Загадка в Хайгейте

Джон Диксон Карр



Джон Диксон Карр
Загадка в Хайгейте

   И среди неких незаконченных историй – история мистера Джеймса Филлимора, который, вернувшись в дом за оставленным зонтиком, не появился больше в этом мире…

Загадка Торского моста

   Безусловно, мы на Бейкер-стрит привыкли получать странные телеграммы, но та, о которой пойдет речь, послужила началом дела, необычного даже в практике Шерлока Холмса.

   В тот мрачный, сырой, но не слишком холодный декабрьский день мы с Холмсом встретились на прогулке возле Роджентс-парка, но обсуждали мы тогда некоторые мои личные дела, которыми я не стану обременять читателя. Когда же в четыре часа мы вернулись в нашу уютную гостиную, миссис Хадсон вместе с чаем подала телеграмму. Она была адресована Холмсу и гласила следующее:

   «Вы можете вообразить мужчину, обожающего зонтик? Все мужья иррациональны. Подозреваю махинации бриллиантами. Буду вечернему чаю. Миссис Глория Кэбплеже»[1].

   Я порадовался тому, что в глубоко сидящих глазах Шерлока Холмса вспыхнул интерес.

   – Что это такое, что это такое? – приговаривал он, с необычайным для него аппетитом атакуя горячие лепешки с маслом и джем. – Почтовое отделение Хайгейта, район не слишком фешенебельный, отправлено в три семнадцать… Взгляните повнимательнее, Уотсон!

   К этому времени (если быть точным, то к концу декабря 1896 года) я не жил уже на Бейкер-стрит, но в тот момент приехал на несколько дней, чтобы навестить старого друга. В моих записных книжках за этот год отмечено несколько сложных дел. Из них я записал полностью лишь один случай – дело миссис Рондер, квартирантки под вуалью; но и в том деле мой друг не мог полностью реализовать свои колоссальные способности. Потому Холмс был в мрачном настроении и отчаянии. И когда я смотрел на его осунувшееся лицо, освещенное настольной лампой, я не мог не упрекать себя. Ну зачем я совался к нему со своими проблемами, когда мощному интеллекту моего друга требуются сложные, запутанные загадки?

   – Возможно, конечно, – продолжал Холмс, вновь хватая телеграмму и перечитывая ее, – что в Лондоне существуют две женщины с таким странным и даже поразительным именем, как Глория Кэбплеже. Но я в этом сомневаюсь.

   – Так вы знакомы с этой леди?

   – Нет-нет, я никогда ее не видел. Но догадываюсь, что она должна быть владелицей салона красоты, которая… ну, а вы-то что можете извлечь из этой телеграммы?

   – Ну, прежде всего здесь наблюдается некоторая эксцентричность, так интересующая вас обычно. «Вы можете вообразить мужчину, обожающего зонтик?..» Но в общем тут есть сложности.

   – Верно, Уотсон. Кстати, любая женщина, как бы экстравагантна ни была она по большому счету, всегда экономит на мелочах. Миссис Кэбплеже проявила свою бережливость, не проставив в телеграмме предлоги «с» и «к»… и вообще текст довольно туманен.

   – Да, вы правы.

   – Значит ли все это, что какой-то определенный человек обожает вполне определенный зонтик? Или речь идет о каком-то воображаемом человеке – возможно, англичанине, – который испытывает желание отбивать поклоны перед зонтом, как перед первобытным божком, и защищать его от внешнего мира? Ну ладно, так что же мы можем вывести из этой телеграммы?

   – Вывести? Из телеграммы?

   – Разумеется.

   Я с удовольствием рассмеялся, забыв на время и о своем ревматизме, и о своих годах.

   – Холмс, но мы не можем сделать каких-то определенных выводов! Мы можем лишь угадывать!

   – Фу ты, сколько раз я должен повторять вам, что я никогда не угадываю? Гадание – привычка крайне вредная, разрушающая логические способности мозга.

   – Ну, если мне будет позволено использовать вашу собственную несколько нравоучительную манеру выражаться, то я скажу, что ничто не дает так мало данных для мыслителя, как телеграмма, поскольку она слишком кратка и безлична.

   – Боюсь, вы ошибаетесь, утверждая подобное.

   – Черт побери, Холмс!..

   – Ну, давайте рассмотрим… Когда человек пишет письмо на дюжине страниц, он может скрыть свою истинную натуру в облаке слов. А когда его принуждают выражаться кратко и сжато, я вижу его насквозь. Вы можете наблюдать это на примере общественных деятелей…

   – Но это женщина!

   – Да, Уотсон, это, без сомнения, меняет дело. Но позвольте же мне выслушать ваше мнение! Вперед! Используйте свой естественный здравый смысл.

   Это был откровенный вызов, и я, льстя себя надеждой, что в прошлом не был так уж бесполезен для Холмса, выполнил его просьбу.

   – Ну, – сказал я, – миссис Кэбплеже наверняка не слишком деликатная особа, поскольку она назначает вам свидание так, словно считает ваше время своим собственным.

   – Великолепно, Уотсон! С годами вы изрядно усовершенствовались. А что еще?

   На меня снизошло вдохновение.

   – Холмс, по-моему, слово «миссис» в столь сжатом тексте абсолютно не нужно! Я в этом уверен.

   – Еще лучше, мой дорогой друг! – воскликнул Холмс, откладывая в сторону салфетку и бесшумно аплодируя. – Буду рад услышать дальнейшие рассуждения.

   – Миссис Глория Кэбплеже, Холмс, – новобрачная. И она настолько гордится своим новым именем, что настаивает на определении «миссис» даже в самой короткой записке. Что может быть более естественным? Особенно если мы представим счастливую и, возможно, прекрасную юную леди…

   – Да-да. Но, Уотсон, будьте так любезны, оставьте в стороне литературные изыски и перейдите к делу.

   – Боже правый, но я уверен в этом! – воскликнул я. – И это подтверждает мой первый скромный вывод. Бедная девочка невнимательна к другим, скажем так, просто потому, что избалована любящим молодым супругом.

   Но мой друг покачал головой.

   – Думаю, все обстоит не совсем так, Уотсон, Если бы эта дама испытывала непомерную гордость от того, что вышла замуж, она бы подписывалась «миссис Генри Кэбплеже», или «миссис Джордж Кэбплеже», или как уж там зовут ее супруга… Но вы правы по меньшей мере в одном отношении. В слове «миссис» есть нечто странное, даже тревожащее. Она слишком настойчива в этом.

   – Но, мой дорогой друг!..

   Внезапно Холмс встал и направился к своему любимому креслу. В гостиной горели газовые лампы, и веселый, яркий свет подчеркивал мрачную тьму за окнами и унылый звук непрестанно моросящего дождя.

   Но Холмс не стал усаживаться в кресло. Глубоко задумавшись, хмуря брови, он протянул руку к левому углу каминной полки. Искреннее волнение охватило меня, когда Холмс прикоснулся к своей скрипке, старому и любимому Страдивари, до которого мой друг, пребывая в дурном настроении и унынии, не дотрагивался, как он говорил, уже несколько недель.

   Блики света вспыхнули на атласной древесине, когда Холмс поднес скрипку к подбородку и взмахнул смычком. Но тут же мой друг заколебался. Опустив инструмент и смычок, он издал нечто вроде рычания.

   – Нет, мне не хватает данных, – сказал он, – а теоретизировать без фактов – слишком грубая ошибка.

   – Ну, по крайней мере, – сказал я, – приятно думать, что я извлек из телеграммы все, что возможно.

   – Телеграмма? – произнес Холмс таким тоном, словно никогда в жизни не слышал такого слова.

   – Да. Или я что-то выпустил из виду?

   – Ах, Уотсон, боюсь, что почти все ваши выводы неверны. Женщина, отправившая телеграмму, замужем уже много лет, и она далеко не молода. По происхождению она шотландка или американка, хорошо образованна и прекрасно воспитана, но брак ее неудачен и у нее чересчур властный характер. С другой стороны, возможно, что она обладает весьма интересной внешностью.

   Лишь несколько мгновений назад я надеялся, что вот-вот к Шерлоку Холмсу вернется такое настроение – боевое и энергичное и что в его глазах вспыхнет прежний задиристый огонь. Но тут… ярко расписанные фарфоровые тарелки подскочили на снежно-белой скатерти, когда я грохнул по столу кулаком.

   – Холмс, на этот раз вы зашли чересчур далеко в ваших шутках!

   – О, дорогой Уотсон, я прошу меня извинить! Я и понятия не имел, что вы отнеслись к делу с такой серь…

   – Стыдитесь! Конечно, считается, что в Хэмпстеде и Хайгейте могут жить лишь крайне вульгарные люди, и даже сами эти названия произносятся обычно весьма презрительным тоном! Но вы! Вы смеетесь над несчастной необразованной бедняжкой, возможно находящейся в отчаянном положении!

   – Ну, это вряд ли, Уотсон. Конечно, необразованная женщина может попытаться написать слово «иррациональный», но вряд ли ей удастся обойтись при этом без нескольких ошибок. Ну а поскольку она сообщает нам, что подозревает махинации с бриллиантами, то вряд ли можно предположить, что она живет в тяжкой нищете.

   – Но вы утверждаете, что она замужем много лет? И неудачно?

   – Наш век – век благопристойности, Уотсон, и должен сказать, мне это нравится.

   – Что вы подразумеваете под этим?

   – Лишь женщина, пробывшая замужем много лет и, следовательно, далеко не молодая, может с такой свободой написать в телеграмме – под взглядом почтового клерка – о своей уверенности в иррациональности всех мужей. Вас интересует, как возникла мысль о несчастливом браке и властном характере? Это вторичный вывод: поскольку обвинение в иррациональности явно относится к ее собственному мужу, этот брак должен быть весьма неудачным…

   – Но ее происхождение?!

   – Прошу вас, перечитайте еще раз телеграмму. Только шотландцы или американцы могут сказать «буду», тогда как англичанин, будь он образованным или не слишком, скажет все-таки «приеду» или «зайду». Вы что-то спросили?

   – Я… я… минуточку! Но вы заявляете, и не предполагая, а утверждая, что женщина должна быть хороша собой!

   – Ах, но я сказал, что это лишь возможно. И это предположение следует отнюдь не из телеграммы.

   – А откуда?

   – Ну, вспомните, разве я не говорил вам, что уверен – она держит салон красоты? А подобные дамы крайне редко обладают непривлекательной внешностью, поскольку тогда им просто не удастся рекламировать свою работу. Но, если я не ошибаюсь, наша клиентка уже прибыла.

   Холмс еще не закончил фразу, когда мы услышали громкий и решительный звонок у входной двери. Затем нашей гостье пришлось подождать, пока ее впустят и проводят в гостиную. Шерлок Холмс, отложив скрипку и смычок, терпеливо смотрел на дверь, ожидая появления миссис Глории Кэбплеже.

   Она оказалась и в самом деле хороша собой – высокая, величавая, с почти королевской осанкой, – но, возможно, излишне надменная; у нее были очень пышные черные волосы и холодные голубые глаза. Поверх дорогого платья из темно-синего бархата на ней была соболья шубка, а на голове красовалась бежевая шляпа, украшенная большой белой птицей.

   Отмахнувшись от моей попытки помочь ей снять шубку, дама, пока Холмс учтиво представлялся ей и представлял меня, обшарила взглядом гостиную и, похоже, составила не слишком благоприятное мнение о нашем скромном убежище, с потертой медвежьей шкурой, изображающей собой коврик перед камином, и с запятнанным кислотами химическим столом. Но все же она согласилась сесть в предложенное ей мое любимое кресло, а усевшись, вдруг нервно стиснула руки в белых перчатках.

   – Вот что, мистер Холмс, – произнесла она вежливо, но твердо и энергично. – Прежде чем я рискну доверить вам свои проблемы, я должна выяснить, какой гонорар вы берете за свои профессиональные услуги.

   После короткой паузы мой друг ответил:

   – Мой гонорар никогда не меняется, исключая те случаи, когда я отказываюсь от него совсем.

   – Ах, мистер Холмс, я боюсь, что вы рассчитывали воспользоваться слабостями несчастной женщины. Однако вам это не удастся.

   – В самом деле, мадам?

   – Да, сэр. Но прежде чем я найму вас как, простите, профессионального шпиона и доверюсь вам, я, чтобы не подвергнуться риску изрядно переплатить, должна все же еще раз повторить вопрос о гонораре.

   Шерлок Холмс встал.

   – Боюсь, миссис Кэбплеже, – улыбаясь, сказал он, – что те ничтожные таланты, которыми я обладаю, вряд ли окажутся полезными в решении вашей проблемы, и я сожалею, что вы обеспокоили себя этим визитом. Всего хорошего, мадам. Уотсон, вы не будете так добры проводить нашу гостью вниз?

   – Стоп! – воскликнула миссис Кэбплеже, закусив губу.

   Холмс пожал плечами и вновь погрузился в кресло.

   – Вы жестко ведете дело, мистер Холмс. Но я бы не пожалела десяти шиллингов, а то и гинеи, чтобы узнать, с чего это вдруг мой муж принялся лелеять, обожать и обожествлять дрянной обшарпанный зонтик и почему не расстается с ним ни на минуту, даже ночью!

   Какие бы чувства ни испытывал Холмс по отношению к нашей посетительнице, они исчезли перед лицом любопытной загадки.

   – А, так ваш муж в буквальном смысле обожает свой зонт?

   – Разве я этого не сказала?

   – Без сомнения, зонт должен представлять либо материальную ценность, либо он как-то связан с чувствами вашего мужа.

   – Чушь и ерунда! Он купил этот зонт при мне, два с половиной года назад. Он заплатил семь шиллингов и шесть пенсов в лавке на Тоттенхем-корт-роуд.

   – Ну, возможно, это как-то связано с характером…

   Миссис Глория Кэбплеже хитро и расчетливо взглянула на Холмса.

   – Нет, мистер Холмс. Мой муж – человек эгоистичный, жестокий и бездушный. Видите ли, моим прадедом по материнской линии был Мак-Ри из Абердиншира, так что я разбираюсь в мужчинах и умею с ними обращаться. Мистер Кэбплеже из тех, кто и пальцем не шевельнет без достаточных оснований, к тому же он порочен.

   Холмс серьезно взглянул на нее.

   – Жесток? Порочен? Это очень серьезные обвинения. Он плохо обращается с вами?

   Наша гостья надменно вздернула брови.

   – Нет, но я не сомневаюсь, что ему бы этого хотелось. Джеймс – невероятно сильное животное, хотя вес у него средний, а уж фигура – просто жердь. Тьфу, это все мужское тщеславие! У него совершенно неприметные черты лица, но зато он чрезмерно гордится своими очень пышными, очень блестящими каштановыми усами – они похожи на подкову! Он их отращивал годами, так что это второй предмет после зонта…

   – Зонт! – пробормотал Холмс – Зонт! Простите, мадам, что перебил вас, но мне бы хотелось узнать чуть больше о характере вашего мужа.

   – Они делают его похожим на полицейского констебля.

   – Простите?..

   – Это я об усах.

   – Но… ваш муж любит выпить? Интересуется другими женщинами? Играет? Ограничивает вас в деньгах? Как, ничего подобного?

   – Я полагаю, сэр, – надменно произнесла миссис Кэбплеже, – что вам хотелось бы знать лишь то, что относится к делу? А уж объяснять факты – ваша задача. Я хочу услышать разъяснения. И скажу вам, удовлетворят ли они меня. Но было бы куда более прилично с вашей стороны, если бы вы позволили мне просто изложить эти самые факты.

   Холмс поджал губы.

   – Прошу вас!

   – Мой муж – старший партнер фирмы «Кэбплеже и Браун», это торговля алмазами на Хэттон-гарден. За все пятнадцать лет нашего брака – ух!.. пятнадцать!.. – мы редко разлучались больше чем на две недели, если не считать последнего и весьма неприятного случая.

   – Последний случай?..

   – Да, сэр. Лишь вчера днем Джеймс вернулся домой из почти шестимесячной деловой поездки в Амстердам и Париж, и он все так же носится со своим зонтом, как и до отъезда. Впрочем, сейчас он еще сильнее обожает зонт, чем весь тот год, как он этим занимается.

   Шерлок Холмс, сидевший расслабленно, вытянув ноги и сложив вместе кончики пальцев, слегка шевельнулся.

   – Весь год, мадам? – требовательно спросил он. – Но мгновение назад вы заметили, что прошло уже два с половиной года с тех пор, как мистер Кэбплеже купил этот зонт. Должен ли я понять это так, что его… его обожание зонта началось лишь год назад?

   – Вы должны понимать это именно так.

   – В таком случае это наводит на размышления. Это наводит на серьезные размышления! – Мой друг задумался. – Но из-за чего? Мы… да-да, Уотсон? В чем дело? Вы, кажется, проявляете нетерпение.

   Я не слишком часто отваживался высказывать свои собственные предположения без просьбы Шерлока Холмса, но тут я просто не в состоянии был утерпеть.

   – Холмс, – воскликнул я, – в самом ли деле проблема так сложна? Имеется зонт, у него есть изогнутая ручка, и не исключено, что она довольно толстая. А в пустой ручке или, может быть, в какой-то другой части зонтика было бы совсем нетрудно спрятать бриллианты или какие-то иные ценности.

   Наша гостья едва удостоила меня взглядом.

   – Неужели вы воображаете, что я настолько глупа, что явилась бы к вам, мистер Холмс, будь ответ столь очевиден?

   – Вы уверены, что подобное объяснение не подходит? – быстро спросил Холмс.

   – Совершенно уверена. Я достаточно остроумна, мистер Холмс, – заявила леди, чей профиль, надо заметить, тоже был более чем острым. – Я весьма остроумна. Позвольте проиллюстрировать. Много лет я руководила салоном красоты мадам Дюбарри на Бонд-стрит. Почему, как вы думаете, я решилась принять такое нелепое имя, как Кэбплеже, которое вызывает приступ веселья у любого дурака?

   – И почему же, мадам?

   – Клиенты – или возможные клиенты, – конечно, таращат глаза, слыша подобное, но… они не забудут такую фамилию!

   – Да-да, припоминаю, я как-то видел вывеску… Но вы говорили о зонте?

   – Около восьми месяцев назад как-то ночью, когда муж крепко спал, я потихоньку вошла в его спальню, взяла зонтик из-под его кровати и снесла его вниз, к мастеру.

   – К мастеру?

   – Да, это был один неотесанный малый с фабрики зонтов, которого я специально для этого вызвала к нам, в Хайгейт, в Хэппинес-вилл. Этот тип разобрал и снова собрал зонтик так искусно, что моему мужу и в голову не пришло, что кто-то исследовал его игрушку. Внутри ничего не было, нет и не может быть. Это просто драный зонт, и все.

   – Тем не менее, мадам, он может придавать такое большое значение зонту просто из-за того, что, как это бывает с иными людьми, считает его чем-то вроде счастливого амулета.

   – Напротив, мистер Холмс, мой муж ненавидит его! Я не раз слышала от Джеймса: «Миссис Кэбплеже, этот зонтик меня убьет… но я не должен оставлять его!»

   – Хм-м… И он никогда ничего не объяснял?

   – Нет. И не предполагайте, что он держит зонт в качестве счастливого талисмана, это не так. Потому что иначе он не вопил бы от страха, забыв зонт хоть на несколько мгновений дома или в конторе. Если вы не совсем глупы, мистер Холмс, вы уже составили какое-то мнение… Но я вижу, что дело вам не по силам.

   Холмс побледнел от злости и обиды.

   – Это весьма милая небольшая задачка, – сказал он. – Но в то же время не вижу, что я мог бы предпринять. До сих пор я не слышал ничего, что указывало бы на то, что ваш муж – преступник или хотя бы просто порочный человек.

   – Так, значит, осмелюсь возразить, преступление тут ни при чем, если он вчера украл из сейфа большое количество бриллиантов, принадлежащих ему совместно с деловым партнером, мистером Мортимером Брауном?

   Холмс поднял брови.

   – Хм. Это уже интереснее.

   – О да! – холодно произнесла наша гостья. – Вчера, перед тем как вернуться домой, мой муж зашел в свою контору. А позже к нам пришла телеграмма на имя мужа, от мистера Мортимера Брауна. Там было вот что: «Забирали ли вы из нашего сейфа двадцать шесть алмазов из коул-дермингемской партии?»

   – Хм. Так ваш муж показал вам телеграмму?

   – Нет. Я просто использовала свое право и вскрыла ее.

   – Но вы расспросили мужа о ее содержании?

   – Естественно, нет, я предпочитаю выждать благоприятный момент. А вчера поздно ночью, не подозревая, что я слежу за ним, муж спустился вниз в ноч… спустился вниз и долго с кем-то шептался в тумане, с каким-то человеком, стоявшим прямо под окном первого этажа. Я расслышала совсем немного. «Будьте у ворот до половины девятого утра в четверг, – говорил муж. – Не подведите меня!»

   – Как вы думаете, что это означает?

   – Ну, разумеется, у ворот нашего дома! Муж всегда отправляется в контору ровно в 8.30. И – четверг, мистер Холмс: это ведь завтрашнее утро! Какое бы преступление ни замышлял этот негодяй, оно должно осуществиться завтра. Но вы обязаны появиться там и вмешаться.

   Длинные, тонкие пальцы Холмса потянулись к каминной полке, словно мой друг решил взять трубку, но тут же Холмс отвел руку.

   – Завтра в 8.30 едва ли будет светло, миссис Кэбплеже.

   – Ну, вас это не должно заботить. Вам платят за работу в любую погоду. Но я требую, чтобы вы были там вовремя и в трезвом виде.

   – Но, мадам!..

   – Боюсь, я не могу уделить вам еще хоть минуту. Если же ваш гонорар окажется слишком большим, просто превысит разумную сумму, – я не стану платить. Всего хорошего, сэр. Всего хорошего!

   И дверь закрылась за нашей гостьей.

   – Знаете, Уотсон, – заметил Холмс, от злости залившись румянцем, – если бы я не нуждался в подобной загадке, если бы я не нуждался в ней так остро…

   Хотя Холмс не закончил фразу, я прекрасно понял и разделил его чувства.

   – Холмс, эта леди не может быть шотландкой! Более того, хотя мне и не слишком приятно говорить об этом, но я бы поставил половину годового заработка за то, что она вообще не имеет родственных отношений с Мак-Ри!

   – Вы, кажется, немного разгорячились, Уотсон, вам обидно за землю ваших предков. Но я не порицаю вас. Зато рассказы о таких особах, как миссис Кэбплеже, всегда звучат очень забавно. Однако что нам делать с тайной зонтика?

   Подойдя к окну, я успел заметить, как белая птица на шляпе нашей гостьи исчезла в извозчичьей карете. Омнибус шоколадного цвета, курсирующий между Бейкер-стрит и Ватерлоо, прогрохотал мимо дома в густеющих сумерках. Пассажиры, занявшие все двенадцать мест наверху, раскрыли зонты, защищаясь от пронизывающего холодного дождя. Не видя внизу ничего, кроме сплошного леса зонтов, я в отчаянии отвернулся от окна.

   – Холмс, что же вы будете делать?

   – Ну, час несколько поздний для того, чтобы продолжить расследование в самом Хэттон-гардене. Мистеру Джеймсу Кэбплеже, вместе с его глянцевитыми усами и высокочтимым зонтиком, придется подождать до утра.

   В общем, утром, не ожидая ничего невероятного, я отправился с Холмсом в Хэппинес-вилл – Хэттон-гарден, в Хайгейте, – и до места мы добрались еще до половины девятого.

   Когда мы завтракали при свете газовой лампы, снаружи царила кромешная тьма. Но дождь утих, и небо покрывали легкие прозрачные облака. А к тому моменту, как экипаж доставил нас к дому мистера и миссис Кэбплеже, уже начало едва заметно светать и мы вполне могли различать окружающее.

   Дом был довольно большим. Он отстоял от дороги ярдов на тридцать, и его окружала каменная стена в половину человеческого роста. Дом был выстроен в готическом стиле, его украшали фальшивые бойницы и даже башенка. Парадная дверь скрывалась в отделанном панелями углублении, снаружи оформленном готической аркой. Но, хотя вход в дом скрывался в темноте, на верхнем этаже два окна сияли желтым светом.

   Шерлок Холмс, в шотландском плаще и дорожной кепке с наушниками, нетерпеливо огляделся по сторонам.

   – Ха! – воскликнул он, кладя ладонь на доходящую ему до пояса стену, тянущуюся вдоль дороги. – Полуокружный подъездной путь, как я вижу, и ведет он вон к тем воротам. – И Холмс указал в сторону въезда. – Дорога подходит к парадной двери, и еще есть дорожка к служебному входу… а потом дорога через вторые ворота снова выходит на улицу… вон те ворота, позади нас. Ба, гляньте-ка туда!

   – Что-то не в порядке?

   – Смотрите туда, Уотсон! Туда, где дальние ворота в стене! Разве это не инспектор Лестрейд? Боже, это и в самом деле Лестрейд!

   Жилистый маленький человечек, напоминающий бульдога, в твердой шляпе и клетчатом пальто, уже спешил к нам по тротуару. Позади него я заметил шлемы по меньшей мере двух констеблей, выглядящих совершенно как двойняшки в голубых формах, обтягивающих мощные тела.

   – Только не говорите мне, Лестрейд, – воскликнул Холмс, – что миссис Кэбплеже нанесла визит в Скотленд-Ярд!

   – Если она пришла туда, мистер Холмс, она избрала верный путь, – самодовольно заявил Лестрейд. – Привет, доктор Уотсон! Я, должно быть, знаком с вами уже больше пятнадцати лет, так? Но мистер Холмс по-прежнему теоретик, а я по-прежнему человек действия!

   – Разумеется, Лестрейд, – сказал Холмс. – Но леди должна была рассказать вам ту же самую историю, что и нам. Когда она навестила вас?

   – Вчера утром. Мы в Скотленд-Ярде действуем быстро. И остаток дня мы потратили на изучение личности этого мистера Джеймса Кэбплеже.

   – В самом деле? И что вам удалось узнать?

   Лестрейд поморгал и подозрительно уставился на нас.

   – Ну, похоже, о нем все отзываются самым лучшим образом, и он многим нравится. В нерабочее время он очень много читает, совсем как книжный червь, а его женушке это не нравится. Но еще говорят, что он отличный актер и большой шутник.

   – Да, я догадывался, что он любит пошутить.

   – Так вы с ним встречались, мистер Холмс?

   – Нет, но я встречался с его женой.

   – Ну, а я с ним повидался вчера вечером. Нанес визит, чтобы присмотреться. О, под приличным предлогом! Ничего такого, что могло бы его насторожить!

   – О, разумеется! – с тяжелым вздохом согласился Холмс. – Скажите, Лестрейд: вам случайно не говорили, что этот джентльмен пользуется репутацией безупречно честного человека?

   – Да, говорили, но из-за этого все становится еще подозрительнее, – сказал Лестрейд, хитро сощурив глаза. – Бога ради, мистер Холмс! Я вынужден, конечно, признать, что мне не слишком нравится его супруга, но у нее умная голова на плечах. Черт побери! Да я защелкну на нем наручники прежде, чем вы успеете выкурить трубку!

   – Мой дорогой Лестрейд! А за какое преступление вы собираетесь защелкивать на нем наручники?

   – Ну, потому что… стоп! – воскликнул вдруг Лестрейд. – Эй! Вы, там! Стоять на месте!

   Мы с Холмсом, идя навстречу Лестрейду, очутились ровно на полпути между двумя воротами в низкой стене, окружающей дом. И теперь Лестрейд стремительно бросился мимо нас – к тем воротам, у которых мы стояли в самом начале, когда только подошли к дому. Там, словно чьим-то колдовством вызванный из сырого утреннего мрака, появился вдруг осанистый краснолицый джентльмен, в сером цилиндре и изысканном сером пальто; вид у джентльмена был сильно встревоженный.

   – Я должен потребовать у вас, сэр, – заговорил Лестрейд уже куда более сдержанно, поскольку рассмотрел дорогую одежду незнакомца, – чтобы вы сообщили ваше имя и род ваших занятий.

   Дородный джентльмен, совсем разнервничавшись, откашлялся.

   – Разумеется, – сказал он. – Меня зовут Гарольд Мортимер Браун, и я партнер мистера Кэбплеже в фирме «Кэбплеже и Браун». Я отпустил экипаж минуту назад в нескольких ярдах отсюда. Я… э-э… я живу в южной части Лондона.

   – Вы живете в южном Лондоне, – заметил Ле-стрейд, – и вы проделали такой длинный путь, приехав к этому дому… зачем?

   – Дорогой мистер Браун, – внезапно вмешался Холмс, и голос его звучал так мягко и учтиво, что краснолицый джентльмен заметно успокоился, – вы должны извинить некоторую импульсивность моего старого друга инспектора Лестрейда из Скотленд-Ярда. Меня зовут Шерлок Холмс, и я был бы весьма обязан вам, если бы вы оказали мне любезность и ответили всего на один вопрос. В самом ли деле ваш партнер украл…

   – Стоп! – завопил Лестрейд.

   Он в этот момент обернулся, чтобы взглянуть на вторые ворота. В них въезжал молочный фургон, и большие тяжелые молочные бидоны позвякивали в такт стуку лошадиных копыт, фургон, подпрыгивая, проехал в ворота и по изогнутой гравийной дорожке направился к фасонному готическому входу.

   Лестрейд задрожал от возбуждения, как самый настоящий бульдог.

   – Этот дурацкий фургон может помешать наблюдению! – воскликнул он. – Ну, будем надеяться, он не совсем закроет для нас парадную дверь!

   К счастью, фургон встал вполне удачно. Молочник, беззаботно посвистывая, спрыгнул на землю и направился к двери, чтобы наполнить небольшой кувшин, который, как мы уже заметили раньше, стоял перед входом. Но едва молочник успел скрыться в темной арке, как все мысли о нем вылетели из моей головы.

   – Мистер Холмс! – напряженно прошептал Лестрейд. – Вот он!

   Мы явственно услышали, как хлопнула входная дверь. На дорожку внезапно вышел солидный джентльмен в глянцевитой шляпе и теплом пальто – и на лице джентльмена столь откровенно выделялись пышные усы, что можно было не сомневаться: это и есть мистер Джеймс Кэбплеже, направляющийся в свою контору.

   – Мистер Холмс! – пробормотал Лестрейд. – Он без зонтика!

   Можно было подумать, что слова Лестрейда мгновенно проникли в сознание мистера Кэбплеже. Торговец алмазами внезапно застыл на месте. Затем, нервно дернув головой, взглянул на небо. Издав бессвязный крик, пронзивший холодом мое сердце, мистер Кэбплеже со всех ног бросился обратно в дом.

   Снова хлопнула входная дверь. Явно удивленный молочник, оглядываясь назад и что-то неразборчиво бормоча, вышел из-под готической арки и полез на сиденье фургона.

   – Я все понял, – заявил Лестрейд, щелкая пальцами. – Они думают, что смогут провести меня, но ничего у них не выйдет. Мистер Холмс, я обязан задержать этого молочника!

   – Святые небеса, зачем вам молочник?!

   – Они с мистером Кэбплеже оказались совсем рядом там, у входа. Я это видел! Мистер Кэбплеже вполне мог передать украденные бриллианты своему сообщнику – молочнику!

   – Но, дорогой Лестрейд…

   Однако сыщик Скотленд-Ярда не стал слушать. Когда фургон, погромыхивая, подъехал к воротам, у которых стоял Лестрейд, сыщик поспешно шагнул вперед и поднял руку, так что молочник был вынужден натянуть вожжи и остановить неторопливо плетущуюся лошадь.

   – А я ведь видел вас прежде, – угрожающе прорычал Лестрейд. – Ну-ка, слушайте внимательно: я офицер полиции. Вас ведь зовут Ганнибал Трогмортон, он же Феликс Портес?

   Молочник разинул рот, и его длинное, чисто выбритое лицо от изумления стало еще длиннее.

   – Вообще-то я Алф Питерз, – с жаром возразил он, – и вот тут у меня есть карточка торгового агента, и с фотографией, и вот подпись хозяина есть! Или вы решили, что я губернатор Сесил Роде?

   – Придержи язычок, приятель, или тебе плохо придется! А ну, слезай вниз! Да-да, вот именно, спускайся! – Тут Лестрейд повернулся к двум подошедшим полицейским. – Бертон! Мердок! Обыскать молочника!

   Алф Питерз попытался выразить протест, когда констебли принялись за него. Он был довольно тощим, хотя и приличного роста, но, несмотря на худобу, неплохо умел драться, и констеблям пришлось хорошо постараться, чтобы произвести обыск. Но они ничего не нашли.

   – Так, значит, бриллианты в одном из молочных бидонов! Ну, у нас нет времени на изысканные методы. Выливайте молоко на землю!

   Выражения, произнесенные разъяренным молочником, привести здесь нет ни малейшей возможности.

   – Как, и тут ничего? – удивился Лестрейд. – Ну, он мог просто проглотить алмазы. Не отвезти ли нам его в ближайший полицейский участок?

   – Ох, ну и дела! – завопил Алф Питерз. – Он, похоже, не в своем уме! Его дурацкая башка повредилась! Почему бы ему не взять какой-нибудь топор и не разломать этот идиотский фургон?!

   И тут наконец послышался властный, уверенный голос Холмса:

   – Лестрейд! Будьте так любезны, оставьте Питерза в покое. Во-первых, едва ли он мог проглотить двадцать шесть алмазов. Во-вторых, если бы мистер Кэбплеже захотел передать камни своему сообщнику, то почему бы он не мог сделать этого ночью в четверг, когда он тайком беседовал с кем-то у окна первого этажа? Все его поведение, если верить его жене, давно стало иррациональным и непонятным – как и его обращение с зонтом. Если не…

   Шерлок Холмс умолк, и на его лице отразилось мрачное раздумье, он нахмурился и спрятал руки под плащ. Затем, взглянув сначала на вход для прислуги, а затем на парадную дверь дома, Холмс резко вскинул голову. Несмотря на всю холодность натуры, Холмс не удержался от восклицания. Еще мгновение он стоял неподвижно, и его высокая, худощавая фигура вырисовывалась на фоне светлеющего неба.

   – Бога ради, Лестрейд! – воскликнул он вдруг. – Мистер Кэбплеже что-то слишком долго не возвращается со своим зонтом!

   – Что-что, мистер Холмс?

   – Я, пожалуй, осмелюсь высказать маленькое пророчество. Я осмелюсь заявить, что мистер Кэбплеже исчез, что его нет в доме.

   – Но он просто не мог исчезнуть из дома! – закричал Лестрейд.

   – Могу я спросить: почему?

   – Да потому, что я расставил вокруг полицейских на тот случай, если он вздумает улизнуть. Каждое окно, каждая дверь под наблюдением! Да ни одно существо крупнее крысы не может проскочить незамеченным!

   – И тем не менее, Лестрейд, я должен повторить свое небольшое предсказание. Если вы обыщете дом, я думаю, вы обнаружите, что мистер Кэбплеже исчез, как мыльный пузырь.

   Задержавшись лишь для того, чтобы поднести к губам полицейский свисток, Лестрейд ринулся к дому. Алф Питерз, молочник, использовал эту возможность, чтобы хлестнуть лошадь и погнать громыхающий фургон подальше от ненормального лунатика. Даже мистер Мортимер Браун, несмотря на почтенную осанистость и болезненно-красный цвет лица, побежал вприпрыжку по дороге, придерживая шляпу и не обратив внимания на то, что мой друг попытался спросить его о чем-то.

   – Спокойствие, Уотсон, – энергично произнес Холмс. – Нет-нет, я не шутил. И вы поймете, что все это дело крайне простое, если поймете одну важную вещь.

   – Какую именно?

   – Истинную причину, по которой мистер Кэбплеже так лелеял свой зонтик, – ответил Шерлок Холмс.

   Небо постепенно наливалось холодным зимним светом, и два освещенных лампами окна над входной дверью побледнели в лучах восходящего солнца. В доме продолжался обыск, причем участвовало в нем куда больше полицейских, чем это было необходимо.

   Прошел почти час, в течение которого Холмс так и не сдвинулся с места, и Лестрейд наконец вылетел из дома. Лицо сыщика искажал ужас – и, я уверен, то же чувство отразилось и на моем лице.

   – Это правда, мистер Холмс! Его шляпа, пальто и его зонтик лежат сразу за входной дверью! Но…

   – Да-да?

   – Но я могу поклясться, что злодей не может прятаться в доме, и все мои люди клянутся, что из дома он не выходил!

   – А кто сейчас в доме?

   – Только его жена. Прошлым вечером, после того как я разговаривал с ним, он дал всем слугам выходной. Он почти выгнал их из дома, так говорит его жена, и ни словом не предупредил их заранее. Слугам это не слишком понравилось, некоторые заявляли, что им и пойти-то некуда, но он им не оставил выбора.

   Холмс присвистнул.

   – Жена! – сказал он. – Кстати, почему это, несмотря на весь шум и суматоху, мы до сих пор не видим и не слышим миссис Кэбплеже? Возможно, вчера вечером ей подсыпали снотворного? Тогда она должна чувствовать непреодолимую сонливость и, наверное, проснулась совсем недавно?

   Лестрейд отступил на шаг, как если бы перед его глазами внезапно появился чародей.

   – Мистер Холмс, почему вы так решили?

   – Потому что ничего другого просто не может быть.

   – Что ж, это чистая правда. Леди имеет привычку перед сном выпивать чашку горячего мясного бульона. И прошлым вечером в этот бульон была насыпана такая порция порошка опиума, что его следы остались на стенках чашки. – Лицо Лестрейда потемнело. – Но, ей-Богу, если бы я поменьше видел эту леди, она бы мне больше нравилась.

   – По крайней мере, проснулась она благополучно – я различаю ее в окне.

   – Да ну ее, – сказал Лестрейд. – Вы лучше объясните мне, как этот вороватый торговец бриллиантами сумел удрать у нас из-под носа.

   – Холмс, – сказал я, – мне кажется, здесь может быть лишь одно объяснение. Мистер Кэбплеже ушел тайным ходом.

   – Здесь нет ничего подобного, – возразил Лестрейд.

   – Да, я тоже так думаю, – согласился Холмс. – Это же современный дом, Уотсон, ну, по крайней мере, он построен не более двадцати лет назад. Нынешние строители, в отличие от своих предков, редко развлекаются устройством тайных ходов. Но я не вижу, Лестрейд, чем бы я еще мог быть полезен.

   – Но вы не можете уйти сейчас!

   – Не могу?

   – Нет! Может, вы и чистый теоретик, далекий от практики сыска, но я не могу отрицать, что в прошлом вы раз-другой меня здорово выручали. И если у вас есть какие-то предположения насчет того, как это человек мог исчезнуть чудесным образом, ваша гражданская обязанность – сказать мне об этом.

   Холмс колебался.

   – Ну хорошо, – сказал он наконец. – У меня есть причины помалкивать до поры до времени. Но я могу вам намекнуть. Вы не подумали о маскировке?

   На какое-то время Лестрейд замер, обеими руками стиснув шляпу. Потом вдруг резко повернулся и уставился на окно, из которого пустым взглядом смотрела миссис Кэбплеже, непоколебимая в своей надменной самоуверенности.

   – Бог мой! – прошептал Лестрейд. – Когда я приходил сюда вчера вечером, я ведь ни разу не видел мистера и миссис Кэбплеже вместе. Этим можно объяснить те фальшивые усы, которые я нашел спрятанными в холле. Только один человек был в этом доме утром, и лишь один человек находится там сейчас… А это значит…

   Холмса, похоже, совершенно ошарашили слова сыщика.

   – Лестрейд, что это такое пришло вам в голову?!

   – Им не удастся меня надуть. Если мистер и миссис Кэбплеже – один и тот же человек, если он или она просто вышла из дома в мужской одежде, а потом вернулась… теперь я все понял!

   – Лестрейд! Остановитесь! Подождите!

   – Мы не тем занимались, – бросаясь к дому, на ходу ответил Лестрейд. – Сейчас мы проверим, леди это или джентльмен!

   – Холмс, – воскликнул я, – неужели это чудовищное предположение может оказаться правдой?

   – Это чушь, Уотсон.

   – Тогда вы должны остановить Лестрейда! Мой дорогой друг, – решил я попенять Холмсу, в то время как миссис Кэбплеже исчезла из окна и мы тут же услышали пронзительный женский визг, означающий, видимо, что Лестрейд проявляет всю свою смышленость, – это недостойно вас. Что бы вы ни думали о манерах этой леди, особенно после того, как она распорядилась, чтобы вы прибыли сюда вовремя и в трезвом виде, вы должны уберечь ее от насильственной доставки в полицейский участок!

   – Но я совсем не уверен, – задумчиво произнес Холмс, – что этой леди так уж вреден был бы визит в полицейский участок. Для нее это могло бы оказаться ценным уроком. Не спорьте, Уотсон! У меня есть для вас поручение.

   – Но…

   – Я должен еще кое-что разузнать и могу оказаться занят весь день. Тем временем, поскольку мой адрес известен любому и каждому, я почти уверен, что совестливый мистер Браун пришлет мне некую телеграмму. Так что я был бы весьма признателен вам, Уотсон, если бы вы подождали в нашей квартире и вскрыли телеграмму, если она придет до моего возвращения.

   Должно быть, я заразился настроением Лестрейда. Иначе просто не объяснить то, что я бросился на Бейкер-стрит с ужасающей поспешностью, крича по дороге вознице, что заплачу ему целую гинею, если он довезет меня быстрее чем за час.

   Но ожидаемая телеграмма от мистера Мортимера Брауна застала меня в тот момент, когда я обсуждал с миссис Хадсон меню обеда, и, надо сказать, добавила мне переживаний. В ней говорилось:

   «Сожалею, что пришлось так внезапно удалиться сегодня утром. Должен откровенно заявить, что являюсь и всегда являлся лишь формальным партнером в фирме «Кэбплеже и Браун», имущество фирмы полностью принадлежит мистеру Джеймсу П. Кэбплеже. Мой телеграфный запрос относительно двадцати шести бриллиантов был послан лишь из осторожности, дабы убедиться, что мистер Кэбплеже благополучно довез камни до дома. Если он взял камни, то имел на это полное право. Гарольд Мортимер Браун».

   Так, значит, Джеймс Кэбплеже не был вором! Но если у него не было конфликта с законом, то я совершенно не понимал его поведения. Было уже семь вечера, когда я услышал на лестнице знакомке шаги Холмса, и именно в этот момент меня осенило вдохновение.

   – Входите скорее, – закричал я, увидев, как поворачивается ручка двери. – Я наконец нашел единственно возможное решение!

   Распахнув дверь, Холмс быстро оглядел гостиную, и на его лице отразилось разочарование.

   – Как, никто до сих пор не явился? Ну, возможно, я пришел слишком рано. О, мой дорогой Уотсон, извините меня! Вы что-то сказали?

   – Если мистер Кэбплеже и в самом деле исчез, – сказал я, пока Холмс внимательно читал телеграмму, – это должно быть действительно чудом, как утверждал Лестрейд. Но чудес не случается в девятнадцатом столетии. Холмс, это лишь кажется, что наш торговец бриллиантами исчез. Он там был все время, но мы его не замечали!

   – Как это?

   – А так, что он переоделся констеблем!

   Холмс, в этот момент подошедший к вешалке у двери, чтобы повесить плащ и суконную кепку, обернулся ко мне, нахмурив брови.

   – Продолжайте! – произнес он.

   – В этой самой комнате, Холмс, миссис Кэбплеже утверждала, что из-за усов ее муж похож на констебля. И еще мы знаем, что он хороший актер и обладает избыточным чувством юмора. Раздобыть маскарадный костюм полицейского совсем не трудно. Он отвлек наше внимание, выйдя из дома и тут же вернувшись назад, а потом переоделся в полицейскую форму. В полутьме, да еще когда вокруг кишели констебли, он мог оставаться незамеченным, пока не выбрал момент для бегства.

   – Великолепно, Уотсон! Лишь пообщавшись с Лестрейдом, я начинаю по-настоящему ценить вас. В самом деле, очень хорошо.

   – Я нашел верное решение?

   – Нет, боюсь, оно не слишком удачно. Ведь миссис Кэбплеже говорила также, если вы припоминаете, что ее муж похож на жердь, то есть, очевидно, она имела в виду, что он высокий и худощавый. И это действительно так, в этом я удостоверился сегодня, взглянув на фотографии в гостиной его дома. Он не мог внезапно приобрести вид такой туши, подобно столичному полисмену.

   – Но это последнее из возможных объяснений!

   – Думаю, что это не так. Среди присутствовавших возле дома утром был один человек, отвечающий нашим требованиям к росту и фигуре, и этот человек…

   Снизу послышался звон колокольчика и чей-то громкий голос.

   – Чу! – воскликнул Холмс – Вы слышите шаги на лестнице? Это приближается последний штрих нашей драмы! Кто откроет эту дверь, Уотсон? Кто откроет дверь?

   Дверь распахнулась. На пороге остановился человек в вечернем костюме, в плаще и складной шляпе. Я с недоверием уставился на знакомое длинное, чисто выбритое лицо.

   – Добрый вечер, мистер Алф Питерз, – произнес Холмс – Или я должен сказать – мистер Джеймс Кэбплеже?

   Внезапно все поняв, я замер от изумления.

   – Я должен поздравить вас, – сурово заговорил Холмс – Ваш актерский дар великолепен, и вы прекрасно изобразили несчастного молочника. Припоминаю сходный случай в Риге, в 1876 году, и отчасти похожее дело с перевоплощением мистера Джеймса Уиндибэнка в восемьдесят восьмом; но в вашем деле есть неповторимые особенности. Устранение усов с целью изменения внешности… этому я мог бы посвятить целую монографию. Исчезновение усов делает человека моложе… да, вместо того чтобы наклеить усы, вы от них избавились.

   Вечерний костюм сильно подчеркивал подвижность и интеллектуальность лица нашего посетителя – это было по-настоящему умное лицо, с живыми карими глазами, в уголках которых лучились морщинки, словно наш гость постоянно готов был улыбнуться. Но он не улыбался, он выглядел искренне встревоженным.

   – Благодарю вас, – произнес он приятным, хорошо поставленным голосом. – Вы заставили меня пережить неприятные мгновения, мистер Холмс, когда я сидел в молочном фургоне перед собственным домом и вдруг понял, что вам ясен весь мой план. Почему вы не разоблачили меня сразу?

   – Я хотел сначала выслушать, что вы можете сказать, не смущаясь присутствием Лестрейда.

   Джеймс Кэбплеже прикусил губу.

   – В конце концов, – сказал Холмс, – было не слишком сложно проследить вас через молочную компанию «Непорочность» или послать вам разумно составленную телеграмму, которая и привела вас сюда. Фотографию Джеймса Кэбплеже, на которой были заретушированы усы, показали вашему нанимателю – и таким образом раскрылось, что вы – тот самый человек, который шесть месяцев назад нанялся на службу под именем Алф Питерз и попросил двухдневный отпуск во вторник и среду. Вчера в этой самой комнате ваша жена сообщила, что во вторник вы «вернулись» из шестимесячной поездки в Амстердам и Париж. Это наводило на размышления. Добавив сюда ваше удивительное отношение к зонтику, который вы не ценили слишком высоко сразу после его приобретения, но который принялись лелеять, составив определенный план, а также ваше невероятное утверждение, что зонтик послужит причиной вашей смерти, можно было предположить, что вы замыслили мистификацию или какое-то мошенничество с целью обмануть жену.

   – Сэр, позвольте мне объяснить…

   – Одну минуту. Сбрив усы, вы шесть месяцев подряд ездили в молочном фургоне; и я не сомневаюсь, что вам это очень нравилось. Во вторник вы «вернулись» как Джеймс Кэбплеже. Я выяснил, что парикмахерская фирма «Кларкфаз» снабдила вас копией утраченных усов, выполненной из натуральных волос. В зимнем полумраке либо при газовом освещении это вполне могло ввести в заблуждение вашу жену, тем более что леди не проявляла к вам особого внимания, а спальни у вас раздельные.

   Вы намеренно вели себя крайне подозрительно. Ночью во вторник вы разыграли зловещую сцену разговора с несуществующим «сообщником» под окном, надеясь, что ваша жена тут же предпримет энергичные действия… Вечером в среду вас навестил инспектор Лестрейд – человек далеко не из самых хитрых и проницательных, и это подсказало вам, что запланированное исчезновение может произойти при надежных свидетелях. Отпустив слуг и усыпив жену, вы покинули дом.

   Сегодня утром вы, без пальто и шляпы, имели наглость – не улыбайтесь, сэр! – подъехать на молочном фургоне прямиком к собственному дому и в полутьме арки, прикрывающей входную дверь, разыграть роли двух человек. Сойдя с сиденья фургона, вы исчезли в арке как молочник. А за дверью лежали наготове пальто, шляпа и усы мистера Кэбплеже. Вам понадобилось восемь секунд, чтобы облачиться во все это и поспешно прилепить усы, – тщательность была ни к чему, ведь видны усы были на несколько мгновений и в полутьме, к тому же наблюдатели располагались достаточно далеко.

   Наружу вы вышли в облике элегантного торговца бриллиантами, который, казалось, вдруг вспомнил о забытом зонте и бросился обратно в дом. За одно мгновение вы избавились от «парадного мундира» и появились уже снова как молочник, создав полную иллюзию двух человек, встретившихся в полутемном входе.

   Хотя инспектор Лестрейд искренне поверил, что видел двоих, все же мы заметили, что входная арка слишком затемнена, чтобы можно было быть уверенным в этом. Но мы не должны порицать Лестрейда. Когда он остановил молочный фургон и поклялся, что видел вас прежде, это вовсе не было попыткой запугать вас. Он ведь и в самом деле встречался с вами, хотя и не мог припомнить, при каких обстоятельствах.

   Я утверждал, что у вас нет сообщника; строго говоря, это правда. Но я уверен все же, что вы поделились секретом с вашим формальным партнером, мистером Мортимером Брауном, который и появился утром возле вашего дома, чтобы отвлечь внимание и помешать слишком тщательно рассмотреть молочника. К несчастью, его появление мало чему помогло. Вы совершили грубую ошибку, спрятав фальшивые усы в холле. Полиция нашла их, когда обыскивала дом. Это так называемое «чудо» стало возможным лишь потому, что вы весьма тщательно приучили свою жену и ее знакомых к своему странному поведению, демонстрируя непонятную привязанность к зонтику. Но на деле вы лелеяли зонт лишь потому, что ваш план требовал этого…

   Шерлок Холмс, несмотря на то что голос его звучал холодно и сухо, выглядел грозно, как некий тощий мститель.

   – Так вот, мистер Джеймс Кэбплеже, – продолжил он. – Возможно, я могу понять, почему вы несчастны со своей женой и почему вы загорелись желанием покинуть ее. Но почему бы не сделать это открыто, законным образом расторгнуть брак, зачем было устраивать представление с таинственным исчезновением?

   Симпатичное лицо нашего гостя залилось краской.

   – Я бы так и сделал, – нервно воскликнул он, – если бы Глория не была уже замужем, когда венчалась со мной!

   – Простите?

   Мистер Кэбплеже состроил такую гримасу, что стало ясно – из него вышел бы превосходный комический актер.

   – Ох, вы ведь можете с легкостью проверить это! И с некоторых пор она горит желанием вернуться к своему настоящему мужу… неважно, кто он таков, но имя у него весьма знатное… и я стал бояться, что Глория захочет избавиться от меня… и больше всего ей понравилось бы увидеть меня в тюрьме. Но – я умею зарабатывать деньги, в то время как знатная персона слишком ленива, чтобы хоть пальцем шевельнуть, а осмотрительность Глории в денежных делах общеизвестна…

   – Бог мой, Уотсон! – пробормотал Холмс – Это, пожалуй, не слишком удивительно. И добавляет последнее звено в цепочку… Разве я не говорил, что леди слишком усердно настаивает на том, что ее фамилия по мужу – Кэбплеже?

   – Я устал от ее холодности, я устал от ее властности, и теперь, когда мне за сорок, я хочу лишь мира, покоя и возможности читать в тишине. И тем не менее, сэр, если вы настаиваете, я готов признать, что с моей стороны это было, безусловно, грубой выходкой…

   – Да будет вам! – сказал Холмс. – Я же не официальный представитель закона, мистер Кэбплеже…

   – Моя фамилия совсем не Кэбплеже. Это имя выдумал мой дядя, основавший фирму. Настоящая моя фамилия – Филлимор, Джеймс Филлимор. Н-да. Все мое состояние записано на имя Глории, кроме двадцати шести алмазов… Я надеялся начать новую жизнь как Джеймс Филлимор, освободившись от проклятого дурацкого имени. Но я потерпел поражение от такого мастера, как вы!

   – Нет-нет, – успокаивающим тоном произнес Холмс. – Хотя вы и совершили одну очень серьезную ошибку, в тот момент я ее просмотрел. А ведь когда молочный фургон подкатил к парадному входу, вместо того чтобы скромно подъехать к дверям для прислуги, пошатнулись основы нашего общества! И если я могу помочь вам в устройстве новой жизни…

   – Вы – помочь мне?! – воскликнул наш гость.

   – Вы не должны начинать эту жизнь под своим настоящим именем, поскольку оно наверняка кому-то известно. А Уотсон, из соображений вашей безопасности, будет всегда утверждать, что загадка вашего исчезновения не разгадана и разгадана быть не может. Выберите себе любое имя. Но мистер Джеймс Филлимор не должен никогда появляться в этом мире!


Примичания

Примечания

1

   Фамилия Кэбплеже буквально означает «экипаж-удовольствие».