Истинный джентльмен

Алекс Вуд

Аннотация

   Майкла Фоссета любят две женщины. Они обе достойны ответной любви. Селин – прекрасная, талантливая, обольстительная… Вероника – очаровательная, веселая, непосредственная… Его нестерпимо тянет к одной из них, но жаль огорчить и другую. Он истинный джентльмен, поэтому делает выбор, который подсказывает ему совесть, а не сердце… Но разве сердце обманешь?..




Алекс Вуд
Истинный джентльмен

1
Майкл Фоссет

   Когда юное привлекательное создание признается в любви мужчине, чье сердце свободно… То есть почти свободно… Вернее, не свободно, но это не имеет никакого значения… Тьфу, совсем я запутался. Никогда не умел говорить о нежных чувствах. Одним словом, когда красивая девушка первая говорит мужчине, что любит его, причем делает это с такой искренностью, как Вероника Маунтрой, ему ничего не остается делать, как ответить ей тем же. Если не сердцем, то хотя бы словами. Истинный джентльмен просто не имеет права поступить иначе, а я, Майкл Реджинальд Фоссет, всегда считал себя джентльменом.

   Вы бы видели, как вспыхнуло личико юной Вероники, когда я поцеловал ее хорошенькую маленькую ручку! Я сказал, что ее признание сделало меня счастливейшим из смертных, потому что с той самой минуты, как я увидел ее, я не знал покоя. Эта полуправда далась мне сравнительно легко. Я действительно не знал в последнее время покоя, вот только прелестная мисс Маунтрой была здесь совсем ни при чем.

   Но Вероника об этом не узнала…

   – Ах, Майк! – воскликнула она и прижала ладони к щечкам, красным как маки.

   У меня противно заныло сердце, но обратного хода не было. С девушками вроде Вероники Маунтрой не шутят. Ее отец для этого слишком богат и влиятелен. Я набрался храбрости, посмотрел ей в глаза и, сознавая, что делаю величайшую глупость в своей жизни, произнес:

   – Скажите, Вероника, вы согласны стать моей женой?

   В глубине моей души мелькнула крохотная надежда на то, что она, может быть, откажется. Как джентльмен я не мог поступить иначе. Но ведь ей-то ничто не мешало ответить «нет» и спасти меня от неминуемой гибели. Но глаза Вероники заблестели, словно ей туда воды накапали, и я с ужасом понял, что надеяться было глупо.

   – Конечно да! – закричала она и повисла у меня на шее.

   Сопротивляться я не стал, все-таки воспитанный мужчина. Но вот юной Веронике лучше бы не забывать о правилах приличия. На балкон, где происходило наше сентиментальное объяснение, вполне могли зайти посторонние люди и сделать не самые приятные для нас выводы.

   Слава богу, обошлось.

   – Я завтра же поговорю с вашими родителями, – сказал я и аккуратно коснулся губами ее волос. – Наверное, мне следовало сначала обсудить все с ними, а уже потом…

   По вполне понятным причинам я запнулся. Если бы не сегодняшняя откровенность Вероники, никакого разговора не было бы вообще. Но долг настоящего мужчины – все устроить так, чтобы прекрасная дама не догадалась, как в действительности обстоят дела.

   – Какие родители, – засмеялась Вероника. – Ты же ведь не на них жениться собираешься.

   Она потерлась щекой о лацкан моего пиджака и подняла свое хорошенькое личико вверх. Ее алые пухлые губки были полуоткрыты, а в глазах застыло какое-то особенное выражение, которое я никак не мог разгадать. На секунду меня посетила кощунственная мысль, что Вероника напрашивается на поцелуй, но я тут же с негодованием отверг ее. Она слишком юна и непорочна, чтобы так вести себя. Разве может девушка, которой едва исполнилось девятнадцать, быть столь беззастенчивой? Тем более, дочь Маунтроев.


   Эта семья была известна всем. Родовита настолько, чтобы быть допущенной в лучшие дома Лондона, и достаточно богата, чтобы позволить себе роскошь одеваться у парижских модельеров. Вероника была единственным отпрыском лорда Маунтроя, который в свои пятьдесят восемь лет был слишком стар для такой юной дочери. Леди Маунтрой была моложе мужа на восемнадцать лет, звалась в девичестве Кэтрин Тернер и происходила из очень богатой американской семьи. Может быть, Маунтрой этой женитьбой и бросил пятно на фамильное имя, но уж свое финансовое положение точно улучшил.

   Веронику баловали так, как, наверное, ни одну девочку в Лондоне. Она с детства получала все, чего могло только пожелать ее сердце. Когда ей исполнилось пятнадцать, стало ясно, что она унаследовала яркую красоту своей матери. Веронику Маунтрой по праву называли первой красавицей Лондона и самой завидной невестой Англии. Мужчины вертелись вокруг нее как назойливые осы рядом со сладкой грушей, однако Вероника отвергала все предложения.

   – Я слишком молода, чтобы выходить замуж! – хохотала она в ответ на робкие намеки отца, которому не терпелось подобрать для дочурки достойного мужа.

   Мне в страшном сне не могло присниться, что это хорошенькое взбалмошное создание обратит свой благосклонный взор на меня. Меня представили Веронике Маунтрой два с половиной года назад на помолвке ее кузена. Потом мы регулярно встречались в Опере и на выставках, светских приемах и раутах, то есть везде, где люди нашего круга просто обязаны бывать. Несколько раз мне даже пришлось пригласить ее на танец. Но ничего больше. Естественно, Вероника кокетничала со мной, но я никогда не придавал значения ее улыбкам и взглядам. Как оказалось, напрасно.

   Случилось все на приеме, который давала леди Саутгемптон в честь своего… О нет. Дни рождения эта достойная леди не отмечает уже лет двадцать, однако раз в год она собирает друзей в своем лондонском особняке, чтобы повеселиться от души. Две недели назад я получил надушенную записочку на плотной бумаге с розоватым отливом, где говорилось, что леди Саутгемптон будет рада видеть меня у себя в субботу двадцать восьмого в Лайонз Хаус.

   Смокинг обязателен, гостей ожидают к шести часам.

   Ничем меня это приглашение не порадовало. Агата Саутгемптон – вредная особа, которая ведет себя совсем не по возрасту и обожает распускать сплетни. Но отказаться я не мог, потому что… Эх, нет ни одной причины. Не мог и все. Джентльмен должен соблюдать правила приличия, даже если ему этого очень не хочется!

   Прием был самый обыкновенный, я на таких всегда скучаю. Множество знакомых лиц, пустые разговоры, крошечные бутербродики и море шампанского, от которого впоследствии ужасно болит голова. Хотя не исключено, что голова болит от светской болтовни, когда ты вынужден говорить совсем не то, что думаешь. Леди Саутгемптон была как обычно очень мила и с готовностью демонстрировала свои искусственные жемчужные зубки. Утверждают, что в молодости она была замечательной красавицей. Может быть, может быть…

   Спасаясь от ее излишне навязчивого внимания, я уединился с бокалом шампанского на балконе. При наличии воображения можно было легко представить себе, что на самом деле я нахожусь не в сердце Лондона, а в какой-нибудь тенистой части Южного Кента, и этот великолепный особняк целиком принадлежит мне, и в нем, естественно, нет ни одной живой души…

   – О, Майк, как здорово, что ты ото всех сбежал! Можно я к тебе присоединюсь?

   Мое блаженное уединение нарушил звонкий девичий голосок. Наверное, мне следовало укрыться где-нибудь под деревом в неосвещенном парке.

   – Разумеется, Вероника, – вежливо произнес я. – Буду только рад.

   Она хихикнула в ответ и встала рядом со мной. По-моему, чересчур близко. Я не люблю, когда посторонние люди вторгаются в мое жизненное пространство, даже такие симпатичные, как Вероника Маунтрой.

   Она действительно была хороша. Представьте себе черные глаза-вишни, прелестно очерченный ротик, всегда готовый смеяться, нежные щечки, с которых еще не сошла детская округлость. Прибавьте к этому кокетливые ямочки, задорный смех и копну пышных темных волос, и вы получите примерный портрет Вероники Маунтрой. Примерный, потому что никакими словами нельзя описать ту бурлящую энергию, которую источало все ее существо. В ней было так много еще наивной непосредственности, которая навсегда исчезает после нескольких светских сезонов и которая не может не трогать сердце! Вероника была как солнечный лучик ранним утром, или звонкоголосый жаворонок, или как щенок ньюфаундленда, веселое беззаботное создание, вызывающее снисходительные улыбки и радостный смех.

   Впрочем, некоторые относились к Веронике вполне серьезно. Я был лично знаком с тремя молодыми людьми, которые настойчиво ухаживали за ней. Поговаривали, что с начала этого сезона она уже отвергла четверых претендентов на свою руку, а один бедолага с горя даже отправился в Китай. Разумеется, я совершенно не интересуюсь сплетнями, но порой приходится выслушивать разные глупости. Никто не сомневался в том, что Веронику Маунтрой ждет великое будущее покорительницы мужчин. Конечно, если ее отец не найдет какой-нибудь способ выдать ее поскорее замуж.

   Хотя одно другому не мешает.

   Однако в тот вечер на балконе Вероника была как никогда задумчива и молчалива. Если бы я знал тогда, что это предвещает, я бы бежал от коварной девчонки на другой конец Земли! Увы, я и не догадывался, какие тучи сгустились над моей головой…

   – Ужасно скучно здесь, правда? – вздохнула Вероника.

   Она стояла так близко, что ее горячий локоток касался моего. Я всерьез беспокоился из-за того, что она может решить, что я пользуюсь случаем и специально прижимаюсь к ней. Но отодвигаться было как-то неудобно, и я замер на месте, надеясь, что Веронике скоро станет скучно со мной. Кто я такой, чтобы развлекать прелестную юную особу?

   Но Вероника не торопилась уходить. Похоже было, что она собирается разговорить меня.

   – У Агаты всегда бывает скучно, – упорно продолжала Вероника.

   – На приемы леди Саутгемптон мечтает попасть весь Лондон, – произнес я значительно. Некрасиво молодой леди обсуждать хозяйку дома.

   Кажется, Вероника меня поняла, потому что она недовольно засопела и отодвинулась от меня. Вот и славно.

   – А почему ты сюда пришел? – спросила она с любопытством.

   Ну что с ней было делать?

   – Думаю, по той же самой причине, что и все остальные гости, – вежливо ответил я. – Меня пригласила леди Агата.

   – Но ведь ты мог бы и не приходить, – настаивала негодная девчонка. – Всем известно, что Майкл Фоссет не большой любитель приемов.

   Хотелось бы знать, кому это известно и кто меня обсуждает!

   – Леди Агата давняя приятельница моей семьи, – сдержанно произнес я. – Это обязывает меня вести себя соответственно…

   – Ах, да, – перебила меня Вероника. – Я забыла. Ты всегда делаешь то, что обязан.

   Сказано это было с такой горечью, что я не обиделся, а удивился. Неужели я случайно задел чувства Вероники? Насколько я помню, мне не в чем себя упрекнуть. Я могу быть резок с мужчинами, но с женщинами я безупречно вежлив!

   – А вот я пришла сюда ради тебя, – продолжала Вероника все с той же непонятной мне интонацией. – Я знала, что ты будешь, и согласилась прийти только для того, чтобы увидеть тебя.

   Я похолодел. Что она хочет этим сказать? Я осторожно покосился на девушку. К счастью, она смотрела не на меня, а вниз. Я точно знал, что все, что бы я ни сказал сейчас, прозвучит глупо. Но молчать было невозможно, и я пробормотал:

   – П-почему?

   Она вскинула голову, и я невольно отшатнулся. В глазах ее горел огонь вдохновения. Я никогда не думал, что лицо женщины способно так меняться…

   – Я так больше не могу, Майк! – воскликнула она. – Пусть меня называют дурой, но я не буду молчать!

   Я открыл было рот, чтобы заметить, что она чересчур самокритична, но Вероника не дала и слова вымолвить. Она сказала такое, от чего все возражения благополучно вылетели у меня из головы, а кровь застыла в жилах.

   – Я люблю тебя, Майк! С того самого момента, как мы познакомились на помолвке Джерри. Помнишь?

   Я машинально кивнул.

   – Вначале я очень боялась, что ты догадаешься. – Вероника заметно волновалась. – Так хотела тебе понравиться, покорить тебя, чтобы ухаживал за мной, как остальные, говорил комплименты, страдал…

   Она душераздирающе вздохнула. Этот вздох мог бы растопить лед, но только не мое сердце. Хорошенькие грезы у этой очаровательной юной леди! Чтобы я стал частью ее верной свиты, был у нее на посылках и мечтал умереть от счастья после первого поцелуя!

   – Но потом я поняла, что это невозможно. – Вероника закусила нижнюю губку и отвернулась.

   Я позволил себе чуть усмехнуться. Ох уж мне эти избалованные красавицы…

   – И также поняла, что люблю тебя не просто так, как раньше, а по-настоящему. Сильно и навсегда. Я очень тебя люблю, Майк, и мне нет дела ни до кого другого. Можешь теперь думать обо мне все, что угодно.

   Она оторвала от пола свои глазищи и подняла их на меня. Всего лишь секунду назад я готовился блеснуть красноречием и прочитать небольшую лекцию на тему о любовных иллюзиях и о сладком запретном плоде. Но было что-то в ее глазах, что меня остановило. Истинная боль, страдание… И сердце мое глухо заворчало в груди. Эта девочка с сияющими глазами ждет от меня не нотации. Она ни на что не рассчитывает, но она надеется со всей страстью своих девятнадцати лет…

   Могу ли я обмануть ее ожидания? Признание нелегко далось ей. Какой бы легкомысленной и беспечной ни была Вероника, ей было тяжело произнести эти слова. Неужели теперь я начну рассуждать о заблуждениях юности и неправильных оценках, когда всю суть моего послания можно свести к тому, что я-то ее не люблю? Это жестоко, обидно и неприлично. Нет ни одной причины, по которой я не могу осчастливить сейчас юную Веронику ответным признанием. Вернее, почти ни одной, но об этом не стоит даже и упоминать…

   – Вероника, я должен сказать, что ты застала меня врасплох, – сказал я.

   Отчаяние, промелькнувшее в ее глазах, заставило меня поторопиться.

   – Но я счастлив, что ты решилась открыться мне. Я бы не смог заговорить с тобой первым… Ты слишком молода, слишком красива, чтобы я осмелился…

   Я запутался и замолчал, но Вероника, кажется, истолковала паузу в свою пользу. Она растерянно заморгала, а потом вдруг улыбнулась.

   – То есть… ты хочешь сказать, что… – начала она.

   Но закончить фразу я должен был сам.

   – С той самой минуты, что я увидел тебя, я потерял покой, – решительно произнес я. – Я… л-люблю тебя, Вероника.

   Видимо, влюбленным свойственно стремление к самообману. Женщина, не испытывающая ко мне никаких чувств, сразу бы заподозрила неладное. Из меня неважный актер, и я не сумел вдохнуть в свои слова пыл истинной любви. Однако Вероника была рада и такому признанию.

   – Это чудо! – закричала она от избытка чувств. – А я-то была уверена, что ты слишком холоден, чтобы влюбиться в кого-нибудь на самом деле!

   Я поцеловал ее волосы. Милое наивное дитя! Что ты понимаешь в любви…

2
Вероника Маунтрой

   Я влюбилась в него с первого взгляда и на всю жизнь. Думаете, такого не бывает? Еще как бывает!

   Мне было семнадцать, когда мой кузен Джерри (вообще-то Джеральд Астор, граф Рочестер, но для меня просто Джерри) вздумал жениться на французской танцовщице. Шуму было немало, но двадцатый век – не пятнадцатый, и попробуй запрети кому-нибудь выбрать себе пару по сердцу. Я бы, например, весь город разнесла, если бы папа стал навязывать мне кого-нибудь! Так и Джерри поступил всем вопреки. Молодец. Хоть что-то в жизни сам сделал.

   Помолвка была изумительной. Отец Джерри еще богаче моего (хотя кажется, что это вряд ли возможно) и закатил настоящее пиршество.

   Невеста, вся усыпанная драгоценными камнями, цепко держала Джерри под руку. Еще бы, такой жених подвернулся! Пусть не красавец, зато богат и из приличной семьи. Девушкам из низов приходится думать о таких пустяках. Истинной любви они не могут себе позволить.

   На помолвке я веселилась от души. Тогда все эти светские мероприятия мне еще не надоели. Выглядела я неплохо – в платье лазурно-голубого цвета, который почему-то считают прерогативой блондинок, но который отлично подходит мне, брюнетке. Мимоходом разбила парочку сердец. Какой-то французский промышленник с круглым животом и выпученными глазами таращился на меня весь день, да давний приятель Джерри открыто объявил себя моим поклонником. Многие девицы не сводили с меня ненавидящих глаз, что говорило о том, что все идет, как надо.

   И тут появился Он и все испортил. Я не знаю, почему он опоздал, но он пришел, когда кольцо уже красовалось на руке страшно довольной Франсуазы. Под воздействием шампанского Джерри потащил нового гостя знакомиться со всеми, в том числе и со мной.

   – Майк Фоссет, мой старый приятель, – хохотнул Джерри, хлопая Майкла по плечу. – А это моя крошечная кузина Ники…

   Тот едва заметно поморщился. Манеры моего кузена явно пришлись ему не по вкусу.

   – Майкл Реджинальд Фоссет, – сухо представился он и протянул мне руку.

   – Вероника Маунтрой, – ответила я, робко пожала его пальцы, заглянула ему в лицо и пропала навеки.

   Глаза у него были изумительные. Светло-голубые, ясные, строгие. Как две льдинки. Ресницы пушистые, длинные, совсем как у меня после того, как по ним пройдется щеточка туши. Брови темные, ровные, не толстые и не тонкие, а как раз такие, какие нужно. Нос прямой, с небольшой горбинкой, губы нежно-розовые, а волосы блестящие, каштановые, целиком закрывающие уши. И при всем этом он ничуть не походил на девушку. Сразу было видно, что это мужчина серьезный, сдержанный, знающий, что положено, а что нет. Среди моих знакомых таких не водилось.

   Потом я выяснила, что ему тридцать лет, он – сын баронета, изучал в Оксфорде историю Древних веков и никогда не был женат. Последнее, естественно, самое важное.

   Правда, Джерри, источник всех основных сведений, сразу предупредил меня:

   – Фоссет – человек особенный. Представитель старой аристократии, так сказать. Старомодный и скучный тип, хотя и отличный малый. Надежный и порядочный. Но тебе не по зубам, сестричка.

   – Хочешь сказать, я недостаточно для него хороша? – оскорбилась я.

   Джерри понял, что дал маху, и принялся извиняться. А из его сбивчивых пояснений мне стало ясно, что он имеет в виду. Майкл Фоссет не такой, как большинство наших знакомых. Он не прожигатель жизни и не светский лев. Член нескольких исторических обществ, печатает статьи в серьезных научных журналах и мечтает об участии в археологической экспедиции. С женщинами ведет себя безупречно и ни разу(!) не давал повода для сплетен. Несколько признанных красавиц напрасно пробовали на нем свои чары. Покорить Фоссета ни одной не было по силам.

   – Так что, малышка, найди себе другой объект для охоты, – подытожил Джерри. – Не трать на Фоссета время.

   Думаете, меня это остановило? Ни за что! Только подстегнуло мой интерес.

   Второй раз я увидела Майкла в парижской Гранд-опера. Если честно, терпеть не могу оперу, но есть места, где девушка из общества обязана бывать. Насколько я знаю, раньше в театры приходили не столько спектакли смотреть, сколько себя показывать. Такой подход нравится мне намного больше. Никакого лицемерия на тему «увлечения искусством».

   С помолвки прошло уже три дня, но лицо Майкла по-прежнему стояло у меня перед глазами. Поэтому, когда я разглядела его в ложе напротив, я ни капли не удивилась. Судьба была просто обязана свести нас второй раз. На помолвке я слишком растерялась и не смогла ничего предпринять. Зато сейчас я была предупреждена и вооружена и собиралась укрепить наше парижское знакомство так, чтобы продолжить его в Лондоне. Майкл Фоссет мне не по зубам? Еще посмотрим, Джерри!

   Театр был битком набит от партера до галерки. Давали «Тоску» с какой-то прославленной парижской певицей в главной роли. Сельма… или Селина… вечно эти французские имена вылетают у меня из головы. Видимо, она действительно хорошо поет, раз посмотреть на нее пришло столько людей!

   Сидеть в ложе было удобно и приятно. Можно было спрятаться в глубине и потягивать прохладительные напитки, разглядывая зрителей и убранство зала. Но прятаться мне было не с руки. Мне нужно было, чтобы меня заметили. Я села вперед, облокотилась о край ложи и принялась рассматривать в бинокль зрительный зал. Я знаю, это невежливо, но когда тебе семнадцать и ты наполовину американка, люди считают, что это все объясняет и извиняет.

   Бинокль был хороший, и я во всех подробностях изучила лицо Майкла. Он был все так же красив и невозмутим. Даже мое пристальное разглядывание (а я уверена, он его заметил!) его не смутило. В ложе Майкла сидели еще двое. Совершенно не заслуживающие внимания типы. Один – владелец медных рудников в Мексике, второй – немецкий граф, изучающий в Париже живопись. Я познакомилась с обоими в прошлом году и даже была два дня влюблена в художника. Но разве его можно сравнивать с Майклом!

   Джерри за моей спиной любезничал со своей невестой, и я мысленно похвалила себя за то, что пошла в Гранд-опера именно с ним.

   – Джерри, в ложе напротив сидит твой друг, Майкл Фоссет, – сказала я, не поворачиваясь. – Позови его к нам.

   Джерри оторвался от Франсуазы и пересел ко мне поближе.

   – Я не могу кричать ему через весь зрительный зал, – резонно заметил он.

   – Тогда сходи за ним. Ему наверняка скучно одному.

   – Насколько я знаю Майка, в опере он предпочитает слушать музыку, а не болтать с соседями.

   Тут уж я разозлилась. Если бы я лучше знала Гранд-опера, я бы сама сходила за Майклом. В наше время на все формальности этикета можно смело наплевать. Но ведь я обязательно заплутаю на этих бесконечных лестницах и никогда не разыщу ложу Майкла без посторонней помощи.

   – Позови его немедленно, – прошипела я.

   Как не повезло бедняжке Франсуазе! Джерри хоть и богат, но упрям невыносимо. Ей придется ссориться с ним из-за каждого бриллиантового колье!

   Через семь минут (я по часам засекала) Майкл Фоссет вошел в нашу ложу. Он был еще красивее, чем я его запомнила. Джерри, который в общем-то недурен собой, смотрелся на его фоне жалко. Мужчина не имеет права выглядеть так, как Майк. Тем более мужчина, в глазах которого нет ни капли интереса к женщинам.

   Я завела светскую беседу. Джерри и Франсуаза помогали по мере сил, Майкл отделывался односложными ответами. А потом погас свет, и началось представление. Как и предупреждал Джерри, разговоры пришлось прекратить. Майк действительно пришел слушать музыку. Я стиснула зубы и смирилась, но под причитания оперной дивы о великой страсти я поняла, что на этот раз влюбилась по-настоящему. У меня было достаточно глупых увлечений, и часто я думала, что люблю. Но ничто, что я испытывала раньше, не могло сравниться с тем чувством, которое вызывал во мне Майк…

   Он весь отдался музыке. Я чуть повернула голову и краешком глаза наблюдала за ним. Его лицо светилось… нет, я не смогу описать это выражение. Сама я не очень люблю музыку, и эти безумные восторги мне непонятны. Но Майкл словно парил вместе со звуком и взмывал под крышу театра с голосом Тоски… Кстати, француженка и вправду была ничего. Черненькая, хорошенькая, и пела приятно. Правда, сценический макияж из любой уродины может сделать красавицу.

   Когда в зале зажегся свет, Майкл стал растерянно озираться по сторонам, как будто только что очнулся от сладкого сна и не понимает, где находится. Но мы с Джерри быстро вернули его на землю. Я была с Майклом очень мила и заручилась его твердым обещанием бывать у нас в Лондоне.

   Обещания он, правда, не сдержал. Я-то планировала, что он будет часто приходить к нам, как на открытые приемы, так и на закрытые вечера, но он лишь один раз заглянул в наш особняк на Лесестер-стрит, никого не застал дома и оставил визитную карточку. И больше не пытался навестить меня. Ну что за глупость – не положено по этикету! Какая разница, кто к кому сколько раз зашел в гости. Мы же не в девятнадцатом веке живем!

   Но Майкла уже не переделаешь, и я начала самую настоящую охоту. Естественно так, чтобы никто об этом не догадался. Еще не хватало, чтобы пошли слухи, что я без ума влюбилась и бегаю за мужчиной! Как бы Майк ни сторонился общества, он был вынужден хоть где-то бывать, и я прикладывала максимум усилий, чтобы оказываться в том же самом месте в то же самое время. Это было нетрудно. У меня масса знакомых и друзей в Лондоне, и никто не удивлялся тому, что девушка вроде меня стремится к бурным развлечениям.

   Два с половиной года я блистала на приемах и участвовала в благотворительных аукционах, посещала все театральные премьеры и скучнейшие выставки. Два с половиной года я поддерживала все знакомства, с помощью которых я могла лишний раз встретиться с Майком. Два с половиной года я стоически выдерживала атаки поклонников, среди которых попадались весьма достойные и красивые молодые люди. Два с половиной года я испытывала терпение отца, желавшего удачно выдать меня замуж. Но любовь моя за это время не уменьшилась, а разгорелась с новой силой. И когда я поняла, что не в состоянии больше терпеть, я отважилась на решительный шаг.

   Что я потеряю, спросила я себя, если признаюсь ему? Он должен знать, что творится в моем сердце, потому что иначе я просто лопну. Он джентльмен, и мне нечего бояться. Нет ничего ужасного в том, чтобы самой сделать первый шаг. Может быть, мое чувство не так уж безответно, как мне кажется. Вокруг меня все время толпятся мужчины, и Майкл просто не пожелал присоединиться к ним. Он слишком гордый, независимый и застенчивый. Я обязана ему помочь.

   Вот так рассуждала я примерно месяц и оказалась на удивление права. Я решила признаться во всем Майклу на приеме у Агаты Саутгемптон. Она обычно приглашает массу людей, и мне будет легко затеряться в толпе и подкараулить Майкла. Фоссеты – давние друзья Агаты, и я не сомневалась, что Майк будет присутствовать на торжестве.

   Все оказалось не так просто. Как только я переступила порог бальной залы ее особняка на Гровер-авеню, меня окружили поклонники. Был и Роджер Айкис, и Сэм, и Тимоти, и еще какой-то высоченный блондин, чье имя вылетело у меня из головы. В любое другое время я была бы на седьмом небе от счастья. Приятный вечер в окружении приятных мужчин на виду у всех незамужних девиц Лондона. Что может быть прекраснее? Но, как назло, мне как воздух было необходимо одиночество. Что толку выслеживать Майкла, если за мной самой наблюдают настороженно и восхищенно?

   Только к концу вечера мне удалось незаметно проскользнуть на балкон, где полчаса назад скрылся Майк. Я не сомневалась, что он там один. В крайнем случае, с приятелем. За два с половиной года я выучила, что он никогда не позволяет себе компрометировать даму, уединяясь с ней. Бывало, конечно, что дамы сами искали его общества (как, например, сейчас я), но он изящно избавлялся от всех преследований.

   Но от меня ему убежать не удалось. Куда с балкона убежишь?

   По правде говоря, мне показалось, что мое появление не привело его в восторг. Но одно удовольствие иметь дело с истинным джентльменом – Майк и глазом не моргнул, когда я нахально встала рядом с ним. Не знаю, откуда у меня взялись силы сказать ему все, что я сказала. Робкой меня не назовешь, но я уже успела заметить, что в его присутствии я теряю дар речи и становлюсь похожей на воспитанницу закрытого католического колледжа… Тогда я прилагала усилия, чтобы смотреть куда угодно, но только не на него. Темное небо без единой звезды, редкие фонари в парке Агаты Саутгемптон, деревянные балконные перила, каменная кладка пола – я все изучила досконально, пока мой язык безудержно выбалтывал мои сердечные тайны. Стоило мне только взглянуть на Майка, все, меня прошибал холодный пот и появлялось заикание.

   К тому же он ничем мне не помог. Если бы я призналась в любви тому же Тимоти или Сэму, они бы упали на колени и принялись бы целовать мои ноги. От Майкла я, естественно, не ждала такого. Но и стоять истуканом ему тоже было непозволительно. Но он стоял и хлопал длиннющими ресницами, и у него было такое выражение лица, что мне хотелось залепить ему пощечину.

   Какое счастье, что я этого не сделала. Потому что как только я закончила, он… он… При воспоминании об этом мне хочется смеяться как сумасшедшей! Майк любит меня! Майкл Фоссет сам сказал, что любит меня и хочет на мне жениться! Я была права – неуверенность в себе мешала ему первому заговорить со мной о любви. Я – блестящая Вероника Маунтрой, первая красавица Лондона, богатая невеста и завидная партия. А он всего лишь заурядный историк, не достойный такого счастья. Его собственные слова. Дурачок! Он – самый замечательный мужчина на свете! Не так богат, как папа, конечно, но моих денег с лихвой хватит на двоих. Майка не должно это угнетать. При мысли о том, что все два с половиной года, что я терзалась от неразделенной любви, он просто был ослеплен моей красотой, меня тянет выцарапать его прекрасные глаза. Зачем они ему, если он настолько слеп?

   Но я так счастлива, что легко простила его. В его объятиях я могла простить все и всем. Майкл обнимал меня очень осторожно, словно хрупкую статуэтку, которая может в любой момент развалиться на мелкие кусочки. Бедный мальчик! Как ему трудно привыкнуть к мысли о том, что я его люблю. Неудивительно, что его руки дрожат, а нежные слова застревают в горле. Ничего, у него будет целая жизнь, чтобы рассказать мне о своей любви!

   Это был незабываемый вечер. Где-то в двух шагах от нас веселится толпа, ест, пьет, танцует, кокетничает. Наверное, многие недоумевают по поводу того, куда запропастилась мисс Маунтрой, украшение приема… А мисс Маунтрой забилась в темный уголок балкона и мечтает (неслыханное дело!), чтобы весь мир забыл о ней!

   Если бы это было возможно, мы бы с Майком удрали с приема и отправились бы вдвоем гулять… Но он прав – это неприлично, Агата Саутгемптон обидится и начнет распускать сплетни. А Майк хочет, чтобы у нас все было идеально! Он такой милый…

   Вечер немного портило лишь то, что он так и не отважился поцеловать меня. Я подставляла ему губы и так, и этак, но он либо трусил, либо не понимал. Как он недогадлив! Единственная ласка, на которую он решился, это поцеловать мои волосы. Надеюсь, в медовый месяц он не будет так со мной осторожничать.

   До сих пор не могу поверить в то, что выхожу за него замуж!

3
Майкл Фоссет

   Я невнятно бормотал себе под нос любовную чепуху, но мысли мои были, увы, не с девушкой, которая так неожиданно стала моей невестой. Я размышлял о женской наивности, если не сказать самонадеянности. Из того, что я не гоняюсь за красотками, как большинство моих знакомых, Вероника сделала вывод, что чувство любви мне незнакомо. Удивительная логика! Она была бы разочарована, если бы знала правду. К сожалению, я слишком хорошо знаю, что такое любовь. В первую очередь это боль, которую ничем не успокоить. И разум абсолютно бессилен перед чувством, как крошечный катерок бессилен перед сокрушающей мощью океанского цунами.

   Я познакомился с Ней два с половиной года назад. Познакомился – звучит очень самоуверенно. Скорее, я увидел Ее впервые два с половиной года назад. До этого я был уверен, что мое сердце обладает странным иммунитетом. Ни одна женщина серьезно не затрагивала его. Конечно, два или три раза я чувствовал некоторое увлечение и привязанность, но все это очень быстро проходило. Я был уверен, что с рождения обделен умением любить, особым даром, который дается не каждому… Как же я ошибался! Она в одночасье изменила все.

   Два с половиной года назад судьба случайно занесла меня в Париж. Один знакомый пригласил меня на свою помолвку. Заодно я хотел присмотреть подарок матушке на день ангела.

   Побродить в одиночестве по старинным улочкам тоже было неплохо, и я предвкушал спокойную счастливую неделю, вдали от развлечений лондонского высшего света.

   Первую половину недели я провел именно так, как планировал. Тихий неприметный отель, о существовании которого знают немногие избранные, прогулки по городу в обход традиционных туристических маршрутов, уютные кондитерские с изумительной выпечкой, мой любимый погребок на Рю де ля Франс, где готовят отличное мясо с апельсинами. Правда, пришлось однажды отвлечься на помолвку того самого Джеральда Астора, но это пустяки, всего лишь несколько зря потраченных часов.

   Зато через два дня произошло событие, которое превратило меня в совершенно другого человека. Мне посчастливилось достать билет на премьеру «Тоски» в Гранд-опера с легендарной Селин Дарнье в главной роли. Этой певице еще нет и тридцати пяти, но она по праву считается легендой. Селин все время гастролирует, и ее не так-то легко застать в Париже. В Лондон, насколько мне известно, она не приезжала ни разу. Я большой поклонник оперы, хотя и не самый большой ее знаток, и предвкушал изумительный вечер.

   Правда, уже в театре я осознал, что совершил ошибку, купив билет в ложу. Там меня, естественно, обнаружили знакомые и вынудили к ним присоединиться. Как я мог наивно полагать, что в Париже мало знакомых англичан! Они встречались мне там на каждом шагу…

   Однако божественная музыка Верди заставила замолчать даже моих легкомысленных соседей. В такие минуты я всегда жалею о том, что не обладаю талантом сочинять музыку, ибо ничто не в состоянии сравниться с ней в выразительности и воздействии на человеческую душу!

   Хотя тут я не прав – есть нечто, что затмевает даже Музыку. Это Красота. На сцену Гранд-опера вышла Селин Дарнье, и я забыл, кто я и где я. Красота ее поразила меня настолько, что я чуть было не вскочил с места. Селин – истинная дочь французского народа, подвижная как ртуть, энергичная, властная, с громадным запасом улыбок, от нежно-романтических до издевательских. Я никогда не видел ничего похожего на ее Тоску. Это была повелительница, величавая даже в нищенском платье, покорительница сердец, из-за которой с такой легкостью совершаются кровавые преступления! Передо мной была незаурядная актриса, и, судя по реакции зала, не я один так думал.

   Однако голос Селин затмевал даже ее красоту и актерские таланты. Она пела так, что слезы наворачивались на глаза. Все остальные исполнители казались по сравнению с ней жалкими дилетантами. Слушая Селин, я понимал, что она просто не в состоянии взять неверную ноту. Пение для нее – все равно что вода для рыбы или воздух для человека. Это ее мир, ее среда, и петь сложнейшие партии для нее так же естественно и нетяжело, как для нас дышать или для птицы лететь. Я был заколдован и повержен в прах. Я сходил с ума, потому что на моих глазах совершалось чудо – богиня сошла со своего небесного трона на один вечер, чтобы продемонстрировать смертным, что в мире есть еще место истинной Красоте…

   Как закончился спектакль, я не помню. Кажется, музыка стихла, и в зрительном зале вспыхнули мириады электрических лампочек. В едином порыве зрители повскакивали со своих мест и зааплодировали. Артисты кланялись, и со всех концов зала плыли цветы, от скромных букетов до пышных корзин. Все складывали к ногам Селин Дарнье, которая с королевской простотой принимала эти знаки внимания.

   Как во сне я вышел из театра. Кто-то заговаривал со мной, я что-то отвечал, не задумываясь и не видя лиц собеседников. Перед моим внутренним взором стояло лицо Селин, прекрасное, холодное и недоступное. Тогда я еще не думал о ней, как о женщине. Она была для меня неземным существом, чей необычайный блеск слепит глаза обычного человека. Я уже боготворил Селин, но еще не представлял себе, что ее можно любить…

   Моя парижская неделя растянулась на целый месяц. Город потерял для меня былое очарование. Я купил билеты на все спектакли, где пела Селин. «Тоску» я послушал четырнадцать раз и выучил наизусть все либретто оперы. Я запомнил расположение актеров на сцене, их костюмы, особенности голосов, ужимки.

   Лишь одна Селин не переставала удивлять меня. Она была разной на каждом спектакле. Ее Тоска была то нежной и уступчивой, то храброй и непокорной, то соблазнительной, то девически наивной, то мягкой, то неистовой… И каждый раз она была невероятно красивой. Я уже тщательно изучил лицо Селин, но оно все равно поражало меня совершенством своих черт. Через месяц я понял, что больше не могу любоваться своим божеством на расстоянии. Мне захотелось взглянуть на нее поближе.

   Устроить знакомство с мировой знаменитостью было проще, чем я предполагал. Полезно иметь связи в высшем свете, как бы я ни относился к светской жизни. Среди парижских друзей моей матери оказалось немало людей, кто давал приемы в честь примадонны Гранд-опера. Селин Дарнье была чрезвычайно модна в то время. Я без труда получил приглашение на один из таких вечеров.

   Вопреки всем мрачным ожиданиям, вблизи Селин была еще красивее, чем издалека. Красивее и неприступнее. Я никогда не видел женщину, которая была бы настолько вежлива и настолько холодна одновременно. У любого ловеласа, имеющего солидный опыт в обращении со слабым полом, отнялся бы язык в ее присутствии. Что же говорить обо мне? Я ощущал себя ничтожнейшим из людей, когда ледяной взгляд Селин скользил мимо меня.

   Я до сих пор не знаю, как у меня хватило смелости подойти к ней и представиться. Эта храбрость была сродни отчаянию. Если ты не сделаешь этого сегодня, сказал я себе, ты будешь обречен вечно следовать за ней безмолвной тенью. Возможно, если подойти к ней ближе, ее очарование рассеется без следа, и я перестану быть ее жалким рабом.

   Хозяйка дома подвела меня к Селин.

   – Позвольте представить вам, душечка, Майкла Фоссета, большого почитателя вашего таланта, – привычно проворковала она. Интересно, сколько раз за вечер ей приходилось произносить нечто подобное?

   Селин посмотрела мне прямо в глаза и слегка кивнула. Ее лицо можно было чеканить на монетах. Идеальный овал лица и идеальный профиль. В ее лице нет ничего, что нельзя было бы назвать идеальным. Ровный прямой носик, обладать которым сочла бы за честь любая древнегреческая богиня. Точно срисовать четкий абрис ее губ могли бы только Джотто или Рафаэль…

   Глаза Селин были способны говорить лучше, чем слова. Ее брови, ресницы и волосы были чернее воронова крыла, что, как известно, составляет один из важнейших канонов красоты древних египтян. Ее глаза кто-то вульгарно называл серыми, однако я подобрал бы для них другое описание – хрустально-жемчужные. В них был нестерпимый блеск граненого стекла на ярком солнце и мягкое теплое мерцание жемчуга, гибкость стального клинка и веселье весеннего ручейка, пробивающегося сквозь толщу снега. В Оксфорде я писал стихи и, говорят, недурные, но сейчас я твердо знал, что, обладай я даже пером Шекспира, я не сумел бы передать всю прелесть облика Селин и мое восхищение этой необыкновенной женщиной.

   Она вела себя на удивление скромно, и случайный гость ни за что бы не подумал, что эта неразговорчивая девушка в лиловом вечернем платье – звезда мировой оперной сцены и что ей рукоплескали все столицы музыкального мира. Однако не заметить Селин было невозможно. В ней было столько скрытого достоинства, что, проходя мимо нее, каждый невольно замедлял шаг.

   – Вы очень любите оперу, мсье Фоссет? – спросила меня Селин.

   Как хорошо я изучил ее голос, и все же от его звука у меня мурашки побежали по коже. По-английски Селин говорила с явным акцентом, но он не только не портил ее речь, но придавал ей какое-то особое очарование. Она говорила тихо, плавно, но очень отчетливо, и ее голос, казалось, достигал самых глубин моего сердца…

   Я люблю вас! – чуть не вырвалось у меня. Но разве она не привыкла к подобным признаниям? Мужчины не чета мне склонялись перед ней и будут склоняться всю жизнь, потому что такая красота неподвластна годам.

   – Да, – просто ответил я. – Ваша Тоска изумительна.

   Селин едва заметно улыбнулась, словно мой банальный комплимент доставил ей удовольствие.

   – Как долго вы еще пробудете в Париже? – услышал я собственный голос со стороны и ужаснулся. Неужели это я, Майкл Реджинальд Фоссет, спокойно беседую с женщиной, которая вот уже месяц является мне во сне?

   – Еще четыре дня. – Селин вздохнула, как будто сожалея об этом. – Я очень люблю Париж, но мой гастрольный график заставляет меня двигаться дальше…

   Через четыре дня ее уже не будет в Гранд-опера! Во что превратится моя жизнь, если в ней не будет Селин?

   – Но если пожелаете, вы можете послушать «Аиду» в Ла Скала. Милан – моя следующая остановка, – улыбнулась она. – Потом Рим, Венеция и краткий тур по Восточной Европе.

   Сердцеед усмотрел бы в этих словах откровенное приглашение, но я-то знал, что для Селин они ничего не значат. Просто только что армия ее поклонников увеличилась на одного человека, а настоящая звезда никогда не упускает возможности подстегнуть интерес к себе…

   – Как, должно быть, хорошо путешествовать по миру, – вежливо заметил я.

   Всегда ненавидел так называемую светскую болтовню, когда абсолютные банальности изрекаются с видом откровений. Но сейчас я был счастлив, что многолетняя привычка дает мне возможность разговаривать с Селин, в то время как в голове нет ни одной мысли!

   – В первые несколько месяцев – да, – кивнула она. – Но потом это ужасно надоедает. Везде одно и то же. И после спектакля, если честно, нет никаких сил для осмотра достопримечательностей. Я вижу лишь театры и гостиницы… И только сцена вознаграждает меня…

   – Сцена и любовь поклонников? – предположил я.

   – Да, – усмехнулась Селин. – И любовь.

   Я слушал ее с открытым ртом. Я знаю, что влюбленный человек склонен выдумывать себе то, чего нет на самом деле, но я готов поклясться в том, что в глазах Селин мелькнуло какое-то особое выражение. Она словно спрашивала меня о чем-то… или намекала… или призывала к чему-то…

   Но в этот момент наше уединение было нарушено. Новому гостю вздумалось побеседовать со знаменитостью, и мне пришлось отступить в сторону. Больше за весь вечер я не смог подойти к Селин и поговорить. Она все время была занята. За ней ухаживали, ей целовали руки и говорили комплименты, ее пытались увлечь, пленить, поразить…

   Я никогда не был специалистом в сложной науке ухаживания за женщинами и не мог достойно соперничать со всеми этими ловкими господами, которые соревновались за право пододвинуть стул Селин или поднять упавший цветок или веер. Они как мухи жужжали вокруг нее, а она принимала ухаживания с благосклонной, но рассеянной улыбкой. Два раза мне показалось, что я поймал на себе ее внимательный заинтересованный взгляд, но, конечно, я ошибался. В каждом городе ей встречается сотня таких, как Майкл Фоссет. Королева не может помнить всех своих подданных, а им остается лишь наслаждаться ее далеким светом и не мечтать о большем!

   Моей решимости помнить о Селин как о прекрасном недоступном видении хватило ненадолго. Я вернулся в Лондон, продержался ровно две недели (огромный срок, учитывая то, что о Селин я думал постоянно!) и рванул в Италию. Селин Дарнье была уже в Риме, где на первый же спектакль я послал ей корзину белых роз. Естественно, без визитной карточки. Она не должна думать, что я вульгарно пытаюсь завоевать ее расположение.

   Все время, что Селин пела в Риме, я любовался ею из бельэтажа и посылал ей цветы. Таких, как я, было немало. В Риме Селин пользовалась, пожалуй, успехом даже большим, чем в Париже. Итальянцы намного экспрессивнее французов и уж тем более нас, англичан, и они приходили от Селин в неистовый восторг. А я был настолько глуп, что ревновал к каждому, кто осмеливался подойти к сцене и лично вручить красавице свой букет!

   Затем была Венеция, где я попал на карнавал, устроенный специально для знаменитой певицы. На один вечер венецианский особняк на площади Святого Марка вернулся на несколько столетий назад. Домино и маски, скрывающие половину лица, костюмы, изменяющие до неузнаваемости, бесконечные танцы и фейерверки, свечи в высоких золоченых подсвечниках и конфетти… Если бы не маленькие катера за окном вместо проворных гондол, можно было подумать, что хозяин особняка и вправду изобрел машину времени и нашел способ забросить всех нас в шестнадцатое столетие.

   Селин искренне наслаждалась праздником. Несмотря на маскарадный костюм, я сразу узнал ее. Только она умеет двигаться с такой фацией и достоинством, только она в состоянии носить старинное венецианское платье с пышными рукавами-фонариками с таким же шиком, как и современный наряд. Платье Селин было молочно-белого цвета, из расшитой золотом парчи. Ее блестящие черные волосы были уложены в высокую замысловатую прическу. В руке она сжимала атласную маску, поблескивающую драгоценными камнями. Селин часто улыбалась и веселилась от души.

   Конечно, человеку, привыкшему к сценическим костюмам, маскарад кажется приятной забавой! Я же в нелепом наряде Пьеро чувствовал себя глупо и старался не попадаться Селин на глаза. Вокруг нее были блестящие сеньоры в бархате, и проворные мушкетеры, и рыцари, и Арлекины, и пираты… Зачем ей грустный неловкий Пьеро?

   И все же я столкнулся с Селин носом к носу. После очередного танца я спасался бегством от одной назойливой хохотушки Коломбины. Спрятался за колонну и буквально налетел на Селин, которая обмахивалась своей маской как веером. Я обомлел и даже забыл поздороваться.

   – О, мсье Фоссет! – воскликнула Селин. – Вам ужасно не идет этот костюм. Вам следовало бы нарядиться звездочетом или художником.

   Я не мог вымолвить ни слова. Удивительным было то, что она узнала меня спустя три недели после нашего случайного знакомства, узнала в этом дурацком костюме. Более того, она запомнила мое имя! От счастья голова шла кругом…

   – К сожалению, мне не подвернулось ничего более достойного, – ответил я. – В этом костюме я действительно выгляжу глупо.

   – О нет, не глупо, – покачала головой Селин и улыбнулась так, что мое сердце на секунду перестало биться. – Просто намного красивее было бы… Хотя нет, не то…

   Она нахмурилась, стараясь подобрать подходящий английский оборот.

   – Другой костюм подчеркнул бы ваши достоинства, – продолжила она по-французски и начала переводить.

   Но мои познания французского были достаточно глубоки.

   – Боюсь, что вы ошибаетесь, – ответил я на том же языке. – Если говорить о достоинствах, наряд Пьеро – лучшее для меня решение.

   Грустный поэт у ног прекрасной принцессы – что может подходить мне больше?

   – Вы говорите по-французски? – удивленно воскликнула Селин.

   – Немного. – Ее удивление было мне непонятно.

   – Как вам не стыдно! – рассмеялась Селин. – Вы хладнокровно заставляли меня демонстрировать мой отвратительный английский, в то время как мы могли спокойно разговаривать на французском!

   Видимо, кокетливо-беспечная атмосфера венецианского карнавала уже ударила Селин в голову. Иначе она ни за что бы не позволила себе расточать такие улыбки, от которых меня бросало то в жар, то в холод.

   – Вы отлично говорите по-английски, мадемуазель Дарнье, – возразил я, стараясь не смотреть на ее соблазнительные губы.

   – Зовите меня просто Селин, – сказала она с обезоруживающей простотой. – А я буду звать вас Мишель. Вы не против?

   Против? Да я полжизни отдал бы, чтобы услышать свое имя из ее уст!

   – Вы можете звать меня, как угодно, – прошептал я.

   Если бы на дворе был действительно шестнадцатый век, я бы немедленно опустился перед Селин на колени и признался бы ей в любви. Но в двадцатом веке даже на карнавале Пьеро не встают на колени перед королевами. Они слишком боятся насмешки и ревностно оберегают свои чувства…

   – Значит, тогда вы будете для меня Мишелем, – торжественно произнесла Селин и вдруг положила руку мне на плечо. – Послушайте, Мишель…

   Договорить она не успела. Мы были обнаружены. Люди в масках и сверкающих доспехах окружили нас и увлекли за собой Селин. А я понимал, что теперь вечно буду терзаться из-за того, что не узнал, что именно хотела сказать мне Селин Дарнье на карнавале в Венеции.

4
Вероника Маунтрой

   Папа вытаращил глаза, когда узнал, что я выхожу замуж за Майкла Фоссета. Естественно, я не стала ждать, когда Майк официально придет просить у родителя моей руки. Это всего лишь пустая церемония, а я была обязана предупредить отца заранее! Маме до меня нет никакого дела, она слишком занята собой, поэтому я не стала ничего говорить ей. А вот как отреагирует папа, было мне на самом деле важно…

   Он сидел в кабинете и уже собирался спать, когда я вернулась с приема Агаты Саутгемптон. Обычно я сразу шла к себе, так как с ног валилась от усталости, но на этот раз сил у меня было хоть отбавляй. Я объявила сразу с порога:

   – Папа, радуйся. Я выхожу замуж.

   Бедный папа весь побелел.

   – 3-за кого?

   Я и забыла, что один из самых больших его страхов – это то, что я могу выйти замуж за «недостойного». Недостойный мужчина с папиной точки зрения – это тот, кто пытается за мой счет улучшить собственное положение. В принципе, я в этом согласна с ним. Но уж Майка точно нельзя отнести к этой категории!

   – За Майкла Фоссета! – выпалила я и уселась в кресло у стены.

   Вот тут-то я впервые поняла, что означает выражение «отвисла челюсть». У папы она действительно отвисла.

   – За сына баронета и леди Фоссет? – зачем-то уточнил он, как будто в Лондоне есть второй Майкл Фоссет.

   – Ага, – кивнула я. – Сегодня на приеме у Агаты он сделал мне предложение.

   Разумеется, я не стала говорить, что все началось с меня. Папа не понял бы. В любом случае Майк рано или поздно нашел бы в себе силы поговорить со мной. Так что это был всего лишь вопрос времени.

   – Ничего не понимаю, – пробормотал папа себе под нос. – Почему Фоссет не пришел сразу ко мне?

   – Потому что, папочка, он хотел вначале узнать, как я к нему отношусь! – со смехом возразила я.

   – И как же ты к нему относишься?

   – Я же согласилась стать его женой, – невозмутимо ответила я.

   Папа был ошарашен. Ошарашен и ужасно доволен. Он просто никак не мог поверить в то, что я не шучу.

   – А ты меня не разыгрываешь, проказница? – настороженно поинтересовался он. – Кажется, Майкл Фоссет никогда не принадлежал к числу твоих… гм… ухажеров. Да и ты никогда не говорила, что он тебе… нравится…

   Папа совсем запутался в столь деликатном вопросе и предпочел не продолжать.

   – Все это время Майк любил меня издали, – твердо сказала я. – И мне он тоже нравится больше всех…

   Я запнулась под пристальным взглядом отца. Надеюсь, он не заподозрит, что это я сделала первый шаг…

   – Не смотри на меня так! – не выдержала я. – Что ты имеешь против Майка?

   – Абсолютно ничего, – довольно заулыбался папа. – Майкл Фоссет – во всех отношениях достойный молодой человек. Правда, я не очень хорошо с ним знаком, но он намного лучше большинства из тех, кто бывает в нашем доме по твоему приглашению…

   Я возмущенно фыркнула, но он все равно продолжал:

   – Просто все это несколько неожиданно. Я очень хочу, чтобы ты была счастлива… Фоссеты – старинный род, Майкл когда-нибудь будет баронетом… Правда, их состояние не особенно велико, ты намного его богаче…

   Началось. Папа замечательный человек, но он не понимает элементарных вещей. Какая разница, насколько чистая у Майкла родословная и каков его банковский счет, если от одного взгляда на него я схожу с ума? Если при мысли о том, что выйду за него замуж, мне хочется закричать так, чтобы проснулся весь Лондон?

   Но папе это все было не втолковать. Для него биение сердца – пустой звук, звон гиней и пенсов значит для него гораздо больше. Невозможно поверить, что среди его прадедов были настоящие рыцари!

   – Что ж, буду с нетерпением ждать твоего Майкла, – хитро усмехнулся папа. – Ему придется о многом рассказать мне, прежде чем я дам согласие на ваш брак.

   Я похолодела, хотя прекрасно знала, что он шутит. На самом деле он счастлив, что я наконец-то собралась замуж и что мой избранник – Майкл Фоссет. Но даже игривая шутка на тему о том, что нашу свадьбу с Майклом можно запретить, была мне неприятна.

   – Я выйду за него замуж независимо от того, что ты скажешь! – выпалила я и выскочила из кабинета.


   Хотя повода горячиться на самом деле не было. На следующий день Майк появился у нас с изящным букетом и на два часа заперся с отцом в кабинете. Я изнывала от тоски, но подслушивать впервые в жизни не смела. Я уже больше не взбалмошная девчонка. Я – невеста и должна вести себя прилично!

   Папа, естественно, согласился. Майк не мог не очаровать его.

   – Не знаю, чем ты прельстила такого мужчину, – сказал он мне после того, как Майк ушел. – Ты ведь такая… вертихвостка. Вся в мать.

   Я обиделась совсем чуть-чуть. На самом деле папа во мне души не чает и таким странным образом всего лишь выразил свое восхищение Майклом.

   – Надеюсь, что вы будете счастливы, – продолжил папа. – Вы с ним очень разные. Но Майкл – серьезный человек и, кажется, серьезно к тебе относится…

   Я была настолько счастлива, что пропустила «кажется» мимо ушей.

   – Он так сказал?

   – Ну, прямо он не признавался в том, что любит тебя, – засмеялся папа. – Согласись, что это было бы немного неучтиво. Майкл джентльмен до мозга костей и никогда не позволит себе ничего лишнего.

   Признаться в любви невесте – лишнее? Хотя и наполовину англичанка, я никогда не пойму этих странных людей.

   – Я бы ни за что не подумал, что тебе может понравиться кто-нибудь вроде Майкла Фоссета… Он не слишком рассудителен для тебя, Вероника?

   Я только фыркнула в ответ. Что за глупости? Папа сам всегда хотел найти мне надежного и положительного мужа. А Майк как раз надежный и положительный.

   – Ладно, дело сделано, согласие дано, – вздохнул папа. – Теперь пора готовиться к свадьбе.


   Свадьба – самое чудесное событие в жизни девушки. И не только потому, что она выходит замуж за любимого мужчину. А еще из-за платья, и цветов, и подружек невесты, и банкета, и свадебного торта, и торжественного венчания, и слез родственников, и кортежа, и приема, и фотографий… И всего остального, что может быть связано со свадьбой. Только представить себе лица моих подруг, когда я сообщу им, что мой жених – Майкл Фоссет? Они умрут от удивления и зависти! Дороти Клэгхорн, например, сама недавно откровенничала, что считает его безумно красивым. А Элис Риччи весь последний сезон бесстыдно кокетничала с ним. Конечно, на мое отношение к нему это никак не повлияло, но все равно приятно, что подруги оценят мое завоевание по достоинству!

   Теперь у меня уйма дел. Времени поболтать с подружками почти не остается. Нужно столько всего сделать! В первую очередь – сшить подвенечное платье. У Вероники Маунтрой должно быть все самое лучшее! Я хочу, чтобы о моем наряде говорил весь город. Да и Майк заслуживает, чтобы его невеста была самой красивой и чудесно одетой.

   Правда, сам Майк делает вид, что ему это глубоко безразлично. Я несколько раз пыталась выяснить у него, платье какого фасона он хотел бы видеть на мне или хотя бы какого цвета, но он все время отшучивался. Как же я могу произвести на него впечатление, если не знаю, что ему нравится?

   – Мне нравится все, что имеет к тебе отношение, – говорит он. Конечно, это очень приятно, но я предпочла бы более конкретный ответ.

   Вообще-то я должна признать, что Майк не особенно похож на влюбленного жениха. Он не торчит в нашем доме с утра до ночи и не настаивает на свиданиях. Он всегда безупречно вежлив со мной и ни разу не поцеловал меня. Порой его корректность ужасно раздражает меня. Неужели его воспитание не позволяет ему хоть как-то выражать свои чувства? Или, что еще хуже, никаких глубоких чувств у него и в помине нет? Он словно плохой актер в третьесортном театре, который неубедительно играет роль героя-любовника… Мне столько раз признавались в любви, что я знаю, как должно выглядеть настоящее признание! Слова Майкла кажутся жалкой пародией… Но я стараюсь об этом не думать и уж конечно никому об этом не говорю! Еще не хватало, чтобы кто-нибудь заподозрил, как на самом деле обстоят дела с нашей помолвкой…

   Как я и ожидала, мои подруги были сражены этой новостью. По всей видимости, на Майкле Фоссете они все поставили крест. А я доказала, что он не так уж безнадежен.

   – Если бы мне сказал кто-нибудь другой, я бы ни за что не поверила, – откровенно признала Дороти Клэгхорн. – Решила бы, что это очередная сплетня.

   – Майк уже просил моей руки у папы! – победно заявила я. – Никаких сплетен. Свадьба настоящая…

   – Она еще не состоялась, – высокомерно перебила меня Элис Риччи.

   Она была поражена больше всех. Наверное, до сих пор влюблена в Майка.

   – Помолвка будет через месяц, – парировала я. – Вы все приглашены.

   Элис поджала губы, а я решила про себя, что после того, как стану миссис Майкл Фоссет, перестану с ней общаться. Такие «подруги» мне не нужны.

   – Все равно это кажется… странным, – протянула Элис томно. – Разве Фоссет не был влюблен в оперную диву, как там ее… не помню…

   Про оперную диву я слышала впервые. И вздрогнула, выдав себя. – Что, ты ничего не знаешь? – обрадовалась Элис. – Впрочем, об этом известно немногим…

   Я немного пришла в себя. С Элис станется выдумать любую глупость, лишь бы побольнее задеть меня. На ее месте я бы, наверное, поступила так же.

   – У меня нет ни одной причины сомневаться в женихе, – холодно сказала я, особенно подчеркнув слово «жених». Пусть не забывается!

   – Ну не знаю, – скривилась Элис. – Только где-то полгода назад я случайно столкнулась с Майклом в Вене…

   Она чуть покраснела. Как же, случайно. Держи карман шире. Как будто здесь никто не знает, что она бегала за моим Майком!

   – В Венском оперном театре как раз выступала известная французская певица. Майкл бывал на каждом представлении, присылал ей цветы и вообще вел себя как влюбленный мужчина…

   – Он очень любит музыку! – разозлилась я.

   – Он ходил на все приемы и вечеринки, куда была приглашена эта дамочка, – с упоением продолжала Элис. – И не сводил с нее глаз.

   – Это просто предположения! – защищалась я, но уверенности у меня поубавилось.

   Элис вряд ли станет настолько нагло врать, чтобы досадить мне. Что-нибудь приукрасить – это пожалуйста, но сочинить все от начала до конца…

   – Поговаривали, что он ездит за ней по всей Европе, – пожала плечами Элис. – Неужели ты сама не замечала, как часто Майкл уезжает за границу в последнее время?

   Мы обменялись ненавидящими взглядами. Не притворяйся, что ты ничего не понимаешь, говорили холодные глаза Элис.

   Разве ты сама не отслеживала все его передвижения? Оставь в покое моего жениха, предупреждала я. Свое я буду защищать до конца!

   Я сделала над собой усилие и поборола желание вцепиться Элис в волосы.

   – Если честно, прошлое Майка меня ни капли не интересует, – засмеялась я. – Мало ли какие увлечения могли быть у мужчины до свадьбы. Согласись, что если бы он не любил меня, он не стал бы говорить мне об этом и делать мне предложение?

   На это Элис было нечего возразить. Я победила, но какой ценой далась мне эта победа? Я не спала целую ночь после этого разговора, все думала. Неужели Майкл действительно влюблен в другую женщину? Нет, немыслимо. Я не могу представить его разъезжающим по Европе за какой-то певичкой, как бы хорошо она ни пела. Майк совсем не такой. Он ни за что бы не пал так низко. Всем известно, кто такие эти «звезды». Опера – не исключение. Слава портит, а Майк слишком умен, чтобы стать жертвой какой-то вульгарной дамочки. Может быть, когда-то она и увлекла его, но сейчас в его сердце я. Он слишком благороден, чтобы обманывать меня. Зачем бы он стал говорить мне о любви, если бы думал о другой? Нет, Элис просто хотела мне досадить и почти добилась этого. Но у меня нет причин для волнения. Ведь замуж за Майкла Фоссета выхожу я, а не Элис Риччи или какая-то таинственная французская певица!

5
Майкл Фоссет

   Разговор с отцом Вероники был не из приятных. Лорд Маунтрой, в отличие от своей дочери, не был ослеплен любовью и устроил мне нечто вроде допроса с пристрастием. Он вел себя как заботливый отец, и я его понимаю. Единственная дочка ни с того ни с сего изъявляет желание выйти замуж. Как тут не встревожиться?

   Но мне пришлось нелегко. Вероника легко поверила мне, хотя моим словам о любви недоставало пыла, но ее отец мог заподозрить неладное. К счастью, Маунтрой сам не любитель высоких слов, и моя сдержанность скорее послужила доказательством искренности. Кажется, Маунтрой мне поверил. Хотя чему я радуюсь? Не лучше было бы для меня, если бы он с позором выкинул меня из своего дома и запретил бы переступать его порог?

   Вероника – очаровательная девушка. Она мила и задорна и полная противоположность мне. Иногда я ощущаю себя с ней древним старцем, мудрым, опытным и бесконечно старомодным. Вероника с такой подкупающей искренностью говорит о своей любви и нашем будущем счастье, что меня невольно захватывает наша игра в жениха и невесту. Хотя, конечно, это не игра. Для Вероники все очень серьезно, да и я отдаю себе отчет, что через некоторое время ядам обет хранить и любить эту женщину всю свою жизнь. Это мое решение, и скорее реки потекут вспять, чем я изменю его. Верность своему слову выше всего. Даже выше любви.

   Но все же удивительно, как Вероника Маунтрой могла полюбить меня. Она – сама жизнь, бурлящая радость, ранняя весна. Она любит шумное веселье и хочет всегда быть в центре внимания. А меня влечет уединение и тишина. Я предпочитаю размышлять, а не разговаривать, молчать, а не смеяться. По всем правилам ей должно быть со мной скучно. Я не умею развлекать и смешить, порой мне кажется, что я в состоянии лишь нагонять тоску…

   И все-таки Вероника любит меня, в этом нет никаких сомнений. Ради меня она бросила многие светские развлечения и скорее останется со мной дома, чем поедет в гости. Загадка женской души не перестает поражать меня. Почему в одном сердце вдруг вспыхивает пламенная страсть, а другое остается равнодушно-ледяным? Почему мое лицо, которым так непосредственно восхищается Вероника, совершенно не затронуло Селин? Я был бы самым счастливым человеком в мире, если бы частичка огня в сердце Вероники перешла к Селин… Но нет. Я ничем не заслужил неземного блаженства и должен довольствоваться жалким суррогатом любви…

   После венецианского карнавала я не видел Селин целых два месяца. Дела требовали моего присутствия в Лондоне, а она была связана гастрольным графиком. Я же мог только обещать себе, что последую за ней, как только смогу. Я не буду ей навязываться, думал я. Я не превращусь в назойливого безумца, который преследует ее повсюду и досаждает своим вниманием. Я буду любить ее издалека, наслаждаться ее великим искусством и радоваться тому, что знаю, что такое истинное чувство.

   Как же я был глуп! Это картиной можно любоваться на расстоянии, но не живой женщиной. Ненасытная человеческая душа требует все большего и уже не желает довольствоваться малым. Чем я хуже тех, кто забрасывает ее букетами на спектаклях? – спрашивал я себя с горечью, наблюдая за тем, как поклонники толпятся у сцены, чтобы вручить Селин цветы. Пусть на секунду, но их озаряет свет ее улыбки, в то время как я добровольно лишаю себя этого чуда.

   Я перестал прятаться от Селин, и мои скромные цветы в конце каждого спектакля ложились к ее ногам. Но и этого мне вскоре стало мало. Было глупо не воспользоваться возможностями, которые мне давали мои обширные знакомства. Все-таки порой очень неплохо быть сыном баронета. Даже в двадцатом веке это приносит хорошие дивиденды. Я стал появляться на вечерах, куда приглашали Селин, и быстро убедился в том, что она пусть очень красивая и одаренная, но все же женщина, а не недоступная богиня. У нее бывали приступы отвратительного настроения, она умела язвить и кокетничать, умела смотреть с ненавистью и злиться. Никто не наблюдал за ней так пристально, как я, и никто не знал о ней столько, сколько знал я.

   Но ничего, кроме адской боли, это знание мне не приносило.

   В то время у Селин Дарнье появился не простой поклонник. Какой-то итальянский князь с сомнительной родословной и противными черными усиками. Я сразу понял, что это за гусь, однако Селин была им очарована. Она везде появлялась с ним, и, естественно, о них стали говорить. Итальянца в открытую называли ее любовником, а я впервые понял, что не любовь – бич человека, а ревность. Почему Селин выбрала столь недостойного мужчину? Ведь всем было ясно, что он болтун и глупец. В итальянце не было ничего, кроме красивой внешности, да и то под вопросом. Я уверен, что Вероника Маунтрои нашла бы его просто отвратительным. Но Селин ходила с ним под руку и позволяла репортерам фотографировать себя рядом с ним.

   В такие моменты я всегда жалел, что дуэли – принадлежность давно минувших времен. Я не воинственный человек, но я бы с превеликим удовольствием пронзил итальяшку шпагой или выпустил бы в него пулю. Мне бы следовало родиться хотя бы на сто лет раньше. Хотя тогда я не узнал бы Селин…

   Однажды в Вене мне повезло. Я встретил Селин в фойе отеля, где мы поселились (она всегда останавливалась в нем, а я… я покорно следовал за ней).

   – Мишель, я ужасно рада, – сказала она тогда. – Я давно вас не видела…

   Как можно быть одновременно такой очаровательной и жестокой? Каждое ее слово отравой вливалось в мою кровь. Она говорила, не задумываясь, а я искал тайный смысл в ее фразах и интонациях.

   – Мне не хватало вас, – продолжала она, склонив голову набок.

   Мимо нас проходили люди, кто-то узнавал Селин и останавливался, но она ни на кого не обращала внимания. Ее удивительные прозрачные глаза излучали тепло. Я опять проглотил язык.

   – Что вы делаете в Вене? – тихо спросила она.

   Я видел, что она уже знает ответ. Любуюсь вами. Я был и в Вене, и в Мюнхене, и в Мадриде, и в Лиссабоне. Везде, где она пела. Ей не нужно было спрашивать.

   – Д-дела, – ответил я, заикаясь. Лицо Селин омрачилось.

   – Вы не похожи на делового человека, – жестко сказала она.

   – Каждому как-то нужно зарабатывать на жизнь.

   Что я нес тогда… Я должен был сказать ей, что ее красота как магнитом притягивает меня и что моя хваленая воля растворяется в ее улыбке без следа. Что мое сердце вместо компаса ведет меня за ней. А вместо этого я пустился в пространные рассуждения насчет своих обязанностей члена Королевского исторического общества Великобритании.

   Селин выслушала меня, не дрогнув. Но огонек погас в ее хрустальных глазах.

   – Вы очень интересно рассказываете, Мишель, – вздохнула она. – Но мне пора идти. Надеюсь увидеть вас сегодня вечером на «Мадам Бовари». Кстати, после спектакля в моей гримерке будет небольшой праздник. Приходите.

   И она быстро пошла к лифту, кутаясь в серебристую шубку.

   В этот вечер я впервые невнимательно следил за игрой Селин на сцене. Что означает ее неожиданное приглашение? Она не может не понимать, как я к ней отношусь. Она должна наизусть знать симптомы неизлечимого недуга, которым я болен, ведь она не первый год поет и пленяет. И все же Селин лично позвала меня в гримерку. Неужели я могу надеяться на нежданное чудо?

   Конечно нет. Хорошо, что я всегда самокритичен – привитая с детства привычка. Иначе я бы не перенес разочарования.

   На «небольшой» праздник в гримерку Селин пришло по меньшей мере человек двадцать пять. Там нельзя было повернуться, чтобы не толкнуть кого-нибудь локтем в спину. Селин, еще в сценическом костюме, была чудо как хороша. Она была довольна выступлением, и ее глаза сверкали как два драгоценных камня. Но за ее спиной, в кресле перед большим трюмо, заставленным всевозможными баночками, сидел итальянский князь. И я пожалел, что принял ее слова за чистую монету.

   – Мишель! – звонко воскликнула Селин, увидев меня. – Мой дорогой англичанин, проходите скорее! Скажите, как я понравилась вам сегодня?

   Гости нехотя расступились, и я смог подойти к Селин. Она схватила меня за обе руки и ласково заглянула в мои глаза. В другой раз я бы задохнулся от счастья, но сейчас я ощущал себя героем пьески, второстепенным персонажем, необходимым для выяснения отношений между главными героями. Неизвестно почему, но Селин Дарнье решила использовать меня. Для чего? Чтобы возбудить чью-либо ревность? Или зависть? Или просто по прихоти?

   В любом случае Майкл Фоссет не годится на такую роль. Я любил Селин всем сердцем, но становиться ее игрушкой не собирался.

   – Вы были как всегда прекрасны, Селин, – сказал я с неизвестно откуда взявшейся холодностью. – Но, по-моему, мадам Бовари не самая выигрышная ваша роль. В «Тоске» вы намного эффектнее.

   У Селин вытянулось лицо, а я почувствовал укол совести. Не слишком ли далеко завела меня оскорбленная гордость? Но деваться было некуда. Моей оплошностью воспользовались другие, и вокруг Селин загудели голоса, уверяя ее в том, что она божественно пела.

   – Мишель прав, – возразила она. – В «Тоске» я действительно пою лучше.

   С этими словами она посмотрела на меня точно так же, как тогда, на венецианском карнавале. И я немедленно пожалел о том, что вокруг столько людей. Если бы только сейчас мы были одни, я бы не стал молчать! Я бы рассказал ей, что за два года от прежнего Майкла Фоссета не осталось и следа. И что я ничего не прошу взамен, а лишь хочу, чтобы она знала о моей любви.

   Хотя зачем ей слова? Разве Селин не знает обо всем и без них?

   – Значит, «мадам Бовари» в Лондон я не повезу, – серьезно продолжала Селин, но в ее глазах плясали чертики.

   – Ты собираться Лондон? – грубо окликнул ее итальянец. Он очень плохо говорил по-французски.

   – Да, – кивнула Селин. – Я, страшно сказать, ни разу там не была. Конечно, если Мишель приглашает меня…

   На меня смотрели все, кто был в гримерке. Кем они считали меня? Следующим избранником дивы? Заместителем итальянца? Бывшим любовником? Импресарио? Мне было все равно. Я хотел бы знать, кем меня считает Селин!

   – Лондонская публика будет счастлива видеть великую Селин Дарнье на сцене нашего оперного театра, – сказал я отстраненно.

   Кажется, итальянец взглянул на меня с заметным удивлением.

   – А вы, Мишель? – спросила Селин с заметным волнением. – Вы хотите видеть меня в Лондоне?

   Это было уже чересчур. Селин Дарнье – превосходная актриса, и ее невозможно было заподозрить в притворстве. Почти невозможно. На этот раз она перегнула палку. Смуглое лицо итальянца исказилось. Я видел, что стрела Селин попала в цель. Но она выбрала неудачное средство, чтобы привести его в ярость.

   – Для меня это не имеет большого значения, – проговорил я. – Я могу себе позволить наслаждаться вашим искусством в любой точке планеты.

   Селин поджала губы. А я понял, что дальше так продолжаться не может. Я должен выйти из этой недостойной гонки. Мое место у трона тут же займет другой, так что Селин и не заметит моего отсутствия. Я буду любить ее вечно, потому что второй такой нет во всем мире. Но я устал преследовать мечту…

   – Как вы жестоки, Мишель, – прошептала Селин, словно мы были одни. Мы вели с ней свой разговор, непонятный остальным, которые с жадностью ловили каждое слово и недоумевали.

   – Это не жестокость, – усмехнулся я. – Это правда. Где бы вы ни находились, для меня ничего не меняется.

   – Равнодушие? – предположила она осторожно.

   – Наоборот.

   – Хватит говорить загадки, Селин! – закричал итальянец. – Давайте веселимся, мы завтра уезжаем Вена!

   Откуда-то появилось шампанское, захлопали пробки, зазвенели бокалы. Меня ловко оттеснили от Селин. Но я и не пытался остаться рядом с ней. Я только что поставил точку и не хотел начинать все снова.

   Больше я Селин не видел. Два года бесплодных терзаний завершились относительным покоем. Неважно, с кем она сейчас, что сталось с ее любимым итальянцем и сколько еще сердец она завоевала. Мотылькам лучше держаться подальше от яркого пламени.

   Тем более, когда в моей жизни появилась Вероника Маунтрой. Не скрою, я бы предпочел, чтобы она не обрушила свою любовь на мою голову. Но раз уж так получилось, почему бы не попытаться сделать ее счастливой? Кто знает, может быть, если бы Селин не вошла так крепко в мое сердце, я бы нашел в нем место для той, кто вскоре станет моей женой. Бедняжка Вероника! Она заслуживает настоящей любви, а не того дешевого подобия чувств, которое она получает от меня. Удастся ли мне обманывать ее всю жизнь?

6
Селин Дарнье

   Еще на заре своей карьеры, когда я только начинала петь вторые (а то и третьи) роли в провинциальном марсельском театре, я часто слышала сетования ведущих солистов, вернее, солисток. Ах, нести бремя славы невыносимо! Толпы поклонников так и норовят разорвать любимую звезду на куски, репортеры преследуют по пятам, нигде нет покоя и счастья… Уже тогда я не очень-то верила в эти надуманные страдания и мечтала о блестящем будущем. С тех пор, как выяснилось, что у меня есть голос, и неплохой (стараюсь быть скромной по мере сил), я думала об оперной сцене. А уж если петь, то петь лучше всех. Быть лучше всех – вот мой девиз. Я уверена, если бы не он, никогда бы простой марсельской девчонке не стать той, кем она стала. Великой Селин Дарнье.

   Теперь у меня есть все, о чем охали наши стареющие примадонны, да еще в стократном размере. И всемирная слава, и поклонники, и репортеры. Но я вовсе не страдаю от отсутствия покоя. Наоборот, меня тревожит, когда ко мне долгое время не чувствуется интереса. Публика очень изменчива, и, если не напоминать ей о себе время от времени, она быстро о тебе забудет. Конечно, всегда есть кучка истинных ценителей музыки и таланта, но я привыкла иметь армию поклонников, а не жалкую группу!

   Что же касается счастья… Никто точно не знает, в чем оно заключается. Любовь? Дом? Дети? Семья? Карьера? Каждое можно оспорить. Я счастлива, когда выхожу на сцену и ощущаю, как зал восхищенно замирает при первых звуках моего голоса. Я повелеваю сердцами, я властвую, и кто докажет мне, что это не самое настоящее счастье? Я ни с одним человеком в мире не согласилась бы поменяться местами!

   Хотя опера – это тяжкий труд. Ведь я не просто певица, я актриса. Я должна брать сложнейшие ноты и при этом помнить о партнерах. Быть естественной и пропускать через себя эмоции своих персонажей – вот мой ключ к успеху. Каждый раз на сцене я люблю, умираю, убиваю, ревную, рыдаю… В общем, Селин Дарнье – величайшая оперная актриса современности, как написали про меня в одном парижском журнале. Именно актриса, и я чрезвычайно горжусь этим.

   А какой успех я имею у мужчин! Любая голливудская кинозвезда умерла бы от зависти, если бы знала все подробности. Во-первых, все мои поклонники – люди сплошь образованные и культурные. Они разбираются в искусстве, и многие из них по-своему тоже талантливы. Например, одно время за мной очень красиво ухаживал один художник, Ив Рокур. Надо же, я даже имя его запомнила… Симпатичный был юноша, только уж слишком угрюмый… Одним словом, меня повсюду окружают интересные, незаурядные мужчины, каждый из которых готов ради меня в огонь и воду. Мне остается только выбирать, кого осчастливить…

   Какая-нибудь почтенная мать семейства назовет меня развратной, но я не верю в привычку, освященную законом. Когда любовь уходит (а она всегда это делает рано или поздно), лучше всего расстаться и сохранить приятные воспоминания. За этой любовью обязательно придет следующая, и так до бесконечности. Главное – не насиловать себя. Можно заставить себя работать, но любить – никогда. Когда-нибудь я обязательно напишу книгу о мужчинах и своих приключениях. Уверена, она тут же станет бестселлером. Но пока мне некогда записывать, со мной постоянно происходит что-нибудь восхитительное.

   К примеру, полгода назад у меня появился таинственный поклонник, который присылал мне огромные корзины роз и безумно дорогие драгоценности. Ни визитной карточки, ни записки не прилагалось. Я терялась в догадках и подозревала то одного, то другого из своего постоянного окружения в этих сумасбродствах. Чудесное было время… Они ревновали и чуть ли не следили друг за другом! Луиджи был настолько зол, что однажды… Впрочем, это неважно. Я строила невероятные догадки и предвкушала встречу с щедрым влюбленным. Можно даже сказать, что я в него почти влюбилась – по крайней мере, он сумел меня заинтриговать настолько, что я ни о ком другом и не думала…

   Личная встреча несколько меня отрезвила. Новоявленный Ромео оказался стар, толст и лыс. Но он был баснословно богат и смотрел на меня такими преданными восхищенными глазами, что я согласилась поужинать с ним в его загородном доме. Больше ничего, естественно, не было, ведь в то время (страшно вспомнить!) я всерьез собиралась замуж за Луиджи… Но сапфировый гарнитур, который мне подарил влюбленный промышленник, до сих пор занимает центральное место в моей коллекции украшений! Там только не хватает кулона, который, как мне кажется, бессовестно стащил Луиджи после очередной безобразной ссоры… Но об этом мне совсем не хочется вспоминать!

   Конечно, в моей жизни есть и недостатки. Один из них – слишком напряженный график работы. У обычных людей есть выходные и праздники, отпуск, каникулы и что-то еще в этом роде. У меня нет ничего, сплошная работа. Репетиции, спектакли, разъезды – ни одной свободной минутки. Даже когда мне удается вырваться на какой-нибудь прием в мою честь, это скорее светская обязанность, а не развлечение.

   Последние четыре года выдались особенно тяжелыми. Непрерывные гастроли – нечто невообразимое. Даже для человека с моей работоспособностью. Я люблю петь и всегда делаю это с удовольствием, но я тоже имею право на отдых! Мой директор, конечно, пришел в ужас, когда я объявила ему об этом. Слишком много театров жаждут заполучить ярчайшую звезду оперной сцены, чтобы она могла позволить себе перерыв в гастрольном графике. И готовы заплатить приличные деньги, лишь бы божественная Селин Дарнье вышла на сцену. Как будто все измеряется деньгами.

   И все же он сумел разжалобить меня и выпросить месяц. Еще пара концертов в Италии, а потом наконец долгожданный Лондон. Как ни странно, я еще ни разу не выступала в Англии. А мне хочется охватить весь мир, чтобы моим голосом восхищались в каждой стране. Знают ли меня англичане? Наверное, лишь истинные ценители оперы, а их не так уж много.

   Хотя, кажется, в Лондоне у меня есть как минимум один поклонник. Мишель… Не помню, как дальше. По-английски его зовут, естественно, Майкл, что несколько хуже, чем Мишель. Очаровательный молодой человек, но немного странный. Я уже очень давно не видела его, месяца три как минимум. А ведь, бывало, на каждом европейском концерте мне приносили от него мои любимые розы… Как он будет счастлив увидеть меня в Лондоне! Интересно было бы приблизить его к себе и посмотреть на его реакцию… Почему бы и нет? Сейчас мое сердце абсолютно свободно, Луиджи остался в далеком прошлом, и ничто не помешает мне обратить внимание на прелестного англичанина. И пусть он не совсем в моем вкусе, но все равно очарователен.

   Но до Лондона еще Италия. Здесь меня всегда принимают очень хорошо, но Рим уже осточертел мне. К тому же очень велика вероятность натолкнуться на Луиджи. Кажется, теперь он не покидает пределы Вечного города, так что мне нужно быть особенно осторожной…

   Луиджи был изумителен! Сейчас я могу говорить о нем спокойно. Ни в одном мужчине я не встречала такого сочетания наглости, безрассудства и полного безразличия к завтрашнему дню. Ему ни до кого не было дела, кроме самого себя, и даже я (как ни горько это сознавать) была для него на втором месте после его драгоценной персоны. Как я могла так долго терпеть его, не понимаю. Ни на секунду не обманывалась относительно его «благородного» происхождения и прочих притязаний; сразу знала, что передо мной – заурядный авантюрист. И все-таки разве перед ним можно было устоять? Восхитительный мужчина, горячий, неистовый, вспыхивает как сухой порох от одной искры. Человек действия, что думает, то и говорит. Недаром по матери я на четверть итальянка – знойные страсти Юга мне ближе, чем рассудительность Севера. Да и в искусстве без бурного заряда энергии никуда. Разве я смогла бы петь о жгучей любви, не зная, что это такое?

   Ну и хлебнула я с Луиджи этой жгучей любви, до сих пор не могу опомниться. Пожалуй, ради разнообразия стоит присмотреться к другому типажу, менее страстному, но более порядочному. Благо в поклонниках у меня никогда не было недостатка!

   Когда женщина молода, красива, умна и вдобавок талантлива, ей ничего не стоит вскружить голову любому. Вокруг столько серой бездарности, что ей даже стараться особо не придется – мужчины сами станут досаждать ей днем и ночью. Они любят все яркое и необычное, а что может быть ярче, чем, например, звезда оперной сцены?

   Вначале меня удивляла страсть, которая разгоралась в мужчинах, впервые видевших меня в театре. Но потом я поняла, что в этом нет ничего странного. Мужчины не желают довольствоваться суррогатом после того, как узнали настоящую красоту.

   Взять того же англичанина с горящими глазами. Наверняка до встречи со мной у него была обычная жизнь… Может быть, даже девушка, которую, как ему казалось, он любит. Но один-единственный вечер в театре, куда он пришел от скуки, по приглашению или из любопытства, меняет всю его жизнь. Больше он не принадлежит себе, над ним безраздельно властвует любовь… Разве это не прекрасно? О таком мечтает каждая женщина, вот только далеко не каждой такое суждено!

   Решено – еду в Лондон. Пусть очаровательный Мишель думает, что из-за него. Он сойдет с ума от радости…


   Вопреки стереотипам Лондон встретил меня ярким солнечным светом. Из окна такси, которое везло меня в отель, я полюбовалась всеми известными видами. Может быть, этот город поможет мне проникнуть в душу людей вроде Мишеля? Что заставляет его хранить все в себе и никогда не выставлять свои чувства напоказ? Все ли современные англичане похожи на Мишеля, или же он просто обломок прошлых времен, случайно попавший в наш век? Кажется, моя лондонская поездка обещает быть очень увлекательной…

   После первого выступления я целый час прождала Мишеля в своей гримерной. Я еще на финальном поклоне рассчитывала увидеть его у сцены, но либо его там не было, либо я недостаточно внимательно смотрела. Не будет же звезда спектакля жадно разглядывать зрительный зал (который, кстати сказать, был полон)! Но уж после он обязательно заглянет ко мне, успокоила я себя и предупредила служащих, чтобы беспрепятственно пускали ко мне всех желающих.

   Пришло несколько знакомых поздравить меня с первым концертом в Лондоне, вместе с ними – те, кто хотел со мной познакомиться. Я была очень мила. В мою гримерку заглядывают исключительно достойные люди. На этот раз мне представили одного графа, двух увлекающихся оперой банкиров, одного искусствоведа. Была с ними и женщина, какое-то непроизносимое имя с приставкой «леди». Как мне шепнули на ушко, весьма известная в Лондоне особа, в доме которой всегда собираются интересные и умные люди. Она так умильно поглядывала на меня, что я сразу догадалась, что она мечтает заполучить меня в гости. Почему бы и нет? Не знаю, принадлежит ли Мишель к числу знакомых этой дамы, но она, кажется, знает весь город!

   Посетители немного развлекли меня. Болтали о разных пустяках и, само собой разумеется, восхищались моим пением и игрой. Кто сказал, что комплименты надоедают? Полная чушь. Я никогда не устану слушать восхваления в свой адрес, хотя они больше и не кружат мне голову.

   Но Мишеля все не было. Неужели он не подозревает о моем приезде? Не может этого быть! Каждый культурный человек (или желающий им казаться) в курсе, что известная на весь мир Селин Дарнье приезжает в Лондон! Афишами с моим лицом увешан весь город. Он не мог их не заметить…

   Объяснений было сколько угодно. Возможно, Мишель сейчас не в Лондоне, или с ним произошел какой-нибудь несчастный случай, или, и это самое страшное, его отвлекла от меня другая женщина… Но нет, это исключено. Достаточно только вспомнить его глаза, чтобы понять, что для других женщин в его сердце не найдется и крохотного местечка! Но почему же его нет…

   Пустая болтовня моих поклонников начала мне надоедать. Хотелось остаться одной и немного отдохнуть, но они никак не желали уходить. Особенно усердствовала женщина, под конец я даже возненавидела ее манеру раскатисто «рэкать». Она говорила только по-французски, причем не очень хорошо, и этим ужасно меня раздражала. Я несколько раз пыталась ненавязчиво ее выпроводить, но, увы, она в упор не понимала намеков!

   – Ах, мадмуазель Дарнье, Лондон так давно ждал вашего приезда, – сказала она мне раз десять.

   Я вежливо улыбалась. С такими ценителями приходится быть особенно деликатной.

   – А я никак не могла поверить, что вы действительно будете петь у нас! – продолжала она.

   Я чувствовала, что этой женщине что-то от меня нужно, но не могла же я в лоб спросить ее об этом! Интересно, что она хочет? Мою подпись на каком-нибудь листе? Вклад в благотворительный фонд помощи бедным африканским детишкам? Бесплатный концерт? Автограф? Или…

   – Завтра я устраиваю большой прием, – наконец призналась она. – Для всех нас была бы такая честь, если бы вы согласились прийти…

   И ради такого пустяка я потратила на нее почти двадцать минут. Безобразие! По-моему, люди, которые желают куда-нибудь пригласить меня, должны отправлять свои приглашения по почте за полгода, а не занимать мое время.

   – Благодарю вас, – улыбнулась я. – Я с удовольствием приду… Вот только не помню, есть ли у меня завтра концерт…

   Мы обе знали, что завтра вечером я свободна. Она, естественно, выяснила это заранее, а я всегда держу в голове график своих выступлений. Но мне полагалось немного пококетничать.

   После того, как приглашение было принято, английская леди не стала меня больше задерживать. Она попрощалась и ушла с торжествующей улыбкой, а я осталась одна с мужчинами. В мужском обществе я чувствую себя свободнее. Не надо ни на кого оглядываться и ни за кем следить.

   – Теперь понятно, как Агата зазывает к себе в гости, – засмеялся молодой человек с длинным бледным лицом.

   Агата – та самая настойчивая леди с плохим произношением.

   – Она наседает на них до тех пор, пока они не сдадутся. Вы зря согласились, Селин. Там вам обязательно будет скучно, – продолжал он.

   Я всего лишь пару раз видела этого юношу, что не мешало ему считать себя моим старым знакомым.

   – Мне будет интересно посмотреть на английскую знать вблизи, – холодно заметила я.

   Самое главное с мужчинами такого типа – вовремя поставить их на место.

   – Знать? – хихикнул он. – Да их же почти не осталось. Во всей Англии найдется лишь пара-тройка чистокровных семей, включая королевскую. Сейчас можно жениться на ком ни попадя, не думая о чистоте происхождения…

   А вот это было уже оскорбительно. В конце концов, мой отец торговал в Марселе тканями, как и мой дед и прадед. Однако я не считаю, что брак со мной был бы позором даже для принца!

   – Сейчас, как и всегда, можно жениться по любви, – сказала я.

   У него отвисла челюсть. Кажется, понял, что сморозил глупость.

   – Все равно лучше бы вы провели вечер со мной, – самонадеянно произнес он. – Я бы показал вам Лондон с разных сторон…

   Я кстати вспомнила, что об этом юноше мне говорили как о единственном наследнике большого состояния, и решила не злиться на него.

   – Вместо прогулки по Лондону вы можете сопровождать меня на завтрашний прием, – позволила я. – Думаю, никто не будет против.

   Бледная физиономия юноши расцвела краской удовольствия, лица остальных мужчин вытянулись. Так вам всем и надо. Не пытайтесь угадать, куда упадет мой благосклонный взгляд. В такие минуты я чувствую себя по меньшей мере королевой.

7
Вероника Маунтрой

   День не заладился с самого утра. Что за издевательство! Еще вчера я была счастливейшей девушкой на свете, а сегодня мне хочется плакать от жалости к самой себе. Как сказал бы папа, из-за сущих пустяков. Но что мне делать, если я не обладаю его выдержкой!

   Вчера состоялась моя официальная помолвка с Майком. Были приглашены все-все, в основном мои друзья и знакомые. Майк ведь так нелюдим, что ему и звать-то было почти некого. Он даже просил меня не устраивать пышную помолвку.

   – Я бы хотел, чтобы мы отметили это событие в узком семейном кругу, – сказал он.

   Я знаю, папа с ним согласился бы, если бы я не вмешалась. В узком семейном кругу? Чтобы потом весь Лондон судачил о том, что за моей «скоропалительной» помолвкой что-то кроется? Ни за что! Если бы Майк был моим признанным поклонником, если бы он давно и настойчиво добивался моей руки, в пышном приеме не было бы никакой необходимости. Но подруги и так едва поверили мне, когда я рассказала им о грядущей свадьбе. Не устраивать помолвку – значит только укрепить их подозрения. А ведь как приятно будет помозолить им глаза, прогуливаясь с Майком под руку в качестве его невесты… Элис Риччи подавится собственным злым языком, когда увидит нас вместе!

   Что ж, я в своих ожиданиях не обманулась. Завистливых взглядов было хоть отбавляй. На самом деле я и не подозревала, что Майк так высоко котируется. За него стоило выйти замуж хотя бы ради того, чтобы все так называемые подруги позеленели от зависти! Но, конечно, для меня это не главное. Я так его люблю, что вышла бы за него, даже если бы от меня отвернулся весь свет!

   Он был необычайно красив на помолвке. У него идеальная фигура и безупречный вкус, поэтому смокинг не висит на нем мешком, как на Уилле Блэксте, и не натягивается, словно вот-вот лопнет по швам, как на Сэме Уайверне. Разглядывая Майка, я начинаю понимать, что кроется за словами «дух старой Англии». Наверное, его предки были такими же выдержанными, безупречными и воспитанными. Майк ужасно несовременен. Как ни странно, это мне в нем очень нравится!

   На помолвке он вел себя безукоризненно, хотя я видела, что ему не по душе шумные сборища. А быть в центре внимания ему просто неприятно! Это что-то поразительное! Что может быть чудеснее, чем знать, что на тебя все смотрят и о тебе все говорят? Конечно, приходится быть очень осторожной, чтобы не сболтнуть лишнего, но это совершенно неважно. Гораздо хуже скромно стоять в уголочке и прозябать в безвестности. Как, наверное, здорово быть знаменитостью! Все тебя узнают, пытаются с тобой познакомиться, а ты лишь холодно игнорируешь чересчур навязчивых поклонников!

   О славе мечтают многие, но только не Майк. На днях он рассказал мне, что его идеал – спокойная жизнь в какой-нибудь деревенской глуши, где незнакомые люди появляются только на пару летних месяцев, а все остальное время можно не встретить ни одной живой души.

   – Из меня бы вышел отличный помещик, – признался он.

   Я только посмеялась. Обладать его достоинствами и хоронить себя в деревенском захолустье? В жизни не слышала ничего смешнее.

   – Вдали от Лондона я бы не прожила и дня, – сказала я в ответ на его откровения.

   Естественно, Майк как истинный джентльмен принялся уверять меня, что не собирается увозить меня в деревню, что желания – это одно, а реальная жизнь – совсем другое. Но лицо у него почему-то было печальное.

   Да и на помолвке он не особенно веселился. Было заметно, что он не в своей тарелке. Элис Риччи не преминула съехидничать:

   – Кажется, твой жених не в таком уж восторге от вашей свадьбы, – прошептала она мне на ухо, когда Майк отошел за напитками.

   На Элис было миленькое зеленое платье, но выглядела она неважно. Женщине с ее цветом лица нужно как огня бояться зеленоватых оттенков.

   – Он просто не в восторге от моих подруг, – ответила я с милой улыбкой.

   Элис опешила. Еще бы – кому понравится подобная прямолинейность! Майк меня точно осудил бы. Сказал бы, что я недостаточно хорошо воспитана. Все может быть. Но только я живу по принципу «око за око, зуб за зуб». А этикет и правила приличия идут далее по списку.

   Но в одном злюка Элис была права – Майк действительно был мрачноват. Даже когда кольцо мне на руку надевал, то старательно отводил глаза, как будто делает что-то неприличное. Наверное, ему до сих пор неудобно, что я первая призналась ему в любви, а у него не хватило смелости. Как будто это имеет значение! Теперь все недомолвки уже позади, и очень скоро мы станем мужем и женой…

   Помолвка была удивительна еще и тем, что тогда Майк впервые меня поцеловал. При всех он осторожно коснулся губами моих губ и тут же отпрянул. Как мне ни хотелось прижаться к нему, приходилось помнить о приличиях. Что бы сказал папа, если бы я на глазах у всех повисла у Майка на шее? Правда, я все-таки разозлилась. Мне, естественно, неловко давать волю чувствам, но Майку-то ничто не мешало быть со мной понежнее! Что это за воспитание такое, которое не позволяет поцеловать собственную невесту на помолвке?

   Но сердилась я напрасно. Когда мы остались наедине (а такой момент все-таки наступил, когда гости разъехались), Майкл позабыл о своей мнимой холодности. Папа поднялся к себе, а мы с Майклом задержались в гостиной. Ему тоже пора было уезжать (был уже первый час ночи), но он медлил и постоянно выискивал предлог немного задержаться. Я его не прогоняла, но и не помогала ему. Мне немного надоела роль импульсивной влюбленной невесты. Надо бы Майку убедиться, что я тоже умею быть истинной леди!

   Он уже совсем собрался уходить, когда вдруг вернулся ко мне и решительно произнес:

   – Вероника, я должен был давно сказать тебе это, но мне мешали разные обстоятельства…

   Я сто раз слышала эту фразу из уст других мужчин. Обычно за ней следовали признание в любви и попытка поцеловать меня. Я привыкла посмеиваться и отвергать, иногда… впрочем, невеста не должна помнить о таких вещах. Одним словом, я никогда не думала, что эти банальные слова смогут так меня взволновать. Но в устах Майкла они приобрели совершенно иное значение для меня. Мне внезапно стало зябко в открытом бальном платье, и я обхватила плечи руками.

   Майкл подошел ближе. Он так странно смотрел на меня, что мне захотелось убежать или хотя бы закрыть глаза. Но я не шевелилась. Какой-то сладкий ужас пригвоздил меня к месту, не давая мне говорить, думать и даже дышать.

   – Я очень рад, что ты согласилась выйти за меня замуж, – продолжал Майкл серьезно, – и я обещаю, что сделаю все, чтобы ты была счастлива. Мы с тобой разные люди и сейчас с трудом понимаем друг друга, но я уверен, что л-любовь поможет нам преодолеть все…

   Майк стиснул зубы, как будто боясь, что скажет что-нибудь неподобающее. Как у него все сложно! Неужели нельзя просто любить и радоваться жизни?

   Но я не успела ничего сказать. Майкл стремительно шагнул ко мне, обхватил за талию и прижался к моим губам. Я чуть в обморок не упала от неожиданности. Я-то думала, что он сейчас примется рассуждать, а он…

   Это был лучший поцелуй в моей жизни! Я едва сознавала, что я делаю и что делает Майкл. Мысли разбегались, чувства путались, а руки и губы внезапно стали непослушными и неловкими. Раньше целоваться было приятно, забавно, иногда чуточку смешно, но я всегда помнила, кто я, где, с кем и когда нужно поставить точку. Но с Майклом я как будто очутилась в совершенно ином мире. Я больше не принадлежала самой себе и не могла управлять своими действиями. Я целиком зависела от мужчины, который не особенно смело обнимал меня за талию…

   Он первым оторвался от меня и робко улыбнулся. Бедняжка Майкл, как ему тяжело говорить о любви!

   – Я не сомневаюсь, что мы будем очень счастливы! – воскликнула я. – Ты обратил внимание, как сегодня все нам завидовали?

   Он как-то странно посмотрел на меня.

   – Неужели тебе это важно?

   Ах да, как я могла забыть! У Майка нет ни капли тщеславия, а у меня его хоть отбавляй.

   – Конечно нет, – пожала я плечами. – Но все равно было приятно. Все мои поклонники ужасно огорчились.

   Майкл грустно улыбнулся, и мое сердце тревожно екнуло. Ни тени ревности не было в его глазах.

   – Я их понимаю, – печально произнес он. – На самом деле любовь – это не счастье. Это наказание.

   Я остолбенела, а когда пришла в себя, Майкл уже ушел. Как его понимать? Уж для жениха любовь никак не может быть наказанием! Он женится на любимой и предвкушает блаженство семейной жизни, не думая еще о всяких неурядицах. Но Майк назвал любовь наказанием, и я видела, что он не шутит… Неужели Элис права насчет той певички и его увлечение мной – всего лишь способ забыть другую женщину? Нет, нет, нет! Я не хочу в это верить и не буду! Майкл слишком благороден, чтобы поступить так. Он знает, как я к нему отношусь, и не станет играть с моими чувствами.

   Но вечер был безнадежно испорчен. К сожалению, помолвка не стала счастливейшим днем в моей жизни…

   Однако на следующее утро выяснилось, что неприятности только начались. Меня всю ночь мучили кошмары, и я встала с жуткими синяками под глазами. Обнаружила, что у моего любимого бриллиантового колье сломан замочек, а кольцо, которое вчера подарил мне Майк, закатилось под туалетный столик. Я с трудом его достала. Я не верю в приметы, но все эти мелочи плюс дурное настроение могли святого вывести из себя!

   После завтрака выяснилось, что Агата Саутгемптон дает вечером прием в честь какой-то недавно прибывшей знаменитости. Значит, помолвка Вероники Маунтрой и Майкла Фоссета отойдет на второй план. И где только Агата умудряется откапывать этих людей? Она завела у себя настоящий великосветский салон в духе начала двадцатого века и из кожи вон лезет, чтобы все время быть на слуху. Больше всего на свете Агата боится, что о ней забудут. Красотой она похвастать не может, вот и претендует на роль светской хозяйки. Но подло с ее стороны устраивать свой прием на следующий день после моей помолвки. Могла переждать денек-другой…

   Но я отступать не буду. Неделю назад мне как раз привезли из Парижа сногсшибательное вечернее платье… Я побоялась надеть его на помолвку, слишком открытое, а вот для вечера Агаты Саутгемптон – самое то. Когда я появлюсь сегодня у нее в этом платье, под руку с Майклом, с его кольцом на безымянном пальце… Еще посмотрим, чья возьмет!

   Но не зря день не задался с самого утра. Первым меня подвело парижское платье. Когда я сказала горничной привести его в порядок, она прибежала ко мне с круглыми глазами и сообщила, что платье безнадежно испорчено. У него на подоле была огромная дыра! Я думала, что лопну от злости. Со мной никогда такого не случалось. Я рассчитывала произвести фурор, а вместо этого мне придется удовольствоваться скромным черным нарядом, единственным, который я еще никуда не надевала. Не идти же в розовом, в котором я была вчера на помолвке!

   Я примерила черное платье и немного утешилась. Оно отлично на мне сидит, и рядом с Майком я буду прекрасно смотреться. Однако мой милый жених преподнес мне сюрприз почище дыры на платье.

   – Прости, Вероника, но я никуда не пойду сегодня вечером, – сказал он, когда я позвонила ему, чтобы предупредить о приеме. – У меня дела.

   Какие могут быть дела? Его работу можно смело отложить, она все равно никому не нужна. А любую встречу можно отменить ради невесты. Я так ему и сказала.

   – Мне нужно немного поработать. В последнее время я и так слишком пренебрегал своими обязанностями…

   Его обязанности! Секретарь Королевского исторического общества! Да там можно месяцами не появляться! Если бы он занимался коммерцией, как папа, или служил бы в банке, как тот же Сэм Уайверн, я бы его поняла. Я же не требую, чтобы он бросил свою работу. Я всего лишь прошу у него оставить ее на один вечер.

   – Мне не хочется тратить время на Агату Саутгемптон.

   Я была готова разреветься.

   – Если ты желаешь пойти, иди без меня.

   Куда это годится? Представляю, что подумают люди, если я появлюсь у Агаты без Майкла на первый же день после помолвки! Все решат, что мы поссорились и, честное слово, будут не так уж далеки от истины!

   – Ты обязан пойти со мной, ты мой жених!

   – Но, Вероника…

   – Ты понимаешь, что скажут люди, если я приду одна?

   – Сейчас никто не придает этому значения…

   – Скажут, что ты меня не любишь и что я сама тебе навязалась!

   В ответ – гробовая тишина. Значит, подействовало.

   – Хорошо, я пойду с тобой к Агате Саутгемптон.

   – Спасибо, дорогой, – проворковала я и повесила трубку.

   Но на сердце у меня было неспокойно. Сегодня у меня явно неудачный день, одно за другим на голову валится… Может быть, это знак, что стоит остаться дома и никуда не ходить? Посидели бы вместе с Майком, помечтали о собственном гнездышке, прикинули, куда бы поехать на медовый месяц… Но после столь малодушного поступка я первая перестану себя уважать!

   Майкл заехал за мной ровно в восемь. Я ожидала увидеть хмурую неприветливую физиономию (в конце концов, мужчине обычно не по вкусу, когда женщина берет над ним вверх!), но Майкл был как всегда безупречен. Мне стало стыдно. По-хорошему ему надо бы меня отшлепать, а он мне мило улыбается. Вот что значит истинный джентльмен! На все готов ради любимой женщины.

   У Агаты Саутгемптон людей собралось – не протолкнуться. Кажется, она знает всех в Лондоне… Ничего, когда я выйду замуж за Майкла и у меня будет собственный дом, моим приемам позавидует даже Агата!

   – Мы будем с тобой устраивать лучшие вечеринки в городе, – прошептала я ему.

   – Ты же знаешь, я небольшой любитель таких приемов, – ответил он и так мило улыбнулся, что я была готова простить ему все, что угодно.

   – Значит, не будет никаких приемов, – согласилась я, к собственному удивлению.

   Лицо Майкла просветлело, и я вдруг поняла, как приятно угождать любимому человеку. Раньше я думала, что счастье – когда все вокруг думают только обо мне, а сейчас мне ужасно хочется пожертвовать чем-нибудь ради Майкла. Как еще я могу доказать ему свою любовь?

   Крепко держась за руки, мы вошли в бальный зал Агаты Саутгемптон. Агата сияла как медный таз. Еще бы. Кто не гордился бы тем, что сумел зазвать к себе в гости столько значительных людей. Рядом с Агатой стояла незнакомая мне женщина в длинном серебристом платье. На первый взгляд в ней не было ничего особенного, но потом я сообразила, что это, должно быть, и есть та приманка, с помощью которой Агата собрала у себя весь цвет общества.

   – Ты случайно не знаешь, кто эта женщина рядом с Агатой? – спросила я Майкла.

   Он молчал, и я повернулась к нему. Его лицо… какое у него было лицо! Испуганно-радостное и недоверчивое, как будто он не совсем понимает, что происходит. Я привыкла к другому Майклу, сдержанному и невозмутимому. Человек, который поверх голов смотрел куда-то, словно не веря собственным глазам, был мне незнаком. Я проследила за его взглядом, и во мне что-то оборвалось. Женщина в серебристом платье рядом с Агатой Саутгемптон призывно улыбалась моему жениху, а он не мог оторвать от нее глаз!

8
Майкл Фоссет

   Я увидел ее, как только вошел в зал. Увидел и подумал, что брежу. Она так часто приходила ко мне во сне и мерещилась в толпе, что неудивительно, если я начал повсюду видеть ее. Вот и сейчас я почему-то уверен, что женщина рядом с Агатой Саутгемптон – это она, хотя этого не может быть… Но разве есть на свете кто-нибудь, кто был бы настолько похож на нее? Разве есть женщина, у которой были бы такие же прекрасные волосы и гладкая кожа, поражающая своей белизной? Она посмотрела на меня, и в ее бездонных глазах мелькнуло узнавание.

   Я не сплю. Я вижу ее на самом деле.

   Как всегда она была изумительно хороша. В длинном серебристом платье, из-за которого ее ледяные глаза искрились гораздо больше обычного. Волосы распущены по плечам, вызывая жгучее желание дотронуться до них рукой. Как всегда соблазнительна и далека…

   Я не успел подумать о том, откуда она взялась в гостиной Агаты Саутгемптон, как она улыбнулась мне и помахала рукой. Никогда раньше она не улыбалась мне так, словно действительно была очень рада меня видеть. Неужели она не забыла меня за полгода? Каждый день она встречает такое количество новых интересных людей, что должна была позабыть обо мне, как только за мной закрылась дверь… Я ничем не заслужил такое счастье – чтобы она помнила обо мне…

   – Майк, Майк…

   Я почувствовал, как кто-то теребит мой рукав, и наклонил голову. Наверное, то же самое испытывает человек, видевший во сне чудесный дворец, а проснувшийся в жалкой лачуге. Вероника Маунтрой вцепилась в мою руку и жалобно заглядывала мне в глаза.

   – Что с тобой, Майк?

   Моя невеста явно почуяла неладное и встревожилась.

   – Ничего.

   Я выдавил из себя улыбку. Как, оказывается, трудно не смотреть на нее, когда знаешь, что она рядом!

   – Голова немного закружилась.

   – Пойдем. – Вероника настойчиво потянула меня за собой, прочь от серебристых глаз, которые с такой же настойчивостью призывали меня к себе.

   – Подожди. Давай подойдем к Агате, поздороваемся.

   – Она сама подойдет к нам, если захочет. Голос Вероники был напряжен, словно она что-то подозревала. Я сделал над собой усилие. Жребий брошен. Вероника – моя невеста, и других женщин не должно для меня существовать!

   Мы отошли в дальний угол гостиной и принялись беседовать с каким-то почтенным седовласым мужчиной, давним другом отца Вероники. Оттуда я не мог видеть Селин, и это было к лучшему. Я чувствовал, что Вероника настороженно наблюдает за мной, и мог держать себя в руках. Не хочу расстраивать ее. Она славная девочка…

   Однако мистер Форшем, наш случайный собеседник, затронул тему, которой мне больше всего на свете хотелось бы избежать.

   – Вы уже в курсе, кого сегодня раздобыла наша очаровательная хозяйка? – спросил он, когда мы обменялись приветствиями.

   Я-то знал, но ни за что бы в этом не признался. А Вероника с любопытством воскликнула:

   – Вы имеете в виду черноволосую женщину рядом с Агатой?

   – Да, – кивнул Форшем. – Это божественная Селин Дарнье, известная оперная певица.

   Мне показалось, что Вероника на секунду нахмурилась. Что ей может быть известно о Селин? Никто в Англии, да и в целом свете не знает о моем отношении к ней. Неужели моя легкомысленная невеста, мысли которой заняты только нарядами и приемами, способна так тонко чувствовать?

   Вероника медленно перевела глаза на меня. Мне почудился в них вопрос. Что это? Просто ревность или предчувствие влюбленного сердца? Ее гладкий лоб прорезала вертикальная складка. Впервые я видел, что Вероника размышляет над чем-то, мне неизвестным.

   – Кажется, я слышала эту Дарнье в Париже, – произнесла она неторопливо. – Года два назад…

   – Уверяю вас, сейчас она поет намного лучше! – с энтузиазмом воскликнул Форшем. – На сцене она творит настоящие чудеса!

   Но Вероника даже не посмотрела в его сторону. Она буравила меня глазами, как будто хотела докопаться до чего-то, спрятанного глубоко в моей душе.

   – А ты, Майк, слышал когда-нибудь эту диву? – звонко спросила меня Вероника.

   Ее глаза вызывающе сверкали, а на скулах алели два ярких пятна. Вероника изо всех сил притворялась равнодушной, но я не мог не видеть, что она ужасно напугана. Маленькая храбрая девочка была готова броситься в драку, чтобы отстоять то, что она считает своим…

   – Да, я был на нескольких концертах мадмуазель Дарнье, – небрежно кивнул я. – Мистер Форшем прав, она на самом деле выдающаяся певица.

   Мой равнодушный тон сделал свое дело. Вероника расслабилась и даже попыталась улыбнуться.

   – К сожалению, я не большая любительница оперы, – сказала она. – Имя Селин Дарнье мне ничего не говорит.

   – Она пробудет в Лондоне еще две недели, – заметил Форшем. – Рекомендую сходить на ее концерт. Если, конечно, билеты достанете…

   Я невольно вздрогнул. Целых две недели Селин будет в городе! Сколько радости доставило бы мне это известие еще пару месяцев назад, когда ничего не было – ни признания Вероники, ни злосчастной помолвки. Я был свободен как птица и волен в поступках и желаниях, но сейчас Долг требовательно глядел на меня своими агатовыми глазищами и напоминал о послушании…

   – Может быть, мы и сходим на концерт, – безразлично проговорила Вероника. – Но опера меня все же не очень интересует.

   Она дернула обнаженным плечиком, с которого вдруг соскользнул тонкий ремешок крохотной сумки. Сумочка упала на пол, я нагнулся, чтобы поднять ее. Вероника (вот непоседа!) буквально через секунду нагнулась вслед за мной, и мы с ней почти одновременно схватились за сумочку и столкнулись лбами.

   – Ой! – воскликнула она, потерла ушибленное место и неожиданно задорно рассмеялась.

   Ее веселье передалось и мне. Я улыбнулся, и мы встали вместе, по-прежнему сжимая в руках сумочку. Форшем не обращал на нас внимания, он был занят разговором с кем-то другим, кто не бросается поднимать упавшие сумочки. Мы с Вероникой были предоставлены сами себе. На миг я ощутил легкий укол сожаления. Почему бы мне на самом деле не влюбиться в эту прелестную жизнерадостную девушку с вздернутым носиком? Почему мне непременно понадобилось достать звезду с неба?

   Я увидел, как милая улыбка в мгновение ока покинула лицо Вероники. Она неприветливо смотрела на кого-то за моей спиной, и я поспешно обернулся. К нам приближалась Селин Дарнье.

   Не могло быть никаких сомнений в том, что она идет именно к нам. Она не отрывала от меня глаз и полностью игнорировала робкие попытки других гостей заговорить с ней. Я почувствовал, как Вероника взяла меня за руку.

   – Мишель, – сказала Селин по-французски, как только подошла ближе. – Вы так изменились, что я поначалу не узнала вас.

   При первых звуках такого знакомого и дорогого голоса у меня мучительно заныло сердце. Я едва сумел обрести жалкое подобие покоя, как она вновь появилась в моей жизни, чтобы нарушить его…

   – Добрый вечер, Селин, – поздоровался я по-английски. Я знал, что Вероника ни слова не понимает по-французски. – Моя невеста, мисс Маунтрой, не говорит по-французски, так что…

   Я не договорил. У меня просто не было времени. Услышав слово «невеста», Селин вздрогнула и с откровенным недоверием посмотрела на Веронику. Она молча оглядела ее с головы до ног, а потом вновь повернулась ко мне. Ее огромные выразительные глаза словно говорили: «Этого не может быть!»

   – К-как вам н-нравится Лондон? – произнес я, немного заикаясь.

   Селин печально покачала головой.

   – Теперь он не нравится мне совсем…

   В ее глазах застыла грусть, а я внезапно почувствовал себя подлецом. Чем-то я очень расстроил самую восхитительную женщину в мире… Женщину, ради которой я когда-то был готов на все. Когда-то?

   – А по-моему, Лондон – самый изумительный город на свете, – вмешалась Вероника. Она говорила громко, вызывающе и с неизвестно откуда взявшимся американским акцентом. – Конечно, если не считать Нью-Йорк. Он тоже классный. Моя мать оттуда родом.

   Селин выразительно подняла одну бровь. Ах, американка, говорил ее взгляд. Все ясно. Мне стало мучительно стыдно за Веронику.

   – О вкусах не спорят, – заметил я, слишком хорошо сознавая, что говорю и делаю что-то не то. – Должно быть, наш климат холодноват для мадмуазель Дарнье. Насколько я знаю, вам больше по душе теплые края. Испания, Италия…

   Каюсь – не удержался от маленькой мести. Постороннему наблюдателю мои слова ничего бы не сказали. Зато Селин отлично поняла, на что, или вернее на кого, я намекаю.

   – Дело не в климате, – вздохнула она. – А в том приеме, который мне оказывают. Почему-то Лондон встречает меня негостеприимно.

   Я как будто услышал в ее голосе призыв… Нет, разве мыслимо, чтобы звезда по своей воле сошла с небосклона к простому смертному? Нет, это всего лишь игра моего богатого воображения!

   – Как же Лондон может быть негостеприимен, если столько людей пришли сегодня только затем, чтобы посмотреть на вас. – Я показал рукой на собравшуюся в гостиной толпу.

   – Люди… – Селин усмехнулась. – Какое мне дело до людей, когда нужен один-единственный…

   При всей моей скромности не понять ее было невозможно. Неужели мои горячие мольбы были наконец услышаны? Селин Дарнье не только не забыла меня, но искала встречи со мной. И пусть это даже всего лишь развлечение для скучающей дивы… Я так надеялся, что когда-нибудь ее благосклонный взгляд упадет и на меня…

   Селин нежно улыбнулась мне. Несколько блаженных секунд я купался в ее ласковых глазах, пока внезапная мысль не вернула меня на землю. Слишком поздно! Совсем недавно я был свободным человеком и мог последовать за Селин на край света, если бы она захотела. Но любовь Вероники Маунтрой связала меня по рукам и ногам. Я дал слово, что женюсь на ней, и я женюсь на ней, даже если Селин будет умолять меня не делать этого!

   – И все же я уверен, что вы полюбите наш город, – сдержанно заметил я и повернулся к Веронике.

   Бедняжка! Ей явно не хватало самообладания, которым мы с Селин наделены сверх меры. Ревность, негодование, страх, отчаяние были так ясно написаны на ее потемневшем личике, что жалость стиснула мне горло. Почему жизнь так несправедлива? Из всех мужчин эта девочка выбрала того, кто меньше всех способен ответить ей взаимностью!

   Уловив мой взгляд, Вероника стиснула мою руку и прошептала:

   – Поедем домой. У меня голова что-то разболелась…

   Желание женщины, а уж тем более невесты, закон для джентльмена.

   – Простите нас, мадмуазель Дарнье, но нам пора, – сказал я, твердо глядя на Селин.

   – Мне очень жаль. – Селин протянула мне руку.

   Когда-то этот знак внимания привел бы меня в неописуемый восторг. Но сейчас мне хотелось, чтобы все это быстрее закончилось. Я не мог больше выносить ни призывного взгляда Селин, ни отчаяния на лице Вероники. Все это так неожиданно свалилось на меня… Мне нужно прийти в себя, собраться с мыслями…

   Дорога от особняка Агаты Саутгемптон до дома Вероники была как в тумане. Я едва помню, как мы разыскали Агату и попрощались с ней. Ее, кажется, очень удивил наш скоропалительный уход, но она не стала ничего у нас выпытывать. В машине Вероника молчала, забившись в угол. Я был благодарен ей за это. В моем нынешнем состоянии я вряд ли бы выдержал допрос с пристрастием.

   Я довел ее до дверей и отказался зайти выпить немного согревающего бренди. – Куда ты сейчас пойдешь? – спросила меня Вероника на прощание.

   – Домой.

   Я не знаю, поверила ли она мне или нет, но я действительно собирался домой. Но у нее были основания подозревать меня, потому что больше всего на свете мне хотелось сейчас броситься обратно к Агате Саутгемптон, чтобы ни на шаг не отходить от Селин. Но Вероника могла не волноваться. Я уже не тот Майкл Фоссет, который безрассудно влюбился в прекрасную Селин два с лишним года назад. Время приучило меня отлично укрощать порывы моего сердца…

   – Ах, Майк, я так тебя люблю! – воскликнула Вероника и порывисто обняла меня за шею.

   Но я не успел обнять ее, потому что уже в следующую секунду Вероника как ужаленная отпрянула от меня и умчалась вглубь дома.


   Спокойствие моей холостяцкой квартиры немного помогло мне привести мысли в порядок. Я налил себе бренди (да простит меня Вероника!), устроился в своем любимом кресле у окна и задумался. Что означает для меня внезапный интерес Селин к моей персоне? Наивно рассчитывать на то, что в ней вдруг вспыхнула любовь. Скорее, ревность. Малышка Вероника, сама того не зная, оказала мне огромную услугу. Селин впервые смотрела на меня не как звезда на поклонника, а как женщина на мужчину. Спасибо Веронике Маунтрой.

   И пропади она пропадом со своей любовью и помолвкой!

   Я швырнул бокал в стену, и он разлетелся на мелкие осколки. На светлых обоях образовалось темное влажное пятно. Ерунда. Я бы разгромил всю квартиру, если бы это принесло мне хоть какое-то облегчение. Как мне быть? Две женщины – слишком много для человека с моим характером. Я не могу позволить Селин играть со мной, я не могу разбить сердце Веронике, разорвав нашу помолвку… Я не могу подвести старого Маунтроя, не могу бросить Веронику и опозорить ее… Я не должен превращаться в домашнего пса Селин…

   И я не могу отказаться от единственного шанса на счастье. Сегодня глаза Селин обещали мне рай на земле, могу ли я отвергать чашу радости, не отпив ни одного глотка? Нужна ли Веронике жалость вместо любви? Как я смогу жить с одной, все время мечтая о другой? Что я готов предать скорее – любовь или совесть?

9
Селин Дарнье

   Как он только посмел увлечься другой женщиной! Да еще предложить ей руку и сердце! Никто никогда не наносил мне такого страшного оскорбления. Подумать только – я сломя голову мчусь к нему в Лондон, чтобы быть рядом с ним, а он собирается жениться на другой! Вот оно, мужское постоянство. Два года не отходил от меня как верный пес, смотрел печальными глазами, а как только представилась возможность – улизнул. Какой позор!

   Я согласилась пойти на прием к этой ужасной англичанке с лошадиной челюстью исключительно ради того, чтобы встретиться с Мишелем. Шансов было немного, но надо же было с чего-то начинать! Он ведь баронет или что-то в этом духе, и о нем обязательно должны знать в этих кругах.

   Что ж, я рассчитала все правильно. Мишель действительно пришел на этот прием. Я ошиблась лишь в одном – он отнюдь не горел желанием упасть к моим ногам. Я высматривала его в толпе гостей и так обрадовалась, когда увидела, что забыла о всякой осторожности. Улыбалась ему как последняя идиотка…

   Ах, мой Мишель! Внешне он совсем не изменился. Я запомнила его точно таким же. Единственное, что я забыла, так это то, что он сногсшибательно красив. Не такой яркий, как Луиджи, но и не такой вульгарный. Утонченный, благородный, воспитанный. Одним словом, настоящий джентльмен. Не знаю, что теперь вкладывают в это понятие, но я очень легко представила себе Мишеля в латах рыцаря. Как же я могла быть настолько слепа? – ахнула я про себя. Чуть было не позволила такому мужчине уйти…

   Тут он наконец заметил меня, и мое сердце заколотилось как ненормальное. Выражение его глаз невозможно было описать. Он был и ошеломлен, и счастлив, и не верил самому себе. Я внезапно поняла, что мое пребывание в Лондоне может затянуться на неопределенный срок. В конце концов, что мешает провести долгожданный отпуск в этом благословенном городе? Или же мы с Мишелем можем вдвоем отправиться в путешествие…

   И в разгар самых сладких фантазий меня грубо вернули в действительность. Какая-то девица в нелепом черном платье по-свойски схватила его за руку и потянула за собой. Он даже не оглянулся на меня! Ничего, утешала я себя. Пустяки. Наверное, какая-нибудь ревнивая кузина с дальним прицелом. Мишель просто слишком растерялся и дал себя увести. Но я помогу ему.

   Я подошла к нему первой. Я, Селин Дарнье, величайшая певица современности, первой подошла к этому мальчишке! Многие мужчины согласились бы жизнь отдать за такую честь!

   А у него хватило наглости представить девицу в черном как свою невесту. Немыслимо!

   Хотя я ошибаюсь. Наглости не было в Мишеле. Скорее, смертельная тоска в глазах. Как его окрутила эта девушка? Неужели он настолько потерял надежду, что поддался на ее приставания? О, я не сомневаюсь, что это она завлекала Мишеля, а не наоборот. Мне ли не знать, кому принадлежит его сердце! Но девочка очень скоро убедится в том, что мне она не соперница. Он никогда не женится на ней, даже если мне придется самой выйти за него замуж! Никто не скажет, что у меня можно отобрать мужчину. Мишель будет моим! Господи, какая же я дурочка. Он уже мой, и мне нужно только протянуть руку, чтобы забрать его.

   На следующий день вместо того, чтобы репетировать, я поехала к дому Мишеля. В этом замечательно аккуратном городе есть чудесные справочники, где указаны номера телефонов и адреса всех жителей. Я попросила такой справочник в своем отеле и без труда отыскала Майкла Фоссета.

   Я вызвала такси, дала водителю адрес и попросила его ехать не спеша. Мне нужно было продумать план действий. Подняться ли сразу в квартиру Мишеля или подождать его на улице? Можно ли вторгаться в жилище англичанина без предупреждения? С Мишелем точно следует быть осторожнее. У него свои представления о приличиях, у меня свои. К тому же не исключено, что эта отвратительная девица ночует у него. Не хотелось бы столкнуться с ней нос к носу… Лучше будет подкараулить его на улице. Я же никуда не спешу, начало спектакля только в семь, и я могу почти весь день посвятить Мишелю…

   К счастью, мне не пришлось долго ждать. Каких-то полчаса, и я увидела, как он выходит из подъезда. На нем был светлый длинный плащ, подхваченный на талии узким пояском. Выглядел он как картинка.

   – Езжайте медленно за тем мужчиной в светлом плаще, – сказала я водителю. – Чуть обгоните его и остановитесь.

   Он в точности выполнил мои указания. Когда машина остановилась, я распахнула дверцу и позвала Мишеля.

   – Мсье Фоссет! Мишель!

   Он вздрогнул и встал как вкопанный. Я ждала. Не буду же я кричать ему через всю улицу. Мишель подошел к машине, завороженно глядя на меня.

   – Я подвезу вас, – тихо сказала я. Мишель молча сел рядом, и мы поехали. Я не спрашивала его куда. Теперь это не имело значения…

   Вчера я была слишком взволнована, чтобы как следует разглядеть его. Зато сегодня при дневном свете я могла удовлетворить свое любопытство. От его красоты захватывало дух. О, Мишель не сразу бросался в глаза, как Луиджи, и его было довольно трудно разглядеть в пестрой толпе восхищенных мною мужчин. Но чем больше я его разглядывала, тем лучше понимала, что такие, как он, еще не попадались мне. Нежная, по-девичьи белая кожа, которая, наверное, легко покрывается румянцем. И почему я до сих пор не знаю, быстро ли он краснеет… Тонкие, но не женственные черты лица, мягкие темные волосы, голубые глаза… Надо же, в этом он похож на меня – темноволосый и светлоглазый. Это знак свыше.

   Пожалуй, больше всего в облике Мишеля меня поразило то, что изящество сочетается в нем с бесспорной мужественностью. Его лицо никто не посмел бы назвать девическим, хотя любая девушка гордилась бы, если бы у нее был такой нос, губы, щеки… В чем разгадка этого парадокса? Если я буду долго смотреть на него, я смогу ее понять…

   – Сколько вам лет, Мишель? – спросила я, повинуясь внезапному порыву. Он так невообразимо юн, и в то же время он далеко не мальчишка…

   – Т-тридцать два, – ответил он.

   Его волнение было так трогательно! Тридцать два… Всего лишь на три года меня моложе. Луиджи (и когда только я перестану его вспоминать?) было двадцать семь. Тридцать два – очаровательный возраст. Впрочем, сейчас мне нравится все, что связано с Мишелем.

   – Давайте погуляем по городу, – предложила я. – Пусть водитель отвезет нас в центр, и вы расскажете мне его историю…

   Меня больше не интересовало, куда он шел и кто ждет его сейчас. Все дела должны были отойти на второй план, да что там, вообще исчезнуть из его жизни! Что может быть важнее любви? Разве что моя сцена, но и она на некоторое время перестала для меня существовать…

   Мы вышли на Трафальгарской площади. Мишель по-прежнему хранил молчание, но я не торопила его. Конечно, ему нужно привыкнуть к мысли, что я рядом с ним, а не на пьедестале. Более того, я с ним в его родном городе, простая и обычная, ничем не отличаюсь от девушек, которые с серьезным видом идут по лондонским улицам.

   Хотя нет, отличаюсь. Ни одной из них было бы не под силу произвести такое впечатление на моего неразговорчивого спутника. Несколько раз я ловила на себе его жадный недоверчивый взгляд, словно он никак не может осознать, что все это происходит с ним на самом деле. Пожалуй, мне стоит его поцеловать, чтобы все наконец встало на свои места. Или не стоит торопиться? Насладиться любовью я всегда успею, сейчас же я получу удовольствие от его восхищения, замешательства, скованности…

   – Что ж вы ничего не рассказываете мне, Мишель? – шутливо воскликнула я. – Я жажду услышать как можно больше о вашем удивительном городе, а вы как будто в рот воды набрали!

   Я подшучивала над ним, а он растерянно моргал, словно и не подозревал, что я способна на искренний смех и неподдельную радость. Он считал меня ледяной богиней? Пусть убедится теперь, что я живая, горячая женщина, в жилах которой течет кровь, а не вода!

   Я подошла к нему ближе и как бы невзначай положила руку ему на плечо. Лицо Мишеля страдальчески исказилось.

   – Зачем вы приехали, Селин? – вырвалось у него.

   Я убрала руку.

   – У меня контракт, – просто ответила я.

   Глупыш. Думает, что я приехала мучить его. И не догадывается, что я хочу вознаградить…

   Мишель закусил губу и отвернулся.

   – Вы же сами хотели видеть меня в Лондоне, – продолжила с легкой обидой в голосе. Пусть осознает свою ошибку и примется меня утешать. – Английская публика очень тепло приняла меня.

   – Вы прекрасная певица, Селин, и вами нельзя не восхищаться.

   Этот корректный ответ расстроил меня до глубины души. Кажется, я где-то ошиблась в своих расчетах. Но где?

   – Мы сейчас говорим не о моих талантах, – резко сказала я.

   – А о чем?

   Он посмотрел мне прямо в глаза, и я похолодела. Раньше у Мишеля были совсем другие глаза. В них светилось тоскливое обожание и полное отсутствие надежды. Сейчас он глядел устало и озлобленно, как будто я была в чем-то виновата.

   – О нас… – пробормотала я неуверенно.

   – Нас не существует, – отрезал он.

   Я вдруг осознала, что поднялся очень сильный ветер. Он трепал волосы Мишеля и поднимал мою юбку, гнал осенние листья и заставлял прохожих ежиться. Все вокруг невольно ускорилось – люди, машины, автобусы, листва – все куда-то торопилось, подхваченное всесильным ветром. Лишь мы с Мишелем застыли в центре круговорота. Полы его длинного плаща хлопали на ветру, а в глазах плескалась боль. Мне стало холодно. И от ветра, и от его пронизывающего взгляда. Он словно предъявлял мне какой-то счет, а я совершенно не могла понять за что, хотя сумма в счете была очень велика…

   – Я… я не понимаю вас, Мишель…

   – А я не понимаю вас, – нахмурился он. – Вы отлично знаете, как я к вам отношусь. И вы специально приехали сюда, чтобы окончательно разрушить мою жизнь. Вам мало того, что я два года тенью ездил за вами по Европе. Вы решили превратить меня в комнатного пса. Но у вас ничего не выйдет…

   Он говорил так быстро, что я половины не поняла. Ясно было лишь то, что он по-прежнему любит меня. Вы отлично знаете, как я к вам отношусь. Что ж, мне только это и надо.

   – Не стоит так огорчаться, – сказала я и обворожительно улыбнулась.

   Подействовало. Мишель вздрогнул и уставился на мои губы. Уверена, он не против испробовать их вкус. Почему бы не сейчас? Пусть собирается дождь, а прохожие стремятся быстрее укрыться от непогоды. Нам это не помешает, как не помешает и то, что весь Лондон будет смотреть на нас!

   Я шагнула вперед и прижалась к его губам. Удивительное дело, но в первое мгновение мне показалось, что он вот-вот оттолкнет меня. Но это впечатление было ошибочным, потому что уже в следующую секунду Мишель стиснул меня с такой силой, что у меня захрустели ребра. Но я и не подумала сопротивляться или останавливать его. Обнаружить неистовую страстность под маской холодного английского джентльмена было чудесно. Он целовал меня так, словно делал это в первый и последний раз в своей жизни, словно через минуту мир провалится в тартарары, и мы вместе с ним…

   Я много раз целовалась, и с совершенно разными мужчинами, но Мишель превзошел их всех. Я чувствовала, что он злится на себя, на меня, что он презирает себя за слабость, но не может остановиться. Это придавало нашему поцелую необычайную остроту, все равно что приправа – мясу. Мишеля била дрожь, но не от холода, и я с восторгом поняла, что еще чуть-чуть, и он набросится на меня прямо здесь… Это было бы уже чересчур, и я мягко отстранилась от него.

   У него нервно дергался уголок рта, и вид был самый разнесчастный.

   – Ты очарователен, Мишель, – прошептала я, приблизив губы к кончику его носа.

   Никогда не боюсь делать мужчинам комплименты, даже незаслуженные. От них даже самый стойкий мужчина тает и становится как мягкий воск в руках женщины. Лепи из него все, что хочешь. Но вопреки моим ожиданиям Мишель не расслабился.

   – Мы не должны были этого делать, – выдохнул он.

   – Почему? – искренне удивилась я. Что же не дает покоя моему прекрасному принцу?

   – У меня есть невеста.

   Ах вот оно что. Глупенькая девочка, не умеющая красиво носить вечерние платья. Зачем он помнит о таких пустяках? Я даже ее лица не могу вызвать в памяти, а он портит себе настроение из-за нее.

   – Ты любишь ее? – невинно спросила я.

   На скулах у Мишеля заходили желваки. Понятно. Какая уж там любовь… Гадкая девица. Наверняка обманом заманила его в сети и теперь мучает бедного мальчика.

   – Она милая, – сказала я, чтобы не казаться злючкой.

   – Да, – отрешенно кивнул Мишель.

   – Но зачем нам говорить о ней? – Я протянула руку, чтобы погладить Мишеля по гладкой щеке, но он отшатнулся. Что за дурацкая принципиальность!

   – Вероника очень любит меня. – Он говорил медленно и через силу, как будто ему не хотелось откровенничать со мной. – И доверяет мне.

   А зря, чуть не вырвалось у меня. Не стоит лишний раз напоминать ему, что формально он только что изменил своей невесте. Лучше пусть подумает о том, что меня он полюбил гораздо раньше, чем обручился с ней, так что еще неизвестно, с кем и кому он изменил!

   – Тебя нельзя не любить, – еле слышно проговорила я.

   Но он прекрасно все расслышал. Дернулся как от пощечины и горько усмехнулся.

   – Жаль, что ты так поздно решила это для себя.

   И тогда я впервые почувствовала, что теряю почву под ногами. Неужели случилось невозможное и Мишель уже не любит меня так, как раньше? Но чем его могла привлечь та черноволосая дурочка? Она всего лишь моложе меня, но совсем не красивее и талантливее. Как жаль, что я не присмотрелась к ней вчера внимательнее! Сейчас бы я точно знала, как воздействовать на Мишеля.

   – Не обижай меня, – попросила я, повинуясь внезапному порыву. – Мне нелегко было понять это. Я очень долго думала о том, стоит ли мне ехать в Лондон… Я боялась, что ты… не обрадуешься мне… Кажется, я была права…

   Как все-таки здорово быть актрисой! Жгучие слезы как по заказу сами покатились из моих глаз. Оборона Мишеля зашаталась. Его армия дезертировала, щиты разломились пополам, копья согнулись, крепость рухнула. Я видела в его глазах любовь, заботу, нежность, ликование… Поле боя осталось за мной. Безвестная Вероника капитулировала, не оказав значительного сопротивления. Мишель мой и только мой. Как я могла сомневаться в своих силах?

10
Майкл Фоссет

   Это был самый счастливый и самый несчастный день в моей жизни. Селин свалилась мне как снег на голову, и, хотя у меня была важная встреча, я все отменил ради нее. Неприятно ощущать себя целиком в чьей-либо власти, даже если твоя повелительница так прекрасна, как Селин Дарнье. Я всегда гордился своей силой воли и все же не нашел в себе силы уйти от Селин…

   Какой обольстительной она умеет быть! Ни одного фальшивого жеста, ни одного неправильного слова! Она смотрит в самое сердце, и противостоять ей невозможно. Она красива и дьявольски умна – очень опасное сочетание в женщине. Она всегда знает, какой нужно выбрать тон, чтобы добиться своего, и мужчины – всего лишь послушные игрушки в ее руках…

   Мне трудно было поверить в любовь ко мне, которая внезапно вспыхнула в ней. Я реалист и привык трезво оценивать себя. Майкл Фоссет для великой Селин Дарнье только прихоть, поверхностное желание, которое утоляют мимоходом, как легкую жажду. И все же какой-то коварный демон внутри меня нашептывал: «Смотри, не упусти свою удачу. Ты слишком скромен. Раз Вероника Маунтрой любит тебя, почему бы Селин Дарнье не полюбить тебя? Все женщины одинаковы. Как только ты перестанешь смотреть на Селин как на божество, ты сможешь в этом убедиться!»

   Селин всеми силами помогала этому демону. Взгляд обиженного ребенка, голос, убаюкивающий совесть, губы, которые сводят с ума… Ради чего я должен отказываться от женщины, которую люблю? Мне достаточно только руку протянуть, и она окажется в моих объятиях. Я слишком долго мечтал о ней, чтобы обойтись с собой так жестоко. Я всего лишь мужчина…

   Но когда я проводил ее в театр и поехал домой, когда ее присутствие перестало сводить меня с ума, моя совесть наконец подала голос.

   А как же Вероника?

   Я только что бессовестно предал ее, когда позволил другой женщине целовать себя. И нет никакого оправдания в том, что Селин сделала первый шаг. Я мужчина и не должен был забывать о своем долге. Селин всего лишь слабая женщина, и к ней нельзя предъявлять такие же строгие требования, как к мужчине… Слабая? Черта с два!

   Я вышел из такси и решил немного пройтись пешком, хотя погода еще меньше располагала к прогулкам, чем тогда, когда мы с Селин целовались на Трафальгарской площади. Слишком холодно, чтобы чувствовать себя уютно. Но как раз то, что надо, чтобы прийти в себя. Селин словно околдовала меня. И тогда, и сейчас. Она как сирена, увлекающая сладким пением на дно морское. Ее объятия сулят неземное блаженство, но что произойдет со мной, если я кинусь в них?

   Если бы только все это произошло полгода назад, в Вене или Венеции! Тогда я был готов умереть ради Селин… Но что изменилось с тех пор? Она стала менее красивой или я меньше люблю ее? Нет, она все так же хороша, и мои чувства к ней остались прежними… Но почему же у меня на душе так противно?

   Я шел быстро, не смотрел по сторонам и почти у самого своего дома налетел на девушку, сиротливо стоявшую у моего подъезда.

   – Извините, – смущенно пробормотал я. – Надеюсь, я не очень сильно ушиб вас…

   Я осекся. Передо мной стояла Вероника. У нее был очень печальный и потерянный вид. Наверное, из-за тонкого темного шарфа, который она надела на голову.

   – Привет, – сказал я еще более смущенно.

   Я не сомневался, что на моем лбу крупными буквами написано «виноват». Я никогда не умел притворяться или лгать…

   – Что ты тут делаешь?

   – Тебя жду, – ответила Вероника побелевшими губами. – Я звонила в твое историческое общество, и мне сказали, что ты должен был прийти и не пришел… Я очень волновалась… Думала, что с тобой что-нибудь случилось… Под машину попал или еще что-нибудь в этом духе…

   Она всхлипнула, подбежала ко мне и обняла. Я машинально погладил ее по голове. Милая Вероника! Твое чутье не подвело тебя. Со мной действительно кое-что случилось, и гораздо страшнее, чем автомобильная авария.

   – Как видишь, я в порядке, – попытался пошутить я. – У меня просто возникли… срочные дела.

   Если она начнет меня расспрашивать, я пропал, со странным равнодушием подумал я. Сейчас мне не приходило в голову ни одного дела, по которому я мог бы без предупреждения пропустить собрание Королевского исторического общества. Интересно, знает ли меня Вероника настолько, чтобы понимать это?

   – Я ужасно замерзла, – прошептала она. – Давай поднимемся к тебе.

   Я с радостью согласился. Это давало мне некоторую передышку. Я пошел вперед, показывая Веронике дорогу, а заодно пытаясь сообразить, в каком состоянии я оставил свою берлогу и насколько прилично привести туда гостью.

   – Как у тебя красиво! – ахнула Вероника с порога.

   До сегодняшнего дня она ни разу не была у меня в гостях. Не знаю, что она нашла красивого в моей совершенно обычной квартире, но мне было приятно.

   – Извини, здесь может быть не прибрано, – буркнул я.

   Моментная неловкость немного приглушила воспоминания о Селин и осознание собственной вины. Я подумал, что неплохо было бы угостить Веронику чаем, и отправился на кухню, не говоря ей ни слова. Только когда маленький чайник закипел на плите, я сообразил, что уходить так внезапно было как минимум невежливо.

   Я быстро вернулся в гостиную. Вероника стояла в той же позе, как я ее оставил, – в самом центре комнаты, безвольно опустив руки. Жалость резанула меня по сердцу, когда я увидел ее глаза. Однажды меня занесло в питомник для брошенных собак, так вот, у псин, которые с тревожной надеждой ожидали своих хозяев, было точно такое же выражение…

   – Тебе с сахаром или без? – глупо спросил я.

   – Что-то случилось, Майк? – ответила она вопросом на вопрос.

   Я почувствовал, что краснею. Откуда она могла узнать? Неужели нас с Селин кто-то видел и поспешил доложить Веронике? Нет, невозможно, прошло слишком мало времени. Но тогда откуда? Все дело в проклятой сердечной чувствительности. Разве я сам не знаю, как больно отзываются в душе малейшие изменения в любимом человеке?

   – Нет, – пробормотал я со всей убедительностью, на которую был способен. – Почему ты спрашиваешь?

   Моя фальшивая бодрость не обманула бы никого. Но Вероника была готова обманываться и с радостью проглотила ложь. Затравленное выражение покинуло ее глаза, и она радостно улыбнулась.

   – Просто мне показалось, что ты сам не свой.

   Скажи ей правду, нашептывал кто-то бесконечно мудрый, и коварный внутри меня. Сейчас самый подходящий момент. Она славная девушка, не годится ее обманывать. Ей будет очень больно, но все-таки не так, как если бы она узнала о твоей измене…

   Все было верно, но что-то мешало мне признаться Веронике. Жалость? Трусость? Малодушие? Непонятно. Я точно знал лишь то, что никакая сила на земле не заставит меня сейчас открыть рот и рассказать ей о Селин.

   Потом мы пили чай с булочками, случайно завалявшимися у меня в шкафу, и весело разговаривали. Вернее, говорила одна Вероника. Она словно избавилась от непосильного душевного бремени и торопилась наверстать упущенное. Вероника была вся поглощена свадьбой. Платье, туфли, драгоценности, подружки невесты, непременные традиции и приметы, венчание, свадебное путешествие… Ах да, и обязательный трехъярусный торт с фигурками жениха и невесты.

   Вначале я прикладывал колоссальные усилия, чтобы внимательно слушать Веронику и вовремя поддакивать, но потом ее милая незатейливая болтовня увлекла и меня. Как горят ее щечки, когда она с упоением описывает предстоящее торжество! Сразу ясно, что в этой девушке нет ни капли притворства. Она по-настоящему и любит, и ненавидит. Она ни за что не будет скрывать свои чувства. Я мог бы многому у нее научиться…

   Чай был давно выпит, а булочки съедены, но мы с Вероникой по-прежнему сидели на диване в моей гостиной. За окном сгустился сумрак, то ли потому, что подошло его время, то ли из-за проливного дождя… Было удивительно уютно сидеть в тепле на мягком диване и слушать, как дождевые капли барабанят по жестяному подоконнику. Я не включал свет. Полумрак гостиной как нельзя лучше отвечал моему настроению. А что касается Вероники… она буквально излучала энергию, и ей не нужны были ни солнце, ни искусственное освещение, чтобы светиться и дальше.

   Мы сидели очень близко друг от друга. Я чувствовал горячее бедро Вероники. Иногда она, жестикулируя, задевала меня рукой. Странное это было ощущение. Дождь за окном, потоки воды по стеклу, темная комната, полное нежелание включать свет, прелестная молодая женщина с горящими глазами рядом со мной…

   Мною овладевало какое-то сонное безразличие, и в то же время никогда мои чувства не были так обострены. Я отчетливо видел черные завитки волос у уха Вероники и вдыхал сладковатый аромат ее духов. Мне казалось, что я могу предугадать ее следующий жест и реплику. Вот она снова взмахнула рукой, слегка задев мое плечо… Вот она машинально поправила юбку, которая уползла намного выше колен…

   Я откинулся на спинку дивана, и Вероника, благодаря ярким уличным фонарям, была передо мной как на ладони. А она все-таки очень красива. Не зря ее называют первой красавицей Лондона… И она полная мне противоположность, такая веселая, бойкая, живая. Она смотрит на мир, как годовалый малыш на погремушку, и говорит ему: «А ну-ка, что еще ты можешь мне показать?» Конечно, она эгоистична, но не так, как большинство людей. В ней нет ничего противного или чрезмерного. Может быть, она не вызывает такого благоговения, как Селин, но зато она гораздо более близкая и естественная.

   Селин… Впервые с тех пор, как я увидел ее в парижском театре, воспоминание о ней не отозвалось болью в моем сердце. Какие разные женщины вдруг заинтересовались мной! Что во мне такого, что привлекло и знаменитую певицу, и эту светскую красавицу? Я ведь знаю, что за Вероникой ухаживали очень достойные молодые люди, не чета мне. Но она выбрала меня. Ох уж мне эти законы природы, никогда человеку в них не разобраться.

   Внезапно я осознал, что Вероника молчит. Неужели она о чем-то спросила меня, а я задумался и все пропустил? Теперь она ждет ответа, а я выгляжу в ее глазах полным дураком, потому что молчу…

   – Майк… – начала Вероника, но голос ее дрогнул.

   Наверное, мне следовало что-то сказать, но все слова почему-то вылетели у меня из головы. Вероника придвинулась ко мне еще ближе, и я понял, что она ждет от меня не слов, а действий. Джентльмен во мне возмутился, но мужчина потянулся к Веронике и обнял ее.

   Она замерла в моих объятиях. Я ощущал сквозь одежду жар ее тела, который постепенно передавался и мне. Руки Вероники обвились вокруг моей талии, а губы уткнулись мне в шею. Эта ласка была мне знакома, Вероника уже несколько раз вот так застывала, прижавшись ко мне. Но сегодня все было по-другому. Не знаю, что было причиной – дождь, темнота, грустные глаза Вероники или же страстные поцелуи Селин (что совсем плохо), но со мной творилось нечто странное. Привычная выдержка отступала, растворяясь в тепле девушки. Я чувствовал, что теряю контроль над собой и что мое тело начинает жить по своим законам. Я искренне думал, что могу держать в узде плотские желания, но сейчас они рвались наружу, заставляя меня послать к черту все, во что я верил…

   Я поцеловал Веронику в лоб, но вместо того, чтобы немедленно отстраниться, как я обычно делал, я склонился ниже к ее лицу и нашел ее губы. Они были мягкими и нежными, и хотя я уже неоднократно целовал их, сейчас они показались мне совсем другими. Может быть, потому, что мне хотелось дотронуться до них?

   Что ты делаешь? – вопил кто-то внутри меня. Твои губы еще помнят поцелуи Селин. Как ты смеешь целовать Веронику, когда перед глазами стоит образ другой женщины? Но крики эти становились все слабее и слабее. Вероника немедленно откликнулась на мою робкую ласку. Со всем пылом любви она ответила на мой поцелуй, и угрызения совести сгинули без следа в этом потоке.

   Мы целовались как в первый раз. Страсть Вероники проникала в меня, разжигала во мне огонь, который невозможно было погасить. Я обнаружил, что мои руки не слушаются приказов разума и весьма вольно обращаются с телом Вероники. Тонкость ее талии, округлость ее бедер безмерно восхищали меня… Она была такая нежная, хрупкая, столь непохожая на меня, и все же в ней крылось нечто, чего жаждала моя плоть, жаждала неистово и требовательно. Древние могучие инстинкты, гораздо более сильные, чем воспитание или нравственные принципы, вдруг заговорили во мне. Я стал первобытным самцом, для которого не существует ни сердца, ни разума, ни уж тем более приличий. Он выбирал самку и брал ее, невзирая на ее сопротивление…

   Мне было намного проще. Моя самка не только не сопротивлялась, но и всячески распаляла меня. Конечно, не намеренно. Но самая невинная девушка не может не догадываться, как ее прикосновения действуют на мужчину. Она прижималась ко мне, и у меня перехватывало дыхание каждый раз, когда я ощущал мягкие округлости ее тела. Ее изящные пальчики перебирали мои волосы, и у меня мутился разум. Ее губы были так близко от моих, что я не мог бы от них оторваться, даже если бы захотел. Куда бы я ни повернулся, всюду была Вероника; гостиная до краев была полна ее запахом, ее руками, ее пушистыми волосами, ее губами, то робкими и неловкими, то смелыми и опытными…

   Покой, что я ценил выше всего на свете, был безвозвратно нарушен. Я мнил себя существом высшего порядка, даже в моей любви к Селин было больше платонического преклонения, чем физического желания. Но я ничем не отличаюсь от других мужчин, потому что желание обладать все же перевесило для меня все остальные соображения…

   Мои руки нащупали застежку на юбке Вероники и нетерпеливо рванули ее вниз. Скрип молнии несколько отрезвил меня. Что я собираюсь делать? Как низко воспользоваться любовью женщины. Я же знаю, что не встречу у Вероники отказа… Я замер, и Вероника тут же ощутила смену в моем настроении.

   – Мы же все равно скоро поженимся, – мягко произнесла она. – Я люблю тебя, Майк.

   Этого было достаточно, чтобы рухнули последние сомнения. Крепость была взята без единого выстрела. Пора было посмотреть правде в глаза. Я хочу Веронику так же, как она – меня, а о том, правильно это или нет, я подумаю потом…

   Мы удивительно быстро избавились от одежды. Тело Вероники оказалось еще красивее, чем можно было предполагать, глядя на нее. Все его изгибы были словно специально созданы для моих ладоней, ее кожа горела под моими руками и губами… Страсть звала меня, требовала решительных действий. Невозможно противиться столь настойчивому зову природы. Я старался быть нежным и аккуратным, но при всем своем желании мужчина не всегда может предотвратить боль…

   Вероника лишь на секунду напряглась в моих объятиях. Я целовал ее шею и шептал ласковые слова, какие еще ни разу не говорил ей. Любимая, хорошая, дорогая, славная… В такие минуты мужчина способен сказать все, что угодно. Его нельзя обвинять в неискренности – он верит в то, что говорит. Мгновения физической любви – удивительное время. Испытываешь и невероятную легкость, и признательность, и желание хоть как-то отблагодарить ту, которая подарила такое блаженство. Если я когда-нибудь и любил Веронику Маунтрой, то это было в тот момент, когда она, обнаженная, лежала на диване в моей гостиной…

   Я не торопился вставать и зажигать свет. Головка Вероники покоилась на моем плече. Я чувствовал себя крепко связанным с ней, и, странное дело, пока мне нравилось это ощущение. Эта девушка настолько любит меня, что полностью доверилась мне. Я был не только ее первой любовью (в чем я не был до конца уверен), я стал ее первым мужчиной (а вот в этом я мог не сомневаться). Я чувствовал ответственность за нее. Теперь она – моя женщина, мы едины с ней и плотью и духом. Ее судьба стала моей судьбой…

   И тут, словно немой укор, передо мной всплыло лицо Селин. Оно было невыразимо печально, но в глазах ее была не только грусть. В них был укор. Я крепко зажмурился, но видение никуда не исчезло. Почему это удивляло меня? Два с половиной года мысль о Селин была моей постоянной спутницей. Я засыпал с ее именем на устах, видел ее во сне и просыпался, представляя, что она рядом. Как я могу избавиться от нее, просто закрыв глаза? Для этого мне нужно вырезать сердце и сжечь его, а пепел развеять по ветру… Она всегда будет со мной, даже когда меня согревает тепло другой женщины…

   Я вздохнул, и Вероника беспокойно заворочалась.

   – Уже поздно, дорогая, – сказал я как можно мягче. – Боюсь, что тебе пора домой. Твои будут волноваться.

11
Вероника Маунтрой

   Несмотря на знакомство с Селин Дарнье, ночь после ужасного приема у Агаты Саутгемптон я проспала как убитая. Зато утром дурные мысли с удвоенной силой накинулись на меня. Говорят, что при дневном свете проблемы кажутся не такими устрашающими, как глубокой ночью. По крайней мере, со мной так всегда было. Но с любовью такие штуки не проходят.

   Утром я проснулась еще более встревоженная, чем вечером.

   Прием у Агаты Саутгемптон был кошмаром от начала до конца. Я была не в настроении и надеялась, что вечеринка поможет мне развеяться. Как бы не так. Как только мы вошли, мы увидели эту ужасную женщину, Селин Дарнье, в честь которой Агата и устраивала прием. Она известная оперная певица. Кажется, я даже сама слышала ее когда-то. Но какая мне разница, кто она и насколько она знаменита? Майк был потрясен, когда увидел ее. В этом нет никаких сомнений. Он побелел, словно перед ним было привидение, но привидение желанное и любимое. Я слишком его люблю, чтобы не почувствовать это.

   Они были знакомы до этого приема, я поняла это сразу. Майк не из тех, кто влюбляется с первого взгляда. Тем более что эта женщина не особенно красива… Неужели Элис Риччи не солгала и Селин Дарнье та самая певица, за которой Майк настойчиво ухаживал?

   Расспрашивать Майка я побоялась. Да и как-то не принято откровенничать на светских приемах, вдруг кто-нибудь услышит. Я решила не обращать внимания и не думать о Селин Дарнье (хотя это было трудно, у Агаты только о ней и говорили). В конце концов, мало ли кем мог Майк интересоваться до того, как полюбил меня. В тридцать два года мужчина вряд ли влюбляется в первый раз. У него уже были какие-то страсти и переживания, разочарования и победы. Его невеста поступит мудро, если не будет придавать этому значения… А мне очень хотелось быть мудрой.

   Уговоры помогли лишь чуть-чуть. Когда эта женщина, никого не стесняясь, подошла к Майку, я забыла обо всем. О правилах приличия, своем положении, логике, разуме и так далее. Больше всего на свете мне хотелось вцепиться нахалке в волосы и насладиться ее криками. Какое право она имеет смотреть на моего жениха так, словно он принадлежит ей?

   Она заговорила с ним по-французски, заговорила властно и в то же время томно. Не знаю, что там она ему сказала, но Майк не позволил ей позорить меня. Да, я не говорю по-французски. Значит, разговор в моем присутствии должен вестись на английском! Ей это явно пришлось не по нраву, но она смирилась. Хотя «смирилась» – не то слово. Отпор Майка на нее совершенно не подействовал, она продолжала смотреть на него все с тем же призывом.

   Бедняга Майк занервничал. Он попытался поддержать светскую беседу, но эта дрянь не делала ни малейшей попытки помочь ему. Наоборот, только все запутывала. В ее словах было столько намеков, что даже я поняла ее. Мое присутствие ей явно мешало, но я не собиралась сдаваться. Будь она хоть трижды знаменитостью, отбивать чужих женихов я ей не позволю!

   У меня очень удачно разболелась голова. Если бы этого не случилось на самом деле, это стоило бы выдумать. Как истинный джентльмен Майк не мог оставаться на вечеринке, раз я плохо себя чувствовала. Что делать? Конечно, увезти меня домой! Мы извинились перед Агатой и уехали, но торжествовала я недолго. По дороге домой Майк молчал, как я ни старалась его разговорить, и забыл меня поцеловать на прощание… Это было совершенно не похоже на его обычную сдержанность. Я чувствовала, что мысли Майка витают где-то очень далеко от меня. Он просто меня не замечал!

   Куда он поехал после того, как проводил меня? Домой? Обратно к Агате? Или в гостиницу, где остановилась оперная дива? Нет, я не должна унижать его ни подозрением, ни проверкой. Я не стала звонить ему домой перед сном и постаралась не изводить себя. Утро вечера мудренее, сказала я себе. Как же я ошибалась! Утром мне стало еще хуже. Я в мельчайших подробностях вспоминала слова Элис Риччи и вчерашнюю встречу. Если Майк когда-то был влюблен в Селин Дарнье, разве я могу быть уверена в том, что это чувство бесследно прошло? Эта женщина – хищница, вряд ли она легко отпускает от себя тех, кто любит ее. Она может не обращать на мужчину внимания, пока он сидит у ее ног, и заинтересоваться им, когда он попытается сбежать. Селин увидела меня с Майком, узнала, что мы скоро поженимся, и решила во что бы то ни стало разрушить нашу свадьбу!

   Терпение и рассудительность никогда не были моими добродетелями. Я не знала, насколько я угадала правду, но мое предположение огнем жгло меня. Устоит ли Майк, если Селин Дарнье начнет на него охоту? А она обязательно начнет… Кого он выберет? Как мало я его знаю, чтобы предсказать его решение!

   Я подошла к зеркалу и задумалась. Никогда раньше мне не приходилось сравнивать себя с другой женщиной. Я просто знала, что я красива. Я видела это, мне постоянно об этом твердили и родители, и поклонники. Все мои подруги волей-неволей признавали мое первенство. Я настолько привыкла к своей внешности, что перестала объективно оценивать ее. А теперь мне предстояла почти невыполнимая задача. Посмотреть на себя глазами постороннего человека, глазами мужчины, и понять, как я выгляжу в сравнении с Селин Дарнье.

   Для начала надо было вспомнить, как выглядит моя соперница. Холодное лицо Селин как будто отразилось в зеркале рядом со мной. У нее черные волосы, в отличие от моих – абсолютно прямые. Интересно, как она умудряется делать их такими блестящими? Но зато у меня естественные кудри, которые я ни разу в жизни не завивала. Глаза. У меня – темно-карие, теплые, а у нее – стальные. Наверное, ее глаза легко меняют свой цвет в зависимости от освещения и одежды. Она была в серебристом платье, и глаза у нее серебрились. Когда она с нежностью смотрела на Майка, в них появлялась голубизна, а когда на меня – серый лед…

   После получасового разглядывания себя в зеркале я поняла, что Селин Дарнье, конечно, привлекательная женщина, но я ни в чем ей не уступаю. Так что здесь дело не в красоте, а в том, кто из нас Майку больше по душе. Не могу же я его прямо спросить о том, что связывает его с Селин и как он к ней сейчас относится! Вдруг он ответит, что по-прежнему влюблен в нее, а до меня ему нет никакого дела. Тогда мне останется только пойти и утопиться. Нет, спрашивать я не буду. Я оскорблю его недоверием, а ведь Майк такой чуткий. Лучше я просто побуду рядом с ним и понаблюдаю. Если сердце Майка занято другой женщиной, я обязательно это почувствую!

   Но решить это было проще, чем выполнить. Дома Майка не оказалось. Я позвонила в Королевское историческое общество, где мне сказали, что он должен был прийти на заседание и не явился. Этого было достаточно, чтобы я сошла с ума от ревности и волнения. Где он сейчас и, самое главное, с кем?

   Сидеть дома в бездействии было невыносимо, и я решила предпринять хотя бы что-нибудь. Почему бы не подождать Майка у его дома? Рано или поздно он все равно будет вынужден вернуться в свою квартиру. Я только раз погляжу на него и сразу пойму, что произошло…

   Майка не было очень долго, а на улице было холодно. Сильный ветер пробирал меня до костей, но решимость моя крепла, несмотря ни на что. Кафе напротив подъезда манило меня яркими огнями, но я боялась, что пропущу Майка, и никуда не уходила со своего поста. Можно было, конечно, не отпускать такси и спокойно ждать в тепле, но сейчас было поздно сожалеть об этом.

   Майк появился неожиданно. Он просто налетел на меня, когда я прыгала с ноги на ногу перед подъездом, стараясь согреться. Он ужасно удивился, увидев меня, а я очень растерялась. Собиралась ведь сказать ему, что просто проходила мимо и решила заглянуть, а в результате пробормотала какую-то чушь насчет того, что очень из-за него волновалась. Майк мне поверил и ничего не заподозрил, а я все разглядывала его и пыталась уловить хоть что-нибудь, что направило бы меня на верный путь.

   Я предложила подняться к нему и выпить чаю, Майк согласился. Мне показалось, что он несколько смущен, но кто знает, почему! Может быть, мое предложение показалось ему неприличным, ведь Майк опоздал родиться лет так на пятьдесят… А может быть, он внезапно вспомнил, что оставил свои носки на самом видном месте… Хотя нет, на Майка это было бы совсем непохоже.

   Одним словом, я все-таки попала в его жилище! Квартира Майка ужасно похожа на него самого – такая же красивая, элегантная и безупречная. Пока Майк заваривал чай, я успела как следует все рассмотреть. Входная дверь открывается сразу в гостиную, а еще две двери ведут неведомо куда. В гостиной идеальный порядок. Большой широкий диван у окна, круглый кофейный столик, пара стульев, этажерка с книгами и забавными статуэтками. Наверняка подлинными, а не купленными в отделе сувениров. На стенах несколько гравюр, а напротив окна большущий камин. К сожалению, электрический, но выглядит совсем как настоящий.

   Майк вернулся из кухни с подносом, нагруженным чайными приборами. Он пододвинул столик к дивану и быстро и проворно накрыл его. В роли официанта он был бесподобен, но я не решилась сказать ему об этом. Кто знает, как на это отреагирует его гордость… А мне сейчас как никогда нужно ему нравиться!

   Мы пили чай с булочками (хотя я худею) и разговаривали. Я изо всех сил старалась казаться веселой. Я шутила и хохотала во все горло. Даже Майка заразило мое притворное оживление, и мы не умолкали ни на минутку. Но все это время я не переставала искать в его глазах ответ на главный вопрос.

   За окном постепенно темнело. Пошел дождь, но я намеренно не затрагивала тему погоды. Ведь тогда выяснится, что мне давно пора идти домой. Конечно, на улице ливень, но ничто не помешает Майку вызвать для меня такси. А я совсем не жаждала попасть домой. Было бы здорово, если бы дождь затопил весь город, размечталась я, и мы с Майком оказались бы отрезанными от всех. Только он и я, и этот симпатичный камин напротив, и мягкий диван, на котором так удобно сидеть… Мы бы разговаривали бесконечно долго и иногда осторожно касались бы друг друга…

   Меня вдруг бросило в жар. Мы не отрезаны от всего мира, но остальные атрибуты присутствуют. Есть и камин, и диван, и рука Майка в какой-то паре дюймов от моей… О чем он думает сейчас, когда темнота почти полностью скрывает его лицо? Может быть, он радуется тому, что я больше не могу следить за ним, и ничто не мешает ему мечтать о певице?

   Я чуть не застонала от боли. Как я могу заставить его забыть об этой женщине со стальными глазами? Наверное, я кажусь ему совершенно обычной. Я не умею петь и не выгляжу как королева амазонок. Но я люблю его, люблю! Люблю так, как никакая Селин Дарнье никогда не сможет, и этого никто у меня не отнимет!

   Я внезапно осознала, что уже несколько минут никто из нас не произносит ни слова. Желание быть единственной в его мыслях все сильнее терзало меня. Что мне делать, чтобы навсегда изгнать француженку из его сердца? Как привязать его к себе настолько прочно, чтобы сама мысль о побеге показалась ему кощунственной?

   И тут меня осенило. Я чуть не рассмеялась вслух. Как же я наивна и глупа! Уж Селин Дарнье на моем месте точно знала бы, что надо делать. Зачем ждать до свадьбы, когда мы с Майком уже сейчас можем принадлежать друг другу? Что может нам помешать? Мы абсолютно одни. Дома меня не хватятся еще очень долго, и здесь нас не потревожат… Неужели я не сумею заставить его отбросить эту проклятую холодность? Не может быть, чтобы на него не распространялись законы плоти! Мы созданы друг для друга, и я хочу, чтобы он принадлежал мне без остатка!

   – Майк… – начала я и тут же замолчала.

   Хороша невеста, открыто предлагающая себя! Возможно, с другим мужчиной я не стеснялась бы в выражениях, но с Майком я просто не могла заставить себя вымолвить ни слова.

   Но слова и не понадобились. Майк потянул меня к себе, и в одну секунду я поняла, что все мои колебания и страхи напрасны. Сейчас воспитание и правила приличия отошли для него на второй план. А на первом, невозможно и представить себе, была я!

   Впервые с рокового объяснения на балконе я была по-настоящему и безоговорочно счастлива. Я не страдала от холодности Майкла и не ревновала его, не сомневалась и не расстраивалась. Он был моим, в той степени, в какой мужчина вообще может принадлежать женщине. Он целовал меня, и я чувствовала его нетерпение, чувствовала свою власть над ним. Сейчас не я молила его о любви и добивалась внимания, а он. Я уступила, но я же и одержала победу. В краткий миг наслаждения, о котором так много пишут в книгах, я ощущала торжество. Моя женская хитрость победила. Теперь Майк ни за что меня не бросит, ведь он джентльмен до мозга костей!

12
Майкл Фоссет

   И началась у меня самая настоящая двойная жизнь. Во мне поселились два совершенно разных человека. Я перестал быть самим собой. Первый Майкл Фоссет был женихом Вероники Маунтрой и вполне искренне готовился к свадьбе. Более того, он был ее любовником и порой упрекал себя за слабость, но ничего не мог с собой поделать. Очарование юного тела Вероники оказалось слишком велико для него…

   Второй Майкл Фоссет жил исключительно духовной жизнью. Можно сказать, сердечной. Им всецело владела любовь. Он парил в заоблачных высотах и если и опускался на грешную землю, то лишь для того, чтобы уступить место Фоссету Первому. Предметом его грез была, как и два с половиной года назад, некая оперная певица. Вся разница состояла только в том, что если в те времена певица снисходительно позволяла себя обожать, то теперь она прикладывала все усилия, чтобы соблазнить несчастного влюбленного.

   Мы виделись с Селин каждый день. Не в театре, нет. Я не мог рисковать, появляясь на каждом спектакле. Я слышал ее всего лишь один раз, когда пришел в оперу с Вероникой и ее родителями. Им не терпелось посмотреть на заезжую знаменитость, и я не посмел им отказать. Я думал, что спектакль этот будет мукой и что я обязательно как-нибудь выдам себя, но притворство, видимо, у меня в крови. Я смог довольно равнодушно наблюдать за страданиями ее героини и даже немного покритиковать ее платье во втором акте.

   Больше я судьбу не испытывал и встречался с Селин там, где нас вряд ли могли увидеть знакомые. Мы много гуляли по городу и пили портер в пабах. Для певицы Селин оказалась удивительно невоздержанна. Она говорит, что ей ужасно надоели все ограничения, и она хочет послать все к черту. Я с удовольствием рассказываю Селин о Лондоне, но вижу, что она спрашивает лишь для того, чтобы сделать мне приятное. На самом деле до Лондона ей нет никакого дела. Селин – дитя всего мира. Я уверен, даже во Франции не найдется ни одного уголка, который она с радостью назовет своим…

   Каждый раз на прощание я целую ее. Вернее, она целует меня. Я и хочу, и боюсь этого. Я слишком долго ждал ее поцелуев, чтобы не наслаждаться ими. И в то же время мне страшно, что я не смогу удержаться на грани дозволенного. Каждый день я хожу по краю бездонной пропасти, а Селин медленно, но неуклонно лишает меня равновесия.

   Когда я остаюсь один, я понимаю, что больше так продолжаться не может. Я не могу разрываться между двумя женщинами. Оставьте это для других, я за честную игру. Я теряю себя и предаю и Селин, и Веронику. Но как, как прекратить это? Я должен сделать выбор, но это невозможно, немыслимо!

   Я не могу расстаться с Селин, потому что мужчина не может отказаться от мечты. Мне было гораздо проще раньше, когда я не верил в ее взаимность. Я знал, что между нами ничего не будет, и любил ее тихо и смиренно. Пожалуй, я стал бы Веронике хорошим мужем, а Селин бы оставалась для меня недосягаемой вершиной.

   Но сейчас она слишком близко. Когда она смотрит на меня своим особенным долгим взглядом, я забываю обо всех мужчинах, на которых она точно так же смотрела до меня. Я не знаю, что толкает ее ко мне, любовь или что-нибудь более мелкое, ревность или самолюбие. Может быть и то, и другое, и третье. Но я не в силах отвернуться от нее. Она опутала меня с головы до пят, я ее раб и всецело принадлежу ей…

   И все-таки долг удерживает меня подле Вероники. Я вижу ее отношение ко мне и не могу ей не сочувствовать. Я сам слишком хорошо знаю симптомы неразделенной любви, чтобы жестоко обращаться с девочкой. Я дал ей слово, она рассчитывает на счастливую жизнь со мной… Более того, она уже стала моей женой, если не в глазах закона и общества, то в моих глазах, и это стократ усугубляет мою вину перед ней. Разве могу я сейчас признаться ей в том, что люблю другую?

   Конечно, сейчас отношениям между мужчиной и женщиной уже не придают такого значения, как еще лет тридцать назад, но для меня неважно, что скажут и подумают другие. Я все решаю для себя сам. И я взял на себя ответственность за Веронику, когда в тот памятный вечер… гм. Я совершенно запутался, и только одно утешает меня – что в физическом смысле я Веронике по-прежнему верен. Как бы ни влекло меня к Селин и какие бы усилия она ни прилагала, мне удается избежать соблазна. Я отказываюсь заходить к ней в гримерку, я никогда не захожу в ее отель дальше входных дверей, я вежливо уклоняюсь от совместных поездок за город. Если Селин и удивляет мое поведение, она этого ничем не выдает.

   Я знаю, я должен на что-то решиться. Долго так продолжаться не может, Я должен сам сделать выбор, до того как меня вынудят обстоятельства. Что дороже, любовь или честь? Кто мне ближе, Селин или Вероника? Я должен что-то сделать, иначе скоро я просто возненавижу себя…


   И все-таки обстоятельства меня опередили. Так мне и надо.

   Я так старательно оберегал себя и Селин от встреч с моими знакомыми, что совершенно забыл о другой категории людей, которые буквально преследовали Селин своим вниманием. Журналисты. Желтая пресса с жадностью ухватилась за приезд французской оперной дивы. Красивая молодая женщина с голосом ангела, приковывающая к себе все взгляды. Достаточно для того, чтобы состряпать про нее пару-тройку незатейливых историй, а заодно и последить за ней, вдруг всплывет что-нибудь настоящее, сенсационное. Когда в очередном номере «Дейли миррор» я обнаружил подробный отчет с фотографиями одного из наших свиданий с Селин, мне оставалось только винить себя.

   В тот день мы отправились исследовать лондонские парки, но надолго застряли в Кенсингтонском. Волшебное место! Того и гляди, из-под какой-нибудь коряги вынырнет смешливый эльф и начнет корчить рожицы. Селин до слез смеялась над моими рассказами и называла меня фантазером. Что поделаешь, французский прагматизм.

   Однако оказалось, что невидимые существа все же присутствовали в тот день в Кенсингтонском парке. Они прятались за деревьями и скамейками и походили не на легкокрылых обитателей полей и лесов, а на незаметных молодых людей с фотоаппаратами вместо пуговиц пальто.

   Статья называлась «Таинственный друг Селин Дарнье». Вполне возможно, что газетчики еще не выяснили, кто я такой. Но по фотографиям меня можно было легко опознать. На снимках мы с Селин держались за руки, я подавал ей руку, помогая перейти через небольшой мостик. Мы одновременно склонялись над редким растением, и наши щеки соприкасались… Удивительно, как еще не была напечатана фотография нашего прощального поцелуя! Хотя, кажется, как раз в тот день мы с Селин и не целовались. Она спешила на репетицию, и нам было просто некогда!

   Я прочитал статью, где откровенно говорилось о нежных отношениях между звездой мировой оперной сцены и загадочным английским джентльменом. Описанию моей «утонченной аристократической» наружности был посвящен целый абзац. Честное слово, если бы не Вероника, я бы даже получил удовольствие от этой статьи. За всю жизнь на меня не свалилось столько лестных эпитетов.

   Конечно, оставалась слабая надежда на то, что Вероника не читает «Дейли миррор». Это бульварное чтение не для нее. Но я-то купил газету, хотя тоже обычно в руки ее не беру. Просто на этот раз мое внимание привлекла отличная фотография Селин на первой странице, и я подумал, что было бы неплохо приобрести ее на память… Эх. А в довесок к ее фотографии получил романтическое описание нашего действительно романтического дня и несколько своих снимков. Кто гарантирует, что Вероника точно так же случайно не купит «Дейли миррор»? Или кто-нибудь другой не купит этот номер для нее? Ее подруги наперегонки побегут, чтобы сообщить ей поразительную новость… Бедная моя девочка!

   Первым побуждением было броситься к телефону, но я благоразумно сдержал его. Что я скажу Веронике? Милая, если тебе на глаза вдруг попадется «Дейли миррор», немедленно выкини ее? Или: Все, что написано в сегодняшней «Дейли миррор», – гнусная ложь? Но ведь мне лучше чем кому бы то ни было известно, что это сущая правда. Более того, я знаю то, о чем умолчали или пока не догадываются журналисты… Смогу ли я нагло соврать Веронике?

   Да и хочу ли я врать? Я загнал себя в тоннель беспросветной лжи, и вот наконец вижу свет. Моя роль в этой истории очень неприглядна, и я меньше всего хотел бы, чтобы Вероника узнала об этом вот так… Но сделанного не воротишь, и не лучше ли будет воспользоваться возможностью и покончить с двойной жизнью? Я расскажу ей все. О том, что любил Селин все эти годы и как мне приходится тяжело сейчас, когда она снизошла до меня, а я не могу ее принять… Веронике будет очень больно, но она поймет… Она благородная девушка, и я должен быть с ней честен… Потом она поймет меня и, может быть, простит…

   Дверной звонок прозвучал как ответ на мои скорбные мысли. Я почти не сомневался в том, кого увижу, когда открою дверь. В последнее время она стала частой гостьей в моей квартире…

   – Привет. – Я открыл дверь и увидел Веронику.

   Она была бледна как никогда, а в руке крепко сжимала газету. Мне не было нужды уточнять, какую именно. Дурные вести не сидят на месте. Значит, она уже знает.

   – Проходи.

   Я посторонился, и Вероника пулей влетела в гостиную, чуть не сбив этажерку. Я закрыл дверь на все замки и повернулся к ней. Глаза Вероники воинственно сверкали, и мне немедленно стало легче. С женщиной обвиняющей гораздо проще иметь дело, чем с женщиной просящей. Вероника пришла с явным намерением устроить скандал, и я чувствовал в себе достаточно сил, чтобы противостоять ей.

   – Объясни мне, что это такое! – Она швырнула мне газету.

   Я едва успел поймать ее. Так и есть, «Дейли миррор», сегодняшнее число. С первой страницы приветливо улыбается Селин. До чего же удачная фотография…

   – Я уже видел этот номер, – сказал я как можно спокойнее.

   – Видел? И что все это значит?

   Я взглянул на Веронику. Она подалась вперед, словно готовясь к прыжку. Крылья ее носа угрожающе трепетали, а маленькие кулаки сжимались и разжимались. Вся она была готова к бою, но ее глаза… сколько боли и страха застыло в ее глазах! И мне сразу все стало ясно. Если с кем и воюет Вероника, то только с собой, чтобы не расплакаться здесь передо мной. Она изо всех сил старается сохранить независимый вид, но оскорбленная любовь гложет ее изнутри. Я и не думал, что это лицо, обычно столь веселое и беззаботное, способно выражать такое страдание.

   До того, как я увидел ее глаза, я собирался сказать ей правду. Но страшные слова «я люблю Селин» замерли у меня на губах. Не только боль была в глазах Вероники, но и надежда. Слабая, нелепая надежда на то, что это всего лишь розыгрыш или ошибка или еще что-нибудь. Она отчаянно надеялась и всей душой хотела поверить мне. Могли я обмануть ее ожидания? Клеймо «предатель» жгло меня, но я был не готов поменять его на «убийца». Любовь Вероники взяла надо мной верх.

   – Это отвратительная клевета, – выдавил я из себя. – Мы с Селин просто друзья.

   Глаза Вероники вспыхнули радостью. Я видел, что она готова броситься мне на шею, но облегчение все еще борется с недоверием.

   – А почему ты гулял с ней в парке? – подозрительно, но не враждебно спросила она.

   – Мы с Селин давно знаем друг друга, – начал я неуверенно. – Она попросила показать ей Лондон…

   Вероника закусила губу. Несмотря на то, что она очень хотела мне поверить, мое объяснение ее не устроило.

   – Она могла бы нанять себе гида, – вызывающе проговорила она.

   – У знаменитостей свои причуды, – пожал я плечами.

   – А ты не мог ей отказать? – нахохлилась Вероника.

   – Селин Дарнье не отказывают, – вырвалось у меня.

   Вероника нахмурилась. Вот еще один повод, чтобы рассказать ей правду, подумал я. Не такой хороший, как вначале, но тоже ничего. Не годится врать в лицо такой очаровательной девушке, как Вероника. Она обязательно меня поймет…

   – Ох, Майк, я так расстроилась, – вдруг жалобно вздохнула она, подошла ко мне и прижалась щекой к моей груди. – Чуть с ума не сошла, когда дворецкий принес мне эту паршивую газетенку.

   Я вполне мог представить себе ужас, охвативший Веронику при виде этих фотографий. Бедная раненая девочка трепетала в моих объятиях, надеясь на помощь. Неужели я буду настолько жесток, что собственноручно добью ее?

   – Да если бы я только мог подумать, что за нами по пятам следуют репортеры, я бы бежал от Селин как от огня! – вполне искренне воскликнул я.

   – Но ведь за ней, наверное, все время следят журналисты, – наивно заметила Вероника, поднимая на меня глаза.

   – Наверное, – кивнул я, злясь про себя, что не сообразил этого заранее. Если бы я подозревал о слежке, я бы ни за что не стал бродить с Селин по городу. Но я голову потерял от любви и ничего не понимал…

   Хотя… если я собирался во всем признаться Веронике, то какая разница, застукали журналисты нас с Селин или нет.

   – Она специально все подстроила, – выдохнула Вероника. – Решила, что я брошу тебя, когда увижу эту газету.

   Это по-детски нелепое предположение развеселило меня. Чтобы завоевать мужчину, Селин Дарнье не нужно прибегать к мелочным приемам.

   – Это просто совпадение, – спокойно произнес я.

   Вероника робко улыбнулась и прижалась ко мне еще сильнее. Как легко мне удалось развеять ее подозрения!

   – Ты больше не будешь с ней видеться? – спросила она, ни на секунду не сомневаясь в ответе.

   – Конечно нет!

   Я ненавидел себя за притворство, но точно знал, что не скажу Веронике правду. Не имело смысла лгать самому себе. Вероника не вынесет такого удара. Селин скоро уедет и продолжит свое триумфальное шествие по земному шару, а я женюсь на Веронике и буду ей заботливым и верным мужем. Разве настоящий джентльмен может поступить иначе?

   Принятое решение тяжелым камнем легло мне на сердце. Сколько я ни твердил себе, что поступаю правильно, легче мне от этого не становилось. Селин рядом и готова стать моей, а я вынужден отказаться от нее… Но если я так не сделаю, я буду всю жизнь презирать себя!

   Вероника ушла домой успокоенная и счастливая. Мы даже решили ускорить свадьбу. Совсем необязательно целый год быть женихом и невестой. Мы поженимся настолько быстро, насколько все удастся организовать. Скорее всего, через три недели я уже буду женатым человеком. Если Селин все еще будет в Лондоне, я буду от нее так же далек, как если бы она улетела в какой-нибудь Бангладеш!

   Вероника ушла, а я, совершенно без сил, растянулся на диване. На этот раз мне удалось предотвратить бурю, но что делать, если у пронырливых газетчиков припасены более скандальные фотографии? Ведь мы с Селин совсем не осторожничали. Мне и в голову не приходило, что кто-нибудь может опознать в скромно одетой девушке в надвинутой на глаза вязаной шапчонке знаменитую на весь мир оперную певицу. Я считал, что мы с ней в абсолютной безопасности, но…

   Тут меня словно окатили ледяной водой. Какой я эгоист! Думаю о себе, о Веронике, но только не о Селин! Как эта статья в «Дейли миррор» отразится на ней? Я всего лишь частное лицо, а Селин известна всему миру! Представляю, какую бурю поднимут газеты! Ее надо было срочно предупредить. Вряд ли оперной диве на блюдечке преподносят бульварную прессу…

   Я набрал номер ее отеля. После продолжительных уговоров меня все-таки соединили с номером Селин.

   – О, Мишель, как замечательно, что ты позвонил, – пропела трубка самым прекрасным голосом на свете.

   Я заскрипел зубами. Я не могу управлять собой, когда лишь слышу ее божественный голос. Неужели я смогу, глядя в ее глаза, прямо сказать ей, что мы больше не будем встречаться?

   – Селин, у меня очень важное дело, – серьезно сказал я. Пока еще речь не о расставании, а об осторожности.

   – Тогда приходи ко мне.

   У меня перехватило дыхание. Голос настойчиво звал, он завораживал, словно дудочка волшебника, заставлял забыть обо всем на свете. Как сладко, наверное, подчиниться этому зову, но я не должен поддаваться слабости…

   – Боюсь, что это невозможно. – Я сделал над собой усилие и рассмеялся. – У меня не очень хорошие новости для тебя.

   – В чем дело? – В музыкальном голосе Селин хрустальными колокольчиками зазвенело беспокойство.

   Рыцарь во мне забил тревогу. Я был готов уже вскочить на коня, схватить копье и щит и броситься спасать мою прекрасную даму.

   – В сегодняшнем номере «Дейли миррор» есть статья о том, как мы гуляли по Кенсингтонскому парку. С фотографиями, – на одном дыхании выпалил я.

   – «Дейли миррор», – не без труда повторила Селин незнакомое название. – А что это?

   – Паршивая бульварная газетенка! – не удержался я. – Там прямо говорят о том, что мы с тобой любовники…

   – Что ж, если это и ложь, то не по моей вине, – рассмеялась она.

   Ее реакция на секунду меня озадачила. Но, наверное, она права. Это и надо воспринимать с юмором.

   – Я понимаю, это ужасно неприятно… – начал я.

   – Неприятно что? – перебила меня Селин. – Подумаешь, статья. Удивительно даже, что нас не застукали раньше… А там есть снимки, где мы целуемся? Хотела бы я посмотреть…

   Мечтательные нотки в ее голосе шокировали меня. Для нее это всего лишь развлечение? Ах да, конечно. Селин Дарнье не привыкать к скандальным статьям и пикантным фотографиям. Ее личная жизнь выставляется на всеобщее обозрение каждый день.

   Но не моя.

   – Мы были слишком неосторожны, – пробормотал я.

   – Господи, Мишель, не обращай внимания. Это такие пустяки… Приходи лучше сегодня в театр. Я спою кое-что особенное. Специально для тебя…

   Ее голос снова стал нежен и настойчив. Мне хотелось смеяться над собственной наивностью. Как же, Рыцарь Печального Образа. Собрался грудью защищать Селин Дарнье от насмешек толпы. А она совершенно не нуждается в защитнике. Наоборот, она была бы огорчена, если бы газеты не проявили интереса к ее личной жизни.

   – Посмотрим, – выдавил я из себя. – Пока.

   Я повесил трубку, не дожидаясь, пока моя сладкоголосая сирена снова начнет вводить меня в искушение. Я чувствовал себя оскорбленным. Селин даже в голову не пришло, что я совсем не жажду оказаться вместе с ней героем светской хроники!

13
Селин Дарнье

   Все шло не так, как надо, и я не понимала почему. Я не сомневалась в том, что Мишель влюблен в меня. Мы виделись с ним каждый день. Он водил меня по Лондону и рассказывал интересные, но очень длинные и незапоминающиеся истории. Он приглашал меня в маленькие ресторанчики, которые здесь смешно называются «пабы», и время от времени робко дотрагивался до моей руки. Он целовал меня, и каждый раз я чувствовала, как он дрожит.

   Пару дней я предвкушала блаженство, которое наступит, когда Мишель наконец наберется храбрости. Я не торопила его. Оказывается, есть своя прелесть в том, чтобы оттягивать наслаждение. Мишель прелестен, и я могу любоваться им до бесконечности. Наши первые прогулки были настолько очаровательны, что я подумывала взяться за перо и написать несколько рассказиков о том, как приятно шуршат под ногами осенние листья и как заходящее английское солнце играет в каштановых волосах любимого.

   На третий день я стала терять терпение. Мы ни разу не оставались с ним наедине. Вокруг все время были посторонние люди. Прохожие, официанты, туристы, зрители. Он не заходил ко мне в гримерку, не поднимался в номер, отказываться уехать куда-нибудь на выходные… Через неделю я поймала себя на мысли, что безуспешно и откровенно пытаюсь затащить мужчину в постель. Не он меня, а я его.

   Это открытие меня обескуражило. До сих пор мужчины добивались моего внимания. Если я и удостаивала кого-нибудь благосклонным взглядом, он немедленно падал к моим ногам. Мишель целовал меня страстно и трепетно, но на продолжении не только не настаивал, а даже уклонялся от него.

   А мое желание, как назло, нисколько не уменьшалось. Не знаю, может быть, это пассивность Мишеля так раззадоривала меня… Я подолгу не могла заснуть, придумывая великолепные планы его соблазнения, которые потом терпели сокрушительное поражение. Может быть, он вообще не признает добрачные связи, мелькала у меня в голове игривая мысль.

   И тут я поняла, в чем дело. Его невеста. Очень неосмотрительно с моей стороны было забыть о ней. Если честно, я предполагала, что Мишель расстался с ней, как только я вновь появилась в его жизни. Но, судя по его сдержанному поведению, это было не так. Он никогда не говорил о ней, но она неизменно стояла между нами. Даже в те моменты, когда между нашими телами не поместился бы и листок бумаги…

   Зная Мишеля, нетрудно было предположить ход его мыслей. Он любит меня, но обещал жениться на другой. Эта другая без ума от него (о, как я ее понимаю!), и Мишель считает себя не вправе бросить ее. Наверняка это кажется ему благородством. Я же вижу, что это полная глупость. Его Вероника (удивительно, как прочно это противное имя застряло у меня в памяти!) не нуждается в благородном сострадании, уж я-то это точно чувствую. Ей нужна любовь, а не ее заменители. А любовь Мишеля принадлежит мне. Так есть ли смысл упорствовать? Любой разумный человек скажет, что нет. Но у Мишеля старомодные понятия о чести, и боюсь, мне его никогда не переубедить.

   Но зато в моем арсенале есть иные средства.

   Звезда моего уровня всегда страдает от излишнего внимания прессы. В Лондоне я уже дала четыре интервью (два из которых безбожно переврали) и видела свою фотографию по меньшей мере в дюжине газет. Пожалуй, я не такой лакомый кусочек, как звезды шоу-бизнеса, за которыми репортеры следят неустанно в надежде ухватить сенсацию. Но и я могу порой дать великолепный материал для скандальной статьи…

   Разузнать телефон редакции какой-нибудь газеты, интересующейся сплетнями, было проще простого. Позвонить им и, изменив голос, сказать, что у Селин Дарнье тайный роман, тоже. Я сообщила им время и место своего следующего свидания и вежливо отказалась от вознаграждения. Пусть голову поломают, кто подбросил им такой подарок!

   Может быть, мне и не очень поверили в редакции «Дейли миррор», но не проверить они не могли. Когда мы гуляли по Кенсингтонскому парку, я несколько раз замечала одного и того же молодого человека в темном неприметном пальто и фетровой шляпе. Каждый раз, когда я смотрела на него, он немедленно отворачивался и делал вид, что совершенно не интересуется скромной парочкой влюбленных. Но меня не проведешь, слежку я сразу чую. И я принялась вести себя как резвая козочка в первый раз на весеннем лугу. Я дала этому парнишке столько материала, что хватило бы на несколько номеров!

   Оставалось ждать, когда появится статья. Я была уверена, что «Дейли миррор» не станет откладывать мои фотографии. Селин Дарнье скоро покинет Лондон, и ее роман с англичанином потеряет свою прелесть. У нее может появиться кто-нибудь еще, и возможность сорвать приличный куш будет упущена. Мальчик-посыльный, который получал от меня щедрые чаевые и, кажется, не остался равнодушным к моим чарам, каждый день таскал мне «Дейли миррор». Я ждала.

   Статья появилась через два дня и была, на мой взгляд, даже слишком сдержанна. Видимо, это у англичан в Крови. Имени Мишеля не называли. Либо они еще не выяснили этого, либо решили попридержать до следующего номера. Очень мудро. Фотографий с откровенными поцелуями тоже не было. Я поняла, что главная бомба еще впереди. Но мне было достаточно и этого. Мой верный посыльный оказал мне еще одну услугу – отнес в свободное время экземпляр газеты «моей подруге». Вот уж Вероника Маунтрой обрадуется, когда ей подадут на подносе такую газетку!

   Я была чрезвычайно довольна собой. Вероника увидит статью, разозлится, и Мишелю придется с ней расстаться. Будет небольшой скандальчик, который понравится всем их общим знакомым. А я буду спокойно стоять в сторонке и ждать, когда Мишель сообразит, что ему гораздо лучше избавиться от притязаний этой девицы и остаться со мной. Может быть, когда-нибудь потом я расскажу ему, как ловко я все это провернула, и мы от души посмеемся.

   Я полдня просидела в номере, ожидая появления Мишеля. Ему номер я посылать не стала, это было бы чересчур прозрачно. Очаровательная Вероника перескажет ему содержание статьи. Или же он сам купит ее. Хотя вряд ли Мишель читает бульварные газеты. В любом случае он должен был вскоре появиться и объявить, что наконец освободился…

   Я предавалась сладким мечтам, когда настойчивый стук в дверь привел меня в чувство. Вот и мой Мишель. Я встала с кровати, тщательно закуталась в пеньюар (нежно-голубой с серебристой оторочкой), надела свои любимые домашние туфли на высоком каблуке, мельком взглянула на себя в зеркало. Как раз то, что надо. Распущенные волосы, почти никакого макияжа. Милое домашнее создание, которое только что покинуло уютную кровать и желает как можно скорее туда вернуться, но не одна…

   Стук повторился. Я открыла дверь. И пожалела, что не спросила, кто тревожит меня.

   Напротив меня стояла Вероника Маунтрой. Можно было не сомневаться, что она уже прочитала газету. Горящий взгляд, вздернутый подбородок, губы сомкнуты в одну прямую линию. Прямо портрет писать можно под названием «Благородное негодование». Я растерялась, но лишь на сотую долю секунды. Не родилась еще та женщина, которая смогла бы вывести Селин Дарнье из себя.

   – Добрый день, – вежливо, но сухо поздоровалась я. – Вы ошиблись. Я не заказывала чистые полотенца.

   Эта дурочка и не подумала оскорбиться!

   – Я не горничная! – выпалила она и, оттолкнув меня, прошла в номер.

   – Что вы себе позволяете? – вполне оправданно возмутилась я. – Кто вы такая? Я сейчас охрану позову…

   – Мое имя Вероника Маунтрой, – перебила она меня. – Мы были представлены друг другу на приеме у Агаты Саутгемптон.

   – Ах, да. – Я чуть сморщила лоб, делая вид, что вспоминаю. – Может быть. Но это все равно не извиняет…

   Грубиянка и на этот раз не дала мне договорить.

   – Я пришла потребовать объяснений! – воскликнула она.

   Ее щеки пылали, и мне на секунду стало страшно. А вдруг у нее с собой нож или еще что-нибудь в этом роде? Как только посмели пустить эту истеричку ко мне на этаж?

   – Дорогая моя, я совершенно… – начала я.

   – Смотрите. – Она судорожно порылась в сумке и вытащила… конечно, свежий номер «Дейли миррор».

   – Вы принесли мне газету? Очень мило, – съехидничала я.

   Но девочка настолько глупа, что даже не оценила сарказма.

   – Там написано, что вы и Майкл – любовники, – продолжила она без смущения.

   – Какой Майкл? – искренне удивилась я.

   – Майкл Реджинальд Фоссет, – отчеканила она. – Мой жених.

   Я взяла у нее газету и развернула ее. Содержание статьи было мне отлично знакомо, но не могла же я признаться в этом!

   – Я не очень хорошо читаю по-английски, – призналась я, – но, по-моему, написано неплохо. А фотограф настоящий мастер. Снимки просто прелесть…

   – Так это правда? – перебила меня маленькая нахалка.

   С каким удовольствием я бы ответила утвердительно! Но приходилось считаться с правдой и соображениями безопасности. Эта дурочка с горящими глазами может вцепиться мне в лицо, если я раззадорю ее.

   – Детка, я не собираюсь отвечать на такие вопросы, – покачала я головой.

   – Я вам не детка! – отрезала она. Удивительно. Я была уверена, что англичане больше всего на свете беспокоятся о соблюдении приличий. Но, кажется, эта мисс наполовину американка, так что это многое объясняет. Ни капли выдержки и полное неумение вести себя. Не представляю, как Мишель мог с ней связаться. Кто знает, может быть, она сама набросилась на него и вынудила сделать ей предложение… От этой девицы можно ожидать всего, чего угодно.

   – Слушайте, что вам от меня надо? – холодно спросила я. – Если вы сейчас же не уйдете, я позову охрану.

   – Я не уйду, пока не узнаю правду!

   Она почти кричала, и я невольно поморщилась. Терпеть не могу, когда поднимают шум.

   – Какую правду? – вздохнула я.

   – Что все это значит? – Она кивнула на газету, которую я все еще сжимала в руке.

   – Вам нужно обратиться в редакцию, – посоветовала я. – И спросить у них.

   – Но ведь вы же гуляли с Майком в Кенсингтонском парке?

   Мне стало смешно. По тону девочки было ясно, что, несмотря на всю неприязнь ко мне, она очень хочет, чтобы я опровергла написанное в статье. Наивная!

   – Да, мы были с Мишелем в парке, – холодно сказала я. – А до парка – в сотне других мест. Не понимаю, почему статья о нас вышла только сейчас. Вот уж не думала, что лондонские журналисты такие неповоротливые…

   Я улыбнулась, давая понять, что это тонкая шутка. Девчонка, естественно, не оценила. Она смотрела на меня столь гневно, что я благоразумно отступила на шаг назад. Если что, я успею выбежать в коридор и позвать на помощь. И тогда мисс Ревнивой Злючке несдобровать!

   – Вы любите Майка? – Голос Вероники дрогнул.

   Я выразительно подняла глаза вверх. Мол, что за наказание на мою голову!

   – Я его невеста! – воскликнула она с вызовом. – И я люблю его!

   Кто бы в этом сомневался, подумала я неприязненно. Давно забытая ревность зашевелилась в моем сердце.

   – По-моему, дело не в том, кто любит Мишеля, – сказала я. – А в том, кого любит он.

   Как ни странно, она сразу поняла, что я имею в виду. Побелела как мел, отшатнулась, оступилась и чуть не упала.

   – Он л-любит м-меня, – проговорила она, заикаясь. – Он г-говорил…

   Господи, ну разве можно быть такой легковерной!

   – Люди не всегда говорят правду, – назидательно сказала я. – Пора бы вам понять это.

   Она буравила меня глазами, словно надеясь докопаться до правды.

   – Он любит вас? – выдохнула она. – Это в вас он был влюблен… некоторое время назад?

   Я удивилась про себя. Слухами земля полнится. А я искренне полагала, что в Лондоне никто не знает о роковой страсти Мишеля…

   – Почему бы вам не спросить об этом у своего жениха? – победно улыбнулась я. – Позвольте ему хотя бы раз сказать вам правду.

   У Вероники задрожали губы, и я испугалась, что сейчас она разрыдается прямо в моем номере. Этого еще не хватало! Я широко распахнула дверь и сказала:

   – Не смею вас больше задерживать. Да и мне самой пора репетировать. Вечером у меня важный концерт.

   Девчонка открыла было рот, чтобы брякнуть очередную глупость, но передумала и пулей вылетела из номера. Взгляд, которым она одарила меня на прощание, мог бы превратить меня в камень, если бы такие вещи были возможны в наше время.

   Я точно знала, куда побежала Вероника Маунтрой, и жалела о том, что не буду присутствовать при душещипательной сцене между ней и Мишелем. Как наш джентльмен выкрутится из столь щекотливой ситуации? Пожалуй, ему придется пережить пару неприятных моментов, когда Вероника будет рыдать на его плече… Что ж, ему придется потерпеть. А потом я вознагражу его за все мучения.

   Я рассчитывала, что после свидания с Вероникой Мишель тут же прибежит ко мне. Или, по крайней мере, позвонит. Я в деталях продумала сегодняшний вечер. Вначале концерт, на котором Мишель будет сидеть в королевской ложе (я распорядилась, чтобы ему отложили билет). Он сможет восхищаться мною, ни от кого не скрываясь, ведь нелепая история с Вероникой Маунтрой будет позади.

   После спектакля непременное собрание в моей гримерке, где всем станет ясно, какого рода отношения нас связывают. Бедняжка Мишель, он так привык прятаться за колоннами, что ему вначале будет не по себе. Но он приспособится быть в центре внимания. Я уверена, со временем ему понравится… А потом мы обязательно поедем шумной компанией в ресторан, чтобы отметить… никому не нужно знать, что именно я собираюсь праздновать, но нам с Мишелем будет отлично известно, что мы поднимаем бокалы за Любовь!

   Ну а после ресторана мой номер будет к услугам влюбленных… Если Мишелю не позволит скромность, мы сможем остановиться на ночь в любой другой гостинице города. Даже в Париж улететь на эту ночь! Этот город не признает условностей, ему безразлично все, кроме подлинной страсти. А уж чего-чего, а страсти во мне хватит на десятерых…

   Я замечталась и не сразу услышала, что телефон на туалетном столике разрывается от звонков. Хоть бы Мишель, хоть бы Мишель, повторяла я про себя как заклинание. Сработало.

   Он очень мило попытался предупредить меня о том, что «Дейли миррор» напечатала обо мне скандальную статью. Его забота тронула меня до слез, но как же он недогадлив! Внимание прессы льстит звезде, а не задевает ее. У меня был бы повод расстраиваться, если бы «Дейли миррор» проигнорировала нашу прогулку!

   Я, как могла, успокоила Мишеля и пригласила его вечером в театр. Он не пообещал ничего определенного (наверное, до сих пор не мог отойти от криков и обвинений своей так называемой невесты). Но я-то знала, что он придет. Ни один мужчина в здравом уме от меня не откажется!

14
Вероника Маунтрой

   Когда я поздно вечером вернулась домой, я с ног валилась от усталости. За сегодняшний день я пережила столько, что хватило бы на целый роман. Какое счастье, что все закончилось. Меня в дрожь бросает, как только я подумаю, что могла сегодня потерять Майка!

   Все началось с этой отвратительной газеты. Никогда не интересовалась желтой прессой. Оставьте грязные нелепые слухи для сплетниц вроде Агаты Саутгемптон. Но Роджерс, наш дворецкий, принес мне свежий номер «Дейли миррор». Сказал, что его передает мне подруга. У меня немало знакомых, которые только и делают, что лезут в чужую жизнь, поэтому я не особенно удивилась. Но когда я развернула газету и нашла статью о Майке и Селин Дарнье… Вот что неведомый «доброжелатель» предназначал для меня. У меня перехватило дыхание. Не представляю, как можно быть настолько жестоким…

   Я прочитала статью несколько раз от начала до конца. Каждое слово причиняло невыносимую боль. Майк и Селин Дарнье. Несмотря на все, что было между нами, он по-прежнему любит ее. Он думает о ней, когда целует меня, он представляет себе ее лицо, когда занимается со мной любовью… Невыносимо.

   Но утопающий хватается за соломинку. Я внезапно вспомнила, что о знаменитостях вечно сочиняют всякую ерунду, из-за чего они даже подают на журналистов в суд. Наверное, это очередная утка. Майк и Селин просто случайно встретились и решили немного побеседовать. Какой-нибудь ушлый репортер оказался рядом и воспользовался удобным моментом. Сочинить слезливую историю и снабдить ее парой картинок было совсем просто. А остальное читатель пусть сам додумывает! Это было настолько логично, что мне стало легче. Но догадку следовало проверить, а заодно посмотреть в глаза той, кого называют любовницей моего жениха!

   До отеля, где остановилась Селин Дарнье (между прочим, лучший отель Лондона!), я добралась очень быстро. Главная трудность заключалась в том, чтобы проникнуть в гостиницу и отыскать ее номер. Скорее всего, мировую оперную знаменитость охраняют как зеницу ока. Как пробраться к ней, не привлекая всеобщего внимания? Просто попросить о встрече? Но, во-первых, она может отказать мне. А во-вторых, она точно успеет подготовиться к разговору, и мне не удастся застать ее врасплох. Нет, нужно было нагрянуть к ней без предупреждения, чтобы увидеть ее истинное лицо и узнать правду. Какой бы горькой она ни была!

   Гениальная идея осенила меня, когда я подошла к отелю. Стоявший в дверях швейцар заулыбался, увидев меня, и угодливо распахнул передо мной дверь. Я вдруг вспомнила, что несколько дней жила в этой гостинице в прошлом году, когда переоборудовали наш особняк. Наверняка меня тут знают. Не запомнить моего отца и щедрость, с которой он сорил деньгами, невозможно. Я дала швейцару чаевые и прошла в холл. Созревший план действительно был гениален и очень прост.

   Администратор за стойкой с ключами тоже узнал меня. Дочь лорда Маунтроя – желанная гостья в любой гостинице Лондона! Я объяснила, что хотела бы снять номер и что вещи мои прибудут чуть позднее. Я дала понять, что поссорилась с матерью и решила пожить отдельно. Администратор понимающе качал головой и сочувственно улыбался.

   Я отправилась в «свой» номер с мальчишкой-коридорным. В лифте мы очень удачно оказались одни, и щедрые чаевые сделали свое дело. Он проводил меня прямо до дверей Селин Дарнье, «позабыв» о том, что мой номер находится на другом этаже. Я не думала о том, что подумают обо мне в этом отеле, когда моя интрига раскроется. Все равно. Главное – выяснить все у Селин Дарнье!

   Она открыла мне дверь с таким сияющим лицом, что я сразу поняла, что она ждала кого-то другого. Может быть, Майка. Ужасно. Мне она не обрадовалась, но очень быстро взяла себя в руки. Я пыталась взбесить ее, воззвать к ее чувствам или разуму, но все бесполезно. Она делала вид, что не понимает, о чем речь, и отказывалась отвечать на прямые вопросы. Но и ничего не отрицала. Спросите у Мишеля, вот что она постоянно твердила, а гадкая улыбочка ясно говорила мне, что он должен подтвердить все, о чем написано в «Дейли миррор».

   Кошмарная женщина! Холодная, расчетливая, жестокая. Она считает себя центром вселенной и думает только о себе. Как будто хороший голос дает ей право издеваться над другими людьми! Я была счастлива, пока она не заявилась в Лондон, чтобы отобрать у меня моего жениха. Почему она не взяла его раньше, когда он ухаживал за ней, а мы еще не были помолвлены? Нет, ей обязательно надо было увидеть меня рядом с ним, чтобы оценить его. Неужели Майк любит эту женщину? Чем она может привлечь? От нее веет холодом, а глаза похожи на рыбьи. Да, она красива. Как фарфоровая статуэтка за стеклом, в которой нет ни капли жизни. Она бесстрастно смотрит на все вокруг и считает, что ее стеклянный колпак и есть центр мира…

   Нет, невозможно. Майк не может любить эту ледышку! Он не выносит лицемеров и эгоистов, он воплощенное благородство! Как и полагается мужчине, он сдержан и терпелив, но он не ледяной и бесчувственный, как Селин Дарнье. Мне ли не знать, каким нежным он умеет быть! Эта женщина не в состоянии любить, она может только повелевать! Майк будет с ней несчастен, я знаю, я чувствую!

   После Селин Дарнье я поехала к Майку. Слава богу, никто в гостинице не стал меня останавливать. Боюсь, что в тот момент я бы не смогла дать им логичное объяснение своих поступков. Надо было торопиться. Мне бы хватило смелости поговорить с десятком Селин, но при мысли о встрече с Майком меня пробирала дрожь. Я знаю, как он умеет смотреть – сочувственно и в то же время чуть насмешливо, из-за чего ощущаешь себя глупой девчонкой. Я боялась, что он будет смеяться надо мной, но больше всего я боялась, что все, написанное в статье, правда. Майк не станет мне лгать, и желание знать правду перемешивалось в моем сердце с желанием как угодно отгородиться от надвигающейся опасности…


   Мой дорогой Майк! Только ревнивая и мнительная дурочка вроде меня способна подозревать его в чем-то низком. Он любит меня и только меня, а Селин Дарнье осталась в далеком прошлом. Они действительно встретились и провели несколько часов вместе, но не мог же он отказать женщине, когда она попросила его немного прогуляться с ней! По-моему, Майку иногда следует забывать о том, что он джентльмен, но у него свое мнение. Журналисты вмиг разнюхали, что оперная звезда разгуливает по Кенсингтонскому парку с привлекательным мужчиной, и состряпали материальчик. Что может быть проще?!

   Статья очень расстроила Майка. Малоприятно, когда твое имя треплют в газетах. Слух о его романе с Селин Дарнье в мгновение ока разнесется по Лондону. Теперь все наши знакомые будут сплетничать за его спиной, а для Майка нет ничего страшнее, чем стать объектом досужей болтовни. Мне безразлично, что будут говорить обо мне, хотя моя роль самая незавидная. Это все пустяки. Главное, что Майк со мной, что его сердце принадлежит мне и что наша свадьба состоится на два месяца раньше назначенной даты!

   Последние три недели перед свадьбой мы виделись гораздо реже. У меня было слишком много дел, и времени на Майка совсем не оставалось. Он переносил разлуку стоически, а я – с истерикой. Один час вечером – разве это достаточно для влюбленных? Но я не жаловалась. Еще чуть-чуть, и мы с Майком соединимся навеки. Я стану миссис Майкл Фоссет, и ни одна сплетница не посмеет сказать, что мой муж ко мне равнодушен!

   В день свадьбы я проснулась ни свет ни заря. Сердце так гулко стучало в груди, что казалось, оно вот-вот лопнет. Если такое со мной творится, пока я лежу в собственной постели, то что же будет в церкви? Но волнение только красит невесту. Я убедилась в этом, когда встала и подошла к зеркалу. Бледность щек оттеняла яркий блеск глаз. Я напоминала сказочную героиню, которая томится в заколдованном лесу, ожидая своего избавителя. Скоро, очень скоро я надену свое белоснежное платье и войду в церковь под руку с отцом. Длинная ковровая дорожка между двумя рядами кресел, знакомые лица, обращенные ко мне. Кто-то завидует, кто-то восхищается… как, наверное, страшно пройти эти несколько метров, не оступиться, не упасть… Играет музыка, и жених у алтаря потрясенно наблюдает за тем, как к нему плывет кружевное облако. Крошки-пажи несут длинный шлейф, на котором не шелохнется ни одна складочка…

   Я в мельчайших подробностях представляла себе эту картину и заранее волновалась. Я переживала, когда мне делали прическу и макияж, когда надевали на меня платье и фату. Я крепко зажмурилась, и меня подвели к зеркалу. Я открыла глаза и ахнула.

   На меня смотрела сказочная принцесса неописуемой красоты. Узкий корсет платья, расшитый жемчугом, подчеркивал тонкую талию, от которой расходилась пышная кружевная юбка. В этом платье можно было двигаться лишь с королевским достоинством, оно не признавало иной походки и жестов. Высокая прическа до неузнаваемости изменила меня. То был совершенно новый образ, нежный и соблазнительный, гордый и податливый одновременно. Мама даже прослезилась, когда увидела меня, да и у папы глаза были на мокром месте. Я очень хотела быть красивой, но впервые в жизни мне хотелось быть красивой не для себя, а для другого человека. Майк достоин самой красивой невесты, и он ее получит!

   В церковь мы приехали немного раньше обычного. Меня проводили в специальную комнату для невест и оставили там, чтобы я привела себя в порядок и успокоилась. Подружки хотели побыть со мной, но я всех прогнала. Мне хотелось помечтать о Майке. Я знала, что он сейчас недалеко от меня. Комната жениха находилась где-то поблизости…

   Что за дурацкий обычай, из-за которого мы не можем увидеться до тех пор, пока не заиграет торжественная музыка и не придет время идти по ковровой дорожке к алтарю? Как здорово было бы сейчас обнять его… Правда, сейчас Майк вряд ли мечтает о том, чтобы обнять меня. Он очень рассудителен, мой Майк. В церкви нужно думать о возвышенном, а о любви мы подумаем в медовый месяц…

   Наедине с собой я могла не притворяться. Я люблю Майка намного сильнее, чем он любит меня. Дело не в силе чувств, а в разнице характеров. Майк не пылает и не кипит, его любовь горит ясным спокойным пламенем, в то время как моя – бушующий в джунглях пожар. Но что из этого? Еще не повод огорчаться, раз Майк никак не может освободиться из плена условностей. Он ненавидит проявлять чувства на людях, он никогда не теряет голову. Даже тогда, когда мы остаемся наедине, он не перестает быть самим собой, джентльменом до мозга костей. Может быть, среди джентльменов просто не принято влюбляться до безумия?

   Меня вдруг охватило страстное желание увидеть Майка. Через пятнадцать минут мы станем с ним мужей и женой, но ждать так долго я не могла. Скорее найти его, прижаться к нему, поцеловать его. Почувствовать, что он рядом. В последнее время мне его постоянно не хватало. Даже когда мы были вместе, мне иногда казалось, что в мыслях Майк очень далеко от меня…

   Я осторожно выглянула из комнаты невест. С правой стороны коридор выводил в некое подобие большого холла, где топтались мои подружки и гости из тех, кто не пожелал еще занять свои скамьи в церкви. В коридоре налево никого не было, и в самом его конце я заметила небольшую дверь вроде той, что вела в комнату невесты.

   Я подобрала длинную юбку и на цыпочках пошла по коридору. Нехорошо получится, если кто-нибудь из гостей в холле вздумает обернуться. Мое белое платье, наверное, было бы заметно и в кромешной тьме… Но мне повезло, я беспрепятственно добралась до комнаты, где томился мой Майк. Даже если с ним его приятели, они не станут навязывать нам свое общество, рассудила я и потянула на себя дверь.

   Я не ошиблась, это действительно была комната для жениха. Она была чуть меньше, чем комната невесты, и стояла там всего лишь пара кресел. Но рассматривать убранство комнаты мне было некогда, да и неинтересно. Я пришла сюда к жениху и не хотела терять ни одной минутки!

   Но помимо меня были еще люди, которые не желали терять ни минуты. В самом центре комнаты стояли мужчина и женщина и самозабвенно целовались. Я зашла настолько тихо и осторожно, что они меня не услышали. На одну короткую секунду я залюбовалась ими, а потом меня словно ударили по голове. Мужчина в безупречном фраке, страстно обнимающий женщину, не кто иной, как Майк! А женщина… женщина… я не могла поверить своим глазам, но это гибкое тело, бесстыдно прижимающееся к моему жениху, могло принадлежать только Селин Дарнье.

   Все вокруг меня было неподвижно, да и я сама ничем не отличалась от каминной решетки или картины на стене. Меня попросту не существовало в мире живых людей. Живыми были те двое, которые настолько поглощены друг другом, что ничего не видели и не слышали. Вот оно, настоящее, подумала я. Не нужны были слова, чтобы понять, что Майк действительно любит эту женщину. Даже если случится землетрясение или вода затопит церковь, он все равно не захочет по доброй воле отпустить ее от себя! Меня он никогда так не обнимал… Страшная правда, от которой я успешно отмахивалась последние несколько месяцев, предстала передо мной во всей своей неотвратимости. Как легко я объясняла недостаток страсти холодностью, отгоняя от себя мысли о недостатке любви. Я не хотела в это верить, даже когда прочитала в газете, что у них с Селин роман. Майку не нужно было особенно трудиться, чтобы убедить меня. Я была готова обманываться сто раз на дню…

   Я всхлипнула и в ужасе застыла. Нельзя допустить, чтобы они увидели меня! Любовь уничтожена и оскорблена, но гордость не допустит унизительного скандала! Хватит быть влюбленной глупой девочкой. Я проиграла, но должна вести себя достойно…

   Я попятилась к двери, не сводя глаз с влюбленных. Наверное, если бы я закричала во все горло, они бы и ухом не повели. Они слепы и глухи ко всему миру. Чему тут удивляться? Разве я сама не была такой с тех пор, как увидела Майка?

   Не знаю как, но мне удалось незаметно выйти из комнаты для жениха. У меня не было сил удивляться собственному самообладанию. Я давила в сердце и боль, и обиду, и досаду, и страх. Тысячи вопросов лампочками вспыхивали у меня в голове, но я сжимала их в руках, и они лопались, оставляя на ладонях кровавые следы. Что теперь делать… Что скажут люди… Как отреагирует папа… И самый главный, самый болезненный вопрос – как я буду жить без Майка…

   Держась за стенку, я вернулась в комнату для невесты. Там по-прежнему было спокойно и пусто. Я взглянула на часы. Всего пять минут прошло с тех пор, как я вышла отсюда. Пять минут и целая жизнь. Моментальное перерождение и крушение всех надежд. Папа вечно говорит, что хотел бы видеть меня более серьезной и уравновешенной. Что ж, теперь у него не будет повода для жалоб. Я стану самой серьезной и уравновешенной девушкой в мире. И никто не догадается о том, что мое сердце – это одна сплошная кровавая рана…

15
Майкл Фоссет

   Где-то вдали хлопнула дверь, и я с усилием оторвался от губ Селин. Кажется, успел уловить края белого платья, мелькнувшего в дверном проеме. Присмотрелся, но ничего не увидел. Дверь была такой же, массивной, из темно-коричневого дуба. И все-таки здесь кто-то был, потому что едва уловимый запах духов витал в комнате.

   – В чем дело, милый? – Селин нетерпеливо потянула меня к себе.

   – Сюда кто-то заходил, – пробормотал я. Серебристые колокольчики в голосе Селин зазвенели на всю комнату.

   – Если нас кто-нибудь видел… – начал я с досадой, но тонкие надушенные пальчики ловко закрыли мне рот.

   – Какая разница, мой дорогой Мишель? – пропела Селин. – Они ведь все равно узнают, рано или поздно…

   Я нахмурился. В последнее время все так запуталось, что я не представлял себе, чем эта ситуация может разрешиться.


   После роковой статьи в «Дейли миррор» я намеренно избегал Селин. Я знал, что у меня не хватит духу порвать с ней, если мы встретимся лицом к лицу. Она слишком сильно привязала меня к себе. Но вдали от нее я мог более-менее здраво мыслить, и, хотя сердце мое как никогда рвалось к ней, мне удавалось сдерживать его порывы.

   Но Селин не оставляла меня в покое. Она звонила мне и писала на надушенной бумаге интригующие записочки. Она постоянно передавала привет от наших общих знакомых и несколько раз подкарауливала меня у дверей Королевского исторического общества. Моей выдержки хватало ровно на то, чтобы позорно убегать от нее. Откровенного разговора мне не выдержать, а я должен быть верен Веронике. Со свадьбой уже все было решено, и я не имел права вести себя иначе.

   Для Селин я всего лишь игрушка, утешал я себя. Она недолго будет скучать в одиночестве. После Лондона отправится в свою обожаемую Италию и быстро найдет мне замену. Там мужчины больше отвечают ее вкусам. Они пылкие и неистовые, а ведь сколько раз Селин упрекала меня в излишней сдержанности!

   Как ни странно, мысль о том, что я вряд ли наношу Селин смертельную рану, помогала мне справиться с тоской по ней. Я всерьез рассчитывал на то, что она вскоре полюбит другого, и даже не ревновал ее. Мне было бы намного труднее, если бы я знал, что чувство Селин ко мне вечно и неизменно. По-настоящему влюбленный мужчина выше всего на свете ставит счастье любимой женщины. Сейчас Селин злится и огорчается, но через два-три месяца она не вспомнит, как меня зовут! Сознавать это было горько, но в то же время это действовало успокаивающе. Моя жизнь с Вероникой не будет опалена страстью, но ее спокойное достоинство даст мне силы все выдержать.

   Я со дня на день ожидал отъезда Селин, но она решила задержаться в Лондоне на неопределенное время. Несравненная Селин Дарнье избрала столицу Великобритании местом своего первого отпуска за четыре года, написали все газеты. Она явно не собиралась меня просто так отпускать. Селин было мало, что я каждый день сражался с самим собой. Она хотела сделать мою жизнь невыносимой.

   И все же мне удавалось держать ее на расстоянии. Один раз я видел, как она проезжала в роскошном «роллс-ройсе» мимо моего подъезда. Водитель намеренно ехал медленно, а Селин, прильнув к окну, вглядывалась в дом. Я шагнул в ближайший переулок, поражаясь самому себе. Оказывается, я не только предатель, но и трус. Я не могу открыто выйти навстречу Селин и прямо сказать ей, что женюсь на другой женщине. Почему? Просто потому, что Селин Дарнье невозможно сказать такое. Для нее не существует других женщин, в мире есть только одна, восхитительная и бесподобная Селин. Мое обещание Веронике – пустой звук для нее… Но не для меня. И я стоял в темном переулке и провожал глазами машину Селин.

   Три недели до моей свадьбы продолжалась эта нелепая игра в прятки. Я надеялся, что она надоест Селин, и она оставит меня в покое. Стоя в комнате для женихов в день свадьбы, я считал себя в полной безопасности. Еще каких-нибудь полчаса, и моей холостой жизни придет конец. Селин не сможет претендовать на чужого мужа…

   Но я недооценил упорство Селин, ее хитрость и… чувство ко мне. Когда я считал минуты до того, как дам Веронике обет верности, две нежные женские руки обхватили меня со спины и закрыли мне глаза.

   – Угадай, кто это, – произнес нараспев голос, который я узнал бы из миллиона.

   – Селин.

   Руки моментально разжались, и я повернулся. Селин была в розовом. Изящное грациозное создание в пене кружев с непривычными кудряшками и блестящими глазами, она походила на влюбленную школьницу или… невесту.

   – Что ты тут делаешь? – воскликнул я.

   – Забираю свое, – весело ответила Селин и потянулась ко мне. Нет, не школьница и не невеста, а опытная властная женщина была передо мной, слишком хорошо знающая силу своих чар…

   Я был застигнут врасплох и не устоял. Селин хорошо подготовилась к встрече со мной. Ее губы напоминали полураскрывшийся бутон, а сладкий аромат духов манил, как родник манит измученного жаждой путника… Я не знаю, как долго мы целовались. Тело Селин дрожало в моих руках, и эта дрожь передавалась мне. Перед глазами поплыл туман… Эта женщина, безусловно, знала, как соблазнить мужчину…

   Но хлопнула дверь и вернула меня к жизни. Я нашел в себе силы отстраниться от Селин и подумать о вещах более важных, чем ее мягкие податливые губы.


   – Что значит, какая разница? – возмутился я. – Не забывай, Селин, сейчас моя свадьба…

   Она нетерпеливо дернула плечиком.

   – Я не могу допустить, чтобы нас застали… – Я видел, что мое беспокойство лишь смешит ее, и от этого злился сильнее. – Разразится ужасный скандал…

   – Пара неприятных минут, и ты свободен, – равнодушно протянула она. – Ну же, Мишель, хватит валять дурака. Если бы ты не дотянул до свадьбы, а порвал с этой девчонкой, когда в газетах прошел слух о нас…

   Она замолчала, давая мне возможность закончить фразу самому. Я задохнулся от возмущения.

   – То есть ты считаешь, что если бы я бросил Веронику накануне свадьбы, то никакого скандала бы не было? – спросил я со всем сарказмом, на который был способен.

   По всей видимости, у меня ничего не получилось. Селин посмотрела на меня с жалостью.

   – Мой бедный Мишель, – вздохнула она. – Мы оба знаем, кого ты любишь на самом деле…

   Я почувствовал, что краснею.

   – Неужели ты искренне думаешь, что выполняешь свой долг, когда женишься на этой малышке без любви? Ей будет только хуже от твоего одолжения…

   С этой стороны я еще дело не рассматривал. Селин уловила мое замешательство и продолжала бархатным голоском:

   – Отменить свадьбу никогда не поздно. Конечно, ее родня придет в ужас… Но ты же не можешь допустить, чтобы на тебя оказывали давление посторонние люди. В конце концов, каждый может ошибиться. Эта Вероника миленькая, так что ты вполне мог ненадолго увлечься ею, а потом передумать… Это же так естественно, никому не придет в голову осуждать тебя… А перед самой свадьбой ты вдруг понял, что она не женщина твоей мечты. Что же, жизнь теперь себе портить из-за небольшого заблуждения?

   Голос Селин убеждал и убаюкивал, но что-то внутри меня возмутилось. Может быть, кто-то и отказывается от своей невесты из-за того, что «заблуждался», но только не Майкл Фоссет!

   – Вероника любит меня, и я поступлю как свинья, если брошу ее сейчас, – твердо сказал я.

   Лицо Селин исказилось, но она тут же взяла себя в руки.

   – А как же я? – тихо спросила она. – Разве я не люблю тебя? Ты готов разбить мое сердце?

   Она так жалобно смотрела на меня, что я почти поверил ей. Сколько раз я видел это на сцене! Огромные умоляющие глазищи, жемчужные слезки стекают по щекам, руки, судорожно прижатые к груди… Кого я вижу сейчас? Талантливую актрису или действительно любящую женщину? Еще полгода назад я бы не усомнился в любви Селин. Но сегодня я твердо знал, что потеряю себя, если помчусь за химерой…

   – Прости меня, Селин, – произнес я с сожалением. – Нам не надо было начинать все это. Мы слишком разные люди, чтобы быть счастливыми вместе.

   – Ты думаешь, твоя девчонка сделает тебя счастливым? – резко спросила она.

   Я вспомнил живое личико Вероники, ее задорную улыбку, ее чудесное тело… Я почувствовал… нет, невозможно понять, что именно я почувствовал… И все же я не колебался в ответе.

   – Да, – кивнул я. – А я постараюсь сделать счастливой ее. Это будет, по крайней мере, честно.

   Бац. У меня зазвенело в ушах, а левая щека загорелась. Я никогда не видел Селин Дарнье в таком гневе. Она бы испепелила меня взглядом, если бы могла. Но я был рад, несмотря ни на что. Селин переживет любовное разочарование. Вероника вряд ли. А настоящий джентльмен играет по правилам, которые определяет для него совесть.

   Селин вылетела из комнаты для женихов и едва не столкнулась с Питером Фрисби, моим давним другом и шафером. Питер пришел, чтобы пригласить меня в церковь. Селин бросила на него уничтожающий взгляд, от которого бедняга Питер побелел, а потом залился румянцем, и скрылась из виду.

   – Кто это? – ошеломленно пробормотал Питер. – Что она тут делала?

   – Пустяки, – беззаботно махнул я рукой. – Остатки холостой жизни.

   – Ничего себе остатки, – присвистнул Питер. – Вероника ревновать не будет?

   – Это уже в прошлом, – рассмеялся я. Селин действительно была в прошлом. И даже если я вскоре затоскую по ней, я никогда не усомнюсь в правильности своего решения.

   Церковь святого Павла в Блумсберри была поистине огромной. Когда мы с Питером вошли в зал, количество приглашенных меня поразило. Казалось, весь Лондон собрался здесь, чтобы поглазеть на наше венчание. Я на секунду представил себе, что стало бы с Вероникой, если бы я сбежал из-под венца… Счастье всей моей жизни не стоит того. Селин не понимала, что говорит и что предлагает. Любовь любовью, но я ни за что бы не допустил, чтобы моя невеста была навеки опозорена…

   Мы подошли к алтарю, где нас уже поджидал низенький круглолицый священник. Он весь лучился от удовольствия, как будто в его жизни не было высшего блаженства, кроме как соединять влюбленных.

   Заиграла музыка, и все взгляды устремились к двери. Ожидали невесту. У меня пересохло во рту. Это ведь конец всем моим мечтам о Селин… Почему я не чувствую себя жертвой, принесенной жестоким богам? Мне тревожно и радостно одновременно, и как у самого настоящего влюбленного жениха у меня так сильно бьется сердце, словно вот-вот разорвется в груди…

   Вероника была прекрасна. Белое настолько украшало ее, что на нее было больно смотреть… Не верилось, что такая красота существует на самом деле. Я не был жертвой, я был редкостным счастливчиком, потому что эта женщина не просто согласилась стать моей женой, но и сама страстно хочет выйти за меня замуж.

   Лорд Маунтрой подвел Веронику ко мне и вложил ее холодные пальчики в мою руку. Мне не терпелось откинуть ее длинную фату и поцеловать, но обычай должен быть соблюден. Мы повернулись к священнику, который с умилением разглядывал нас. Началась проповедь. Судя по благостному лицу священника, она грозила затянуться надолго. Я стиснул руку Вероники и приготовился слушать. Я вытерплю все, что угодно.

   Я не сразу понял, что Вероника говорит мне.

   – Я видела тебя с Селин.

   Она не поворачивала голову и говорила еле слышно, чтобы не привлекать внимания.

   – Что? – переспросил я.

   – Я видела тебя с Селин. Вы целовались. Меня поразил металл в ее голосе. Раньше она никогда так со мной не разговаривала.

   – Я все объясню… – неловко начал я, проклиная себя за слепоту. Мне ведь почудилось белое платье, почему я не побежал вслед за Вероникой?

   – Мне ничего не надо объяснять, – вздохнула она. – Я все поняла сама. Ты любишь эту женщину.

   – Я…

   – Не нужно больше обмана.

   Она крепко сжала мою руку. Я проклинал плотную фату, из-за которой я не мог разглядеть выражение ее лица.

   – Я не обманы…

   Очередное пожатие заставило меня замолчать.

   – Не надо, Майк, – мягко сказала она. Священник, конечно, заметил, что мы перешептываемся, и нахмурился. Но сейчас мне было не до приличий.

   – Ты поспешила с выводами….

   – Я поспешила со свадьбой. – Мне показалось, что ее шепот почему-то прозвучал насмешливо. – Ты очень благородный человек, Майк, и держался до последнего. Ты не виноват в том, что не смог полюбить меня. Во всем виновата я.

   – Неправда…

   Необходимость шептать ужасно угнетала меня. Если бы у нас было пять минут наедине, я бы объяснил ей все!

   – Правда, – перебила меня Вероника. – Я полезла к тебе с признанием в любви, и тебе ничего не оставалось делать, как сделать мне предложение. Жаль только, что я слишком поздно поняла это.

   Меня охватила паника. В голосе Вероники сквозила обреченность. Как будто она все решила и не собирается отказываться от своего решения. Что взбрело в голову этой девчонке? Я думал, что знаю ее как свои пять пальцев, но сейчас Вероника была для меня еще большей загадкой, чем Селин Дарнье.

   – Я люблю тебя, Майк, – продолжила Вероника, и я физически ощутил, как напряжение отпустило меня. – Но я не смогу быть с тобой счастлива, зная, что ты любишь другую. Кажется, она все еще в церкви… Не теряй времени зря.

   Я потрясенно молчал, надеясь, что она продолжит. Но Вероника не собиралась больше ничего говорить. Она вынесла мне свой приговор. Оставалось только привести его в исполнение.

   – Согласна ли ты, Вероника Аделаида Маунтрой, взять в мужья этого человека, Майкла Реджинальда Фоссета, и быть вместе с ним и в горе, и в радости? – услышал я словно из плотного тумана гнусавый голос священника.

   Рука Вероники напряглась, и я понял, что она сейчас ответит.

   – Нет! – звонко крикнула она на всю церковь, развернулась и бросилась бежать по ковровой дорожке к выходу.

16
Селин Дарнье

   В чем я допустила ошибку? В чем? Я так замечательно придумала с этой статьей в «Дейли миррор», а она только все испортила! После телефонного разговора в тот день, когда ко мне заявилась Вероника Маунтрой, Мишель упорно избегал встречи со мной. А я так ждала его! Я старалась разузнать о нем, не возбуждая ничьих подозрений. Может быть, он болен, лежит при смерти… Я рисовала себе кошмарные картины и ужасно беспокоилась, но с Мишелем не было ничего страшного. Он не заболел и не попал под автобус. Он по-прежнему посещал заседания в своем историческом обществе и виделся с невестой. Я могла сделать только один вывод – что он намеренно игнорирует меня.

   Я злилась так, как никогда в жизни. Как он посмел отказать мне? Что произошло между ним и его девчонкой? Она должна была его в порошок стереть после моей статьи! Неужели она простила его? Что ему пришлось сделать, чтобы она простила его? Ни одна нормальная женщина не сможет такое простить! А самое главное, зачем ему нужно было что-то выдумывать, оправдываться? Не проще ли было окончательно развязаться с ней?

   Видимо, не проще. Я вся кипела от ревности и злости. Мишель дурак, раз отказывается от блаженства, которое я готовила для него. Никого и никогда я не любила так, как любила сейчас его! Я бы выполнила любое его желание, если бы он бросил Веронику и пришел ко мне. Если ему так нужна жена, я стала бы ему хорошей женой. Что есть у нее, чего нет у меня? Кто она такая по сравнению со мной?

   Я начала охоту на Мишеля. Естественно, очень искусную и незаметную. Еще не хватало, что репортеры прознали, что я преследую мужчину. Надо мной бы вся Европа смеялась… Однако как я ни старалась, мне не удавалось поймать Мишеля. Он стал неуловимым. Другая на моем месте давно бы отступила. Другая, но не Селин Дарнье. Я точно знала, где смогу его застать. И где никто не помешает нам спокойно поговорить!


   Я приехала в церковь святого Павла в лондонском предместье с непроизносимым названием совершенно одна. Закрыла лицо вуалеткой и наняла такси. Где будет Мишель перед началом церемонии? Конечно, в какой-нибудь специальной комнате, вдали от назойливой Вероники. Я проберусь туда к нему, и милой англичаночке придется уступить мне свое место рядом с ним!

   Я виртуозно выполнила свой план. Гостей в церкви было видимо-невидимо, и на меня никто не обратил внимания. Похоже, церемония ненадолго задерживалась, и гости разбрелись кто куда. Это было мне на руку, я могла спокойно прогуляться по церкви, посмотреть, послушать…

   Комнату для женихов я обнаружила в дальнем углу коридора, который вел к задней двери. Мишель был один, какое счастье! Мне очень не хотелось тратить время на его приятелей и шафера. Как и полагается, он был поражен, увидев меня. Ах, Мишель, разве можно быть таким неразумным…

   Мы целовались так долго, что я совсем потеряла счет времени. Возбуждение во мне нарастало и захватывало Мишеля. Он уже не мог оставаться холодным, он весь горел и жаждал большего… Но тут, как назло, его внимание привлек стук двери. Ему показалось, что в комнате кто-то был.

   Я, как могла, уверяла его в обратном, хотя мне было бы только на руку, если бы нас кто-нибудь обнаружил. Тогда скандал был бы неминуем, и Мишелю пришлось бы наконец посмотреть правде в глаза. Как можно жениться на нелюбимой женщине? Может быть, его настолько манит ее приданое, что он боится признаться в этом даже мне? Я внимательно присмотрелась к нему. Нет, он не Луиджи, деньги его совсем не интересуют. Тогда тем более нет смысла губить свою жизнь…

   Но он оказался удивительно упрямым. Как же они устроены, эти мужчины? Выдуманные ими же правила им дороже любви. Никто не выиграет от того, что он женится на Веронике Маунтрой. Разве что ее папаша будет счастлив, что сбыл дочку с рук. Зачем Мишель притворяется перед самим собой?

   Но взывать к его разуму я не стала. Бесполезно разговаривать с человеком, который его лишился. Но в запасе у женщины всегда есть более весомые аргументы, чем логика. Умоляющий взгляд, слезы, застывшие в уголках глаз, скорбная поза… Не бросай меня, я люблю тебя… Я хочу быть с тобой… Я сыграла перед ним лучшую свою роль, и в какой-то момент его броня треснула. Но из чего же сделан этот мужчина, раз он быстро опомнился… Он женится на ней и постарается сделать ее счастливой!

   Каюсь, я не удержалась и залепила ему пощечину. Рука у меня тяжелая, и на его нежной щеке заалело пятно. Пусть объясняет своей дорогой невесте, откуда у него эта отметина. Я выбежала из комнаты, чуть не сбив с ног какого-то парнишку. Наверное, шафер пришел звать Мишеля… Что за наказание!

   Моей первой мыслью было уехать подальше от этой церкви и сегодня же покинуть Лондон. Я забуду Мишеля так же быстро, как полюбила его. Оскорбленное самолюбие, конечно, будет еще долго причинять боль, но сердце утешится быстро…

   Однако зачем такая спешка? – спросила я себя. Никто не знает, что меня только что позорно отвергли. Моя гордость ничуть не пострадает, если я немного задержусь здесь и до дна выпью свое страдание (интересно, откуда взялась эта фраза?)… Ничего, если меня кто-нибудь узнает. Я дам всем понять, что меня пригласил жених. Пусть поломают головы, что бы это все значило…

   Я тихонько вошла в зал и встала недалеко от двери. Подняла вуаль с лица и огляделась. Надо же, сколько людей! Мишель стоит у алтаря и делает вид, что волнуется. А может быть, ему и правда не по себе. Он же ведь у нас скромняга, терпеть не может, когда на него все смотрят… Вот и невеста показалась под руку с массивным седым мужчиной. Наверное, отец. Благородный лорд упал бы в обморок, если бы его дочурку бросили у алтаря. Позор на всю страну!

   Невесту подвели к Мишелю, и он взял ее за руку. Господи, как же это все несправедливо! Мне захотелось плакать. Я поправила шляпку, и спасительная вуалетка снова скрыла мои страдания от всего мира… Священник что-то лопотал себе под нос. Я стояла слишком далеко, чтобы разбирать его слова, да и моего английского не хватило бы, чтобы понять его речь. Наверняка что-нибудь о любви и почитании друг друга. Как будто этот крошечный человечек что-то смыслит в любви!

   Я внутренне приготовилась к самому отвратительному моменту, когда придет час говорить «да» и надевать кольца. Но он, к моему величайшему удивлению, не наступил. Вместо того чтобы ответить утвердительно на вопрос священника, эта маленькая дурочка подхватила юбки и побежала к выходу. Мишель стоял как громом пораженный, да и все гости вытаращили глаза. Я была готова хохотать во все горло. Мне было все ясно без объяснений. Малютка все-таки видела нас вместе и наконец-то поняла, что насильно мил не будешь… Очень эффектный ход – бросить самой, чтобы не быть брошенной. Я неоднократно его использовала. Хорошо, что она это вовремя сообразила. Не ожидала я от нее такой прыти.

   Перед тем как выбежать из зала, Вероника на секунду задержалась около меня. Вуаль на моей шляпке была опущена, но она безошибочно узнала меня. Помедлила, как будто собиралась что-то сказать, но потом передумала. Правильно, усмехнулась я под вуалью. Незачем объявлять всем, что здесь замешана другая женщина. Сохрани свое лицо до конца…

   Невеста убежала, и спустя пару мгновений в зале поднялся страшный переполох. Все повскакивали со своих мест, начали что-то говорить, кто-то бросился вслед за Вероникой, кто-то подбежал к Мишелю. Я одна оставалась спокойной в этой суматохе, хотя мне больше всех хотелось шуметь и хлопать в ладоши. Я так и представляла себе речь, с которой можно обратиться к этим испуганным людям.

   – Не стоит огорчаться! Одна невеста сбежала, но у Мишеля есть наготове другая, еще более красивая. И, уж поверьте мне, гораздо более любимая!

   Как удачно я нарядилась сегодня в розовое. Не белое, конечно, но тоже вполне свадебный цвет. Если только Мишель сообразит и не струсит, мы сможем пожениться прямо сейчас…

   Но, конечно, это было бы чересчур. Даже я понимала это. Пусть все волнения улягутся. Мишель еще не понимает, как нам повезло. Теперь он сможет быть со мной без всякого ущерба для своей совести. Кто обвинит брошенного жениха? Ему будут сочувствовать, над ним будут посмеиваться, но обвинять его не будут. Ах, какая же Вероника все-таки умница!

   Я незаметно выскользнула из зала. Еще не время попадаться Мишелю на глаза. Он может решить, что я специально все подстроила, чтобы опозорить его. Сейчас он помнит лишь о том, что от него сбежала невеста. Но завтра он осознает, какой подарок Вероника преподнесла нам обоим…


   Как я и предполагала, я увидела его на следующий день. Он пришел в театр и сел в первый ряд партера. Мне было плохо видно его лицо, но, когда я вышла на сцену и меня приветствовали аплодисментами, я разглядела Мишеля в первом ряду…

   Миг триумфа был настолько сладок, что у меня немного закружилась голова. Надо же, такого я не испытывала даже тогда, когда мне впервые стоя рукоплескали в Ла Скала… Интересная тема для размышлений: кто все-таки сильнее во мне, женщина или певица? Судя по всему, выходило, что женщина…

   Но и пела я в тот вечер так, как никогда раньше. Весь мир замер у моих ног в ожидании одной улыбки. Я пела о несчастной любви, и слезы катились из глаз моих слушателей. Я пела о счастье и радости и чувствовала, как зрители возрождаются к жизни. Я повелевала сердцами и душами, и эта власть пьянила меня. Пусть все сходят с ума от любви к Селин Дарнье! Что такое другие женщины по сравнению со мной? Жалкие бледные тени, недостойные и взгляда…

   Я пела и невольно думала о Веронике Маунтрой. Как я могла опуститься до ревности к этому созданию? Как могла усомниться в чувствах Мишеля? Если он и отказывался видеться со мной, так только из-за ложной гордости. Ах, он обещался Веронике… И я всерьез полагала, что она чем-то зацепила его! Как глупо. Где сейчас Вероника Маунтрой? А Мишель? Сидит у моих ног и ждет окончания спектакля, чтобы во всем повиниться. Я не буду с ним слишком строгой. Мы и так потеряли очень много времени…

   Спектакль закончился, и аплодисменты чуть не оглушили меня. Как все-таки я ошибалась, считая англичан сухими и чопорными! Они не менее страстные, чем итальянцы, и так же способны оценить прекрасное исполнение… Меня забросали цветами, и, хотя принимать букеты от поклонников мне было всегда приятно, сейчас я мысленно желала, чтобы все это быстрее закончилось. Я физически ощущала нетерпение Мишеля, хотя не видела его. Он где-то здесь, в толпе обезумевших мужчин, которые обступили сцену в надежде дотронуться до края моего платья. Каждый из них отдал бы полжизни, чтобы оказаться на месте Мишеля…

   Какими бы долгими ни были аплодисменты, но и они наконец стали затухать.

   – Мне нужно отдохнуть, – сообщила я тем, кто намеревался последовать за мной в гримерку, чтобы выпить там по бокалу шампанского. – Извините, друзья, но сегодня я слишком устала.

   Никто не стал спорить, хотя по лицам я видела, насколько они разочарованы. Они привыкли к своему привилегированному положению, и терять даже один вечер им было нестерпимо жаль. Но меня ждал Мишель, и я не имела права подвергать его лишним мучениям. Мальчик и так достаточно настрадался…

   Я закрылась у себя в гримерной, сказав служителю, чтобы не пускал ко мне никого, кроме мсье Мишеля Фоссета. Села перед зеркалом и быстро пробежалась пуховкой по лицу. Еще не хватало, чтобы у меня блестел нос, когда придет Мишель. Но я зря волновалась, я была как всегда безупречна…

   Через десять минут, которые показались мне вечностью, в дверь наконец постучали.

   – Войдите! – крикнула я по-французски. Естественно, это был Мишель. Никого другого к моей гримерке просто не подпустили бы.

   Он был бледен и серьезен, но глаза его горели. Я бросилась к нему на шею, как в сцене… ах, мало, что ли, у меня было таких сцен! Но Мишель отнюдь не торопился стиснуть меня в объятиях. Он положил руки мне на талию и отодвинул меня от себя.

   – Нам надо поговорить, Селин.

   Это был тревожный звоночек. Конечно, я не против разговора, но зачем слова сейчас? Разве между нами остались какие-то недомолвки? Или же эта ненормальная девица, Вероника Маунтрой, решила к нему вернуться?

   У меня неприятно засосало под ложечкой, но я с достоинством отошла от Мишеля и присела на свой стул. Он остался стоять. Я разглядывала его бледное решительное лицо, и неприятное чувство внутри меня росло и крепло. Нет, не признаваться в любви пришел он ко мне, а с дурной вестью. Неужели он так и не разобрался со своей совестью, несмотря на поступок Вероники? Ему совершенно не в чем себя упрекнуть, но кто знает, что творится в голове у мужчины!

   – Я пришел попрощаться, – наконец произнес Мишель, и от мрачного тона, с которым были произнесены эти слова, мне стало совсем дурно.

   – Попрощаться? Почему? – воскликнула я и вскочила со стула.

   Я бросилась к Мишелю, но застыла на полдороге. На глаза навернулись слезы, я протянула к нему руки… И святой бы не выдержал! Но ни один мускул не дрогнул на его лице.

   – Сегодня вечером я уезжаю в Девоншир, – твердо сказал он.

   Куда? Я даже повторить это жуткое название не могла. Зачем?

   – За Вероникой, – ответил он на мой немой вопрос. – Она сейчас там, в поместье отца…

   На мой взгляд, мадмуазель Маунтрой поступила здраво. Убежала не только из церкви, но и из Лондона. Скрылась от неудобных вопросов, которые, я была уверена, всем не терпелось ей задать.

   – Не лучше ли будет оставить ее в покое? – робко спросила она. – Ведь это было ее решение…

   Лицо Мишеля исказилось.

   – Она видела нас с тобой в церкви, – признался он.

   Я едва сдержала довольную улыбку. Значит, я все-таки не ошиблась.

   – И сказала мне у алтаря, что не хочет быть помехой… – Мишель запнулся.

   Тут я уже не могла больше контролировать себя.

   – Так это же замечательно! – воскликнула я и подбежала к нему. – Теперь мы сможем быть вместе, и нам никто не помешает. Тебя никто не упрекнет в постыдном поведении. Вероника сама отказалась от тебя…

   Тут по всем правилам он должен был с облегчением улыбнуться и поцеловать меня. Я подставила ему губы и прикрыла глаза. Но Мишель стоял как истукан и не шевелился. Долго изображать из себя влюбленную одалиску я была не в силах.

   – Прости меня, Селин, – вздохнул он. – Боюсь, что это невозможно.

   Я не на шутку разозлилась.

   – Господи, Мишель, что ты такое говоришь! – Я отошла от него и стала с остервенением стаскивать с себя сценические перчатки. – Я понимаю, у тебя есть принципы, но это уже чересчур. Вероника освободила тебя от всяких обязательств перед собой. Конечно, нехорошо получилось, что она видела нас… Но это к лучшему. Она поступила очень благородно, дав тебе возможность быть счастливым…

   – Я поеду к ней и буду просить прощения, – ровно сказал он.

   Я почувствовала, что совсем теряю терпение.

   – Да кто тебе сказал, что Веронике будет хорошо с мужчиной, который любит другую женщину? – закричала я.

   Мишель вдруг смутился.

   – Я понимаю, Селин, это все ужасно глупо, – пробормотал он, – но я внезапно понял, что я и Вероника… что мы… она…

   – Ну? – повелительно поторопила я его, чувствуя, что ничем хорошим для меня эта фраза не закончится.

   – Ты прекрасная женщина, Селин, красивая, талантливая, тебе нет равных, – вдруг с жаром заговорил он. – И я не знаю, кого я любил больше, Селин Дарнье – женщину или же Селин – великую певицу. Я преклонялся перед тобой и был уверен, что по-настоящему люблю тебя… Но сейчас я не нахожу себе места… Думаю только о Веронике, все время вспоминаю… Она – мое счастье…

   Мишель говорил о ней с таким чувством, что даже щеки его порозовели. Я слушала, затаив дыхание. Несомненно, он во власти какого-то ужасного заблуждения… Может быть, семья девушки шантажирует его, заставляя отказаться от меня? Я вспомнила непреклонное лицо отца юной Вероники и решила, что такой человек способен на все.

   – Мишель, ты ничего никому не должен, – попыталась я еще раз. – Они не имеют права удерживать тебя силой… Если хочешь, мы сегодня же уедем из Англии… Мир велик, мы сможем устроиться где угодно…

   Я протянула руку и дотронулась до его гладкой щеки. Как же он хорош! Я стояла рядом и слышала его прерывистое дыхание. Всего лишь несколько дюймов разделяли нас… Как легко преодолеть это расстояние… Я заглянула в глаза Мишеля и отшатнулась. Нет, не несколько дюймов между нами, а пропасть под названием Безразличие. Этому мужчине больше нет до меня никакого дела, в его сердце живет другая женщина…

   Отвергнутое сердце кровоточило, но уязвленное самолюбие промокнуло ранку целительным спиртом. Никаких слез. Селин Дарнье не унизится до такого. На место, которое этот глупец так опрометчиво отвергает, найдется прямо сейчас десяток желающих!

   – Убирайся вон! – со злостью произнесла я. – И больше никогда не попадайся мне на глаза!

   Мишель захлопал ресницами, и я на миг почувствовала себя отмщенной. Я завтра же забуду о нем. А он непременно вспомнит обо мне, вспомнит с тоской и сожалением, когда чаша приторного домашнего счастья с Вероникой Маунтрой будет испита до дна. Он вспомнит прекрасную артистку, которая была готова наградить его любовью, и вспомнит свою глупость, которая вынудила его отказаться от неземного блаженства…

   – Доброго вечера, – попрощался Мишель и вышел.

   Как только за ним закрылась дверь, я схватила со стола золоченую пудреницу и со всей силы запустила ее в дверь. Пудреница вдребезги разбилась, и мне стало легче. Что ж, еще одна страница в жизни величайшей оперной певицы современности дописана до конца. Пора переворачивать ее и смотреть, что приготовлено для нее на следующей…

17
Вероника Маунтрой

   Мне казалось, что я бегу очень медленно. Почему меня никто не останавливает? Все таращатся на меня с открытыми ртами, привстают со скамеек, но никто не делает ни малейшей попытки помешать мне. Я была им благодарна за это. Сейчас я не готова к расспросам. Бежать, быстрее бежать прочь от этого ужасного места. Вдали от него я успокоюсь, приду в себя, смогу все объяснить папе… Бедный папа! Он, наверное, пришел в ярость. Хорошо, что эта ярость не выльется на Майка, ведь это я бросила его у алтаря, а не он меня.

   Недалеко от входа в церковь стоял папин лимузин, за рулем которого сидел наш старый шофер Генри. Я стремглав бросилась к машине. Генри, всегда такой невозмутимый и выдержанный, на этот раз обомлел. Еще бы! Невеста одна вдруг вылетает из церкви и как кенгуру несется к машине.

   – Увезите меня домой, Генри, – простонала я, открывая дверцу. – Как можно скорее.

   Шофер проглотил вопрос, просившийся на язык, и стал заводить машину. Мы тронулись с места, когда из церкви выбежали мужчины. Кажется, там были и папа, и Майк, и еще кто-то… Они замахали руками, папа попытался броситься вдогонку.

   – Не смейте останавливаться, – приказала я. – Уезжаем отсюда.

   Генри повиновался. Я знала, что он предпочтет нарушить приказ отца, но не мой. Слуги всегда отлично знают, кто в доме настоящий хозяин.

   Эта мысль на мгновение развеселила меня, но потом я вспомнила все, что произошло сегодня, и расплакалась. Я слишком долго копила слезы, еще с тех пор, как увидела ту женщину в объятиях Майка. Каких усилий мне стоило не разрыдаться у алтаря! Я должна была вести себя достойно, ведь я могла опозорить не только себя, но и папу, и Майка. Нет, пусть лучше меня считают взбалмошной и капризной, чем знают, что я брошена!

   Генри, не оборачиваясь, протянул мне свой носовой платок. Я поблагодарила и принялась вытирать слезы. Пустая затея! Платок вскоре промок насквозь, а я никак не могла успокоиться. Что теперь делает Майк? Врет папе, что понятия не имеет, что со мной случилось? Или у него хватит храбрости признаться во всем? Может быть, он сразу и представит папе свою избранницу, раз она никуда не ушла и терпеливо дожидалась окончания церемонии?

   О, я узнала ее, несмотря на то что на ней была вуаль! Она может спрятаться под ней от всего мира, но только не от меня! Ненавистное розовое платье, сплошные кружева… Она так нарядилась, что вполне сошла бы за невесту! Теперь я никогда в жизни не надену розовое. Что она собиралась делать, если бы все-таки нас с Майком повенчали? Устроить публичный скандал? Но Майк ни за что не позволил бы ей… Или ей все равно, на ком он женится, раз его сердце всецело принадлежит ей? Она артистка, а они на все смотрят не так, как простые люди. Наоборот, ей даже удобнее, если Майк женится. Он не будет так сильно докучать ей…

   Я зарыдала еще громче. Это сработало неожиданным образом – Генри прибавил газу, и уже через десять минут я была дома.

   Горничная помогла мне собрать вещи. Я знала, что надо торопиться. Чтобы избежать немедленного объяснения с отцом, нужно было скрыться. Куда? Конечно, к тетушке Лесли, в Девоншир, где находится родовое поместье папы. Тетушка сразу даст ему знать, где я, но, пока он доедет до Девоншира, у него будет время немного остыть…

   Генри отвез меня на вокзал. Он по-прежнему ничего не говорил, только смотрел на меня очень печально. Перед самым отходом поезда он спросил меня:

   – Вы ничего не желаете передать лорду Маунтрою, мисс Вероника?

   – Скажите ему, что у меня были серьезные причины так поступить, – вздохнула я и поднялась в вагон. Через несколько часов я буду у тетушки Лесли, которая точно не задаст мне ни одного неприятного вопроса!

   Девоншир приветствовал меня моросящим дождиком, как раз к моему настроению и слезам на лице. Что ж, по крайней мере, тетушка Лесли не сразу поймет, что у меня что-то не в порядке… Меня встретили на вокзале (видимо, Генри сообщил, что я еду) и отвезли в родовое поместье с сентиментальным названием «Жимолость». Раньше я терпеть его не могла и все время рвалась оттуда в Лондон, но в моем нынешнем настроении спокойное уединенное поместье подходило мне лучше всего…

   Тетушка Лесли (я звала ее тетушкой по привычке, хотя на самом деле она служила экономкой в «Жимолости») не задала мне ни одного вопроса. Она хлопотала и охала, кормила меня до отвала сдобными булочками собственного приготовления и поила крепким душистым чаем. Ради нее я держала себя в руках. Тетушка Лесли очень расстроится, если я вдруг зарыдаю в ее присутствии…

   Зато когда я осталась одна в своей комнате, я дала волю слезам. Расстояние не только не уменьшило мои страдания, но как будто обострило их. В «Жимолости» я как никогда ясно поняла, что с Майком все кончено. Я вручила его своей сопернице, даже не пытаясь бороться. Бунтарка внутри меня возмущалась и упрекала меня… Но что я могла поделать? Майк никогда не любил меня. Я была для него всего лишь заменой. И когда появилась Селин Дарнье, я перестала для него существовать. Надо отдать ему должное, он вел себя как истинный джентльмен и почти убедил меня в том, что их отношения с Селин в далеком прошлом. Почему он сразу не сказал мне правду? Боялся меня ранить? Или он пытался сказать, а я не желала его слушать?

   Сейчас это уже неважно. Майк наверняка уже позабыл обо мне. Наслаждается любовью Селин… Мой дорогой… Что с ним будет, когда он ей надоест и она найдет себе новое развлечение? А так обязательно будет… Я все размышляла и размышляла, а потом заснула под мелодичный аккомпанемент дождя. Небо вместе со мной оплакивало мою утраченную любовь…

   Утром приехал папа. Я не ожидала от него такой прыти, думала, что он еще по меньшей мере неделю будет возвращать гостям подарки и приносить извинения. А также кипеть от злости и проклинать меня. Но он приехал в поместье и вел себя как ни в чем не бывало в присутствии тетушки Лесли, которая чуть с ума не сошла от радости.

   Мы смогли поговорить только после плотного завтрака. Папа велел мне одеться потеплее и повел меня гулять по парку.

   – Ты возмутительно повела себя, – наконец начал он.

   Я молчала.

   – Майкл говорит, что во всем виноват он. Но я сразу сказал ему, чтобы он не смел тебя выгораживать. Когда невеста вдруг срывается с собственного венчания и бросает жениха прямо у алтаря…

   Многозначительная пауза, во время которой я опять не произнесла ни слова в свое оправдание.

   – Ты же сама безумно хотела за него замуж, – напомнил папа. – Я просил тебя не торопиться, но тебе так нужен был этот Майкл Фоссет, что ты не желала ждать. У меня сложилось впечатление, что ты… гм… действительно любишь этого молодого человека…

   Папа не привык говорить со мной о чувствах и поэтому смутился.

   – Но если ты вдруг передумала, – продолжил он с явным осуждением в голосе, – то могла хотя бы предупредить меня. Мы бы отменили свадьбу и все… гм… обошлось бы…

   Бедный папа! Я лишь сейчас осознала, как ему пришлось нелегко, когда позорно убежала из церкви. Объяснять что-то гостям, пытаться выяснить, что произошло…

   – Я только в церкви поняла, что не хочу выходить замуж, – ровно заметила я.

   Папа недовольно засопел.

   – Я знаю, что поступила нехорошо… Но тогда я просто не могла…

   – Когда же ты наконец повзрослеешь, – покачал головой папа. – Разве можно так играть с чувствами? На бедном Майкле лица не было…

   Я закусила губу. Только не надо делать из него жертву! Майк всего лишь растерялся и не знал, как себя вести. Не мог же брошенный жених прыгать от радости на одной ножке!

   – Теперь целый месяц будут говорить только о тебе, – заметил папа.

   – Плевать! – вспыхнула я. – Пусть что хотят, то и думают!

   – Выбирай выражения, Вероника! Разве ты забыла, что такое сплетни? Нужно быть очень осторожной…

   – Да чихать я хотела на мнение посторонних людей! – вспылила я. – Могут болтать все, что угодно. Если я…

   – Что?

   Я прикусила язык. Хитрый папа решил вывести меня из себя в надежде, что я сболтну лишнего. Но я не позволю ему узнать, что жених его дочери предпочел другую женщину…

   – Если я решила уйти от Майка, то это мое решение, и оно никого не касается! – быстро поправилась я.

   – Тогда почему он во всем винит себя? – спросил папа как бы про себя.

   Я похолодела. Что, если Майк вздумал откровенничать с ним?

   – Тебе лучше спросить у него.

   – Может быть, он чем-то обидел тебя? – Папа покосился на меня. – Повел себя недостойно?

   – Майк всегда вел себя безупречно, – отчеканила я.

   – Тогда какого черта! – взорвался папа, но тут же взял себя в руки. – Почему ты бросила его?

   Я глубоко вздохнула и выдала самую беспардонную ложь в своей жизни:

   – Потому что я разлюбила его!

   Папа подскочил на месте и собрался было сказать что-то нелестное в мой адрес, но сдержался. Все-таки я его дочь, и он должен быть на моей стороне.

   – Глупая девчонка, – вздохнул он, поворачивая обратно. – Майкл Фоссет – отличный парень.

   Я всхлипнула, но он уже шел к дому и не видел меня. Мне ли не знать, какой Майк! Но пусть лучше папа считает меня сумасбродкой, чем покинутой невестой!

   Я догнала папу почти у самого крыльца. Дверь нам открыла тетушка Лесли, и по ее сияющему лицу я поняла, что к нам нагрянул кто-то еще. Неужели мама нашла в себе силы оторваться от косметолога и психоаналитика и приехала к заблудшей дочери? Или это кто-то из родственников решил узнать свежие новости?

   – Кто у нас, тетушка Лесли? – недовольно спросила я.

   – Джентльмен, – шепотом ответила она. – Я проводила его в голубую гостиную. Такой красивый, обходительный…

   От избытка чувств тетушка Лесли всплеснула руками. Папа нахмурился. Неужели кто-то из деревенских соседей прознал, что в «Жимолость» хозяин приехал? Как некстати…

   – Он знает, что я здесь? – отрывисто спросил папа.

   Тетушка Лесли кивнула. Ее счастливая улыбка несколько померкла. Папа скривился, но деваться было некуда. Прятаться от непрошеного визитера было бы неприлично.

   – Пойдем, – кинул он мне через плечо. – Вместе с ним разберемся.

   Мы пошли в голубую гостиную, довольно мрачное и тусклое место, несмотря на свое жизнерадостное название. Большую часть времени мебель там стояла в чехлах, и, хотя сейчас там все было прибрано, атмосфера затхлости и заброшенности все равно давала о себе знать.

   Нежданный посетитель стоял у окна и не сразу повернулся, услышав звук открываемой двери. Я пряталась за папиной спиной и не видела, кто это, но, судя по тому, что папа вдруг вздрогнул и невольно подался назад, визитер этот его удивил.

   – Что вы тут делаете? – не очень вежливо воскликнул папа.

   Я потянулась из-за его плеча, чтобы посмотреть на гостя, и в это время мужчина ответил.

   – Я приехал поговорить с Вероникой.

   Теперь вздрогнула я. Этот спокойный голос был мне слишком знаком… Да, не могло быть никаких сомнений… Через всю голубую гостиную на меня в упор смотрел Майкл Фоссет.

18
Майкл Фоссет

   Странные все-таки существа люди. Они ценят лишь то, что теряют, но постоянно настаивают на своей разумности. Однако только совершенно безмозглый человек может быть настолько слеп и глух ко всему, что происходит вокруг него… Есть ли нужда уточнять, что этот человек – я? Я был так увлечен своей любовью к Селин, что не заметил, как в мое сердце вошла Вероника. Я уверял себя, что поступаю благородно, отказываясь от Селин ради Вероники. Истинный джентльмен всегда хранит верность своему слову. Тьфу. Я не истинный джентльмен. Я истинный дурак.

   Только дурак мог так долго гоняться за химерой. Я два с лишним года уверял себя, что люблю Селин Дарнье, и наконец полностью поверил в это. Только дурак мог не почувствовать, что от этой любви остались одни клочки.

   Любовь по привычке, вот как это называется. Я закрывался от Вероники всеми возможными ширмами, я возводил между нами крепости и рыл овраги. Я говорил себе, что меня рядом с ней держит долг, ответственность, жалость, в конце концов! Даже когда наши отношения перестали быть платоническими, это не раскрыло мне глаза.

   Мне нужно было увидеть, как она убегает от меня в церкви, чтобы понять, каким я был дураком!

   Она отпустила меня, освободила мне путь к Селин. Теперь я мог спокойно уехать, и никто не посмел бы меня обвинить. Я был абсолютно чист. По крайней мере, в глазах общества. Ведь это Вероника бросила меня, а не я ее. Я должен был радоваться, должен был благодарить Веронику за ее мужественную жертву.

   Но мне хотелось рвать на себе волосы и проклинать собственную слепоту. Потому что Селин Дарнье на самом деле не интересовала меня. Потому что если бы Вероника сейчас вернулась…

   Черт. Я очнулся от ступора и бросился ей вдогонку. Не только я, конечно, но и ее отец и кто-то еще. Я не обращал ни на кого внимания. Все равно, что скажут и подумают люди. Я должен догнать Веронику, объяснить ей…

   Но я опоздал. Она уезжала, окончательно и бесповоротно. Ей не нужны были мои слова и объяснения. Она приняла очень серьезное решение и выполнила его, не дрогнув. Вероникой можно было только восхищаться…

   – Что она себе позволяет, нахалка! – воскликнул у меня над ухом ее отец.

   – Вероника тут ни при чем, – машинально ответил я. – Во всем виноват я.

   Но мистеру Маунтрою было не до подробностей. У него были более насущные дела – объясниться с гостями, извиниться, отправить всех обратно. Я находился рядом с ним, но едва сознавал, что делаю. На меня бросали сочувственные и любопытные взгляды, а мне хотелось крикнуть, что я не заслужил соболезнований. Я сам отказался от Вероники, и мне некого винить…

   Я уехал домой, не дожидаясь, пока Маунтрой потребует от меня объяснений. Ему все расскажет Вероника. И про мои отношения с Селин, и про то, как она увидела нас в церкви. При мысли о Селин я чувствовал почти физическую боль. Женщина, которую я совсем недавно боготворил, была мне отвратительна теперь. Какое право она имела вмешиваться в мою жизнь? Мужчины для нее не больше чем игрушки, а любовь – пустячная забава. Ей было невыносимо видеть меня с другой женщиной, и она начала за мной охоту. А я пошел у нее на поводу…

   Все в моей квартире напоминало мне о Веронике. Вот ее любимая чашка, которую она однажды чуть не разбила. А вот мягкий плед, в который она всегда заворачивалась, когда было холодно. Здесь она любила сидеть, подогнув ноги, а на этом стуле обычно лежала ее одежда… Удивительно, сколько мелочей неосознанно удерживает память. Я повсюду видел ее и слышал ее голос, беззаботный смех. Как я был глуп и самонадеян! Я принимал ее любовь как должное…

   А сколько всего бедной девочке пришлось вынести из-за меня! Она первая призналась мне в любви, потому что я, слепец и дурак, в упор не замечал ее. Она мирилась с моей холодностью и недостатком внимания. Она никогда не упрекала меня, если я предпочитал одиночество ее обществу. Она перенесла нашу первую встречу с Селин, она поверила мне, когда прочитала ту ужасную статью в «Дейли миррор»… И все это для того, чтобы на собственной свадьбе увидеть, как жених целует другую женщину.

   Что Вероника думала, когда шла ко мне под руку с отцом? Я только что был с Селин, а теперь стою у алтаря и собираюсь жениться на ней… Должно быть, она решила, что я женюсь на ней исключительно из жалости. Но ей не нужны были одолжения, и она сбежала…

   Сам того не желая, я много чего натворил. И разбираться с этим должен был я сам…

   Вначале следовало поговорить с Селин, чтобы между мной и Вероникой больше ничего не стояло. Вечером я поехал к ней в театр, заранее зная, что разговор будет непростой. Селин слишком привыкла побеждать, и ей нелегко будет признать свое поражение… Хотя поражение ли? Она ведь все-таки сорвала мою свадьбу, так что счет пока в ее пользу…

   Театр поразил меня своим многоголосьем и суетой. Удивительно, но теперь я на все смотрел иначе… Когда Селин появилась на сцене, прекрасная как всегда, ей рукоплескали десять минут. Вот она, ее стихия! Эта женщина не может любить на равных, она может только повелевать и снисходить. И я еще наивно полагал, что буду с ней счастлив!

   Селин пела, а я впервые за почти три года хладнокровно оценивал ее. Она бесспорно талантлива. Она рождена для сцены… А кого любил я? Настоящую Селин Дарнье или же ее многочисленных героинь, таких красивых, таких искренних…

   В гримерку Селин меня пустили беспрепятственно, хотя остальные поклонники толпились у входа в театр, ожидая, когда она поедет в отель. Меня Селин явно ждала, не сомневалась, что я приду. Лишь одного она не могла предугадать. Что я приду, чтобы попрощаться.

   Селин разыграла передо мной настоящий спектакль. Вначале – нежная возлюбленная, которая наконец дождалась своего мужчину. Сердце любого дрогнуло бы при виде ее обольстительной улыбки и сияющих глаз. Но игривую нимфу сменила разъяренная фурия, как только я сказал Селин о том, что люблю Веронику. Великая Селин Дарнье не допускала мысли о том, что ею могут пренебречь… Как и следовало ожидать, она меня прогнала. Величественным королевским жестом, также взятым из какого-нибудь спектакля. Мое заблуждение длиной в три года благополучно закончилось.

   Дома у Вероники я застал только леди Маунтрой. Полулежа на диване, она томно листала журнал и едва цедила слова.

   – Понятия не имею, куда делась девочка… И мой муж куда-то уехал… Очень некрасиво получилось сегодня с вами, мистер Фоссет… Вероника очень несобранная… Она еще так юна… Может быть, вы выпьете со мной чаю?

   Тут впервые с начала нашей беседы в глазах этой вялой красавицы, так похожей на Веронику, промелькнула искра интереса. Но у меня не было времени на чай, и я откланялся. Я не сомневался, что в этом доме есть люди, которым точно известно, куда уехала Вероника.

   Как полагается, дворецкий поначалу не желал откровенничать со мной. Тайны хозяев – превыше всего, а я в его глазах еще не стал членом семьи. К тому же это внезапное бегство Вероники наверняка показалось ему подозрительным. Что ты сделал ей такого, раз она решилась тебя покинуть? – читал я ясно в его глазах. Но я настаивал.

   – Мне необходимо ее увидеть. Каждый день промедления может быть роковым.

   Это стало последним доводом, и крепость вассальной верности рухнула. Вероника в родовом поместье своего отца где-то в Девоншире… Я бросился на вокзал и сумел купить билеты только на завтрашний поезд. Что ж, всего лишь еще одна бессонная ночь метаний и размышлений…

   «Жимолость» я нашел на удивление быстро. Поместье лорда Маунтроя было хорошо известно местным жителям. Меня проводил бойкий мальчишка на велосипеде и получил в награду несколько пенсов… «Жимолость» чем-то отдаленно напоминала поместье моего отца, только выглядела не в пример ухоженней. Большой краснокирпичный дом, увитый плющом, прямоугольные окна в добротных деревянных рамах, старинная черепица на крыше… От него веяло прошлым, когда жизнь текла размеренно и неторопливо, а люди не сходили с ума в гонке за достижениями прогресса.

   Странно, что Вероника предпочла спрятаться именно здесь. Я был уверен, что она до мозга костей дитя города и жить не может без его постоянной суеты. В этой глуши ей даже вечерние туалеты не понадобятся, не говоря уже о драгоценностях и прочих атрибутах жизни состоятельной английской аристократки.

   Я нерешительно позвонил в дверь. Если Вероника не захочет разговаривать со мной, я буду ночевать под ее окнами как средневековый трубадур до тех пор, пока она не смилостивится…

   Но Вероники дома не оказалось. Дверь мне открыла полная круглолицая дама, которая, как я сразу понял, не имела ни малейшего понятия, кто я такой и что произошло между мной и юной мисс Маунтрой.

   – О, мисс Вероника отправилась погулять со своим отцом, – сообщила она мне с забавным акцентом.

   Она впустила меня в дом и провела в большую комнату с голубой мебелью. Там царил идеальный порядок, но чувствовалось, что этой комнатой редко пользуются. Мрачноватая обстановка как нельзя лучше соответствовала моему настроению, вот только уверенности в себе она мне не прибавляла. Маунтрой наверняка уже в курсе, чем объясняется загадочное поведение его дочери на свадьбе, и вряд ли мне обрадуется. Что ж, тем лучше. Я должен отвечать за все свои поступки…

   Я не услышал, как они вошли в комнату, и вопрос Маунтроя застал меня врасплох. Я обернулся. Лорд стоял у двери, а за его спиной маячила… Нет, лучше пока не думать о ней, а сосредоточиться на разгневанном отце.

   – Я приехал поговорить с Вероникой, – сказал я и поразился собственному спокойствию.

   Правда, Маунтрой совсем не походил на разгневанного отца. Он быстро подошел ко мне и протянул руку.

   – Рад видеть вас, Майкл, – четко произнес он и улыбнулся. – Сразу хочу извиниться перед вами за ее поведение. Я не сделал этого вчера…

   Маунтрой небрежно качнул головой в сторону Вероники.

   – В этом нет необходимости, сэр. – Я недоумевал про себя. С какой стати мне оказывают радушный прием? Неужели Вероника до сих пор ни о чем не рассказала отцу?

   Я посмотрел на нее. Вероника все еще стояла у двери, прислонившись головой к косяку. Она выглядела настолько уставшей и несчастной, что у меня защемило сердце. Подлец я после всего, что сделал с ней… Тут Вероника молча подняла палец и приложила его к губам. Понятно, ее отец еще ничего не знает.

   – Думаю, что Вероника сама извинится перед вами, – сурово проговорил мистер Маунтрой и покосился на дочь. – Подойди сюда и все объясни Майклу… Я надеюсь, что это недоразумение…

   Это было уже слишком.

   – Простите, сэр, но я хотел бы поговорить с Вероникой наедине, – твердо сказал я. – Если она не возражает.

   В глазах Вероники мелькнула растерянность. Конечно, она не посмеет отказаться в присутствии отца. Раз она ничего ему не сказала, он считает ее бегство причудой избалованной девчонки и сочувствует мне…

   Вероника и сама понимала это.

   – Естественно, она не возражает, – ледяным тоном произнес мистер Маунтрой и вышел из комнаты.

   Я подождал, пока за ним закроется дверь, прежде чем начать.

   – Вероника…

   Но она не дала мне договорить.

   – Зачем ты приехал? Вернуть подарки или попросить у меня благословения?

   Я невольно улыбнулся. Несмотря на бледное личико и измученный вид, это была та самая Вероника, задиристая и язвительная.

   – Я приехал попросить прощения.

   – Зачем? – Она неестественно высоко подняла брови.

   Казалось, самообладание возвращается к ней с каждой секундой нашего разговора. Меня же оно, наоборот, покидало. Тягаться с женщиной в сарказме невозможно. Тем более с любимой женщиной…

   – Почему ты ничего не рассказала отцу? – ответил я вопросом на вопрос.

   Лицо Вероники вспыхнуло.

   – Потому что я не хотела, чтобы он чувствовал себя униженным! – отрезала она.

   Теперь пришел мой черед краснеть. А я еще считал ее легкомысленной! Девочка права. Маунтрой умер бы со стыда, знай он, что его дочери предпочли другую женщину…

   – Прости, я не подумал об этом, – вздохнул я.

   Я не сомневался, что мне будет трудно говорить с Вероникой. Но только сейчас я понял, что это не просто трудно, а практически невозможно. Вероника не поверит ни единому моему слову. Она слишком оскорблена и слишком часто верила мне в прошлом. Она нашла в себе силы убежать со свадьбы, она сможет и без меня прожить…

   – Конечно, ты об этом не подумал! – насмешливо воскликнула она. – К сожалению, я хорошо знаю, чем были заняты твои мысли. Или, вернее, кем!

   Ее внезапная злость обрадовала меня. Раз она злится, значит, я все еще небезразличен ей.

   – Господи, никак не могу поверить в то, что я была такой дурой! – продолжала она. – Если бы я не полезла к тебе со своими идиотскими признаниями, ты бы никогда не обратил на меня внимания. А я еще радовалась, что помогла тебе преодолеть свою застенчивость, думала, что ты меня стесняешься…

   Я молчал. Здесь мне нечего было возразить.

   – И потом… я ведь отлично видела, что ты не похож на влюбленного жениха… Как будто я не знаю, как выглядят по-настоящему влюбленные мужчины! Но я убеждала себя, что ты просто не такой, как все, и что воспитание не позволяет тебе открыто проявлять свои чувства… Ты даже целовал меня без желания… Скажи, ты представлял себе Селин на моем месте, когда мы занимались любовью? Или же тебе не нужно было представлять? О господи…

   Вероника вдруг закрыла лицо руками и зарыдала. Я много раз видел, как плачут женщины, я помнил слезы в хрустальных глазах Селин, но никогда мне не было так больно… Я шагнул к Веронике и попытался обнять ее. Она отпрыгнула от меня, как только я дотронулся до ее плеча…

   – Что тебе нужно? Зачем ты приехал? Хочешь сказать, что я говорю неправду?

   Ее глаза горели яростью, и меня поразила столь резкая смена настроения. Вероника была готова вцепиться мне в лицо как дикая кошка, и нельзя сказать, что я этого не заслужил!

   – Ты во многом права, – кивнул я. Вероника застонала.

   – Я не буду ни оправдываться, ни просить прощения, – твердо продолжал я. – Селин Дарнье действительно долгое время была для меня…

   Я запнулся. Кем была для меня Селин? Идеалом женщины? Гениальной певицей? Объектом преклонения?

   – Не хочу я ничего знать! – закричала Вероника и закрыла руками уши.

   Этот нелепый детский жест вывел меня из себя.

   – Вероника, черт возьми, ты выслушаешь меня или нет? – вскипел я, схватил ее ладони и с силой опустил их вниз. Видимо, было что-то в моем лице, что заставило ее испуганно ойкнуть и замолчать.

   – Долгое время я любил Селин Дарнье…

   Губы Вероники задрожали.

   – Или думал, что люблю, – поправился я. – Сейчас это неважно. И должен признаться, что твое признание в любви на балконе застало меня врасплох. Мне было неудобно разочаровывать тебя, и я…

   Вероника всхлипнула и стала вырываться, но я крепко держал ее.

   – Я думал, что мне все равно придется жениться рано или поздно, так что почему бы не ответить на искренний порыв такой молодой и красивой женщины…

   – Ты обманывал меня! – перебила меня Вероника. – Ты говорил, что любишь…

   – Да, – кивнул я. – Я так усердно уверял себя, что женюсь на тебе, не испытывая никаких серьезных чувств, что ничего не понял вовремя… А потом появилась Селин и совершенно сбила меня с толку. Раньше она едва замечала меня, а сейчас буквально преследовала… Она может быть очень обольстительной…

   Вероника быстро-быстро заморгала, стараясь не расплакаться.

   – Не сомневаюсь, – вставила она, пытаясь иронизировать сквозь слезы.

   – А я слишком привык думать, что люблю ее… И даже в день нашей свадьбы я был уверен, что, жертвуя любовью, исполняю свой долг…

   – Хорош долг! – фыркнула Вероника.

   – И только когда ты убежала, я понял… – Я вздохнул и произнес на одном дыхании: – Что на самом деле я люблю не Селин Дарнье. Я люблю тебя.

   Вероника явно не ожидала этого. Она открыла рот и даже перестала вырываться из моих рук.

   – Я никогда не смогу это объяснить, – покачал я головой. – Но когда я смотрел тебе вслед, отдельные кусочки мозаики как будто сложились у меня в голове. Я знал, что теперь свободен и должен радоваться, потому что Селин ждет меня. Она неоднократно говорила о том, что любит… Но я не мог ни радоваться, ни бежать к ней… я не хотел… Что за насмешка судьбы? В одну минуту и нашел и потерял женщину, которую люблю…

   Вероника слушала меня как зачарованная. Мне не терпелось поцелуями стереть с ее лица удивленное выражение, но я больше не имел на это права… Теперь я смиренный проситель и должен ждать, пока королева не вынесет свой приговор.

   – А где сейчас Селин? – спросила Вероника.

   – Я не знаю. Я был у нее вчера вечером и все ей сказал…

   – Все-все? – ахнула Вероника.

   – Абсолютно. Что я ошибался и что я еду к тебе, чтобы просить прощения… Сможешь ли ты забыть, что я когда-то был таким идиотом?

   Глаза Вероники снова влажно заблестели, но я внезапно понял, что этих слез страшиться не нужно. Не знаю, чем я заслужил такое блаженство, но она прощает меня и готова дать мне еще один шанс…

   – Я никогда больше не заставлю тебя плакать, – пробормотал я, наклоняясь к ней. – Слово джентльмена.

   – Не надо, – рассмеялась она сквозь слезы. – Пусть на этот раз это будет слово любящего мужчины…