Веселая компания

Шолом Алейхем

Аннотация

   Шолом-Алейхем (1859–1906) – классик еврейской литературы, писавший о народе и для народа. Произведения его проникнуты смесью реальности и фантастики, нежностью и состраданием к «маленьким людям», поэзией жизни и своеобразным грустным юмором.

   Знойным летним днем на одной из людных улиц большого города, скажем Егупеца, разгуливал, посасывая сигару, чернявый молодой человек с румянцем на щеках, как человек, который только что чудесно пообедал, закурил и теперь совершает свой моцион. С лица он выглядел прекрасно. Вот только одеяние его чуть подгуляло, да и шляпа говорила о том, что человек этот не бог весть как состоятелен. Видно было, что он холост, ищет дешевую квартиру и не прочь поселиться с кем-либо вместе.




Шолом-Алейхем
Веселая компания

Глава первая

   Знойным летним днем на одной из людных улиц большого города, скажем Егупеца, разгуливал, посасывая сигару, чернявый молодой человек с румянцем на щеках, лет этак… Нет, не скажу, каких он лет, ибо в паспорт его я не заглядывал.

   В былые времена, когда у нас еще носили бороды, по ним легко можно было определить возраст человека. Теперь же, когда стричь и даже брить бороды по милости божьей стало обычным делом, попробуйте угадать по бритой морде, стар или молод человек. Иной раз трудно даже определить, еврей ли это. Конечно, если хорошенько приглядеться, то еврея нетрудно узнать по носу, по глазам, по взгляду. Он только поднимет на вас глаза, и вы сразу прочитаете в них вопросы: «Кто вы такой? Кажется, мы знакомы? Чем занимаетесь? Не можем ли мы быть полезны друг другу?»

   Однако вернемся к чернявому молодому человеку.

   Брюнет медленно шествовал, не выпуская сигары изо рта, как человек, который только что чудесно пообедал, закурил и теперь совершает свой моцион. С лица он выглядел прекрасно – румяные щеки блестели, усы бодро торчали кверху. Вот только одеяние его чуть подгуляло: рукава пиджака лоснились, штанины у низа были заметно обтрепаны, а штиблеты, великолепные лакированные штиблеты, с блестящими пуговками, на старости лет тоже сдали. Боже упаси, они не были порваны, но лак на них потрескался и каблуки порядочно стоптались. Да и шляпа говорила о том, что человек этот не бог весть как состоятелен. Не только фасон ее устарел, но и сама она была поношена, а лента вся в сальных пятнах. Да, весьма и весьма неказистая шляпа!

   Таково уж свойство нищеты! Коли заберется к кому-нибудь, то прежде всего наложит свой отпечаток на шляпу и носки сапог, затем проскользнет в кошелек, вычистит оттуда все, до последней монеты, даже старый потертый грош унесет, оставив лишь две пуговицы да почтовую квитанцию, а в довершение всего протрет в кошельке дыру, чтобы появившаяся в кои-то времена монета и та потерялась.

   Судя по тому, как человек этот чинно шествовал, помахивая тростью, напевая что-то под нос, и все заглядывал в окна верхних этажей, можно было подумать, что он иностранец, от нечего делать решивший побродить по городу; а возможно, местный откупщик, подыскивающий участок, чтобы построиться, – поставить дом посреди просторного двора, фонтан перед крыльцом и палисадник.

   Остановился человек у ворот, где красовалась записка с семью ошибками в тексте:

   «Сдается дешево место в общежитии, только для холостого».

   На лице у нашего героя появилась довольная улыбка, из чего следовало, что он холост, ищет дешевую квартиру и не прочь поселиться с кем-либо вместе.

   Позвонив дворнику и взобравшись с ним на пятый этаж, он прошел в небольшую темную комнатушку, которая походила на голубятню под крышей. Здесь он обнаружил сидящего на искалеченном стуле у окна и набивавшего папиросы сухопарого лысого мужчину с бронзовым лоснящимся лицом и седой подстриженной бородкой. Старик был одет… верней, совсем раздет: сидел чуть ли не в костюме Адама, если не считать расстегнутой рубахи, разодранной до колен, и на сухощавых волосатых ногах каких-то старых туфель то ли из прессованной бумаги, то ли из старой мешковины – во всяком случае не из кожи.

   Старик не привстал, не приветствовал гостя и даже не взглянул на него, а лишь, протянув длинную, сухую руку, бросил:

   – Садитесь!

   Вошедший снял шляпу и поклонился полуголому хозяину, затем стал искать глазами, где бы ему присесть. Но так как на единственном стуле сидел сам хозяин, гость решил, что лучше усесться на одну из трех кроватей, стоявших у стены, чем торчать, как пень, посреди комнаты. Решение это, видимо, понравилось и хозяину, который все не отрывал глаз от своей работы.

   – Извините, что я принимаю вас в халате, – заметил он, – сегодня чертовски жарко, а здесь под крышей и того жарче. Сущий ад! Вы хотите, конечно, поговорить о квартире? Четыре рубля в месяц, кровать моя, постель ваша, раз в день кипяток из самовара, деньги за неделю вперед. Чем вы занимаетесь?

   – Чем занимаюсь? – промурлыкал под нос гость. – Гм… Раз в день кипяток. А я рассчитывал – два раза.

   – Зачем вам два раза? Ведь дома не сидите? Все время где-нибудь ходите?

   – Ходить-то хожу, – ответил гость. – Случается, однако, придешь домой рано, хочется попить.

   – Ну, и пейте воду!

   – Спасибо за совет.

   – Не за что, – ответил полуголый хозяин, ни на секунду не прерывая работы и не глянув на пришельца.

   – Сколько, значит, нас будет здесь? – спросил гость, удивляясь тому, что сюда сумели втиснуть три кровати.

   – Значит, нас здесь будет ровно три жильца и один хозяин.

   – Три жильца и один хозяин? Но, я вижу, здесь только три кровати. Где же вы спите?

   – Обо мне не беспокойтесь! Уж я себе место найду. Могу пристроиться и на столе.

   Съемщик выразил изумление. Он не представлял себе, как этот старик поместится на столе и куда денет свои длинные ноги. Ему показалось, что хозяин болтает зря, и, не сдержавшись, он спросил:

   Любопытно знать, как это такой большой человек спит на маленьком столе?

   – Не знаете, как? К столу пододвигают еще два стола, и все тут.

   – Но ведь у вас только один стол.

   – Вот это-то и неладно.

   «Старый шут!» – подумал пришелец и переспросил хозяина:

   – Когда, говорите, надо внести за первую неделю?

   – Если квартира за вами, то не сходя с места. Как говорится: на месте подохни!

   Гость, который и сам не прочь был пошутить, был поражен. Существо это за все время так и не подняло глаз, не взглянуло даже, когда он достал из кармана серебряный рубль и положил свой задаток на стол. Хозяин лишь пододвинул одним пальцем монету к себе и продолжал набивать свои папиросы.

   Это даже задело гостя. Он встал и отрекомендовался:

   – Аркадий Швейцер.

   – Бронзентолер, – коротко отрапортовал хозяин и, не глядя на гостя, протянул ему на прощание два длинных, сухих, волосатых пальца.

   Уже в дверях Аркадий Швейцер обернулся к хозяину:

   – Скажите, дорогой Бронзентолер, кто они, мои соседи по квартире?

   Хозяин продолжал делать свое дело.

   – Вам очень нужно знать их происхождение? Если вы удостоитесь божьей милости и явитесь сюда вечером, то обязательно познакомитесь с ними. Одного зовут Ноль, другого – Шмоль, а со мной и с вами это получится: Ноль, Шмоль и компания. Ну как? Вы довольны? Адье! Можете нести свои вещи.

Глава вторая

   Аркадий Швейцер отправился на старую квартиру за своим добром, которое состояло всего-навсего из небольшого чемодана, туго набитого… Чем? Что может быть в чемодане у такого молодца? Не знаю, как вы, но меня постоянно тянет заглянуть в чужой чемодан. А с тех пор как я прочитал повесть об одной парижской парочке, меня еще больше влечет покопаться в чужих вещах. Если у вас есть время, я коротко перескажу вам эту повесть.

   Дело происходит в Париже.

   Он и она.

   Он из Берлина, она из Вены.

   Он – жених, она – невеста. Верней, они должны были стать женихом и невестой и в Париж отправились как бы на смотрины.

   Приехали они в одно время, заехали в один отель, остановились, конечно, в разных номерах. А так как они не были знакомы, то ничего друг о друге не знали.

   И должна же была получиться такая история (на то она и история, чтобы не спрашивать что к чему)! У обоих у них были одинаковые чемоданы, одной и той же фабрики, с одинаковыми замками и ключами… А прислуга, снимавшая багаж, перепутала и внесла к нему в номер ее чемодан, а к ней – его чемодан.

   Скинув с себя лишнее и умывшись с дороги, каждый из них открыл чемодан, желая переодеться, как подобает жениху и невесте. Представьте себе их изумление, когда они начали извлекать оттуда одежду, он – женскую, она – мужскую! Оба чуть не лишились чувств. Однако все люди любопытны. Когда первый испуг прошел, они стали заглядывать в чемоданы поглубже, вытаскивать оттуда диковинные вещи, вылавливать связки бумаг и писем. А чужие письма, ох, как интересно читать! Они узнали друг о друге такое, что, поженись они и проживи целых полета лет, и десятой доли того не узнали бы… Короче говоря, они разъехались в разные стороны, он – в Берлин, она – в Вену. Конец сватовству!

   А теперь заглянем в чемодан Аркадия Швейцера. Б нем было немного белья, два-три бумажных воротничка и манжеты, несколько коробок из-под папирос, небольшой молитвенник, псалтырь, маленькие филактерии (все-таки еврейская душа!) и целая куча растасованных, красными шелковинками перевязанных колод карт. такая уйма карт? Стало быть, это его профессия, его хлеб! Да, мы не ошиблись. Расспросив знакомых, мы дознались, что он вьется возле карточных столов. Все это надо хорошенько запомнить, а со временем, если бог даст, мы о нем все подробно узнаем. Позже мы еще вернемся к Аркадию, а пока познакомимся с его соседями по квартире.

   Когда Аркадий принес свой чемоданчик на новую квартиру, был уже вечер. В комнате горела закопченная лампа, а за столом сидел какой-то странный человек с бледным лицом, голодными глазами и редкими, длинными, сильно напомаженными волосами. Человек писал. На нем был чесучовый пиджачок с несуразно широкими рукавами, на маленьких ножках узкие белые брючки, на шее белоснежный бумажный воротничок с ярко-красным бантиком у самого горла.

   «Видимо, это один из компаньонов фирмы «Ноль, Шмоль и компания», – подумал Аркадий.

   Положив чемодан на одну из кроватей, Аркадий Швейцер представился человечку в белых штанах и с красным бантиком, а человечек торопливо снял очки, подпрыгнул, тряхнув при этом длинными напомаженными волосами.

   – Вы наш новый сожитель? Присаживайтесь! Почему вы не сидите? – И он поднес Аркадию единственный стул.

   Красный бантик, жирные длинные волосы, несуразно широкие рукава чесучового пиджака, белые узкие брючки, хриплый голос человечка, подпрыгивание – все это было так забавно, что наш Аркадий с трудом сдерживал смех.

   – Письмо пишете? – спросил Аркадий. – Пишите, пишите! – и пододвинул человеку стул.

   – Я пишу не письмо, а книгу. Я все время пишу. Я, видите ли, писатель, сочинитель, – пояснил человечек хриплым голосом, подтанцовывая и потряхивая редкими длинными волосами.

   Только теперь Аркадий обратил внимание на его маленькие белые ручки с тонкими хрупкими пальчиками, которые выглядели еще меньше в широких рукавах чесучового пиджака.

   – Писатель? Что же вы пишете? Как бы вы там нас не описали!

   Писатель разразился мелким, рассыпчатым смехом и показал при этом темные меленькие зубки, какие бывают у ребенка-сладкоежки.

   – Я не из тех писателей, что других описывают. Я рад, если меня не тронут.

   Последние слова были излишни. И без того ясно было, что человек этот рад-радешенек, если его не тронут. Такие люди не имеют своего лица, не выказывают своего характера, очень застенчивы. Они подчиняются любому, и все понукают ими и эксплуатируют их. Вы можете делать с ними что угодно, можете из них веревки, вить. Они никогда не сетуют на свою долю, плачут только над чужим горем, страдают за чужие грехи, перебиваются с хлеба на воду. Могут однажды без всякой жалобы у всех на глазах испустить дух. Они жмутся к вам так крепко, что их не оторвать, не отогнать. Ни дать ни взять преданная до смерти собачонка!

Глава третья

   Так уж повелось на свете – помощь приходит неожиданно. Одному богу известно, что сталось бы с нашим героем, если б внезапно в комнату не вошел Бронзентолер и писатель не прекратил бы чтения своей «Холеры». Мне рассказывали, что один сочинитель довел однажды крепкого, здорового мужчину до обморока. С тех пор, заслышав слово «писатель», мужчина этот удирает за тридевять земель, где черный перец растет.

   – Чемчик, господь вам жертву послал, и вы терзаете ее своими творениями. Отложите-ка вашу «Холеру» и давайте что-нибудь пожуем.

   Хозяин положил на стол сверток, в котором оказалась бутылка очищенной, хлебец, тарань и две луковицы. Аркадий глядел на него во все глаза и почти не узнавал: на нем была черная субботняя капота, белая рубашка, желтые ботинки с красными пряжками, на голове – соломенная шляпа с широкими полями, а на носу сидело пенсне. Франт франтом! Темно-коричневое угловатое лицо под желтой шляпой сверкало как бронзовое.

   Сняв с себя парадное одеяние и оставшись в костюме Адама, Бронзентолер сунул длинные волосатые ноги в свои диковинные туфли и сказал;

   – Ну-ка, Чемчик, будьте за хозяйку, приготовьте чай! Писатель в белой паре и с бантиком на шее безо всякого нагнулся, вытащил из-под кровати пузатый самоварчик и направился к выходу. На руках у сочинителя он выглядел, как малое дитя у заботливой мамки. По своему обыкновению, писатель подтанцовывал на ходу и потряхивал длинными волосами. Вернувшись, он, как хорошая хозяйка, принялся перетирать стаканы и накрывать на стол. Вскоре хлеб был нарезан, тарань очищена, и все трое уселись за стол – хозяин на стуле, жильцы на кровати – и принялись за чаепитие, предварительно хлебнув, конечно, по стаканчику очищенной и закусив таранью. Все это без церемоний, по-простецки, как знакомые бог весть с коих пор.

   – А теперь, Чемчик, расскажите, что творится на белом свете! – сказал хозяин и, закурив папиросу, впервые внимательно глянул на Швейцера.

   Тот в свою очередь зачадил толстой сигарой, дымище которой мог служить прекрасным средством от мух.

   – Послушайте, – обратился хозяин к новому жильцу, – готов побожиться, что я видел вас у Семадени.[1]

   Румяные щеки нашего героя густо зарделись. Видимо, ему не очень нравилось, что его видели в таком месте, и он стал оправдываться:

   – Возможно. Очень возможно. Бывает, днем нечего делать, вот и забежишь на полчаса поглазеть, как сражаются на бильярде.

   – А мне сдается, я вас видел с кием в руке подле зеленого стола и, конечно, не в капоте. Не понимаю, чего тут стесняться? Профессия как всякая профессия!

   И тут наш хозяин, как говорят, попал в самую точку. Последнее время Аркадий Швейцер действительно жил только бильярдом. Собственно профессией его, как мы знаем, были карты. Но карты и бильярд – свояки, и даже весьма близкие, как, к примеру, учитель религиозной школы и сватовство, арендатор мясного сбора и мясники, торговец и банкротство, банкир и грабеж и тому подобное.

   Сам Аркадий не играл теперь на бильярде. Это стоило ему немалых денег и уже осточертело. Нынче он лишь наблюдал за чужой игрой и «мазал».

   «Мазать» на бильярде – это такое же занятие, как игра на бирже, и мы считаем не лишним остановиться на нем минуту-другую.

   Представьте себе большой, сильно прокуренный и грязный зал, где стоит несколько длинных под зеленым сукном столов. Вокруг них с утра до поздней ночи вертятся молодые люди с киями в руках, бьют ими по точеным костяным шарам, и кто больше загонит в лузу шаров, тот кончил партию и забирает деньги.

   Играют обыкновенно только двое, все остальные, люди самые различные, сидят вдоль стен, следят за игрой и делают ставки на того или иного игрока. Это и называется «мазать».

   Среди игроков попадаются немало «специалистов». Они поначалу дают своему противнику несколько очков фору, выигрывают партию, а затем начинают вдруг проигрывать – делают фальшивые ходы (клопштос), у них появляется дрожь в руке (мандраже) и таким образом они ловят пижонов (простаков) и обирают их. Молодчики, которые сводят вот таких игроков, называются хозяевами или наводчиками.

   Одним из таких наводчиков, пусть вас это не смущает, и был наш Аркадий Швейцер, он последнее время не вылазил из бильярдной. Он дышал день и ночь табачных дымом, слушал забористую брань, блатную речь, наблюдал дикие сцены, нескончаемые скандалы. Для нашего Аркадия это было падением, потому что по профессии он собственно картежник. Только несчастье заставило его так низко пасть. Но чего не сделает человек ради заработка! Аркадий помнил те славные времена, когда он вел большую игру: разъезжал со своими парнями на пароходах, ловил «зайцев» и потрошил их карманы до самого донышка. А потом неделями валялся в номерах гостиниц, не вылазил на свет божий и все играл, играл; затем в клубах метал банк: двадцать пять против двадцати, пятьдесят против сорока, сто против восьмидесяти, двести против ста шестидесяти, четыреста против трехсот двадцати. Вспомнив это, наш Аркадий тяжело вздохнул.

   – О чем вы так вздыхаете? Вас гнетет горе еврейского народа или неудачи в игре?

   – Какая там, к черту, игра! Какие карты! – огрызнулся Аркадий тоном державного властителя, потерявшего корону и власть. – Нынче ведут игру лишь со смертью. Прежде была игра, вот это игра! Куда девались те времена, когда понтировали и сто, и двести, и триста рублей на карту!

   – Это вы так крупно играли? – спросил Бронзентолер и принялся как следует разглядывать соседа.

   – Это, по-вашему, крупная игра? – ответил не без гордости Аркадий, точно разговор шел о его судах, бороздивших морские просторы, или о его юбилее, прогремевшем на весь мир. – Это вы называете крупной игрой?! А вы не видали, как понтируют пять сотен на карту? Как сейчас помню: сидела нас порядочная компания игроков. Смотрю, в банке изрядный куш – почти тысяча рублен. Банкомет смотрит на меня: «Что угодно?» – «Карту!» – говорю. «Сколько прикажете?» – спрашивает он. Я как стукну по столу: «Карту!»

   Аркадию представляется, что он в клубе и понтирует. Лицо его пылает, глаза горят. Он ударил кулаком по столу, да так, что писатель чуть не свалился под стол, вскочив полумертвый, он в испуге стал разглядывать своего нового соседа.

   Это понравилось Бронзентолеру, и он расхохотался.

   – Что вы скажете о нашем сочинителе? – подмигнул хозяин. – Знаете, почему я назвал его Чемчиком? Потому, что он наряжается и следит за собой как настоящий немчик. А из немчика у меня получился Чемчик. Правда, прозвище здорово подходит ему?

   – Точно по нему шито, чтоб мне пропасть! – заявил Аркадий и обернулся к Чемчику: – Носите на здоровье и износите не больным! – как говорила моя бабушка Толца, когда напяливала на меня молитвенное облачение, перешитое из ее ватной юбки.

   Все трое расхохотались, и Чемчик показал при этом свои маленькие съеденные зубки.

   – Значит, так крупно вы играли? Гм… – переспросил Бронзентолер и, не спуская глаз со своего нового квартиранта, выдохнул клуб дыма, который встретился с кольцами от сигары Аркадия. Облако наполнило маленькую темную комнатушку, и воздух так сгустился, что при свете маленькой лампешки друзья едва различали друг друга.

Глава четвертая

   – Ну, а деньги? Чтобы вести такую игру, надо ведь иметь деньги? – спросил Бронзентолер и глянул на Аркадия так, как смотрит знаменитый профессор на своего пациента, то есть едва удостоив его взглядом.

   – Вы спрашиваете, деньги? – ответил Аркадий и вынул толстую сигару изо рта. – Деньги, спрашиваете? Как звезд на небе! Мало пижонов на свете, фраеров, идиотов? Точно поджаренные голуби, готовенькие, сами в рот летят! Точно добрые духи, несут они вам навстречу деньги и умоляют: «Нате! Все берите, только поиграйте с нами!» Вот такие это дурни! Я их отлично знаю, так как сам был порядочным идиотом до тех пор, пока не приметил что полагается, не уловил хода. Тогда я стал делать деньги на другой манер. Эх, годы, годы! Это были, понимаете, годочки! – Аркадий чуть задумался и тяжело вздохнул. – Боюсь, те годы уже не вернутся. Это было в Одессе. Ах, Одесса, Одесса! Какой город, здравствовать ему до пришествия мессии! В Одессе, понимаете ли, я вырос. Приехал туда из Бессарабии, не про вас будь сказано, голый, босой, каждой булке улыбался. Я ведь, должны вы знать, благородного происхождения – внук самого «стража одеяний рода человеческого». А попросту говоря, это вот что: мой дед реб Арон служил сторожем в бане, охранял одежду порядочных домохозяев, пока они банились, и получал за это два пятиалтынных в неделю, не считая оплеух, так как у деда случалось немало пропажи. Исчезали и молитвенные одеяния и, извините, подштанники. Это было удивительное дело! Из-под носа у деда могли утащить что угодно, а он ни слова. Не пристыдит вора, не привлечет его. У этого дедушки – да будет благословенна память его! – я и воспитывался, так как отец мой сидел под семью замками. Ему оказали великую честь и посадили, должно быть, по наговору в одиночку. Солдат у двери охранял его от дурного глаза… чтобы он, упаси боже, не сиганул через забор и не удрал. А мамаша моя – долго жить ей! – училась кухарить у чужих печей. Боже упаси, не из благодеяния, а попросту за полтора рубля в неделю. Ей хотелось, чтобы я жил вместе с ней на кухне, кормился бы из одного котла. Но хозяйке, богатой женщине в жемчугах, не понравился мой аппетит. Я кушаю, заявила она, не сглазить бы, за троих. И мне показали дорогу. Волей-неволей пришлось обратиться к дедушке – царство ему небесное! – сидеть с ним в бане и стеречь чужую одежду. Однако это продолжалось недолго, так как я был большой охотник до наличных, а не имел, ну, скажите, гроша ломаного за душой. Вот я и надумал ревизовать хозяйские карманы, выуживать из чужих штанов мелочь, одалживаться, конечно, чтобы, когда бог поможет, возвратить обратно. Ну, что там трепаться! Я потрошил карманы до тех пор, пока меня не застукали на месте. Произошел скандал, дедушку прогнали, с должности, а я вынужден был сказать местечку «адье» и отправиться в Одессу. А чтобы легче было в пути, я продал свои сапожки и обзавелся деньжатами на пропитание, получил, как говорят – на путевые издержки.

   И вот явился в Одессу этакий молодой бычок – парень лет шестнадцати – семнадцати. Я был молодчик хоть куда, поэтому вскоре же получил должность. Боже упаси, не у Эфроси в конторе, а в предприятии, имеющем дело с щетками и ваксой. Попросту говоря, я стал помощником чистильщика сапог. Бог помог мне овладеть ремеслом и завоевать симпатии у людей. Почистить пару сапог надо тоже уметь. Работа должна идти – шик-блеск. Плевок на щетку, мазок-другой, и катись Мойше-Мордхе колбаской.

   Вскоре я сколотил немного денег, расплевался со своим хозяином-эксплуататором и открыл собственное дело: приобрел приличный ящик с зеркалами, две щетки, несколько коробок ваксы и отправился на Ришелье. Работал я, можно сказать, напропалую, скопил немного денег и заимел часы, собственные, чистого серебра. И мамаше своей в Бессарабию послал трешку, – пусть знает, что у нее есть сын в Одессе. Одним словом, показал я кукиш всему миру.

   Но есть на свете великий бог! И должен ведь я был столоваться в еврейском трактире, который содержала красавица из красавиц. Рейзл святое имечко ее, но все звали ее Розой. И должен же был я прийтись ей по вкусу. Она уговорила меня бросить свое дело и перейти к ней на службу. А тут она меня разом произвела в вышибалы.

   – Во что? – отозвался Бронзентолер.

   – Во что произвела она вас? – переспросил и Чемчура.

   – В вышибалы. Не знаете, что такое вышибала? – удивился Аркадий, как если б узнал, что вы не ведаете, что такое хлеб с медом. – Как же так? Вышибалой называют человека, который, если нужно кому-либо показать дверь, берет за шиворот, дает коленом под зад и напутствует словами: «Ко всем чертям!» Теперь ясно, что это значит?! А вышибалой я был весьма неплохим, и хозяйке тоже пришелся по душе. Короче говоря, эта самая Роза втюрилась в меня, как кошка в молоко, бегала за мной я в конце концов предложила пожениться. Я ей ответил: «Пожениться? – Пожалуйста. Очень даже хорошо! Однако я должен иметь денежное обеспечение, попросту говоря, тысчонку наличными». Она глянула на меня как на рехнувшегося. Но кто победил? Я, конечно. Помимо того, мы условились, что я не буду вмешиваться в ее дела, а она в мои. А мои дела были такие – бильярд и карты. Днем мы работали на бильярде, а ночью дулись в карты. Но как представляете вы себе нашу работу? Достойнейшие господа, лучшие молодые люди посещали наше заведение, учились играть на бильярде. Ну, а когда целый день играешь на бильярде, то ночью надо обязательно закусить картишками. Разве не так?…

   Ни хозяин, ни его квартирант не могли ответить, так это или не так. И они попросили нового жильца продолжить свой рассказ. Аркадий закурил новую сигару и удовлетворил их просьбу.

Глава пятая

   – Мне собственно следовало бы рассказать вам, как я расстался со своей красоткой, и почему расстался, и какую шпильку она мне вставила, но боюсь, рассказ затянется, а посему откладываю его до какого-нибудь праздника. Одним словом, я распрощался со своей благоверной и покатил дальше. Соскочил вот здесь, в Егупеце, стал искать себе дело. Но каким делом может заняться такой субъект, как я? На работу я ленив; письму и счету папаша забыл меня научить; торговать пшеницей и рожью или бумагами на бирже я боюсь. А вдруг, не дай боже, не будь того часа, проторгуюсь и вынужден буду объявить себя банкротом! «Черт с ними, с деньгами, только бы сохранить фирму», – сказал я как-то знакомому банкиру, после того как он остался без гроша и вдобавок получил несколько пощечин.

   Вертелся я, вертелся, пока все же прилепился к делу. Как говорят, каждый раввин на свой манер, каждый пьяница по-своему пьет. Пронюхал я про один-другой домик и стал захаживать туда. Ничего дурного не скажешь: собираются каждую ночь – сегодня у одного, завтра у другого, вроде как на именины. Приглашают человек тридцать – сорок гостей, а среди них немало пижонов, то есть таких молодых людей, которые сами в рот просятся, как те жареные голуби: «Глотайте нас на здоровье!» Хозяин уж знает, что ему тут делать! Он усаживает дорогих гостей за зеленые столы, хитро подбирает партнеров. А сам необыкновенно любезен, предупредителен. Хозяюшка же самолично обносит каждого чаем, угощает вареньем, и игра идет до утра, как в настоящем клубе.

   Так вот, представьте, меня там приняли за пижона, посадили за одним столом с какими-то подозрительными личностями. Один из них – капитан с золотыми пуговицами. И взяли меня в оборот как полагается. Я не поленился, встал из-за стола и, отозвав хозяина в сторону, сказал ему: «Послушайте, дядюшка! Вы должны знать, что я битый пес и в обиду себя не дам. Ваш капитан мне не нравится». – «Что это значит?» – спрашивает хозяин. – Почему не нравится?» – «А потому, говорю, что он такой же капитан, как я губернатор». – «Откуда это вам известно?» – «По рукам вижу. Больно ловко руками действует!» – «Что же вам угодно?» – «Мне угодно устроить маленький скандал. Всего лишь!» – «Вы с ума сошли! Сколько вы проиграли?» – «И вы возместите мне проигрыш? Э, нет!» – «Чего же вы хотите?» – «Хочу войти к вам в компанию; чтобы половина – моя, половина ваша, как говорил один мой приятель, когда собирался кого-нибудь выпотрошить; он тогда начинал вдруг выражаться по-немецки: «Leben und leben lassen».[2]

   И тут Аркадий громко расхохотался, да еще с каким-то взвизгиванием. Но увидев, что его никто не поддерживает, стал оправдываться:

   – Не думайте, что я, упаси боже, прирожденный шулер, картежник, мазурик! То есть я, конечно, не праведник в шубе. Мне нечего перед вами рисоваться – ведь я не собираюсь с вами породниться, не прошу денег взаймы; боюсь, и сами вы, извините за выражение, такая же голь, как и я. Другой на моем месте обязательно приукрасил бы, а я говорю в открытую. У меня правда вся на поверхности, как на тарелочке. Нужда, понимаете ли, заставила взяться за этот горький хлеб. Один мой хороший знакомый говорит: лежит – бери, не то другой возьмет! Короче говоря, я вертелся на этих именинах до тех пор, пока не разразился скандал. Мы нарвались на молодчика вроде меня, который привел с собой «кокарду». Я поразмыслил и тут же смылся, а там на короткое время и вовсе исчез. Я, видите ли, не люблю, когда ко мне пристают с вопросами: «Кто вы такой? Чем занимаетесь? Ваша профессия?» Ведь если каждого экзаменовать, то, поверьте, больше половины города придется отправить в арестантские роты. Что? Разве не так?

   Ни Бронзентолер, ни его квартирант не сказали ему ни «да», ни «нет». Они хотели выслушать биографию нового сожителя до конца, и он доставил им это удовольствие и рассказ свой продолжил.

   – Однако долго ходить без работы тоже не дело. К тому же искушение больно велико. Кто однажды испробовал карты, жить без них не может. Тянет, как пьяницу к водке. Я воздерживался, соблюдал пост до тех пор, пока не познакомился в бильярдной с одним стрелком, который открыл мне глаза, ввел в новый мир, именуемый клубом. И тут для меня началась новая жизнь, я познал, что такое рай земной! Словечко-то какое – клуб! Сюда можно прийти когда угодно, играть с кем угодно, во что угодно и на сколько угодно. Желательно вам – стойте в стороне, глядите и «мажьте» сколько влезет, а нет – садитесь за стол и «отвечайте» на карту. Везет – хорошо, нет – ложитесь в гроб! Значит, не удалось вам сплясать с медведем. Никто не спрашивает – кто вы такой, откуда у вас деньги. Выиграли вы или проиграли – никому до этого дела нет. Пока у вас бренчит в кармане и есть что ставить – вы ставите, нет – катитесь на все четыре стороны! Вот что значит клуб! Можете в один день спустить целое состояние, проиграть последние штаны. Зато, если придет карта и придут пасы, делайте так, как я делал, когда мне везло! Режьте, рубите, крошите, дерите шкуру! Выворачивайте у этих недоносков кишки, мать их черт!

   Аркадий так расходился, что грохнул кулаком по столу, и сочинитель чуть не свалился на пол.

   – Полегче немного! – предупредил его Бронзентолер. – Вы снова насмерть перепугали моего Чемчурочку.

   Аркадий стал извиняться:

   – Понимаете, досадно! Ну, зачем я отдал им обратно свое золото? Я мог убраться оттуда с порядочным кушем, и не один раз, а много раз; завести лошадок и выезд на резиновом ходу, приобрести шубу, сунуть руки в карманы, как другие это делают, – и готов добропорядочный хозяин в Егупеце. Но черт его знает, что со мной. Проигрываю – меня не трогает. Но как только начну выигрывать – сразу кажется: вот они, пришли пасы! И я уже мечтаю добраться до тринадцатого выигрыша. Я рвусь, лезу на стену, стреляю пачками: двадцать пять против двадцати, пятьдесят против сорока, сто против восьмидесяти, двести против ста шестидесяти! Ставлю четыреста против трехсот шестидесяти, восемьсот против шестисот сорока!..

   – Стоп! – остановил его Бронзентолер. – Этак можете за шестую тысячу заехать.

   Аркадий немного обиделся.

   – Вы, наверное, думаете, что я преувеличиваю, рассказываю бабушкины сказки? Можете говорить что угодно, но лгуном я никогда не был. Чтоб мне не свидеться со своей старушкой матерью! Это самая большая моя клятва. Потому что мать для меня самое дорогое. Я и поныне посылаю ей целковый в неделю, хоть тут гром греми, молния сверкай! И чтоб мне так счастье привалило, чтоб мне поскорей пришли все тринадцать выигрышей, как я говорю вам правду! Все несчастье в том, что нет у меня четвертного билета и я не могу отправиться в клуб. Понимаете ли, вышла вся мелочь, и к тому же задолжал друзьям-приятелям. У меня даже волосы на голове запроданы. Отнес в ломбард золотые часы, кольцо, подобрал где какая ценность и заложил. А после всего этого доложу вам – если мне удастся добыть четвертной билет, а я его с божьей помощью добуду, я тут же сколочу состояние в сто тысяч рублей. Вы. смотрите на меня как на сумасшедшего? Так ведь? А я вот вам посчитаю, и вы сами убедитесь, что такой молодец, как я, может сделать из двадцатипятирублевой бумажки сто тысяч чистоганом, да еще с хвостиком. Знаете вы, что такое тринадцать выигрышей с четвертного билета? Ну-ка, потрудитесь, возьмите перо и чернила!

   – Насчет этого у меня Чемчура мастер, – заявил Бронзентолер.

   И тут сочинитель, обмакнув перо в чернильницу, уставился на Аркадия. А тот стал диктовать:

   – Пишите, пожалуйста: двадцать пять, и пятьдесят, и сто, и двести, и четыреста, и восемьсот. Каждый выигрыш вдвое больше предыдущего! Тысяча шестьсот, затем три тысячи двести, шесть тысяч четыреста, двенадцать тысяч восемьсот. У нас тут только десять пасов! Дальше – двадцать пять тысяч шестьсот, пятьдесят одна тысяча двести и сто две тысячи четыреста. Теперь понимаете, как у меня дела идут!

   Аркадий рассмеялся, по обыкновению чуть взвизгнув при этом, сунул сигару в зубы, руки заложил в карманы и, отступя на несколько шагов, остановился посреди комнаты, чуть выставив одну ногу и легко покачиваясь всем корпусом. Он выглядел человеком, к которому только что пришли все тринадцать пасов и он приобрел кругленькую сумму. Настоящий барон!

   Кто в эту минуту не видел Аркадия Швейцера, тот сроду не видел счастливого человека.

Глава шестая

   – Так, значит! – пропел Бронзентолер и вытянулся во всю свою длину. – Теперь я понимаю, чего вы добиваетесь. Вы ищете вчерашний день, а иначе говоря, тринадцатый выигрыш. Хотите постичь игру до самых глубин. Конечно, конечно! Ничего не скажешь, и это дело. Но дело не столь верное, как вам кажется.

   Аркадий Швейцер почувствовал себя обиженным.

   – Не столь верное, говорите? Благо вам, когда фабрики ваши дымят, пароходы бороздят моря, мельницы мелют, а сами вы сидите на готовеньком и стрижете купоны из ваших книжек папиросной бумаги. Извините, господин хороший, но я хочу спросить вас, напшиклад,[3] чем вы-то сами, собственно, занимаетесь?

   – Чем занимаюсь? Эге-ге-ге! – затянул хозяин. – Многие ломали над этим голову – хотели уразуметь то жег самое. Вон околоточный уже сколько раз допытывался. Только черта с два кому-нибудь такое в голову взбредет!

   – В чем же дело? Вы пишете заклинания для дверных косяков или изгоняете бесов? Может, вы печатаете фальшивые бумажки? Мне вы можете сказать, это погребено, как в железном сундуке со звоном.

   – Э, да я вас совсем не боюсь, пусть вам не кажется. Все дело в том, что здесь и говорить не о чем.

   – Но название этому должно быть?

   – В том-то и штука, что никакого названия нет. Ну, какое название, по-вашему, Чемчура, можно этому дать? Что вы молчите?

   Маленький сочинитель, точно очнувшись от сна, спрыгнул с кровати и, подтанцовывая по своему обыкновению, поправил очки и повернулся на одной ноге.

   – Как назвать ваше занятие? Да ему нет названия.

   – Вот видите! – заметил хозяин, показывая глазами на сочинителя. – Видели, как Чемчура повернулся только что на одной ноге и остался на месте? Точно так и я верчусь вокруг одного дела, очень большого, уже бог весть с коих пор. Верчусь, верчусь, и все на том же месте.

   – А-а! Ну, теперь все понятно! – ухмыльнулся Швейцер. – Вы маклер. Из тех маклеров, что продают вершины егупецких гор, тень бойберикского леса, меняют вчерашний день па одесский лиман и прокладывают железную дорогу прямым сообщением из Мазеповки на луну. Так и говорите! Чего ж вы канителите? Вы – наш брат. Мое почтение вам! Когда есть необходимость, я тоже заявляю, что я маклер. У меня в чемодане тоже лежат две-три описи богатых поместий, где имеются прекрасные леса, огромные дворцы, породистые лошади, зеркальные пруды, богатые рыбой и дикими утками.

   – Те-те-те! – прервал его Бронзентолер. – Ох и шутник! Смотрите-ка, как он раскудахтался – ни дать ни взять проповедник в синагоге! Ничего подобного! Я никогда не был маклером и никогда им не буду. Даже и не касался маклерства. Мое дело – наследство. Мы тягаемся из-за наследства, из-за большого наследства.

   – Наследство? – подхватил Аркадий. – От кого? От какого-нибудь дедушки? Наверно, большое хозяйство – несколько деревень со стадами, с отарами овец, с водяными мельницами, корчмами, с великим множеством построек, с каменными лавками. Как же иначе – еврейское наследство!

   – Опять! Вы снова распустили свой язык? Если хотите выслушать меня, то не перебивайте! Ведь я вас не перебивал, – недовольно сказал Бронзентолер и, сладко затянувшись папиросой, оперся о стол, вытянул длинные ноги и принялся рассказывать. А оба жильца напряженно слушали.

   – Наследство наше состоит из наличных денег и достигло уже с процентами и депроцентами круглой суммы в девяносто девять миллионов.

   – Как? Девяносто девять миллионов? – всполошился Аркадий и вскочил с кровати. – Боже мой, да ведь это такая сумма, которой хватило бы нам троим на всю жизнь да еще немного осталось бы родственникам и на благотворительные цели! Не так ли?

   Бронзентолер дал ему докричать до конца, затем затянулся папиросой и продолжил свой разговор.

   – Так вот, на эти девяносто девять миллионов нас три наследника: один брат и две сестры. Это значит, по тридцать три миллиона на долю.

   – Да что вы такое говорите! – вскочил вновь Аркадий. – Мне кажется, брат всегда получает вдвое больше, нежели сестра. Как это у вас получается по тридцать три миллиона?

   – Но ведь мы, господин Швейцер, договорились, что вы не будете перебивать!.. Откуда у нас такое наследство? Тут целое дело. Сам я, как видите, меняла.

   – Ой! – вскрикнул Швейцер. – Бог свидетель, я как раз думал, что вы меняла. У вас лицо настоящего менялы. У всех менял такие вот странные, сухие лица. Все они деревянные люди, соломенные головы.

   – Прошу вас, – обратился к нему хозяин. – Может, вы хоть на время онемеете? Рот у вас ни на минуту не закрывается. Видно, такая у вас болезнь!

   Аркадий Швейцер ничего не ответил. Он заткнул рот сигарой и, усевшись поплотней, застыл, как человек, который дал себе слово молчать во что бы то пи стало, чтобы собеседник мог продолжить свой рассказ без помех.

Глава седьмая

   – Да, так на чем же мы остановились? Значит, я был менялой, стоял на базаре за столиком и менял деньги. Этим и добывал себе кусок хлеба. Однако одним этим не проживешь. Поди дождись, когда к тебе кто-нибудь подойдет, разменяет целковый, и ты заработаешь медную полушку. Но что же делать? Значит, нужно к тому же быть…

   – Вором, – помог ему Аркадий Швейцер. – А чего же? «Честно – не всегда уместно», – говорила бабушка Толца, царство ей небесное, снимая украдкой воск со свечей в канун судного дня.

   – Кто просит вас истолковывать мои слова? – произнес Бронзентолер. – Я говорю, будучи только менялой, не проживешь, значит надо еще приторговывать. Купишь старенькую монету, коробок для ритуальных пряностей, серебряный набалдашник, еще какого-нибудь лому – и так вот превращаешься из менялы в торговца. Снимешь дыру, прибьешь вывесочку: «Покупаю – продаю», и дело в шляпе. Забредет иной раз барин или барыня, соплеменник, черт, дьявол, – и вот покупаешь, продаешь, меняешь шило на швайку; заработал, доложил – это не важно, главное – поторговал.

   И был день. Однажды вечером сижу, задумавшись, ни одного покупателя. И вот открывается дверь и ко мне заявляется какой-то пан, огромный-преогромный, головой подпирает потолок; два страшенных усища, и нос…

   – Какого и наши праотцы не видывали! – пропел Швейцер.

   Бронзентолер уставился на него, и на лице его застыл вопрос: «Откуда это?»

   – Это из библии, – объяснил ему в простоте Аркадий.

   – Хорошо, что вы нам сообщили, не то мы подумали бы, что это из французской истории, – съязвил писатель.

   Аркадий ответил ему тем же:

   – Здрасте, как поживаете? Нате вам желтую редьку! Кто спрашивает вас, зеленый крыжовник, терпкая кислица, корова с головой телка?

   – Спасибо за комплимент! – низко поклонился Чемчура.

   – Не за что, – с поклоном ответил Аркадий.

   – Ну-ка, может, вы прекратите эту перепалку! – прикрикнул хозяин и стал рассказывать дальше. – Итак, на чем же мы остановились? Да, значит, входит ко мне в лавчонку высоченный барин, присаживается и давай разглядывать мои товары; расспрашивает – сколько стоит то, сколько это, разговаривает со мной по-польски, из чего мне становится ясно, что передо мной поляк.

   Однако он ничего не покупает. «Откуда пан?» – спрашиваю я. «Из Варшавы», – отвечает. «Что делаете здесь?» А он: «Ниц не робя», это значит – ничего.

   На следующий день снова зашел, посидел, посмотрел, поболтал – и все. Послезавтра – опять то же. И так каждый день.

   «Как вам нравится город, паи граф?» – спрашиваю. «Очень хороший город. И не так город, как его люди, и не столько люди, сколько местные евреи». О евреях он, оказывается, очень высокого мнения. Потому что, говорит он, евреи народ хороший. «Израэлиты есто бардзо шляхетна нация»,[4] – точно вот так сказал, честное слово. Впервые вижу, чтобы барин, да к тому еще поляк, уважал евреев, называл их израэлитами, а не жидами, водился бы с ними, расхваливал бы их прошлое, древних царей, пророков. Что уж говорить о царе Соломоне! Этот, заявляет барин, был «бардзо не глупы чловик», что означает – совсем не дурак. Вот так и говорит, честное слово.

   Короче говоря, этот барин стал у меня частым гостем, совсем своим человеком. Сам не знаю почему, но мы с ним очень подружились, даже полюбили друг друга; хаживали в гости – он ко мне в пятницу вечером отведать фаршированной рыбы, я к нему в субботу днем – на стаканчик чаю. Кто он и что он – я ничего не знал. Стороной лишь слыхал, что он граф и фамилия его Домбе-Дембо-Дембицкий.

   – Ага! – вскрикнул Аркадий Швейцер. – Это похоже на нашего Мойше-Мендл-Мордхе-Арн-Пейсе-Двойре-Мойше-Мендиса. Перед тем как выговорить его имя, надо хорошенько закусить. Ну, ладно! Как же, вы говорите, зовут вашего пана?

   – Его зовут Домбе-Дембо-Дембицкий. А живет он за городом у своих двух сестер, которых у нас называют барышнями и которым вместе за сто перевалило. Девы эти постоянно сидят взаперти, боятся человеческого глаза, и ни один мужчина еще не удостоился лицезреть их, и я в том числе. Каждый раз, когда я затевал разговор о сестрах, мой барин махал рукой и брался за свой длинный чубук.

   Как-то сидим мы с ним в субботу и пьем чай, и вот ни с того ни с сего барин спрашивает меня: «Скажи-ка, пане Мошка, во сколько ты меня оцениваешь?» – «Не понимаю, о чем вы говорите, пан граф?» – отвечаю ему. «Как думаешь, например, каково мое состояние?» – «Сколько бы вы ни имели – желаю в десять раз больше». Он снова с вопросом: «Але напшиклад?» – то есть примерно сколько. Ну что ж! Чего мне стоит? Взял да и брякнул: двести тысяч. Как он тут захохочет, схватился за бока, трясется, покатывается, я думал, вот-вот лопнет со смеху. «Ты естем велким дурним, Мошка!» – говорит. Это значит, я большой дурак. «На мою долю приходится ни больше, ни меньше как тридцать три миллиона. А втроем с сестрами мы владеем девяноста девятью миллионами». И, недолго думая, он подходит к комоду, вытаскивает целую кипу бумаг и сует мне под нос: «На, бачь!» Значит: на, смотри! Но что мне там смотреть? Вижу, бумаги с множеством печатей, но что это такое, не знаю. «Видишь, говорит он мне, эту подпись? Это подпись самого президента. Прислано из Америки, прямо на мое имя, из Сан-Франциско, из Калифорнии». Ну что ж, Калифорния так Калифорния! Однако я не знаю, с чем это едят. «Знаешь что, пане Мошка, – говорит он мне, – дай я тебе расскажу, кто я есть, тогда ты поймешь, что это за бумаги и кто такой граф Домбе-Дембо-Дембицкий.

   Так вот сказал барин, закурил свой огромный чубук и принялся рассказывать.

   – Тут только, видно, и начинается настоящая история! – вскрикнул Аркадий и, опершись на руку, подмигнул сочинителю: – Пане домовик, ведь вас просили не дремать и внимательно слушать!

   – Дай бог вам так слушать, как я, и поменьше болтать! – огрызнулся Чемчура.

   И Бронзентолер рассказал историю графа Домбе-Дембо-Дембицкого.

Глава восьмая

   – Итак, на чем же мы остановились? Да, на графе Домбе-Дембо-Дембицком. Происходит он от подлинных Домбе-Дембо-Дембицких, старинных польских магнатов, которые в родстве с Потоцкими, Любомирскими, Замойскими и играли когда-то крупную роль в Польше. Дембицкие владели поместьями в тысячи квадратных верст, лесами, куда нога человеческая не ступала, великолепными дворцами, богатыми садами, оранжереями, огненными конями, роскошными каретами, породистыми псами. На охоту или на прогулку они выезжали, говорил барин, на шестерке лошадей цугом, а спереди и сзади скакали егеря. Земля дрожала! А погреба! А вина! Выдержанные водки, замечательные старки, лучшие коньяки, натуральные польские меда, вкусные наливки. Открываешь бутылочку – и пробка в потолок летит, а из горлышка дым бьет…

   И Бронзентолер показал, как вылетает пробка:

   – Хлоп!

   Тут заявил о себе Швейцер:

   – Знаете, что я вам скажу? Отдаю кареты, скакунов, собак, егерей, которые скачут спереди и сзади, за одну бутылочку польского меда или наливки. Но вам, может быть, больше по душе вино?

   – Пусть будет хоть простая горькая! – ответил Бронзентолер и продолжил свой рассказ. – А денег, наличных денег и банковых билетов, говорил барин, было столько, что для стрижки купонов держали особых людей, которые с утра до вечера сидели с ножницами в руках и стригли, стригли, стригли.

   Бронзентолер двумя пальцами показал, как там стригли купоны, и сразу представилась огромная гора бумаг.

   А Швейцер заявил:

   – Ну, совсем как у моего прадедушки с материнской стороны. Он, говорят, был очень богат и имел столько скота, что выдоить всех его коров, овец и коз не представлялось никакой возможности. Тогда вырыли большущую яму и загнали туда всех животных, чтобы они сами себя выдоили и там же копытами сбили масло.

   – Я вижу, – сказал с досадой хозяин, – вы думаете, что здесь шутки шутят, рассказывают сказки из «Тысячи и одной ночи»?

   – Боже упаси! – воскликнул Аркадий. – Зачем мне так думать? Мальчик я, что ли? Рассказывайте! Рассказывайте! Мы внимательно слушаем вас.

   – Ну, ладно! На чем мы остановились? Да, значит, они были неимоверно богаты и играли крупную роль до… польского восстания. А после восстания у них отобрали все поместья и лишили графского титула. Нет графа Домбе-Дембо-Дембицкого, остался просто пан Домбе-Дембо-Дембицкий.

   – Пан юж не асессор. Сара, убирай рыбу! – вставил словцо Аркадий.

   Бронзентолер опять попросил его не мешать.

   – Да, значит, у них все забрали, и они вынуждены были уйти в изгнание; разъехались, расползлись по всему свету – один туда, другой сюда. Остались здесь только трое – мой барин и его две сестры. Они проживали у дяди-старика, тоже Домбе-Дембо-Дембицкого, и от него слышали, что его младший брат Станислав проживает где-то в Америке, в Калифорнии. Ему там хорошо, и он зовет всех к себе. Но с тех пор как дядя скончался, они ничего о Станиславе не слышали и успели забыть о нем. И вдруг из Америки пришла весть, что в городе Сан-Франциско тридцать лет тому назад умер некий Станислав Домбе-Дембо-Дембицкий и оставил в банках огромную сумму с наказом держать в сейфах эти деньги двадцать пять лет. А по истечении этого срока его капиталы с процентами должны быть поровну поделены между всеми его родственниками. А так как из всех Дембицких остались только мой барин и его две сестры, то они являются единственными наследниками всего этого богатства, которое достигает сейчас, как я вам говорил, девяноста девяти миллионов, по тридцать три миллиона на каждого.

   – Мне бы хоть проценты с этих денег, я бы им показал в клубе, кто кого старше! – заметил Аркадий.

   – Имей я хоть то, что пойдет на расходы по поездке за этими деньгами, я бы уже знал, что делать! – отозвался сочинитель.

   – Извините, вы оба глупцы! – заявил Бронзентолер. – Пожелайте, чтоб мое дело выгорело, и вы на этом больше выиграете.

   – Аминь! Пусть вам бог поможет! – произнесли в один голос жильцы.

   Хозяин продолжал:

   – Итак, на чем мы остановились? Да, на девяноста девяти миллионах. Вы понимаете, конечно, что я, заслышав всю эту историю, подпрыгнул: «Как же это, господин барин? Девяносто девять миллионов, а вы молчите!» А он мне отвечает: «Ты глупый! Здесь криком не поможешь. Надо ехать брать деньги». – «Ну, так езжайте и берите!» – «Так вот поехать и взять их? Надо, говорит, захватить с собой адвоката, выхлопотать уйму бумаг. Это не так просто сделать. К тому же, – заявляет он, – здесь нужны терпение и деньги. Пенензы нужны».

   Говорит он это и спокойно посасывает свою трубку. А я горю, пылаю, чувствую, сейчас скончаюсь. «Что с тобой, пане Мошка? – спрашивает он меня. – что это ты так разволновался?» – «Как же это? – отвечаю. – Такая груда денег! Такой клад! Подумать только – девяносто девять миллионов! Из-под земли; говорю, добыл бы деньги и поехал бы за этими миллионами». Я говорю, а он сидит, спокойно посасывает чубук и даже не поморщился, будто хочет сказать: «Что же я могу поделать? Извести себя ради этих миллионов? Жизнь дороже!»

   Ну, что тут распространяться? Я принялся долбить своего пана. Каждый день говорю ему: «Пане, что же вы молчите? Я попробую достать у наших немного денег». – «Ну, что ж, отвечает, попробуй, если хочешь. Может, и достанешь. С евреями можно все сделать, потому что евреи – народ богатый и разумный. Во всем мире нет такого народа, как евреи. Два славных народа есть на белом свете – поляки и евреи. Эти два народа, – говорит он, – будут когда-нибудь владыками мира. Все народы, – говорит он, – погибнут, пожрут друг друга, а евреи и поляки останутся. Поляки и израэлиты», – заявляет он. Честное слово.

   – На кой дьявол мне его комплименты? – проговорил Швейцер. – Расскажите-ка лучше, чего вы добились.

   – Видал? – ответил Бронзентолер. – Вот тут-то и начинается настоящая история.

   – В самом деле? – переспросил Аркадий. – Что же было до сих пор?

   – Предистория, – отозвался сочинитель.

   – Верно! Чемчура прав. Это была не более как предистория. Но не пугайтесь – предистория больше самой истории.

   Ответив так, Бронзентолер продолжил свою повесть о миллионах.

Глава девятая

   – Итак, на чем же мы остановились? На наших соплеменниках. Евреи, слава богу, и купят и продадут, и займут и вернут, круть-верть. Скажите им: «На небе ярмарка!» Все бросят, полетят на небо, в огонь и в воду кинутся. А предложите им настоящее дело, законное наследство, наличные деньги, которые вот они, перед глазами лежат, только нагнись и бери. Так нет же! Тут никого нету дома. Почему же так? «Больно уж хорошо! – говорят они. – Слишком много денег! Очень большая удача!» Ну, что ты с ними сделаешь? Да что вы, скоты этакие в образе человеческом! Ведь девяносто девять миллионов! «Нет, говорят, уступаем вам эти миллионы, нам дайте дело в тысчонку!» А другие еще издеваются, хохочут, строят рожи: «Ну, что там слышно с вашими миллионами?» Мне даже стыдно стало перед моим паном, который так уважительно отзывается о евреях, без конца хвалит, считает их мудрецами из мудрецов. И вот нате же! Коровы, ослы, да и все тут.

   Сначала нашлось несколько человек, дали кое-что на поездку. Но когда понадобились деньги и на другие расходы, на документы, на депеши, они вдруг одумались. Стоп! Что такое? Хватит, говорят. У них не источник. И колодец иссякает. Как вам нравятся эти умники?! Они, видите ли, не отказались бы от миллионов, если б не нужно было тратиться. Им бы жареные голуби, да прямо в рот! Некоторые просто отмалчивались, а другие даже позорили нас, пугали прокурором. Чего больше? Надоумили мою собственную жену разойтись со мной.

   – Как? Вы женаты? Поздравляю! – подскочил Аркадий.

   – Был женат, – ответил Бронзентолер. – Не беспокойтесь, разженился. Вмешалась родня, друзья-приятели. «К чему вам, – убеждали они, – миллионы? Позаботьтесь лучше о своем деле! Живая копейка, говорят, дороже всяких химер. И чего вы связались с этим паном? Бог весть что это за субъект. А вдруг это и не пан!» Ну и еще всякие пакости наговорили мне.

   И жена моя принялась за меня. «Дуреха, – твержу я ей. – Что ты их слушаешь? Твои друзья, говорю, завидуют тебе. Не могут простить нам такого счастья». Но поди говори с бабой! «Пусть это счастье останется при тебе! Развяжи меня! Дай развод!» Ну, что там говорить? Разошлись. Все эти переживания, унижения заставили меня покинуть город и переехать в Егупец вместе со своим паном искать средств на издержки. Все же Егупец большой город – крупные предприятия, маклера, люди, которые мечтают добыть деньгу.

   Пана я поместил в хорошую гостиницу, а для себя снял вот этот чердак, как вы говорите, поближе к богу. Каждое утро я беру свою палочку, отправляюсь на биржу, где толчется множество людей, и завожу знакомства.

   И есть надежда, что мы учредим общество на паях. Это значит – несколько человек сложатся и создадут нужный капитал. А там сколько человек вложит, столько паев он и будет иметь. На каждую сотню ему придется из наследства десять тысяч рублей, на тысячу – десять тысяч, на десять тысяч – миллион. И, как вы думаете, моя половина, конечно, теперь раскаивается, все подсылает ко мне друзей. А те вне себя от того, что их близкий Мойше Бронзентолер, простой меняла, и вдруг может получить три миллиона.

   – Как? Три миллиона? – крикнул Аркадий Швейцер и вскочил с кровати. – Целых три миллиона?!

   – Чего вы всполошились? – ответил Бронзентолер и, набивая папиросу, хладнокровно глянул себе на ноги, точно разговор шел о трешке. – Нечего удивляться! Мало я потрудился для этого, что ли?

   – Но три миллиона! – повторил Аркадий, разводя руками.

   – Да, три миллиона! Так мы договорились. И это не пустой разговор, мы и на бумаге расписались и заверили ее у нотариуса. Ведь все мы только люди! Пан мой довольно стар, и я не молодой человек. У меня немало бедных братьев и сестер. Человек собой не располагает. Мало ли что может случиться? Вот почитайте!

   Бронзентолер достал из ящика стола чуть пожелтевший лист бумаги со странной размашистой, витиеватой подписью, где всякие закорючки и финтифлюшки увенчивались маленьким хвостиком.

   – Видите подпись? Здесь стоит: Ян-Казимирж-Зигмунд граф Домбе-Дембо-Дембицкий.

   Аркадий Швейцер внимательно рассматривал искусно завитую подпись, выглядевшую на бумаге так, точно там сплелись огромная змея и распростершаяся в полете птица, а сверху их осенила большая клякса, так что не разберешь, где начинается змея и где кончается птица.

   Обескураженный Аркадий долго стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, приподняв плечи, с вытянутым от удивления лицом. Потом, хлопнув себя по ляжкам, он визгливо, по своему обыкновению, хохотнул:

   – Три миллиона! Ха-ха-ха. Три миллиона! Если б я заимел эти три миллиона рубликов! Ах ты, господи, иже еси на небеси!

Глава десятая

   Три миллиона, которые когда-нибудь обретет Бронзентолер, вывели нашего Аркадия из равновесия. Делая большие шаги, он ходил по комнате, горячился, без конца сыпал словами. Полуголый хозяин преобразился в его глазах, стал любезен его сердцу. И Аркадий принялся ластиться к нему, как котенок или верный пес к своему господину.

   Аркадий Швейцер делал это не потому, что ожидал от Бронзентолера каких-то благ для себя. Сила денег сама по себе притягивала его, как магнит. Он любил деньги не только потому, что в них нуждался, а просто из-за того, что это деньги, потому что «деньги хорошая штука». Наш Аркадий мог простоять на ногах десять часов подряд подле зеленого стола в клубе и следить, как звонкое золото перекатывается без конца, течет от одного к другому, льется как вода. Вот около одного лежит горка золота. Она растет, растет и вдруг начинает таять, переходит к другому, а там опять возвращается к первому.

   Аркадий следит за тем, как кто-то «бросил» карту. И хотя сам он не принимает в игре участия, потому что не при деньгах (на его языке это – пуст, как тарелка), но блеск золота и звон металла приковали его к месту. У него громко стучит сердце, когда кто-то выигрывает, он радуется вместе с ним; помогает вздохом тому, кто проиграл и влип безвозвратно.

   Трудно сказать, что Аркадию дороже: деньги или игра. То и другое сплелось, перепуталось в нем, запеклось в сердце. Дороже ничего на свете нет. Только к этому лежит его душа, только к этому тянутся его мечты. Какие бы он ни видел сны, в них всегда фигурируют выигрыши или проигрыши. Только карты, только золото снятся ему. Когда он видит деньги, тотчас начинает подсчитывать – сколько можно бы с ними «сделать», если бы господь помог и пришла бы порядочная карта. Ах, тринадцатый пас, тринадцатый пас! И Аркадий вспоминает о боге, становится благочестивым.

   Аркадий Швейцер, как большинство картежников, суеверен. Он верит в хорошие и дурные сны, по понедельникам и тринадцатого числа не посещает клуба, возвращается с полпути, если встретит попа. А когда кошка перебежит дорогу, он наверняка знает, что сегодня ему крышка. Аркадий, совсем как женщина, боится сглазу. Поэтому при выигрыше говорит, что проиграл; во время игры не меняет денег и ни за что не одолжит с кона. И хотя он сейчас не при деньгах и не знает, откуда они возьмутся, но верит, как правоверный еврей в приход мессии, что бог карт еще сотворит чудо и Аркадий Швейцер будет иметь деньги, и большие деньги. Главное, раздобыть четвертной билет да чтобы пришла хорошая карта, а там, бог даст, все будет складно, как в песне.

   Первой мыслью Аркадия, после того как он несколько успокоился, было: «А может, это перст божий, что он поселился здесь, с этим Бронзентолером?! Иначе, почему он попал именно сюда, а не в другое место? Может, с этой минуты начинаются его «семь лет изобилия»? Как же ему от этих трех миллионов не отвалится тысчонка, другая? А то и целых десять тысяч?! И Аркадий снова начинает подлещиваться к хозяину:

   – Скажите, мой дорогой реб Мойше, – кажется, так вас зовут? – Разве, если б вы явились ко мне немного раньше, когда в голове у меня было просторно, а в кармане тесно и целковый для меня ничего не значил, – разве я не вынул бы с великой радостью пачку бумажек и не сказал бы: «Это моя жертва, мое подношение! Да послужит эта тысчонка искуплением, и так далее?!» Ведь Аркадий Швейцер, божьей милостью, понимает дело, мозги у него не высохли! Попросту говоря, для меня это – карта, и я ставлю на карту. Не так ли, реб Мойше?

   – Конечно, так! – опередил хозяина писатель и тут же получил от Аркадия такую отповедь, что надолго запомнил ее.

   Любопытно. Насколько Бронзентолер выиграл сейчас в глазах у Швейцера, настолько сочинитель потерял в его глазах. И Аркадий не удержался и окатил его целым ушатом помоев.

   – А, здрасте пожалуйста! Дорогой Чемчик, творец «Холеры», глупец, сын глупца, и вы здесь? А я думал, з сладких снах витаете и вам снятся ведьмы, оборотни, страшные дикие козы и подобные им существа, о которых вы пишете в своих книгах.

   Маленький сочинитель втянул голову, точно черепаха, съежился весь и стал совсем незаметным. Он промолчал. Ведь грубиян этот может любого смешать с грязью. «Невежда остается невеждой! Шут с ним, уступлю ему!» – думал он про себя.

   А Швейцер продолжал подлизываться к хозяину:

   – Повидимому, реб Мойше, вы такой человек, что не любите надоедать. Я на вашем месте, знаете, чего бы уже добился?! Шуточки – процесс о девяноста девяти миллионах! Вымолвить только – девяносто девять миллионов!

   – Девяносто девять миллионов, – поддержал сочинитель, и Аркадий вновь накинулся на него:

   – И вы, Чемчура, разговариваете о миллионах? Вот поклянитесь, мой дорогой игрушечный барабанчик из «Холеры», что вы когда-либо видали своими глазами цельную сотню, и я заплачу вам сколько «они» прикажут! – И Аркадий, умильно склонив голову и прищурив один глаз, указал рукой на хозяина.

   – И вы думаете, что угадали? – отрезал хозяин. – А я говорю, вы, извините за выражение, попали пальцем в небо. Вот этот Чемчура, каким вы его видите, имеет не одну, а много сотенных. Целое состояние! Знайте, что Чемчура очень богат.

   Словами «очень богат» Бронзентолер рубанул как секачом, и Аркадий весь вытянулся, выхватил сигару изо рта и, моргая, принялся во все глаза глядеть то на сочинителя, то на хозяина. Видимо, он спрашивал себя: «Что же это со мной происходит?»

Глава одиннадцатая

   Как читатель заметил, наш сочинитель, скромный человек, не любит, как некоторые, бахвалиться, изображать из себя неведомо что, и поэтому говорить о нем был вынужден Бронзентолер. Он повествовал о его «величии и богатстве», а Чемчура время от времени лишь вставлял словцо, глядя на носки своих ботинок или воздев очи горе, где в углу на потолке паук, искусно раскинув сети, повис вниз головой, поджидая, когда бог пошлет ему какую-нибудь поживу.

   – Нашего Чемчуру, – начал Бронзентолер, разминая папироску, – бог наградил таким достоянием, которое в воде не тонет и в огне не горит, не боится ни кражи, ни пропажи. С ним никто не может конкурировать. Его достояние не отобьешь, не отберешь. Его товар всегда деньги, и деньги эти всегда при нем.

   – Какой же у него товар? – не выдержал Швейцер. – Алмазы, брильянты?

   – Лучше брильянтов! – ответил Бронзентолер, а Чемчура опустил при этом глаза. – В сущности что такое брильянты? Всего лишь камешки, украшения какие-то, преходящая мода! Кончится мода, и вы можете выбросить свои камешки на чистое место. Но то, чем обладает Чемчура, никогда не выйдет из моды, и, пока существует мир, люди без этого не смогут обойтись.

   – Ого! – воскликнул Аркадий. – «Чужая душа – потемки», говорила моя бабушка, царство ей небесное, когда вытряхивала у меня из кармана пропавший пятак.

   А про себя Аркадий подумал: «Кажется, такая пигалица! Скорей можно было ожидать, что он вот-вот окочурится».

   Хозяин, видно, угадал его мысли.

   – Понимаете ли, – сказал он, – нашему Чемчуре бог послал такой дар, которым не каждый обладает. Все, что он видит глазами…

   – …Он цапает руками, – вставил Швейцер. – Точь-в-точь как мой дядя Лейбуш. У него была такая же манера.

   – Хотите слушать – слушайте! А нет – подите со своим дядюшкой в одно место! – вспылил хозяин.

   Швейцер сразу примолк.

   А Бронзентолер продолжал:

   – Значит, все, что Чемчура видит глазами, он описывает руками. А руки ему бог дал золотые. Когда он сядет за стол, он может писать без конца. Пишет до тех пор, пока у него хватит чернил и бумаги.

   – Наверно, у него безумные расходы на эти материалы! – ввернул Аркадий.

   – Ну, что это за расходы в сравнении с тем, чего Чемчура достигает своим писанием? Одной бутылкой чернил он может написать книгу в тысячу страниц.

   – Ну, а при нужде, – вставил Аркадий, – можно и водички добавить, как это делают шинкари, когда водочка на дне, а выручку упустить не хочется.

   – Может, заткнете все-таки свой фонтан? – вскрикнул Бронзентолер. – Короче, наш Чемчура – золотопряд, неиссякаемый источник. Видите, вон под кроватью сундучок? Он доверху набит сочинениями. Да еще какими! Чемчура мне почти все их перечитал. Если эти произведения выпустить в свет, их вмиг расхватают. Беда лишь в том, что их не на что печатать.

   – Значит, нету монеты? – спросил Аркадий. – Стало быть, у вас денежная болезнь, как немцы говорят. А на языке медицины – это копеечная лихорадка. Совсем как у меня. Сколько же, например, для этого надо денег?

   – Ну, какая разница? – ответил Бронзентолер. – Все равно нету. А к тому же, Чемчура странный человек. Совсем не похож на других сочинителей. Иные пойдут, соберут деньги…

   – Попрошайничать? – вспыхнул сочинитель. – Лучше смерть! – Глаза у него запылали, щечки стали цвета бантика на его крахмальном воротничке.

   Хозяин махнул рукой, как любящий отец на упрямого сына:

   – Гордыня какая! Гордец и упрямец! И сколько я ни толковал – как горох о стену. Я говорю, выпустим сначала одну книжку, а там видно будет! Для этого хватит и нескольких сот рублей.

   – Только-то? – прервал Аркадий. – Ну, что для таких капиталистов, как вы, эта сумма? Тем более что речь идет о золотом деле – о книгах?!

   – Смеетесь?! – проговорил с досадой Бронзентолер. – Ну, так я вам докажу, что вы, извините за выражение, большой осел, и нет у вас ни капли понятия. Языком только мелете, а чтобы дело понять, раскусить, что к чему, – на то вас не хватает. Вот вам простой расчет. Скажите нам, пане Швейцер, если вы такой умник, сколько, по-вашему, у нас евреев?

   – Где? Здесь, в Егупеце? Смотря каких. Если шелудивых и сволочей, то хватает.

   – Нет! – ответил Бронзентолер. – Я не о том. Всех евреев, всего-навсего.

   – Всюду, – пояснил Чемчура. – Во всем мире.

   – Во всем мире? – переспросил Швейцер и наморщил лоб. – Говорят, не сглазить бы, довольно порядочно. Пускай будет столько болячек антисемитам!

   – Сколько же среди них читают книги?

   – Сколько читают книги, я не знаю, – ответил Аркадий, – но тех, что играют в карты, безусловно больше. За это я ручаюсь.

   – Ладно, пусть будет так! – махнул рукой хозяин. – Пусть из нескольких миллионов только два миллиона читает. Сбросим миллион на тех, которые не могут или не хотят купить книгу. Остается миллион читателей. Теперь будем считать, что два человека купят одну книгу.

   – Считайте, книгу на троих, – поправил сочинитель.

   – Ладно, – заявил хозяин, – пусть будет книга на четверых, ну, на пятерых! Сколько же мы выручим? Не двести ли тысяч рублей?!

   – Это у вас вроде главного выигрыша! – вскрикнул Аркадий, который только теперь раскусил все как следует. – Ух ты! Да ведь это, право слово, недурное дельце!

   – А вы как думали? – отозвался хозяин, и сочинитель почувствовал себя вроде толще и выше. – Теперь представьте себе, что я не хочу сразу разбогатеть и устанавливаю цену на книгу – полтинник.

   – Полтинник – дешевка! Совсем даром! – заявил Аркадий, как настоящий знаток.

   – Это мы все толкуем об одной книге, – продолжал хозяин. – А что вы скажете, дорогой господин Швейцер, если таких книг у Чемчуры штук тридцать?!

   – Ого! Не сглазить бы! – вскрикнул Аркадий и соскочил с кровати. – Это ведь пахнет миллионами, честное слово!

   – А вы как думали? – откликнулся Бронзентолер, и Чемчура чуть не растаял от удовольствия. – Нам бы только несколько сотенок раздобыть – и мы выпустили бы первую книгу. Вырученные сто тысяч сунем поглубже в карманы и примемся за остальные книги. Конечно, выпускать будем по одному сочинению. И так до тех пор, пока не издадим все тридцать штук. Вы, конечно, понимаете, как мы прогремим тогда! Я уж не говорю о деньгах, но подумайте о славе, которую воздадут Чемчуре, когда его книги заполонят весь мир! Можете смеяться надо мной, говорить, что я старый дурак, но я ему по-настоящему завидую. То есть я ему желаю всяческого добра, но и здорово завидую. Шутка сказать, какая слава! Какая честь!

   У Аркадия Швейцера закружилась голова, конечно не от чести и славы, которая предстоит Чемчуре, а от его будущих миллионов. И писатель сразу преобразился в его глазах. Он даже стал будто красивей, выше ростом. Аркадию казалось, что Чемчура очень похож на… на… Ну да это человек необыкновенный! Эти волосы, маленькие ручки! Верное слово, он сразу, с первой же минуты, показался ему не таким, как все… Аркадий Швейцер не мог сдержаться и, подойдя к писателю, пожал его маленькие пальчики и от души поздравил, пожелав дожить до той поры, когда будут изданы все его книги, в которых, как Аркадию кажется, должно быть нечто особенное… Одним словом, он не может этого выразить. И вдруг он хлопнул себя по лбу и, чуть подумав, воскликнул:

   – А знаете? У меня есть план! Замечательный план! Золотой план! Верное слово!

   Хозяин и сочинитель раскрыли рты и развесили уши. А Швейцер заявил:

   – Послушайте, дорогие, что я вам скажу. Только прошу, чтобы потом не было обид и никто не вздумал бы дуться. Все мы трое – одинаковые капиталисты, пожелаем такого же достояния всем антисемитам! Может, нам учредить общество на паях? Компанию?

   – Компанию? Какую компанию? Нищих? Ноль, Шмоль и компания? – спросили в один голос хозяин и писатель.

   Аркадий не смутился и стал разъяснять свою мысль:

   – Я говорю совершенно серьезно. Предлагаю каждому из нас дать клятву. Никто не знает, кому принадлежит завтрашний день – мне ли, с моими тринадцатью пасами в клубе, вам ли, с вашим паном Домбе-Дембо-Дембицким, или вот им, я подразумеваю писателя с его книжками. Так вот – раз и навсегда договоримся: кто первый будет возвеличен, должен помнить об остальных. Вы понимаете? Чтобы все приобретенное – поровну, и расходы – поровну. И чтобы все у нас было общее. Союз! Раз и навсегда – союз!

   Аркадий Швейцер воздел правую руку и голову склонил набок. А хозяин и сочинитель сидели мгновенье как очумелые, переглядывались и молчали.

   Предложение было весьма неожиданно, но тон был настолько серьезен, что Бронзентолер первый поднялся и, подойдя к новому квартиранту, сунул ему свою длинную сухую руку и произнес:

   – Союз!

   Глядя на него, вскочил с кровати и сочинитель и, протянув свои маленькие ручонки сожителям, тоненько взвизгнул:

   – Союз!

   Все трое дружески смотрели друг другу в глаза, пожимали крепко руки и еще несколько раз повторили полюбившееся им слово:

   – Союз!

   Внезапно сочинитель кинулся к сундучку под кроватью, выхватил оттуда лист бумаги, взял ручку и вывел на нем большими печатными буквами:

ПУПУ

   Затем, взопревший, весь красный от усилий, предложил:

   – Будьте добры, скрепите подписью сию бумагу. Это наш контракт!

   – Но что означают эти буквы? – спросили озадаченные соседи.

   – Эти буквы означают, – довольно ответил Чемчура, – правда, удача, плутовство, убожество. А смысл таков: если мы будем идти по пути правды, у нас будет удача, а станем плутовать – удел наш убогость. Ясно? А теперь ставьте подписи!

   Находчивость сочинителя так понравилась хозяину, что тот преподнес ему папироску, как подносят ребенку печеньице или конфетку.

   А Швейцер с размаху хлопнул писателя по плечу:

   – Браво! Где ученье, там и уменье! – говорил мой дедушка, сторож при бане, когда лекарь Менашка в пятницу начинал в его заведении брить человеку голову и, бросив на половине, бежал к другому.

   Так оно и осталось! Приятели порешили назвать свой союз ПУПУ и К.

   После этого началась церемония подписания контракта.

   Первым, понятно, поставил свою подпись хозяин Мойше Бронзентолер. Это была солидная роспись с двумя нажимами посередине и солидным росчерком в конце. После него должен был расписаться Аркадий Швейцер. Но этот заявил, что спокон веку привык расписываться последним, поэтому пускай сначала поставит свою подпись Чемчура. А когда сочинитель расписался, красиво, размашисто, с порядочным количеством завитушек и росчерком в конце, как полагается писателю, пришла очередь Аркадия. Он ухватил ручку двумя пальцами, как берут штопор, чтобы откупорить бутылку, и потихоньку нацарапал на бумаге несколько палочек и три кружочка. А все это завершил большой кляксой. Эта роспись могла означать что угодно, только не «Аркадий Швейцер».

   При подписании документа Аркадий здорово потел и, между прочим, сообщил друзьям: так как в детстве он много писал, у него испортилось зрение, и врачи наказали ему остерегаться ручки и пера пуще укола в зрачок. Но дал бы ему бог столько денег, сколько он мог бы даже натощак изобразить на бумаге вот этой рукой.

   И три сожителя, которые только что заключили между собой нерушимый союз, поздно ночью, почти на рассвете, пожелав друг другу спокойной ночи и сладких снов, разделись и улеглись в постель. И кто знает, были ли на свете люди, которые спали так крепко, так сладко, которые видели бы такие золотые сны, какие явились нашим трем приятелям в эту ночь, в этой прокуренной темной комнатушке, почти под самым чердаком.


   1903


Примичания

Примечания

1

   Владелец кафе в Киеве в дореволюционные годы.

2

   Жить и дать жить другому.

3

   Например (польск).

4

   Евреи очень благородная нация (польск.).