших над ней облаков и ответные импульсы в своем собственном теле. В эту минуту Кейлин не сомневалась в том, что сумеет все-таки подчинить своей воле силы природы. Жрица вскинула руки. В глазах потемнело: бандит, почувствовав опасность, ударил ее дубинкой. Сверкнула слепящая молния, грянул гром, небеса обрушились ей на голову, и мир исчез.

   Очнулась Кейлин лишь через несколько часов.


   В последующие дни после первого приступа Эйлан пыталась принять рассудком волю богов. Она не сомневалась в том, что Великая Богиня позаботится о Вернеметоне и ее народе, но боялась за сына. Будь рядом Кейлин, она не испытывала бы страха за Гауэна, но Кейлин возводила новое святилище в далеком краю. Дида – родня ее сыну, но после смерти Синрика не могло быть и речи о том, чтобы доверить ей мальчика. Лия, она знала, жизнь готова отдать за своего питомца, но ведь Лия – всего лишь простая бедная женщина. Куда она пойдет с ребенком? Маири, наверное, не отказалась бы взять мальчика к себе, но у нее в доме Гауэн тоже не будет в безопасности. Бендейджид может прознать о том, кто его родители.

   Если бы она только ведала, сколько ей осталось жить… Но как бы Эйлан ни формулировала вопрос, силы, известившие ее о приближении смерти, упорно отказывались отвечать на него, и, если бы время от времени мучительные головные боли не напоминали ей о случившемся, Эйлан сочла бы, что то знамение было не что иное, как плод ее больного воображения. А сейчас она старалась как можно больше времени проводить с сыном.

   Гауэн только что отправился ужинать, и в покои к Эйлан вошла Сенара, чтобы зажечь лампы. Хау, как обычно, молчаливой тенью возвышался у порога. В течение долгих лет Эйлан считала его стражем не более грозным, чем едва вылупившийся цыпленок, однако он доказал, что умеет защищать. Взглянув на Хау, она вновь вспомнила Синрика, лежащего с пробитой головой, и в душе ее опять заныла незаживающая рана.

   – Ты тоже иди поужинай, – приказала Эйлан. – Сенара побудет со мной до твоего возвращения.

   Девушка с кремнем и огнивом в руках медленно двигалась по комнате, зажигая глиняные светильники; даже здесь, в Лесной обители, это были светильники римской работы. У последней лампы Сенара остановилась, глядя на трепещущий огонек, и Эйлан спросила:

   – Что случилось, дитя мое? Тебе нездоровится?

   – О, Эйлан! – прерывисто всхлипнула Сенара. Эйлан села на одну из скамеек, стоявших в комнате.

   – Иди сюда, дитя мое, – ласково позвала она девушку. Сенара послушно приблизилась; лицо ее было залито слезами. – Почему ты плачешь, любовь моя? Ты ведь знаешь, что можешь без опаски поделиться со мной своими горестями.

   На щеках у Сенары блестели яркие капли.

   – Ты так добра ко мне, ты всегда хорошо относилась ко мне… а я не заслуживаю этого, – проговорила она, беспомощно захлебываясь от рыданий, и упала к ногам Верховной Жрицы.

   – Ну, будет, родная моя, – успокаивала ее Эйлан, – не надо плакать. Я не вынесу твоих слез. Что бы с тобой ни произошло, я уверена, это не так уж страшно. – Иди, сядь рядом со мной.

   Рыдания Сенары немного утихли, но вместо того, чтобы сесть на скамью, она принялась беспокойно вышагивать по комнате. Наконец, давясь слезами, девушка все-таки заговорила:

   – Не знаю, как и сказать тебе об этом. Эйлан вдруг догадалась, что мучает Сенару.

   – Ты пришла сказать мне, – промолвила она, – что не хочешь давать обет жрицы Лесной обители.

   Сенара повернулась к ней лицом; яркие слезинки, отражая огоньки светильника, все еще поблескивали у нее на щеках.

   – Да, – прошептала она, – но это еще не все, и не самое главное. – Эйлан видела, как трудно девушке говорить. – Мне вообще нельзя здесь находиться, я не заслуживаю этого. Ты вышвырнула бы меня отсюда, если бы знала…

   «Это ты-то не заслуживаешь! – подумала Эйлан. – О, если бы только ты знала!» А вслух повторила то, что когда-то сказала ей Кейлин:

   – Возможно, в глазах Великой Богини ни одна из нас не является воистину достойной служить Ей. Так что вытри слезы, дорогая моя, и расскажи, что тебя тревожит.

   Слова Эйлан подействовали на девушку успокаивающе, но она по-прежнему не смела встретиться взглядом с Верховной Жрицей. Эйлан вспомнила, как сама она много лет тому назад тоже вот так стояла перед Лианнон. Но ясно, что эта девочка не могла совершить ничего постыдного. Сенара много общается с христианами, а они еще более ярые сторонники целомудренного образа жизни, чем женщины Вернеметона.

   – Я… я встретила мужчину… и он хочет, чтобы я уехала с ним, – набравшись смелости, выпалила она наконец.

   Эйлан обняла девушку.

   – Ох, бедное дитя, – прошептала она. – Ведь ты свободна и можешь в любое время покинуть нас и выйти замуж, если пожелаешь. Ты ведь была совсем крошкой, когда поселилась у нас. Никто никогда и не говорил, что ты должна стать жрицей. Просто ты очень давно живешь здесь, и многие забыли, как ты к нам попала. Расскажи мне все. Где ты познакомилась с этим мужчиной? Кто он? Я не намерена чинить препятствия, если ты хочешь выйти замуж, но я люблю тебя, как родную дочь, и поэтому должна знать, что ты выбрала достойного человека.

   Сенара изумленно смотрела на Верховную Жрицу, едва ли сознавая, что Эйлан не только не рассердилась, но даже готова предоставить ей свободу.

   – Я встретила его в хижине отца Петроса. Он – римлянин, друг моего дяди Валерия…

   Она внезапно замолчала, услышав на улице мужской голос.

   – Сенара? – переспросила за дверью одна из недавно прибывших в обитель послушниц. – Думаю, она там.

   «Придется напомнить этой девочке о наших правилах, – отметила про себя Эйлан. – Нельзя так просто впускать посетителей, тем более мужчин». Сенара, вспомнив, что в отсутствие Хау она обязана охранять Верховную Жрицу, быстро заняла место стража у двери. Какой-то мужчина переступил порог комнаты, и, как только он прикрыл за собой дверь, Эйлан увидела, что лицо Сенары стало мертвенно-бледным, потом запылало.

   – Это он… – запинаясь, произнесла она. – Он пришел за мной…

   Девушка отступила в сторону, и обманчиво мерцающие огоньки ламп осветили лицо гостя.

   – Гай… – едва слышно выдохнула Эйлан. Не может быть. Это наверняка какое-то кошмарное видение больного воображения. Она зажмурилась, но, когда открыла глаза, мужчина по-прежнему стоял у двери, остолбенело переводя взгляд с нее на Сенару.

   Девушка сделала шаг ему навстречу.

   – Гай! – воскликнула она – Я не ждала тебя так скоро! Ты уже говорил с дядей? Он дал согласие на наш брак?

   Гай дико озирался по сторонам.

   – Глупая, что ты здесь делаешь?

   Эйлан казалось, что пламя светильников запылало у нее в груди. Она медленно поднялась со скамьи.

   – Что ты здесь делаешь? – Она повернулась к Сенаре. – Так значит, Гай Мацеллий Север и есть тот человек, которого ты любишь?

   – Да. А что в этом плохого? – растерялась Сенара. Эйлан вновь перевела взгляд на Гая.

   – Ты сам объяснишь ей, что в этом плохого, – отчеканила она резким тоном. – Расскажи ей всю правду – если ты еще на это способен.

   – Накую правду? – срывающимся голосом воскликнула Сенара. – Я знаю, что он женат на римлянке, которая отказалась исполнять свои супружеские обязанности. Разумеется, прежде чем жениться на мне, он разведется с ней…

   – Конечно, разведется, – промолвила Эйлан пугающе спокойным тоном. – Значит, Гай, ей известно о том, что ты бросаешь своих маленьких дочек. А о нашем с тобой сыне она тоже знает?

   – О вашем сыне? – Сенара в ужасе смотрела то на Гая, то на Эйлан. – Скажи, что это неправда, – с мольбой в голосе обратилась она к римлянину, едва выдавливая из себя слова.

   – Ты ничего не понимаешь, – пробормотал Гай.

   – Не понимаю, – задыхаясь, повторила Сенара. – Я хотела спасти тебя, а ты чуть не погубил меня! Какая же я дура!

   Сенара повернулась к нему спиной. В это время дверь с шумом распахнулась, и в комнату протиснулась массивная фигура Хау с поднятой дубинкой в руках. Однако он понес суровое наказание за то, что убил Синрика, и теперь опасался повторить ошибку.

   – Госпожа, – невнятно проговорил страж, – мне сказали, что сюда вошел мужчина. Я слышал крики. Что прикажешь делать?

   Эйлан взглянула на Гая. Со стороны его присутствие здесь могло бы показаться смешным и нелепым, если бы опасность не была столь реальной. Но, наверное, для гордого римлянина попасть в глупую ситуацию – постыднейшее из наказаний. После долгого размышления Эйлан вскинула руку, приказывая Хау оставаться на месте.

   – Уходи, – яростно произнесла она, обращаясь к Гаю. – Убирайся, или он вышибет тебе мозги. – И, повернувшись к Сенаре, добавила: – Иди с ним, если хочешь, но пока еще в моей власти защитить тебя.

   Сенара мгновение смотрела на Гая, потом бросилась к Эйлан.

   – О нет, – вскричала она, – теперь я ни за что на свете не уйду с ним!

   Эйлан, вздрогнув, прижала девушку к себе и взглянула на римлянина.

   – Убирайся, – глухо проговорила она. – Уходи, или я прикажу Хау разделаться с тобой. – Затем вдруг, потеряв самообладание, закричала: – Убирайся отсюда, или я убью тебя собственными руками!

   Гай не стал спорить. Он молча шагнул из комнаты, и дверн