Дочь викинга

Юлия Крен

Аннотация

   936 год. Женский монастырь в Нормандии. Молодая настоятельница находит на пороге раненого воина. Перевязывая раны рыцаря, она с ужасом видит на его груди хорошо знакомый талисман, который напоминает о прошлом…

   Когда-то ее звали Гизела. По воле отца она должна была стать женой викинга Роллона. Мать девушки, напуганная будущим родством с язычником, придумывает хитроумный план: она решает обмануть Роллона и вместо Гизелы выдать за него служанку, похожую на ее дочь. Но неожиданно в эти планы вмешивается случай, и Гизела попадает в тюрьму, а затем бежит оттуда с дочерью викинга Руной.

   На каждом шагу девушек подстерегают опасности, враги преследуют их по пятам. А еще любовница Роллона хочет во что бы то ни стало убить соперницу…




Юлия Крён
Дочь викинга

Предисловие
Очарование тайны

   Для нас с вами эпоха викингов – это экзотика, будоражащая воображение. Более двух с половиной столетий – с конца восьмого до середины одиннадцатого века – те, кого называли викингами, норманнами или просто людьми Севера, держали в страхе значительную часть Европы. Искусные мореходы на кораблях, украшенных изображением драконов, совершали дерзкие набеги на земли, расположенные за тысячи миль от их родной Скандинавии. Теперь образы викингов романтизируют, представляют свободолюбивыми искателями приключений. Однако не будем забывать, что эти привлекающие храбростью и мужеством люди зачастую вели себя как разбойники: опустошали побережья, грабили города, оскверняли христианские монастыри. Со временем стали помышлять и о том, чтобы осесть, обосноваться на завоеванных землях. В 911 году предводитель викингов Роллон вынудил короля франков Карла Простоватого официальным договором закрепить за пришельцами право на территорию, которая с той поры так и называется – Нормандия. Именно там и в то время разворачиваются основные события романа Юлии Крён «Дочь викинга».

   Не ищите в нем описаний жестоких кровопролитных сражений, которые часто становятся ключевыми эпизодами в книгах и фильмах о презирающих смерть и беспощадных к врагам викингах. Здесь есть вооруженные столкновения, в которых, говоря кинематографическим языком, преобладают крупные планы, но это, так сказать, бои местного значения. Основное внимание автора сосредоточено на взаимоотношениях двух девушек: Руны – дочери викинга, против ее воли заброшенной из милой сердцу страны фьордов в Нормандию, и Гизелы – дочери короля франков, очутившейся в положении, никак не соответствующем статусу принцессы. Обстоятельства свели вместе и поставили на грань жизни и смерти этих девушек, с таким разным воспитанием, культурой, религией, говорящих на разных языках и тем не менее объединенных страстным желанием не просто выжить, но и противостоять коварным планам своих недоброжелателей.

   Исторический по фактуре роман, содержащий много достоверных сведений о седой старине, по жанру является приключенческим, а по сути – психологическим. Причем психологизм проявляется в образах не только главных героинь, но и второстепенных персонажей. Все они, несомненно, воспринимаются как люди десятого века со своими представлениями о добре и зле, но при этом мотивы их поступков хорошо понятны и нашему современнику.

   Юлия Крен известна русскоязычному читателю как автор исторического детектива «Убийства в монастыре, или Таинственные хроники», переведенного с немецкого в 2007 году и тут же попавшего в список бестселлеров. Ее новый роман еще более замысловат, каждая глава – это неожиданный поворот в развитии событий. Перед нами параллельно проходят две сюжетные линии, временной промежуток между которыми – почти четверть века. Проницательный читатель, конечно, не может не догадываться, что они как-то связаны, но как именно – становится понятно только ближе к финалу. А до этого над романом витает очарование тайны, что и делает его таким притягательным для людей, которые умеют продлить удовольствие и не поддаются соблазну поскорее перевернуть последнюю страницу.

   Юрий Хомайко

* * *

   Слушай, как воронов каркает стая, добычу орлы с клекотом делят, волки над мужем твоим завывают.

Старшая Эдда[1]

Пролог

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Настоятельница монастыря смотрела на раненого юношу. Она уже поверила в то, что он мертв. Из огромной раны в груди вытекло много крови, по краям образовалась черная корка. С кровью дух людской выходит из тела. Настоятельница уже хотела попросить кого-нибудь из монахинь открыть окно, чтобы обездоленная душа могла найти путь на небо, но тут грудь раненого едва заметно приподнялась. Его рот приоткрылся, и юноша, хрипя, натужно втянул в себя воздух. Не только настоятельница, но и двое монашек испуганно отпрянули. Одна из сестер перекрестилась.

   Их вопли отвлекли настоятельницу от молитвы в часовне. Там она вела разговор с Богом, прося Всевышнего даровать ей силы для управления монастырем. Иногда она благодарила Господа за хлопоты, отвлекавшие ее от мрачных мыслей, но временами ей трудно было принимать решения. Так произошло и сейчас, когда настоятельница узнала о случившемся: сестры сказали ей, что у ворот потерял сознание какой-то юноша. Паренек был ранен. Видимо, лишь ценой невероятных усилий ему удалось добраться до монастыря Святого Амброзия. Вначале никто не решался коснуться его, ведь это был мужчина., к тощ же еще и незнакомец. Но вскоре сестра Портария, привратница, сжалилась над ним и распорядилась, чтобы юношу отнесли в комнату для кровопусканий.

   Это было круглое помещение без окон, расположенное рядом с купальней и выходом в сад, еде росли целебные травы. В комнате для больных теплее, ведь там пол был не земляным, а каменным, но комната для кровопусканий ближе к воротам. Хотя идти было недалеко, монахиням нелегко было нести раненого. И дело было не только в его весе. Женщин мучили угрызения совести, ведь им казалось, что они совершают дурной поступок. Обычно в монастырь не заходили мужчины, не считая разве что монахов из соседнего монастыря, да и те появлялись здесь лишь для того, чтобы прочитать проповедь и принять исповедь. К тому же если речь шла об исповеди, другая монахиня должна была непременно следить за исповедующейся, чтобы та не оставалась наедине с мужчиной, пускай это и был человек Церкви, пришедший сюда принять покаяние. И только если болезнь поражала какую-то из сестер, она могла поговорить со священником или монахом с глазу на глаз, ибо тело ее было слишком слабо, чтобы подвигнуть на грех.

   Что ж, этот раненый тоже был слишком слаб, чтобы вводить в искушение здешних монахинь. К тому же он не сам пришел в монастырь. Его принесли.

   – Что же нам делать? – спросила одна из монахинь, Матильда.

   Ее била мелкая дрожь, голос звучал еле слышно. «Я тоже когда-то была такой, – подумала настоятельница. – Беспомощной, оторванной от жизни, слабой». Она расправила плечи, чтобы скрыть смятение.

   – Он жив. Возможно, жить ему осталось недолго, но сейчас он дышит, – сказала она. – Мы должны позаботиться о нем: остановить кровотечение и зашить рану. – Настоятельница отвернулась от больного. – Позовите сиделку, пускай она принимается за работу. И скажите сестре-келарю, чтобы она подогрела ежевичное вино с медом!

   Конечно же, раненый был слишком слаб, чтобы отпить хотя бы глоток, но сестра-привратница торопливо закивала головой и выскочила из комнаты.

   Настоятельница склонилась над юношей. Его веки были полуопущены, лоб нахмурен – может, из-за боли, истязавшей это несчастное создание, а может, из-за того, что обморок не подарил раненому спасительного забвения, а принес лишь кошмары.

   «Откуда же эта рана?» – думала настоятельница. Возможно, на юношу напал дикий зверь или – эта мысль страшила ее еще больше – человек. Сейчас, когда несчастный лежал перед ней, он являл собой жалкое зрелище, но был статным и высоким – одним из самых рослых людей, каких ей когда-либо доводилось видеть, хоть и не отличался крепкими мускулами, как те, кто зарабатывает на жизнь тяжелым трудом или же сражениями. Лицо юноши было пугающе бледным, тонкий нос заострился, пухлые губы побелели. Настоятельница осторожно откинула капюшон, скрывавший его голову. Присмотревшись к густым каштановым, волосам, она заметила кое-что необычное.

   – О Господи! – выдохнула Матильда, указывая на темя раненого, покрытое дорожной пылью… а выбритое налысо.

   – Он скорее всего монах! Или по крайней мере послушник! – воскликнула настоятельница, хоть ей и не пристало говорить с такой горячностью.

   Матильда кивнула. Она также не понижала, почему на голове у раненого тонзура, но при этом он не одет в монашескую рясу. На юноше была одежда крестьянина – штопаные, а теперь и залитые кровью льняные штаны, плотные чулки, тугие портянки, перевязанные на лодыжках веревкой. Накидку из куньего меха скрепляла тусклая брошь, растрескавшаяся сума на поясе была сделана из плохонькой кожи. Подошвы на ботинках прохудились. Прежде чем добраться до ворот монастыря Святого Амброзия, юноша шел много часов.

   Настоятельница вздохнула. Сейчас ей хотелось бы остаться в тишине часовни.

   – Как вы думаете, он спасался от… от… от… – Сестра Матильда замялась.

   Всю свою недолгую жизнь эта девушка провела в стенах монастыря – она попала сюда совсем еще крохой. Но хотя мирская жизнь была чужой для Матильды, даже до нее дошли слухи о людях из далеких языческих стран, людях, сеявших смерть в королевстве франков. Этих людей называли норманнами. Многие из них уже давно поселились на здешних землях, приняли христианство и стали крестьянами, но вот в соседней Бретани, по слухам, было множество разбойников, нападавших на монастыри и набивавших свои мрачные пещеры награбленными богатствами.

   – Мы не должны делать поспешных выводов, – с деланным равнодушием произнесла настоятельница.

   Но Матильду было не так просто успокоить.

   – Если он спасался от норманнов, то вскоре они нападут и на наш монастырь? – запричитала она.

   – Вот уже много лет между норманнами и франками царит мир, – осадила ее настоятельница. – Кому это знать, как не мне? Помни, дитя, что если ты даешь волю страху, то душа твоя открывается дьяволу, а ведь он только и ждет, когда твоя вера в Господа нашего пошатнется.

   Конечно, настоятельница не сказала девушке, что и сама сейчас испытывает страх, пусть и не перед норманнами. Она боялась сделать что-нибудь не так. Если сестра, сведущая в лечении, не придет немедленно, юноша истечет кровью. Настоятельница опустилась на колени на холодный пол. Стараясь не касаться кожи незнакомца, разгоряченной от быстрого бега, а может, уже похолодевшей в преддверии смерти, настоятельница осторожно раскрыла рубашку у него на груди. Там зияла глубокая кровоточащая рана.

   В комнате раздался крик, эхом отразившийся от стен. Настоятельнице подумалось, что это завопила Матильда, да и кто еще мог настолько потерять самообладание? Но уже через мгновение мать-настоятельница почувствовала, как болит ее горло, как саднит что-то глубоко в груди. Нет, это кричала не Матильда.

   Монашка перекрестилась. Ее испугал не столько вид раны, сколько странное поведение всегда такой спокойной матушки.

   Настоятельница не сводила глаз с амулета на груди у юноши. Всего мгновение назад этот амулет был закрыт льняной тканью, теперь же он поблескивал прямо рядом с раной.

   Матушка настоятельница сразу же узнала, его.

   Это был не просто амулет.

   Это был… ее амулет.

   Настоятельница судорожно сжала руки и закусила нижнюю губу, стараясь не кричать.

   Амулет волчицы.

   – Что с вами, матушка? – испуганно спросила Матильда.

   Пол качнулся под ногами настоятельницы, словно утоптанная земля превратилась в болото. Женщину пыталось утащить в свои глубины ее прошлое. Низкий потолок, всегда казавшийся таким уютным, таким привычным, уже не защищал от окружающего мира. Он словно повалился ей на голову, и эта тяжесть душила ее, душила, как и те образы, что предстали в тот миг перед ее внутренним взором.

   – Матушка? – повторила Матильда.

   Но настоятельница израсходовала всю свою силу на крик и теперь не смогла успокоиться и скрыть от монахини правду.

   – Я думаю… что знаю этого человека, – пробормотала она. – Я думаю, что знаю, кто он.

Глава I

Норвежские земли, территория современной Норвегии, весна 910 года

   Ледяные воды сомкнулись над Руной. У девушки перехватило дыхание. Она спрыгнула во фьорд с невысокой скалы, широко расставив руки, будто собиралась взлететь. И на мгновение ей почудилось, что она действительно летит. Руна почувствовала себя совершенно свободной. Поверхность воды не казалась сверху темной и угрожающей. Она раскинулась внизу, точно мягкая шкурка. Но холод больно обжег кожу девушки, ее словно ударили кулаком. Сердце замерло, тело сковала боль. Вода скрывала не только свет солнца, но и звуки. Да, тихим было царство бога моря, Ньерда, а его объятия – и нежными, и страстными. Руне показалось, что бог больше не отпустит ее, утянет в морские глубины, лишит тепла. Но с той же силой, с какой ее ударил холод, вернулась жизнь в ее тело. Девушка заработала ногами и руками и вскоре вынырнула на поверхность. Ее исполненный ликования крик отразился от окрестных скал, покрытых снегом.

   Внизу снег уже растаял. Узкая полоска луга отделяла серые камни от черных вод – темная, землистая полоска, отдаленные отголоски приближавшейся весны. Объятия зимы были такими же нежными, как и поцелуи Ньерда. И такими же смертоносными. И все же, несмотря на опасность, Руна любила холод. Ей нравилось плавать во фьорде, и как только воды скинули ледяные оковы и растаяли все льдинки, двигавшиеся на поверхности, точно живые создания, девушка забралась в воду. Ее бабушка, Азрун, весной всегда говорила, что еще холодно, что купаться слишком опасно, а потом шла за внучкой к берегу. Она гордилась своей Руной.

   Еще раз вскрикнув от восторга, девушка оглянулась.

   На берегу никого не было.

   Руна испугалась. Да, она любила этот фьорд, и не только за прохладу вод, но и за безлюдность, но сейчас ей стало немного не по себе. Почему бабушки нет на берегу? Разве Азрун только что не уговаривала ее не прыгать в воду?

   Девушка торопливо поплыла к берегу. Очутиться в водах фьорда было легко, а вот выбраться оттуда оказалось не так уж просто. Руна оскальзывалась на покрытых илом камнях, по колено проваливалась в поросшее травой болотце. Она цеплялась за кустики, но их ветки были ломкими, подгнившими, они не выдерживали ее веса. Руна вырывала их с корнями и вновь падала в воду. К тому моменту как девушка выбралась на берег, она оцарапала спину и колени.

   Одежда лежала там, где Руна ее оставила, и все же девушку не покидало ощущение, будто что-то изменилось. Фьорд, горы и селение были ее миром, миром, который она знала, и иногда Руне казалось, что этот мир – живой и она чувствует биение его сердца, слышит его дыхание. Сейчас это дыхание стало беспокойным. Земля словно дрогнула под ней.

   Девушка раскраснелась от холода, длинные черные волосы прилипли к плечам, жилистые ноги закоченели. Руна поспешно натянула свою одежду – мужскую одежду.

   Руна жила в селении вдвоем с Азрун. Остальные жители либо уплыли отсюда на кораблях викингов, собираясь торговать с другими народами или же грабить их, либо умерли от голода, обрушившегося на здешние земли после недавнего неурожая. Оставшись вдвоем с бабушкой, Руна перестала носить то, что предписывал ей обычай. Она предпочитала одежду, не мешавшую ей во время охоты или рыбной ловли: узкие штаны, шерстяную тунику, чулки с нашитыми на них кожаными подошвами, а сверху – сапоги из шкуры тюленя. Накидка доходила девушке до колен, на плече ее скрепляла брошь. Кожаный пояс был шириной в ладонь, на нем висел небольшой нож.

   Руна потеребила амулет на шее. Этот амулет она носила со смерти матери, а та никогда не снимала его. Следуя ее примеру, Руна даже во время купания оставляла амулет на шее.

   Обеспокоенная девушка направилась в селение. Они с Азрун жили в продолговатом здании, единственном из домов, который еще не обветшал. Совсем недавно этот дом был засыпан снегом, сегодня же между деревянных стен, обмазанных глиной, гулял ветер. В доме не было окон, только маленький, затянутый свиным пузырем проем в стене да крошечное отверстие в крыше. Оттуда клубами валил дым, но ветер тут же развеивал его.

   Руна замерла на месте. Даже такой сильный ветер не мог заглушить странные звуки, доносившиеся до нее: говор, топот и, наконец, громкий крик. Наверное, это кричала последняя оставшаяся в деревушке корова.

   Девушка ускорила шаг. Сейчас она уже видела перед собой все селение: загон для скота, слишком большой для одной-единственной коровы; амбар для зерна, который вот уже много лет не наполнялся; мастерские и сараи, где когда-то стояли лодки; уборные и баню.

   Все это было знакомо Руне, ведь всю свою жизнь, вот уже семнадцать лет, девушка провела здесь. И только глаза, глаза были чужими. Глаза на искусно вырезанной из дерева голове дракона, венчавшей нос корабля. Судно вытаскивали на сушу двенадцать мужчин, которым, как недавно Руне, с трудом удавалось устоять на затянутом илом дне. Верхушки трав касались воды, щекоча бога Ньерда и мешая чужакам выбраться на берег. Изрыгая невнятные ругательства, мужчины наконец сумели добраться до твердой почвы.

   Руна забилась в тень одного из домов. Из кормы судна торчал драконий хвост. Древесина, из которой он был вырезан, давно уже прогнила, ветер разъел искусно сделанные чешуйки, хвост кое-где покрыли водоросли. И удивительно неуместными казались щиты команды, висевшие на фальшборте, – роскошные, яркие, отполированные. Несмотря на то что борт корабля кое-где казался таким же трухлявым, как и хвост дракона, сосновая мачта гордо высилась посреди палубы. Парус трепетал на ветру.

   На вершине мачты развевался флаг. На нем тоже было изображено живое существо, но это был уже не вселяющий ужас в сердца людей дракон, а ворон, ворон Одина.

   Руна чуть не вскрикнула, но ей удалось сдержаться. Девушке часто приходилось охотиться – на куниц и выдр, на кайр и чибисов, а еще на журавлей, и потому она научилась контролировать себя. Жизнь в единении с дикой природой была нелегкой, и преподанные ею уроки не забывались. Руна знала: тот, кто не умеет двигаться бесшумно, спугнет зверя; тот, кто спугнет зверя, останется без пищи; тот, кто останется без пищи, умрет от голода.

   Девушка решила подобраться к чужакам поближе. Сейчас она уже могла разглядеть их лица. Двое мужчин привязывали корабль к деревьям, третий сидел на берегу, отдыхая, четвертый заносил на борт какие-то ящики. Еще двое вывели из хлева корову – ту самую корову, которую Руна так часто доила. Ту самую корову, для которой она летом нашла лужайку с сочной травой. Ту самую корову, которую она водила на эту лужайку по болотам. Ту самую корову, для которой девушка приберегала сено, тщательно подсчитывая его запасы, чтобы животное пережило зиму. В последние недели корова давала все меньше молока. Она исхудала, но выжила, и Руна гордилась этим. Раньше, когда у них было больше коров, их доили рабы, те самые рабы, которые добывали на болотах торф и удобряли поля. Но большинство рабов погибли от голода еще до того, как начали умирать свободные жители селения, а тех, кто не умер, бабушка отпустила. Отец был в ярости, но он ничего не мог изменить, ведь на тот момент был далеко отсюда, в Вике или Скирингссале, а может быть, и дальше. Он вел на юге торговлю, а когда вернулся, было уже поздно. Да и что он мог противопоставить слову Азрун?

   – Теперь тут остались только Руна и я, – объяснила бабушка. – Вдвоем нам было легче выжить. Я предпочла избавиться от общества трех рабов, каждый из которых только и ждет возможности зарезать нас во сне.

   Значит, сейчас он вновь вернулся домой – отец, которого исчезновение рабов тогда задело сильнее, чем смерть братьев и сестер. Но почему он приказал грузить ящики на корабль, ведь обычно он привозил товары? И почему он вернулся? Руна не ждала его раньше лета, когда нужно было убирать урожай.

   Двое мужчин вывели корову в центр двора. Один из них сжимал в одной руке палку, а в другой – огромный нож. Несчастное животное, казалось, предчувствовало свою смерть. Корова кричала. Во время дойки Руна всегда тихонько что-то приговаривала, Это успокаивало корову, я та стояла смирно, изредка поглядывая на девушку.

   «Нет! – хотелось крикнуть Руне. – Не убивайте ее!»

   Но она сдержалась, только сильнее закусила нижнюю губу. Наверное, отец приказал зарезать корову, и хотя бабушка в его отсутствие могла смело принимать решения, когда отец возвращался, она покорялась его приказам.

   Всякий раз, когда отец приплывал домой, Руна улыбалась ему, но втайне считала дни до его отъезда – весной после посева, осенью после сбора урожая. Она с благодарностью принимала его подарки, но они были ей не нужны. Зачем ей янтарь из Балтийского моря, если рядом нет никого, ради кого нужно наряжаться? Что ей делать со снастями из тюленьей шкуры, если у нее нет корабля? К чему клыки моржей и кости китов, из которых мужчинам, но не женщинам дозволено было вырезать себе дудки? Да, соболиные шкуры были мягкими и теплыми, мед сладким, а свечи, которые можно было вылепить из привезенного отцом воска, приятно пахли. Но из купленных или добытых разбоем кубков только мужчины пили купленное или добытое разбоем вино. Мужчины, а не женщины.

   Руна высматривала отца в толпе его товарищей, и хотя большинство из этих мужчин были ей знакомы, отца среди них не было. С некоторыми из юношей, ходивших под парусом с ее отцом, Руна выросла. Они вместе купались во фьорде, и мальчишки научили ее не только держаться на воде, но и многим другим полезным навыкам, например пользоваться ножом, жарить рыбу, свежевать кролика. И только одного им не удалось привить подруге по детским играм – тоски по дальним странам и вольным просторам, жажды приключений. Мальчишки не могли дождаться того дня, когда станут настоящими викингами – отправятся в далекое путешествие.

   А вот Руне нравилось на берегах родного фьорда.

   Корова издала последний крик. Тяжелое тело повалилось на землю. Оно вздрагивало, а в грязи растекалась лужа крови. Глаза, всегда с таким доверием смотревшие на Руну, остекленели.

   Один из мужчин рассмеялся. Он перерезал корове горло ножом, и кровь забрызгала его одежду, но мужчину это не расстроило, скорее позабавило. Его лицо было незнакомо Руне. Она не плавала с ним во фьорде, он не хвастал перед ней своими приключениями в далеких странах, странах богатых, пышных, плодородных. Наверное, отец привез его с юга. На юге, по словам отца, можно было найти не только толковых людей. За югом будущее, говаривал он. А здесь, на берегах фьорда, их ждут лишь голод и смерть. Здесь царствует долгая суровая зима, время, когда все заметает снегом. Отец не понимал, что тут есть еще много всего, кроме снега. Тут есть тишина. И прозрачные выси. И простор. Да, здесь очень хорошо, пока мужчины не приплывают на своих кораблях и не поднимают шум. Оба чужака переступили через убитую корову, грубо пнув ее.

   Руна вонзила ногти себе в руку, сглатывая слезы. Корова, конечно, не человек, но какое это имеет значение, особенно если ты живешь в глуши и у тебя нет других собеседников? И почему этот человек смеялся, как будто ему нравится резать коров?

   Он принялся торопливо свежевать еще не остывшую тушу – с неожиданной силой.

   Чужак был худощавым и узкоплечим. Он сильно сутулился. Волосы, ниспадавшие ему на спину, растрепались. Руна знала, что у ее отца на плече есть широкий шрам, но у этого незнакомца все лицо было изуродовано шрамами, словно кто-то пытался содрать с него кожу, подобно тому, как сейчас он сдирал шкуру с коровы. Наверное, он сумел постоять за себя. А еще, несмотря на свою внешность, он сумел добиться уважения других воинов, судя по тому, что одет он был лучше всех: на нем была сине-зеленая туника в крупную клетку, подшитая алым шелком и украшенная серебристой блестящей нитью. Ткань этой туники казалась очень крепкой, не то что дырявый лен, который носила Руна.

   Девушка больше не могла смотреть на мертвую корову. Она тихо прошла дальше и прильнула к затянутому свиным пузырем окошку.

   Руна дрожала – не только от холода, но и от страха. Она была испугана внезапным появлением этих мужчин. Они должны были приплыть гораздо позже. Они не должны были заносить ящики на корабль ее отца вместо того, чтобы выгружать привезенное добро. И уж конечно они не должны были резать ее корову.

   Разговоры мужчин теперь заглушал ветер, но тут, прижавшись к стене дома, Руна услышала голос бабушки:

   – Что ты задумал? Что ты задумал?!

   Азрун была спокойной и решительной женщиной. Она словно бросала вызов как своему веку, так и женской судьбе, никогда не жаловалась на холод, голод и усталость, никогда не плакала по мертвым, ибо слезами их уже не вернешь, и радела о жизни своих близких, ибо это было единственным, что казалось ей важным. Но сейчас в голосе женщины звучал ужас, и когда Руна услышала, о чем вдет разговор, она начала подозревать недоброе.

   В доме было темно. Клубы дыма, поднимавшегося над очагом, тянулись к потолку. Вокруг очага стояли низкие лавки. Ночью их застилали мехом, и тогда тут можно было спать. Неподалеку стояли жернова, на которых Азрун молола муку и горчичное семя. Руне показалось, что бабушка зажигает лампу, и действительно, вскоре дом озарился светом. Азрун поставила лампу на одну из лавок и подошла к Рунольфру. Отец Руны казался великаном по сравнению с низенькой худой старушкой, но он нерешительно опустил голову, не глядя ей в глаза. Рунольфр вообще больше никому не смотрел в глаза, после того как много лет назад умерла его жена, Эза. С тех пор как матери Руны не стало, Рунольфр все чаще отправлялся в долгие морские плаванья. Пока Эза была жива, Руна иногда сидела у отца на коленях, трепала его рыжую бороду, а он, посмеиваясь, делал дочурке костяные бусы или вырезал из дерева игрушки – кораблики, животных или фигурки богов. Но потом этот человек стал Руне чужим и она уже не узнавала его, когда он возвращался из плаванья.

   – Все кончено, – ровным голосом произнес Рунольфр. – Все давно уже кончено. Вы ведете здесь жалкую жизнь! Когда-то у нас был большой род и мой отец был таким же могущественным, как и любой ярл. Но ты и сама знаешь, чем все завершилось. Харальд,[2] придя сюда с юга, победил род ярлов, живших в Нидаросе. Харальду недостаточно было стать новым предводителем племени, он хотел быть королем, а не просто правителем. Большинство наших добрых мужей пали в той великой битве, а те, кто не погиб тогда, ведут ничтожную жизнь, подобную нашей. Здесь слишком мало пахотных земель, солнца и рабов. А главное, мало людей. Почему же вы живете здесь только вдвоем?

   Руна не видела бабушкиного лица, Азрун стояла к ней спиной. Седые волосы были спрятаны под чепцом, слишком широкое платье болталось на плечах.

   Азрун утверждала, что время иссушает людей и к старости худеет каждый. Но Руна знала, что Азрун отощала не от старости, а от голода. Девушка и сама чувствовала, каким худощавым сделалось ее тело за последние годы. Но бабушка никогда не говорила с ней о голоде. И они никогда не говорили о войне короля Харальда с ярлом Нидароса. Если Азрун что-то и рассказывала о Харальде, то речь шла не об одержимости нового короля властью, а о его любви к Гиде. Он просил руки возлюбленной, но та отвергла его, ибо красавице показалось, что ее поклонник недостаточно богат. И тогда Харальд, которого все звали Прекрасноволосым за его роскошные светлые локоны, ниспадавшие до пояса, заявил, что победит всех ярлов, ибо тогда никто не встанет между ним и Гидой и она выйдет за него замуж. А до тех пор он поклялся больше не ходить ни в баню, ни в купальню и не стричь волосы. Его блестящие локоны потускнели, превратились в космы, но завоевания Харальда принесли ему успех и Гида согласилась выйти за него замуж.

   Голоса в доме отвлекли Руну от этих мыслей. Бабушка, помолчав, продолжила разговор:

   – Мы живем здесь одни, потому что ты всех увез. Ты увез отсюда людей, потому что сам бежишь от своих воспоминаний. То, что Харальд убил многих благородных воинов здешних земель, не имеет к этому никакого отношения. Все дело в том, что ты потерял любимую. – В голосе Азрун больше не было страха, так испугавшего Руну. Должно быть, бабушка уже взяла себя в руки.

   Отец покачал головой. Он так и не посмотрел на Азрун.

   – Это не так, и ты сама это знаешь. Среди наших предков всегда были люди, которым не сиделось дома, были мужи, предпочитавшие отправляться в чужие земли, чтобы воевать там, вести торговлю и переживать удивительные приключения. Но всегда были и те, кто оставался дома. Возвращаясь из плаванья, я слышал, как в селении звучат голоса, стучит молот, скрипит колесо. Я встречал тут нашего ткача, нашего кузнеца, нашего кожевенника, нашего плотника. А теперь я больше никого не вижу. Где же все они? Разве они замерзли во время суровой зимы? Разве умерли от голода?

   – Да, большинство из них не умерли, а отправились на юг, – вынуждена была признать Азрун. – Но они нам не нужны! – Старушка гордо вскинула голову. – Все, что они делали, мы можем изготовить и сами. У Руны золотые руки! Совсем недавно она смастерила ткацкий станок и…

   – Руна девочка… женщина! А ты позволяешь ей разгуливать по селению в мужской одежде, да еще и заставляешь делать станок, на котором она будет эту одежду ткать! На севере Западно-Франкского королевства, на землях норманнов, которые теперь принадлежат нам, ей будет житься лучше. Она…

   – Ты нам не нужен, – перебила его Азрун, не желая слушать. – Ты не имеешь права принимать решение о том, как нам жить.

   Руна вздрогнула, когда отец заговорил о далеком королевстве франков, и кивнула, прислушиваясь к словам бабушки. Она не могла представить себе другую жизнь. Руне было хорошо с Азрун. Какое значение имеет голод, если они есть друг у друга, если можно вместе уснуть вечером и проснуться утром, если они никогда не мешают друг другу делать то, что считают нужным? Иногда Азрун хмурилась, если Руна хотела искупаться во фьорде, а было еще холодно, но бабушка не запрещала ей следовать своим желаниям. Бабушка вообще ничего ей не запрещала. Когда Руна собиралась на охоту, Азрун не беспокоилась из-за того, что это может быть опасно. Она гордилась внучкой, когда та приносила добычу. А когда снега и лед не сковывали дом своими цепями, бабушка и внучка прогуливались по берегу фьорда. Они шли в тишине, иногда отдаляясь от селения настолько, что уже не было видно домов. Впереди простиралась белая пена волн. Азрун собирала яйца и пух из гнезд гаг, а Руна ловила рыбу, чье мясо было нежным и сочным. Оно таяло на языке, и есть его можно было и сырым, и жареным.

   Руна не знала, есть ли в Мидгарде, мире людей, жизнь лучше. Наверное, ее жизнь была хороша, иначе они с бабушкой не чувствовали бы себя такими свободными. Как бы то ни было, это была ее жизнь, только ее.

   – Послушай, – продолжил отец. – Мне кажется, ты меня не понимаешь. Я не хочу увезти Руну на чужбину. Я хочу, чтобы она поселилась в стране, где нет голода и холода, где колышутся на полях пышные хлеба, где дома строят из камня, где взору открываются не заснеженные горы, а плодородные луга, поля и виноградники. В стране, где воды не черны, точно очи Хель,[3] а отливают бирюзой, поблескивая в лучах солнца.

   – Но это не страна наших предков! – возразила Азрун. – Неужели ты хочешь, чтобы мы с Руной жили среди людей, которые не ведают, кто мы такие и какого мы рода?

   Рунольфр, скрипнув зубами, впервые поднял голову, но на Азрун так и не посмотрел.

   – Наши предки с удовольствием поселились бы в Нормандии, если бы завоевали ее в свое время! Ты только представь, наш вождь станет могущественнее любого ярла в этой жалкой пустоши. Имя ему – Хрольф. Еще его называют Роллон.[4]

   Азрун горько рассмеялась. Руна еще никогда не слышала, чтобы бабушка так смеялась – отчаянно и гневно.

   – Он отказался от своего имени, чтобы франкам было легче его называть?

   – Не смейся! Роллон – отважный муж. Его отца, Регнвальда, ярла Мера, убил Харальд. Роллон воспротивился ему, нарушил границы охотничьих угодий короля. Харальд изгнал его из страны. Так Роллон лишился родины, но не утратил чести. Он покинул страну на корабле, украшенном резной змеей и драконом. С тех пор его нападения стали внезапными, словно укус змеи, и разрушительными, точно дыхание дракона. Я знаю этого человека много лет, я плавал с ним и во Фризиго, и в Шотландию, и в Ирландию. Он объединил множество племен из наших земель и завоевал северный край королевства франков.

   – О каких бы странах ты ни говорил, я не хочу видеть ни одну из них.

   – А вот Руна их увидит. Потому что я забираю ее с собой.

   Бабушка замахнулась на Рунольфра кулаком, и Руна не выдержала. Она бросилась к двери и ворвалась в дом, споткнувшись на пороге. Дерево заскрипело, когда девушка схватилась за одну из балок, чтобы удержать равновесие. С крыши посыпался торф.

   – Я останусь здесь! – выпалила она, даже не поздоровавшись с отцом. – Я останусь здесь с бабушкой! – Она сердито смотрела на Рунольфра. – Я никогда не поеду в чужую страну!

   Отец поморщился, словно его заставили отхлебнуть прокисшего эля.

   – Ты ведь даже не знаешь, о чем идет речь! – произнес он, будто сплевывая слово за словом. Он не глядел на дочь, так же как и на Азрун.

   «Откуда он знает, что я хожу в мужской одежде, если он даже не смотрит на меня?» – подумалось Руне.

   Но хотя отец и казался смущенным, голос его был твердым.

   – Этот Хрольф, вернее Роллон, как его теперь называют, настолько огромен, что ни одна лошадь не может нести его, и потому ему приходится ходить пешком, когда другие едут в седле. Он родился в Мере, на западе Норвегии. Роллон сын ярла, но исполнен желания стать более влиятельным человеком, чем простой ярл. И ему уже многого удалось добиться – сейчас все земли севернее Эпта находятся под его властью.

   Руна не знала, что такое Эпт, и уж тем более не понимала, почему в голосе отца звучит восхищение. Эта Нормандия, в которой, как он полагал, ждала Руну ее судьба, была всего лишь областью, частью большой страны. По крайней мере, так поняла девушка.

   Не отвечая на слова отца, она подошла к бабушке. Азрун уже опустила кулаки. Она крепко сжала руку внучки, и Руне показалось, что это свидетельство не силы, а напротив – слабости. Азрун цеплялась за нее, чтобы не дрогнуть. Тем не менее старушка старалась держаться прямо. Следуя ее примеру, Руна гордо вскинула подбородок.

   – Я останусь здесь! – повторила она.

   Рунольфр уставился на них. Он был возмущен.

   – Неужели вы не понимаете? Я стал богатым. – Он ткнул пальцем в кожаный кошель, висевший у него на ремне. – Много лет я воровал оружие и продавал его Роллону и его солдатам. А теперь ему нужны люди, обычные люди, которые могли бы заселить Нормандию, завести там хозяйство и возделать поля. – Рунольфр поднял правую руку, показывая женщинам золотой браслет на запястье.

   Бабушка отпустила ладонь Руны.

   – Ну и что? Золотом сыт не будешь.

   Брови Рунольфра сошлись на переносице.

   – Ты, глупая старуха! – в ярости завопил он, замахиваясь.

   «Бабушка!» – хотелось крикнуть Руне, но слова застряли у нее в горле. Девушка попыталась встать между отцом и бабкой, но не успела сделать и шагу, как Рунольфр уже очутился рядом с Азрун и его кулак обрушился на ее лицо.

   Азрун даже не попыталась уклониться от удара. Она позволила Руне почувствовать свой страх, когда вцепилась в руку внучки, но Рунольфру она не собиралась показывать, что напугана. Удар был сильным, а тело старушки – таким легким. Она не упала на месте, а отлетела к стене и ударилась головой о доски, а потом повалилась на пол. Чепец съехал набок, и седые, тонкие, как паутинка, волосы растрепались. Изо рта тонкой струйкой потекла кровь.

   – Бабушка! – завопила Руна.

   Но Азрун уже ничего не видела и не слышала. Ее руки и ноги были вывернуты под странным углом, точно не были частью этого хрупкого тельца. Рот был открыт, но дыхания слышно не было. Сердце в груди не билось, глаза не открывались…

   – Бабушка! – Руна обняла ее, прижала к себе и стала трясти.

   Но ничто уже не могло заставить старушку встать.

   – Я… я не хотел этого, – беспомощно пробормотал Рунольфр. От ярости в его голосе не осталось и следа.

   Встав, Руна повернулась к отцу.

   – Как ты мог… – ровным, бесцветным голосом произнесла она.

   Договорить девушке не дали. Дверь с треском распахнулась, и на пороге в слабом вечернем свете показались трое мужчин.

   – Корову я зарезал, – объявил покрытый шрамами человек, все еще ухмыляясь. – Больше мы не нашли ничего полезного. Удивительно, что кто-то смог пережить тут зиму.

   В этот момент он увидел тело Азрун у стены, но улыбка не сошла с его губ, и Руна не знала, кого в этот момент ненавидит больше – отца или этого странного незнакомца.

   – Я не поеду с вами! – закричала она. – Я останусь тут! Я останусь с бабушкой!

   Она вновь начала трясти безжизненное тело, целовать лицо и руки старушки, но все было тщетно.

   Руна не видела, как Рунольфр, тяжело ступая, подошел к ней и замер в нерешительности. Помедлив, он подхватил дочку за талию и поднял в воздух. Руна принялась отбиваться, болтая ногами.

   – Я не уеду! – рыдала она.

   Рунольфр забросил девушку на плечо. Она была сильной, но не настолько, чтобы состязаться с отцом. Слезы градом катились по ее лицу.

   – Отпусти меня! – кричала Руна, когда отец нес ее к двери.

   Девушка ударила его коленом, почувствовав при этом, сколько жира в его теле. Должно быть, в этой далекой Франции, север которой теперь принадлежал Роллону и его людям, и вправду было достаточно еды.

   Рунольфр, охнув, сжал ее ноги, чтобы девушка не брыкалась.

   – Отпусти меня!

   – Да замолчи ты! – не выдержав, рявкнул Рунольфр.

   Опять потеряв самообладание, он замахнулся, собираясь ударить дочь.

   Руна, как и Азрун, не стала уворачиваться от удара. «Пускай он и меня убьет», – подумала она.

   А потом ее мир, мир черных вод фьорда, мир белых гор и пропахшего дымом домика погрузился во тьму.


   Руна проснулась от тихого плеска, словно камешек упал в воду. Ей показалось, что кто-то зовет ее, не громко и настойчиво, а тихо и как-то немного устало. Девушка прислушалась. Плеск сменился плачем, плачем ребенка, слишком слабого, чтобы выжить в этом жестоком мире. Или плачем старика, проливавшего свои последние слезы.

   Но кто же звал ее?

   Бабушка! Наверняка это бабушка! Руна подняла голову… и охнула от боли. Голова раскалывалась. Девушке показалось, что какая-то хищная птица вонзила когти ей в затылок и несет по воздуху в свое гнездо, чтобы скормить своим птенцам. Только через мгновение Руна поняла, что не летит, а лежит в узкой душной комнатенке. А плач, который она слышала, был вовсе и не плачем и не зовом ее бабушки. Это скрипел старый деревянный корабль, бороздивший волны, и звучно шлепали о воду весла в руках гребцов. Да, Руна была на корабле. На корабле своего отца?

   Скрипели деревянные доски, противившиеся беспокойному морю. Руна осторожно коснулась мерно колыхавшегося пола, и кончики пальцев укололись о щепки.

   Затем она поднесла руку к затылку и нащупала крупную шишку, немного сочащуюся сукровицей. Невзирая на боль, сейчас напоминавшую скорее внезапные удары молнии, нежели мерный нажим острых когтей, Руна смогла сесть, не заваливаясь набок, глубоко вздохнуть, вытянуть руки и ноги. В сущности, она была цела – ни переломов, ни растяжений.

   – Папа? Бабушка?

   Ее голос звучал хрипло, словно Руна слишком долго плавала в холодном фьорде или съела целую сосульку, одну из тех, что свисали зимой с крыши домика. Вот только девушке не было холодно, напротив, ее бросало в жар.

   – Ты проснулась, – прошептал кто-то совсем рядом с ней.

   Но это был не отец и не бабушка…

   Руна повернула голову, и острая боль тут же ясно дала ей понять, что так делать не стоит. В щели между досками лился слабый свет. Потолок нависал у Руны над головой, и ей трудно было поверить в то, что в этой крохотной комнатке, нисколько не напоминавшей знакомый, привычный домик, можно было стоять выпрямившись.

   Совершенно не думая о том, кто с ней заговорил. Руна на четвереньках подползла к одной из крупных щелей в стене и выглянула наружу. Она не увидела ни палубы, ни весел, только море, вдалеке сливавшееся с небом, море, гладкое, черное, лишь кое-где взрезанное белой пеной волн.

   Качка поутихла. Руна проползла немного дальше и заглянула в другую щель. И отсюда она увидела то же самое. Не было ни блеска фьорда, ни тусклой зелени лугов, ни домов, ни людей. Не было суши.

   – Бабушка…

   Отец увез ее с родины, а бабушка теперь мертва.

   У Руны сильно кружилась голова, ее тошнило, и все же не было боли сильнее, чем осознание случившегося.

   – Я должна заботиться о тебе.

   Руна даже не заметила, как упала, не выдержав груза воспоминаний о том, что она потеряла.

   Над ней склонилась какая-то женщина, нет, не женщина, девочка, на пару лет младше Руны, худенькая, с красными, точно спелые яблочки, щеками и двумя косами цвета овса. Брошь из черепашьего панциря, скреплявшая мягкую серую накидку на плечах девочки, поблескивала в полумраке комнаты.

   – Я… – пробормотала она. – Мне сказали, что я должна передать тебе вот это.

   Девочка так благоговейно протянула Руне руки, как будто приносила жертву богам, чтобы те были милостивы к ней.

   – Это дал мне твой отец.

   Руна зажмурилась. Боль переместилась с затылка на грудь, вновь приняв облик хищной птицы, терзающей ее тело острым клювом. А когда боль приутихнет, там останется отметина, отметина, которой никогда не превратиться в шрам. «Мой отец силой увез меня с родной земли. Моя бабушка мертва».

   Руна посмотрела на руки девочки. В одной та сжимала два гребня, вырезанных из рогов оленя и украшенных округлой вязью. Гребешки были вложены друг в друга, напоминая двух переплетающихся змей. В другой руке девочка держала накидку из козьей кожи и странного плетения шнур, тоже напоминавший змею. Судя по всему, он был предназначен для того, чтобы подпоясываться.

   Козья кожа была мягкой и нежной, но Руна даже не прикоснулась к подарку. Она лихорадочно вцепилась в свою накидку, грубую, испещренную заплатами н окропленную кровью Азрун.

   – Не нужно мне этого! – выдавила она.

   Девочка вздрогнула, и Руна тут же пожалела о том, что так грубо с ней заговорила. Она не хотела обижать эту малышку, не хотела причинять ей боль. Сейчас Руне нужно было избавиться от собственной боли, отмахнуться от этой голодной, жадной птицы, клевавшей ее душу.

   – Мой отец – убийца, – в отчаянии выдохнула она, уже без былого гнева.

   Руна закрыла глаза. Ей ничего не хотелось видеть – ни озадаченного личика девчушки, ни тоскливых водных просторов. Где-то там, вдалеке, небо сходилось с землей, но Руне не было до этого дела.

   Когда Руна пришла в себя, рядом с ней сидела уже не незнакомая девочка, а отец. Его лицо казалось серым, в глазах читалось смущение. Может быть, сейчас он вспоминал свою усопшую супругу, а может, готовился выслушать упреки дочери.

   Но Руна молчала. Она не могла ни смотреть ему в лицо, ни говорить о том, что произошло. Пересказала ли ему девчушка ее слова? Руне хотелось, чтобы отец все отрицал, тогда в ее душе могла бы зародиться надежда на то, что бабушка все-таки жива.

   Но это было не так.

   – Мы будем плыть много дней. Нужно, чтобы ты хорошо питалась, – прошептал отец.

   Только сейчас Руна увидела деревянную миску у него в руках. Ее вырвало еще до того, как она почувствовала запах еды – овсяной каши и хлеба, испеченного из ячменя и отрубей, да еще и сдобренного пеплом. Видя отвращение на лице дочери, Рунольфр поднял вторую миску – там было вяленое мясо, пара кусков сала и кусочек засоленного угря. Руну затошнило так сильно, что у нее заслезились глаза.

   – Скоро мы ненадолго остановимся в Вике. – Рунольфр опустил миски, так и не накормив Руну.

   Девушка с облегчением вздохнула. Вик был портом, а раз корабль остановится там на какое-то время, это означает, что она вновь сможет сойти на берег. Но в сущности радоваться было нечему. Да, она сможет ступить на сушу, но это будет не ее родина, и к тому же она там не останется. Отец хотел плыть дальше на восток, в богатые, плодородные земли Нормандии, где раньше жили только франки, а теперь и северяне, такие же, как она. Руна ненавидела эту страну.

   – Пока что мы будем идти вдоль побережья, а на ночь станем причаливать к берегу. Там, где мы сможем поставить шатры, ты будешь спать на берегу. Если же берег не подойдет для привала, ты останешься в каюте.

   Руна все еще молчала. Чтобы не смотреть на отца, она обвела взглядом комнату. То, что каюта маленькая и душная, Руна знала и раньше. Теперь же она заметила, что стены тут кое-где увешаны шкурами, а пол покрыт коврами. В одном углу стояли какие-то ящики и бочки, в другом – обитые медью кадки. Рунольфр воспринял ее взгляд как вопрос.

   – Это единственное крытое место на корабле. Тут ты защищена от ветра и дождя. – Отец похлопал по потолку каюты, словно пытаясь продемонстрировать, как хорошо доски помогают укрываться от непогоды. – Потолок сделан из срубов, – зачем-то добавил он.

   – Та девочка… – начала Руна и тут же пожалела о своих словах. Она хотела наказать отца молчанием.

   – Ее зовут Ингунн. Она принесет тебе все, что потребуется.

   Ингунн была рабыней? Или женой одного из его людей? А может, даже его собственной женой? Но, в сущности, это не имело значения. Важно было лишь то, кем была сама Руна. Пленницей. Девушку бросило в жар, затем ее тело покрылось холодным потом, и она прижалась лицом к одной из щелей, набирая свежий воздух в легкие.

   Сейчас небо было уже не серым, как раньше, а красно-зеленым. Красно-зеленым? Нет, тут же мысленно поправила себя Руна. Это не небо красно-зеленое, а паруса корабля, трепещущие на ветру. Весла мерно опускались в воду. Какое-то время Руна сидела неподвижно, прислушиваясь к плеску весел, собственному дыханию и виноватому сопению отца.

   Потом за порогом раздались чьи-то шаги. Это явно была не та девчушка, Ингунн, – шаги были тяжелыми. Отец оглянулся. Руна увидела, как в комнату, пригнувшись, вошел какой-то мужчина. Через мгновение она узнала в нем того самого человека, который зарезал корову. Предсмертный вопль животного до сих пор звенел у Руны в ушах – гораздо настойчивей, чем последний вскрик бабушки. В сумраке комнаты шрамы незнакомца казались не такими страшными, как прежде, пестрая одежда сменилась серой, но вот улыбка была столь же пугающей. Глаза чужака серебристо поблескивали. Конечно, его глаза не были серебряного цвета, наверное, они просто отражали то, на что падал взгляд этого мужчины. «Когда он посмотрит на меня, его глаза станут черными». Черными, как ее волосы. Черными, как печаль в ее душе. Черными, как ее тоска по родине.

   – У тебя красивая дочь. – Взгляд мужчины ползал по ней, точно насекомое.

   – Заткнись, Тир! – осадил его Рунольфр. – Не смей заглядываться на нее!

   Руна была благодарна отцу – но в то же время в ее душе еще не улеглась ненависть к нему. Что бы он ни сделал, это не вернет бабушку. Она с вызовом уставилась на Тира, показывая, что ей не нужна защита отца, что она может выдержать любую непристойность – только не его близость.

   Но Тир уже покорился приказу. Он склонил голову и вышел из комнаты. Рунольфр последовал за ним, не сказав ни слова.

   Оставшись одна, Руна набросилась на еду. В ней вдруг вспыхнул голод, и тошнота прошла. Хлеб сильно отдавал пеплом, мясо походило на сапог, а слезы, которые девушка проливала за едой, были солеными.

   Вечером дубовый киль корабля уткнулся в песчаный берег бухточки. Там путешественники и провели ночь. На следующий день корабль бросил якорь неподалеку от Вика.

   Вначале Руна была еще слаба после пережитого потрясения, ее душа полнилась страхом и яростью, но едва почувствовав твердую почву под ногами, девушка загорелась желанием сбежать.

   Руна успела отбежать на пять шагов, когда отец схватил ее за волосы и приволок обратно в лагерь.

   – Если и дальше будешь делать глупости, на ночь останешься на корабле! – рявкнул он.

   Вечером, когда все собрались у костра, Руна из упрямства отказалась есть. И только после бессонной ночи голод одолел ярость. Руна попросила у Ингунн еды, и девочка принесла ей солонины, намазанной маслом, и коровий рог, наполненный элем. Вытирая руки о тунику, Руна вдруг нащупала у себя на поясе нож. Она крепко сжала его рукоять, поднимаясь на борт корабля. Может быть, ей убить себя? Или на кого-то напасть?

   В конце концов она обрезала ножом свои волосы. Девушке не хотелось никому причинять вред, но она поклялась себе, что отец больше не схватит ее за длинные локоны.

   Когда Ингунн увидела ее стриженой – короткие пряди топорщились во все стороны, как иголки у ежа, – девочка завопила от ужаса. А Тир рассмеялся, когда двумя днями позже Руна поднялась на палубу. Она надеялась, что корабль вскоре вновь пристанет к берегу и тогда у нее появится возможность сбежать, но они плыли днем и ночью, оставив берег позади. Теперь они окончательно покинули родину Руны. Девушка с трудом сдерживала слезы, думая о том, что уже не может распоряжаться своей судьбой. Но хотя бы ее горе принадлежало ей целиком. Она никому его не показывала.

   Не оглядываясь на родную землю, Руна смотрела на парус. К своему изумлению, она заметила, что рядом с кораблем отца плывут еще два судна. Наверное, в Вике они присоединились к Рунольфру. Руна присмотрелась к кораблям внимательнее, но увидела лишь резные драконьи головы на корме. На палубах не было ни женщин, ни детей, которых мужья и отцы заставили отправиться навстречу новой жизни. А может, семьи последовали бы за своими кормильцами добровольно…

   – Что ты тут делаешь? – гаркнул отец.

   Теперь на Руну смотрел не только смеющийся Тир.

   – А ну вернись в трюм!

   Девушка, пождав губы, направилась в комнатку под палубой.

   Там она уселась рядом с Ингунн. Девочка сшивала какие-то полотна. Руне не хотелось знать, что это такое, и уж конечно не хотелось браться за шитье, но Ингунн явно нужно было поговорить – а может быть, ей приказали потчевать Руну не только обедами, но и словами…

   – Парус корабля настолько огромен, что его нельзя соткать на станке, – объяснила Ингунн. – Нужно сшить вместе много кусков ткани.

   Руна ничего не ответила.

   – Может, ты тоже хочешь заняться шитьем, чтобы отогнать скуку?

   Дома обычно шила бабушка.

   – Я умею ловить рыбу и охотиться, больше ничего, – сказала Руна.

   На самом деле это было не так. Дома она ухаживала за коровой, поддерживала порядок в доме, чинила крыши, подметала пол, разводила огонь в очаге. Она делала все, все, о чем просила ее Азрун.

   Оставшись одна, Руна набросилась на еду. В ней вдруг вспыхнул голод, и тошнота прошла. Хлеб сильно отдавал пеплом, мясо походило на сапог, а слезы, которые девушка проливала за едой, были солеными.

   Вечером дубовый киль корабля уткнулся в песчаный берег бухточки. Там путешественники и провели ночь. На следующий день корабль бросил якорь неподалеку от Вика.

   Вначале Руна была еще слаба после пережитого потрясения, ее душа полнилась страхом и яростью, но едва почувствовав твердую почву под ногами, девушка загорелась желанием сбежать.

   Руна успела отбежать на пять шагов, когда отец схватил ее за волосы и приволок обратно в лагерь.

   – Если и дальше будешь делать глупости, на ночь останешься на корабле! – рявкнул он.

   Вечером, когда все собрались у костра, Руна из упрямства отказалась есть. И только после бессонной ночи голод одолел ярость. Руна попросила у Ингунн еды, и девочка принесла ей солонины, намазанной маслом, и коровий рог, наполненный элем. Вытирая руки о тунику, Руна вдруг нащупала у себя на поясе нож. Она крепко сжала его рукоять, поднимаясь на борт корабля. Может быть, ей убить себя? Или на кого-то напасть?

   В конце концов она обрезала ножом свои волосы. Девушке не хотелось никому причинять вред, но она поклялась себе, что отец больше не схватит ее за длинные локоны.

   Когда Ингунн увидела ее стриженой – короткие пряди топорщились во все стороны, как иголки у ежа, – девочка завопила от ужаса. А Тир рассмеялся, когда двумя днями позже Руна поднялась на палубу. Она надеялась, что корабль вскоре вновь пристанет к берегу и тогда у нее появится возможность сбежать, но они плыли днем и ночью, оставив берег позади. Теперь они окончательно покинули родину Руны. Девушка с трудом сдерживала слезы, думая о том, что уже не может распоряжаться своей судьбой. Но хотя бы ее горе принадлежало ей целиком. Она никому его не показывала.

   Не оглядываясь на родную землю, Руна смотрела на парус. К своему изумлению, она заметила, что рядом с кораблем отца плывут еще два судна. Наверное, в Вике они присоединились к Рунольфру. Руна присмотрелась к кораблям внимательнее, но увидела лишь резные драконьи головы на корме. На палубах не было ни женщин, ни детей, которых мужья и отцы заставили отправиться навстречу новой жизни. А может, семьи последовали бы за своими кормильцами добровольно…

   – Что ты тут делаешь? – гаркнул отец.

   Теперь на Руну смотрел не только смеющийся Тир.

   – А ну вернись в трюм!

   Девушка, пождав губы, направилась в комнатку под палубой.

   Там она уселась рядом с Ингунн. Девочка сшивала какие-то полотна. Руне не хотелось знать, что это такое, и уж конечно не хотелось браться за шитье, но Ингунн явно нужно было поговорить – а может быть, ей приказали потчевать Руну не только обедами, но и словами.

   – Парус корабля настолько огромен, что его нельзя соткать на станке, – объяснила Ингунн. – Нужно сшить вместе много кусков ткани.

   Руна ничего не ответила.

   – Может, ты тоже хочешь заняться шитьем, чтобы отогнать скуку?

   Дома обычно шила бабушка.

   – Я умею ловить рыбу и охотиться, больше ничего, – сказала Руна.

   На самом деле это было не так. Дома она ухаживала за коровой, поддерживала порядок в доме, чинила крыши, подметала пол, разводила огонь в очаге. Она делала все, все, о чем просила ее Азрун.

   Руна, переплетя пальцы, опустила руки на колени. Ингунн замолчала.

   День шел за днем. Корабль по дороге зашел еще в один порт, Аггерсборг, расположенный в Дании, но после этого к берегу уже не приставал. Вокруг было только море.

   Матросы ориентировались по звездам, по полету птиц, по памяти. Суши видно не было.

   Вскоре Руну одолевали не только горе и тоска по родине, но и скука. В какой-то момент девушке все-таки захотелось помочь Ингунн с шитьем, но она устояла перед искушением. Взяв нож, она принялась вырезать по дереву. Ингунн недоверчиво наблюдала за ней.

   Вскоре деревянные балки трюма украсил замысловатый орнамент.

   Время от времени Руна выглядывала в щели в палубе. Иногда, когда на море поднимались волны, с потолка стекали холодные капли. Балки скрипели, пол шатался, и Руна боролась с тошнотой. Потом шторм сменялся штилем и корабль продвигался вперед только благодаря гребцам.

   День ото дня люди на корабле становились все мрачнее. Хотя их кожаная одежда была пропитана маслом, она не защищала от влаги – от дождя и морских брызг. Даже Руне, сидевшей под палубой, в дождливые дни казалось, что она никогда не сможет полностью высохнуть и смыть с кожи всю соль. На корабле нельзя было развести костер, поэтому из пищи оставалось только вяленое мясо, да и то со временем становилось все противнее. К тому же запасы подходили к концу. Вода так застоялась, что вскоре Руна уже не могла ее пить, и ей приходилось утолять жажду элем. Эль, который варила бабушка, Руне нравился, а от того напитка, который можно было пить на корабле, у нее болела голова. Но может, все дело в том, что путешествие оказалось очень уж скучным.

   Днем Руне было жарко под палящим солнцем, ночью же ее трясло от холода. Мужчины спали по двое под одной накидкой, так хоть немного можно было согреться. Ингунн пригласила Руну забраться к ней под одеяло, и в первую ночь девушка отказалась. На следующий день она согласилась – не столько из-за холода, сколько из жалости к стучащей зубами девчушке. Ингунн была не виновата в том, что так сложилась ее судьба, к тому же приятно было обнять кого-то ночью, услышать чье-то дыхание, почувствовать, что ты не одна в этом мире.

   Рядом с Ингунн Руна провалилась в глубокий сон без кошмаров – кошмаров, мучивших ее все эти ночи. В этих снах бабушка медленно поднималась на ноги, изо рта у нее текла кровь. Азрун вопила, и ее вопль был похож на крик коровы перед смертью.

   Отец старался держаться от Руны подальше, особенно с того дня, как девушка обрезала волосы. Она думала, что он будет молчать до тех пор, пока они не доберутся до Нормандии, но однажды вечером Рунольфр вошел в трюм. Он махнул рукой, приказывая Ингунн выйти. Руне хотелось удержать ее, ведь она уже знала, что Ингунн панически боится мужчин, и больше всех – Тира. Но прежде чем она успела что-то сказать, Ингунн выполнила приказ Рунольфра.

   Отец тяжело опустился рядом с Руной. За время плаванья она не только не разговаривала с ним, но и не смотрела на него. Но тут, в трюме, деваться было некуда, и она невольно окинула Рунольфра взглядом. У него немного отросла борода, да и волосы на затылке стали длиннее. Они пропитались солью и топорщились, как и ее черные кудри. Кожаная накидка липла к рукам, губы потрескались, лицо обветрилось, покраснело. Синеватые прожилки на носу свидетельствовали о том, что в последние дни отец много пил – да и сейчас он был нетрезв.

   – Вот! – воскликнул Рунольфр, швыряя под ноги дочери бурдюк с вином.

   Вино забулькало – бурдюк покачивался, повинуясь движению волн. Красные капли, выступившие на нем, напоминали кровь.

   – Выпей, девочка моя! Это пойдет тебе на пользу! – Рунольфр поднял руки, словно пытаясь показать Руне, что силком вольет в нее вино, если она откажется.

   Только тогда Руна заговорила с ним.

   – Ты хочешь ударить меня? – холодно спросила она. – Так, как ударил бабушку? Может, ты и меня хочешь убить?

   Рунольфр опустил руки и закрыл глаза, словно силы покинули его. Казалось, что рядом с ней сидит не живой человек из плоти и крови, а обмякший бурдюк с вином.

   – Ты же моя Руна, дочь Эзы. Разве я мог бы причинить тебе вред? – в его голосе звучало отчаяние.

   Руна сумела подавить в себе сочувствие к нему, но в этот момент в ее сознании вспыхнуло воспоминание.

   Она совсем маленькая, сидит на коленях отца, треплет его бороду, густую, мягкую. Она слышит его голос, радостный, сильный голос. И пение мамы. Да, потом с ней возилась бабушка, но в первые годы жизни это делала Эза. Мама рассказывала Руне истории о богах и героях. Это было так давно…

   – Я мечтаю о том, чтобы у тебя была хорошая жизнь, – пробормотал Рунольфр.

   – Тогда отвези меня обратно. – Руна хотела, чтобы в ее голосе слышалась решимость, но ее слова прозвучали скорее как мольба.

   – Уже слишком поздно, Руна. Да и пойми наконец, там, на севере королевства франков, ждет нас наше будущее.

   – Это не мое будущее! – выпалила она.

   Руна хотела сказать что-то еще, но поняла, что упрямством она ничего не добьется. Поняла она и то, что и злость ее, и горечь испарились. Девушка придвинулась к отцу и опустила узенькую ладонь на его ручищу.

   – Пожалуйста, отец. – Руна заглянула ему в глаза. – Если тебе не все равно, что со мной будет, верни меня на родину!

   Рунольфр беспомощно уставился на дочь. Он поник, безвольно опустив плечи, Руна же чувствовала, как напряглась каждая жилка в ее теле.

   – Прошу тебя, папа, – повторила она. – Верни меня домой.

   Он посмотрел на нее остекленевшим взглядом. Его лицо и прежде было красноватым, теперь же на коже проступили багровые пятна. Рыгнув, Рунольфр повалился набок. Руна подумала, что он захрапит, но вместо этого отец принялся что-то бормотать.

   – Слишком поздно. Мы выпустили ворона, и он принес нам зеленую веточку в клюве. Впереди уже виден берег. Берег твоей новой родины. – Он ткнул пальцем. Но Руна не стала смотреть туда.

   «Это не моя родина», – хотела сказать она, но тут рука отца задрожала, сжалась в кулак.

   Рунольфр охнул от неожиданной боли, затем закричал, заревел, как олень, зовущий самку.

   Вскочив, Руна ударилась головой о низкий потолок.

   – Папа!

   Его лицо еще больше побагровело, налилось кровью, и казалось, что кожа вот-вот лопнет. Глаза чуть не вылезли из орбит.

   – Отец, что с тобой?

   Рунольфр замолотил кулаком по груди, словно там притаился дикий зверь, которого ему непременно нужно было убить, чтобы выжить самому. Но зверь не давался, он кружил в груди, и каждое его движение отзывалось болью. Рунольфр отчаянно ловил губами воздух. Из багрового его лицо сделалось синим.

   – Руна…

   Он хотел сказать что-то еще, но его слова заглушил хрип. На губах выступила белая пена. Тело Рунольфра сотрясали судороги.

   И вдруг все кончилось. Руки отца бессильно упали. Он не шевелился. Жизнь покинула его тучное тело.

   Руна, склонившись над отцом, не услышала, как в комнату вошел Тир. Ступая беззвучно и мягко, точно дикая кошка, он прокрался в трюм и присел рядом с девушкой. Только тогда она заметила его. Сейчас глаза Тира были уже не серыми, а желтыми.

   – Так быстро? – прошептал он, наклоняясь к Рунольфру. На его лице не было и тени ужаса, только любопытство.

   Руна, не понимая, что происходит, смотрела на Тира. Какое-то время она молча сидела рядом с ним, и тут ее осенило. Тир не удивлен, что ее отец мертв. Он ожидал смерти Рунольфра.

   Но вслух девушка ничего не сказала.

   Видя, что Руна не суетится и не паникует, Тир тоже не торопился. Он медленно протянул руку за пустым бурдюком и вдохнул запах вина, словно принюхиваясь к аромату весенних цветов.

   – Я не знал, хватит ли этого, – произнес он. – Конечно, лучше больше, чем меньше, ведь мертвее мертвого не будешь. Но вот если бы не хватило… Да, тогда у меня были бы неприятности. – Он рассмеялся.

   – Что… Что…

   Эта комната еще никогда не казалась Руне такой маленькой и узкой, как в это мгновение. Ей привиделось, что стены сжимаются, а потолок опускается и ее вот-вот раздавит. Но она была еще жива. А отец – мертв.

   – Ты отравил его, – выдавила девушка.

   Тир, доброжелательно улыбаясь, пожал плечами.

   – Я… я… я чуть было не отхлебнула этого вина!

   Она тут же пожалела о сказанном. Только что она не могла выдавить из себя ни звука, слова застревали у нее в горле, а теперь они рвались наружу, показывая, сколько наивности и невинности в ее душе.

   – Да, именно в этом и состоял мой план, – пробормотал Тир.

   Руна осторожно опустила ладонь на рукоять ножа, висевшего у нее на поясе.

   – Не стоит, – с нажимом произнес Тир, не успела она дотронуться до оружия.

   Девушка замерла. Хотя этот человек пока что не пытался напасть на нее, Руна знала, насколько он силен. И как быстро двигается. Знала она и то, что Тир убил ее отца и собирался убить ее. Теперь, когда Руна не выпила отравленного вина, ему придется найти другой способ избавиться от нее.

   Под пестрой одеждой Тира девушка не видела оружия – ни кинжала, ни меча. Неужели его единственным оружием были руки, узкие, тонкие руки, так непохожие на лапищи Рунольфра?

   – Знаешь, – задумчиво протянул Тир, – я ничего не имел против Рунольфра. Мне просто не нравилось то, как он смотрел на мир. Он ведь считал, что мы разбогатеем в землях франков, став земледельцами. Но такие мужи, как я и он, созданы для меча, а не для плуга. Я не хочу пахать поле. Я собираю урожай, отнимая его у тех, кто его вырастил. Раньше, когда твой отец был еще молод и тверд духом, ему тоже этого хотелось.

   Руна, опешив, уставилась на него:

   – Ты отравил его потому, что был не согласен с его планами?

   И вновь Тир пожал плечами, всем своим видом показывая, что у него не было другого выхода.

   – Рунольфр думал, что должно наступить время мира. – Он с сожалением покачал головой. – Я же полагаю, что война никогда не закончится. Мне нравился твой отец, но мы с ним были противниками. А я пережил слишком много сражений и знаю, что от слов пользы не будет. Только меч может решить исход дела, только меч покажет, кто прав, а кто ошибался.

   – Но ты же не сражался с ним! – крикнула Руна. – Это был нечестный бой! Ты не поднял меч на моего отца, ты отравил его! Нет ничего подлее убийства, когда твой враг уже повержен!

   Тир равнодушно отпустил бурдюк, и тот повалился на пол. Затем он снял с пояса какой-то мешочек. Из мешочка Тир высыпал себе на ладонь странного вида черные крошки, похожие на семена какого-то растения.

   – Что ты делаешь?! – воскликнула Руна, видя, что он слизнул крошки с ладони.

   – Рано радуешься, – хмыкнул Тир. – От этого я не умру. Это грибы… Если съесть их столько, сколько нужно, мир станет ярче. Знаешь, мне кажется, в этом скрыт глубокий смысл. Перед смертью мир всегда кажется ярче, понимаешь? Да, наша жизнь – это серая пустошь, и каждое мгновение похоже на предыдущее. Сумрачны, бесцветны, скучны все наши дела, в скуке гнем мы спину. Но вот ты стоишь перед врагом и знаешь, что уже через миг либо он, либо ты умрете, и тогда воспоминания о твоей жизни обретают цвет; они светятся, озаряются яркой вспышкой. Последний кусок хлеба, который ты ел, – о, этот сочный, сладостный вкус! Поросшая цветами поляна, дивное пение птиц… Всего этого ты не замечал раньше, ты был слеп и глух. Перед смертью ты благодарен судьбе за каждый раз, когда ты чувствовал, как пропитывается теплом твое тело в бане, за каждый раз, когда ты плавал в море, пил хмельное вино у костра, спал с женщиной. Да, я был жив, думаешь ты и вскидываешь меч. Тогда кровь приливает к твоему лицу и мир уже не сер, он затянут алой пеленой. Смерть дарит тебе краски мира, если ты не бежишь от нее, а смело предстаешь перед ней. Смерть подходит к тебе в облике другого воина, она манит тебя, зовет на прекраснейший из пиров, на громкий, пьянящий, чудный пир, пир в Валгалле. Руна слышала слова Тира, но единственное, что она поняла: этот мужчина безумен, а душа его отравлена.

   – Человек чести не убьет своего врага с помощью яда, – выдавила она. – В мире нет ничего важнее славы. Только слава после тебя и останется.

   – Может, и так, – не стал спорить Тир. – Но иногда нужно чем-то жертвовать ради достижения своих целей. Ты же знаешь предание об Одине, отце богов наших, искавшем правду и пожертвовавшем своим оком, чтобы отпить глоток из источника Мимира.[5] Как Один отдал свое око, так и я принес в жертву свою честь, чтобы не быть ведомым, но вести самому. Знаешь, Руна, тебе я могу довериться. – Он склонился к ее лицу. – Будь у меня выбор, я отказался бы от чести, но не от глаза. Однажды я чуть не потерял свой глаз. Это было в битве во Фризии. Хочешь знать, как это случилось? Хочешь знать, откуда на моей коже столько шрамов?

   Тир отпустил мешочек и осторожно коснулся кончиками пальцев своего лба и щек. Его кожа была бледной, как луна, а глаза в этот миг вновь изменили цвет, став черными как ночь. Что бы он ни говорил о смерти и о цветах мира, огонь, горевший в его душе, давал лишь черный дым, а не красновато-желтые язычки пламени, в этом Руна была уверена.

   – Итак, хочешь знать, откуда у меня шрамы? – повторил Тир.

   – Я хочу знать, что ты сделаешь со мной, – прошептала девушка.

   Тир доброжелательно, даже с некоторым сочувствием посмотрел на нее, все еще поглаживая свои щеки. Руне показалось, что она чувствует эти прикосновения.

   И вдруг он завопил, отчаянно, с ненавистью.

   – Ты проклятая баба! – кричал он.

   Руна отпрянула.

   Тиру пришлось прикусить губу, чтобы не разразиться истерическим смехом.

   – Проклятая баба! Ты убила Рунольфра! Отравила собственного отца! На такую подлость способна только женщина! Идите все сюда! Смотрите! Руна отравила своего отца, она убила его из мести за то, что он увез ее с родины.

   Руна в ужасе слушала. Поток слов изливался, казалось, прямо на нее. И только когда Тир умолк, она начала действовать – молниеносно, не раздумывая. Только что Руна сидела на полу рядом с отцом, теперь же она наклонилась вперед так, что казалось, будто она обнимает бездыханное тело, – но на самом деле девушка вовсе не собиралась обнимать труп. Она сделала это для того, чтобы застать Тира врасплох, – и изо всех сил пнула его в живот. Воспользовавшись его растерянностью, Руна вскочила и бросилась вперед, к двери. Тир попытался схватить ее за ногу – но тщетно. За руку… Удалось! Руна чувствовала его силу, столь неожиданную в таком хрупком тельце. Впрочем, она и раньше знала, что Тир необычайно силен.

   Он повалил девушку на пол, прижал ее голову к доскам. Над ней склонилось бледное лицо. Сейчас Руна отчетливо видела все его шрамы. Когда она стала отбиваться, Тир ударил ее в челюсть. Девушка изогнулась от боли, закричала. Но через мгновение боль прошла, она больше ничего не чувствовала, совсем ничего. Руна сделала вид, что потеряла сознание, а сама тем временем нащупала рукоять ножа. Лезвие вонзилось в ее ладонь, но и этой боли она не ощутила. Сжав рукоять, девушка отчаянно замахала ножом. Она не знала, попала в Тира или нет, но он отпустил ее. Перекатившись на живот, Руна вскочила на ноги. Теперь Тир уже не пытался ее поймать – в этом не было необходимости.

   Когда она выбежала на палубу, ее окружили.

   – Она убила Рунольфра! – крикнул Тир у нее за спиной. – Она отравила собственного отца. Мерзкая баба!

   Краем глаза Руна заметила Ингунн. Девочка закрыла ладонями лицо и выглядывала из-за растопыренных пальцев. Ее глаза распахнулись от ужаса.

   «Она верит ему, – поняла Руна. – Мы столько ночей спали под одним одеялом, а она верит в то, что я убила своего отца…»

   Но потом ей стало уже не до Ингунн. Один из мужчин вышел из круга и направился к ней, медленно, неторопливо, осознавая свое превосходство. Руна действовала, не раздумывая и полностью доверяя своим инстинктам, которые никогда ее не подводили. Ухватившись за навес над входом в трюм, она подпрыгнула и забралась наверх еще до того, как Тир вышел на палубу. Девушка сделала три шага – казалось, мир шатается у нее под ногами. А потом Руна прыгнула – в никуда. Нет, не в никуда, а в море, холодное, глубокое, черное. На мгновение в ее голове вспыхнула мысль о береге, который отец якобы видел утром. Сумеет ли она доплыть туда? Когда волны сошлись у нее над головой, думать было больше не о чем. Холод вгрызался в тело, словно голодный зверь. Руна беспомощно поддалась его мощи, погружаясь в царство Ньерда.

   Но не зря она так часто плавала в колодных водах фьорда – бог моря знал ее, он понимал, что Руна ему не враг. Его руки ласкали ее тело, но не тянули на дно. Руна отчаянно забила ногами. Наверное, ей помогал не только Ньерд, но и Ран, богиня, вылавливавшая из воды утопленников своей сетью. Отплевываясь, Руна выплыла на поверхность и набрала в легкие воздух. Она оглянулась, пытаясь понять, где же корабли: если не быть осторожной, твердое дерево проломит ей череп. Но это было не самое страшное.

   – Вон она!


   Руна слышала голос Тира. Он звучал приглушенно – в уши ей попала вода. Намного громче был свист – рядом с ее головой пролетела стрела.

   Набрав воздуха, девушка снова нырнула в холодную воду и выплыла на поверхность только тогда, когда уже не могла задерживать дыхание.

   Едва Руна увидела свет, как еще одна стрела просвистела мимо, затем еще, словно пошел дождь из древков и железа. Сердце Руны бешено стучало.

   – Вон она! – вновь крикнул Тир.

   Ей не уйти от него. Либо ее сразит стрела, либо она утонет. Может, будет лучше, если она последует за бабушкой в Нифльхейм[6] – за бабушкой и отцом. Да, Руна желала ему зла, но не смерти, и сейчас, вместо того чтобы проклинать отца, она мысленно молила его о помощи. И когда на нее опять посыпались стрелы, когда девушка опять погрузилась в темное царство бога Ньерда, она вдруг услышала голос Рунольфра, громкий и отчетливый: «Ты должна выжить. Кто же расскажет предания наших предков, если не ты? Кто поднимет за нас кружку вина? Кто выбьет в камне наши имена, которые напомнят потомкам о наших деяниях?»

   А может, это был и не его голос, а голос Азрун.

   Руна посмотрела наверх и увидела темные очертания корабля – и рулевое весло. Подплыв к нему, Руна ухватилась за деревянную перекладину, чувствуя, как крошатся ракушки у нее под пальцами, как скользят ладони по водорослям. Но она не сдавалась. В какой-то момент ей удалось ухватиться за весло и вынырнуть из-под воды так близко к кораблю, что теперь ее уже не было видно с палубы. Стрелы все еще летели в воду – далеко от нее. Руна услышала, как разочарованно закричали матросы.

   – Наверное, вы ее подстрелили, – заявил Тир.

   Он казался совершенно трезвым, в его голосе не было и следа былой насмешливости.

   Руна устало закрыла глаза.

   Когда стало тихо, девушка оглянулась.

   Она видела другие корабли, но не берег. Отпустив рулевое весло, она тихонько отплыла подальше от корабля и повернулась в воде. С одной стороны белое небо сливалось с черным морем, с другой между ними протянулась серая полоска. Возможно, это были облака. Но вдруг это скалы?

   Нужно было рискнуть. Другого выбора у нее не оставалось.

   Руна нырнула и проплыла немного. Никто ее не заметил. Море было спокойным, но вскоре поднялся ветерок и поверхность воды наморщили волны. Брызги летели в лицо, руки и ноги болели. Какое-то время Руна плыла вслепую, а когда открыла глаза, серая полоса стала шире.

   «Слишком далеко… – подумала девушка. – Слишком далеко». Но она продолжала плыть, ничего другого ей не оставалось. Волны поднимались все выше, но через какое-то время улеглись. Небо из голубого стало оранжево-красным, а потом почернело. Из-за обрывков облаков, серых, как паутина, выкатилась луна.

   Звезды освещали Руне путь, но в полумраке она больше не видела скал. Девушка плыла наугад. Боль в руках и ногах утихла, тело занемело. Руна даже не была уверена в том, что продолжает плыть, но, наверное, это было так, ведь она держала голову над водой.

   Лунный свет играл на водной глади, красивый, но холодный. Он доказывал, что Тир солгал: близость смерти не делала мир более красочным, напротив, он становился черно-белым, и только немного серебра примешивалось к основным цветам.

   Но может быть, Руна просто была еще недостаточно близка к смерти? Она еще плыла, еще дышала, еще жила.

   Потом ее ноги коснулись дна.

   Она ступила на берег.

   Первым, что почувствовала Руна, придя в себя, был вкус песка. Горло болело. Наверное, так чувствовал себя ее отец, выпив яд Тира. Какое-то время Руна просто лежала, уставшая, выбившаяся из сил, но затем она оперлась ладонями на песок и попыталась подняться. Боль пронзила все ее тело. Руна дрожала, но с ее губ не сорвалось ни звука. Только вкус песка и боль в руках свидетельствовали о том, что она еще жива. Вокруг клубился туман – почему-то это успокаивало. Если бы впереди действительно простирались плодородные земли, о которых говорил Рунольфр, Руна увидела бы в этом злую насмешку судьбы. Но серые скалы, затянутые бесцветным туманом, были ей знакомы. Да, это не ее родина, эти земли никогда не станут ей родными, но на этом клочке песка среди острых скал Руна поклялась, что не умрет – ни от стрел Тира, ни от ледяных волн. Тяжело дыша, девушка поднялась. Ее колени дрожали.

   Руне удалось пройти пару шагов и опуститься на небольшой круглый валун. Устало усевшись на камень, она огляделась. Если она хотела выжить – не дожить до того дня, когда вернется на родину, а просто выжить, чтобы увидеть завтрашний день, – ей нужны были сухая одежда и еда.

   Но что, если она уже не жива? Что, если она умерла? Может быть, это не север Западно-Франкского королевства, не Нормандия, а Нифльхейм, царство мертвых в пустошах ледяного севера? Нет, это невозможно. В Нифльхейме царит вечная ночь, а тут небо уже начало светлеть.

   «Я жива!» – подумала Руна.

   Она испытала триумф от победы над Тиром. И желание согреться.

   Девушка поднялась. Ее горло болело уже не так сильно.

   Руна оглянулась, пытаясь разглядеть тропинку за скалами. Они были слишком высокими, чтобы можно было вскарабкаться наверх, но полоска песка за одной из скал становилась шире. Она тянулась вдоль моря. Вдалеке виднелись зеленые поля. Или все это ей померещилось?

   Но уж точно ей не почудился звук, услышанный через мгновение. К мерному плеску волн и крикам чаек добавился перестук копыт. Вздрогнув, Руна спряталась между скал. Волны касались ее ног. Страх смерти придал девушке сил. Невольно ее пальцы потянулись к амулету матери, переданному ей бабушкой. Вот уже много дней Руна не прикасалась к нему. Удивительно, но она не потеряла его в море. Девушка закрыла глаза. Она не помнила лица матери, и перед ее мысленным взором предстало лицо Азрун: доброе, родное, заботливое, упрямое, решительное.

   Руна глубоко вздохнула и выглянула из-за скал – нужно было понять, сколько всадников скачет сюда и кто они. Может быть, ей придется бежать от них, прятаться или даже вступить с ними в бой. Главное – не сдаваться.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Над влажной землей поднимался туман, и настоятельнице казалось, что ее затягивает в болото. Подол ее платья, черного, как и у всех монахинь – сестры носили такие одеяния как знак воздержания, – испачкался в грязи. Настоятельница ходила туда-сюда по двору монастыря, надеясь, что никто не видит ее, не замечает ее неуверенности. Она радовалась тому, что юноша пережил эти три дня, ставших для него самыми тяжелыми, и теперь пошел на поправку. Но она с ужасом ждала того мгновения, когда он откроет глаза.

   И сегодня это свершилось.

   Да, он пришел в себя, сказала ей сиделка – равнодушная, но неизменно педантичная во всем, что бы она ни делала. Поскольку худшее было уже позади, юношу перенесли из комнаты для кровопусканий в домик у ворот, где обычно размещали гостей. До сих пор раненый не произнес ни слова. Последние несколько дней сиделка, зашив рану тонкой конопляной нитью, прикладывала к швам листья купыря, сбивала жар полынью, поила больного теплым ежевичным вином и горячим говяжьим бульоном. Теперь, когда юноша пришел в себя, ему стали давать твердую пищу: хлеб, сыр, отваренные бобы со свиным жиром. Очевидно, больному было уже лучше, но он пока что не разговаривал.

   Вздохнув, настоятельница направилась к воротам.

   Сейчас за раненым присматривала сестра Матильда – сиделка нужна была в другом месте. Настоятельница строжайше запретила девушке сеять в монастыре панику, распуская слухи о том, что юноша спасался бегством от норманнов. Матильда послушалась, но это не развеяло ее страхов. После нескольких бессонных ночей девушка выглядела усталой.

   – Что-то тут не так! – воскликнула Матильда, когда настоятельница вошла в комнату больного. – С тех пор как он… он появился здесь, вороны кружат над землей, а кошки почти не ловят мышей. Это знаки предстоящей беды!

   – Это не знаки, а суеверия, – оборвала ее настоятельница.

   – А сестра Бернарда говорит, что вчера вечером видела в небе комету. – Матильду не так-то просто было сбить с толку. – Комета – предвестник войны.

   – После того как комета появилась в небе в прошлый раз, настала засуха, но никакой войны не было, – покачала головой матушка.

   – Но…

   – Довольно! – строго сказала настоятельница. – На этот раз я не стану обращать внимания на твои слова, но если такое повторится, тебе придется понести за это наказание.

   Обычно мать настоятельница была не особо строга со своими монахинями. Она не карала их сурово за грехи, как мелкие, так и большие. Да, совершив грех, нужно было искупить его – молиться целыми днями, поститься, проходить испытание холодом, отказываться от сна, стоять на коленях на холодном полу, выполнять грязную работу, к примеру чистить уборную. Но настоятельница не требовала этого от сестер, если те сами не хотели принять то или иное наказание. Ей было достаточно того, чтобы монахини не ссорились, справедливо делили пищу между собой и тщательно выполняли повседневные обязанности. Брат Людовик, отец настоятель соседнего монастыря, не всегда соглашался с настоятельницей монастыря Святого Амброзия, но он приезжал только раз в году, перед Великим постом. Да и его ворчание никогда не перерастало в серьезные упреки. В конце концов, брат Людовик знал, кто она такая, а потому смотрел на происходящее сквозь пальцы. Кроме того, сестры жили по заветам святого Бенедикта, а не святого Колумбы, а потому не стремились насилием изгнать все человеческое из душ монахинь, чтобы там осталась одна святость.

   Матильда смущенно опустила глаза и отошла в сторону.

   Впервые настоятельница увидела раненого в сознании. Юноша неподвижно сидел на лежанке. Его волосы падали на лоб. На нем была чистая туника, и настоятельнице подумалось, что это, наверное, укороченное одеяние какой-нибудь из монахинь. Амулет, вид которого несколько дней назад привел ее в такое замешательство, покоился на грубой ткани. Когда настоятельница подошла ближе, юноша резким жестом схватился за него.

   Настоятельница, вздрогнув, опустилась рядом, с раненым на лежанку. Она подумала, что следует отослать Матильду прочь, но не была уверена в том, что вынесет разговор с юношей с глазу на глаз.

   Больной поднял голову и убрал волосы со лба.

   – Матушка… – почтительно прошептал он.

   У него был хриплый голос, но слова звучали вполне отчетливо. Юноша говорил не на северном наречии, как ожидала настоятельница, даже невзирая на его тонзуру, а на чистой lingua romana.[7] Сейчас на этом языке говорили многие на землях франков, землях, именовавшихся Западно-Франкским королевством. Юноша смотрел на нее, но настоятельница так и не осмелилась заглянуть ему в глаза. Почему он решил заговорить именно с ней? Может быть, он подозревает, кто она такая? Но тогда, возможно, на его лице отразились бы другие чувства, гнев или печаль, радость или любопытство, не так ли? Однако юноша оставался совершенно равнодушным.

   – Я благодарю вас за гостеприимство. Господь наш вознаградит вас за вашу доброту.

   Настоятельница закрыла глаза, стараясь скрыть подступившие слезы.

   Он был крещен. Слава Богу, он был крещен. И все же он носил этот языческий амулет…

   Настоятельница прикусила губу, но затем заставила себя заговорить.

   – Тебя зовут Арвид, не так ли? – ее голос был таким же хриплым, как и у него.

   Юноша, потупившись, кивнул.

   Женщина не сводила глаз с амулета.

   – Ты носишь символ волчицы, – сказала она. – Это амулет Руны.

   Он помолчал немного.

   – Она рассказывала мне о вас, – прошептал Арвид. – Она сказала… если мне понадобится помощь, тут я буду в безопасности.

   Настоятельница сглотнула.

   – Почему тебе нужна помощь? Как… как получилось, что тебя ранили?

   На лбу Арвида выступили капельки пота. Он молчал, и настоятельница решила не давить на него.

   – Кое-кто хочет убить меня, – прошептал юноша, когда она встала. – Наверное, вы об этом знаете. Это он. – Паренек кивнул. – Да, я уверен, он хочет убить меня.

Глава 1

Лан, лето 911 года

   Крик, отчаянный, пронзительный, прервал песню, заставив Гизелу замолчать. Обычно ничто не могло помешать ее пению. Комната в королевском пфальце, где она жила, находилась вдалеке от шумного двора, и лишь священник да пара служанок заходили сюда.

   Священнику ее пение не нравилось. Да, у Гизелы был ангельский, прекрасный голос, который мог подарить людям предвестие божественного сияния, ожидавшего смертных по ту сторону бытия. Такой голос был благословением Господним, лучиком надежды в земной юдоли. И все же единственным местом, где следовало предаваться пению, была церковь. А единственной целью, с которой это следовало делать, было поклонение Господу. Нельзя петь, когда тебе вздумается, просто чтобы порадовать мать и кормилицу. Нельзя петь только потому, что у тебя это хорошо получается. Это грех. Такое поведение выдает высокомерие, так же, как роскошные одеяния и сверкающие драгоценности. Вот что говорил ей священник.

   Впрочем, ни роскошные одеяния, ни сверкающие драгоценности Гизелу не интересовали. Да, она была дочерью короля и имела возможность одеваться в лучшие наряды, однако вполне могла отказаться от этого. Но отказаться от пения… Она даже подумать об этом не могла. К тому же, хотя священник и корил девушку за такое поведение, ее кормилица, Бегга, всегда ее поощряла.

   Крик повторился.

   Бегга в ужасе смотрела на свою подопечную. У Гизелы пересохло в горле.

   – Я этого не допущу! – в голосе Фредегарды слышалось отчаяние. – Не допущу!

   Гизела и Бегга испуганно переглянулись. Мама Гизелы еще никогда не теряла самообладания. Да, иногда ее взор затуманивался, но Фредегарда с честью принимала свою судьбу, пусть та и не благоволила к ней. Она не позволяла миру видеть ее боль, отравлявшую каждый час ее жизни. Мать никогда не говорила об этом, но Гизела знала, что ее гложет. Хотя комната девушки и находилась вдалеке от двора, а толстые каменные стены не пропускали ни звука, до нее дошли кое-какие слухи. О том, что Фредегарда – лишь фаворитка короля, а не его супруга. И что Гизела была бы незаконнорожденной, если бы король не признал ее своей дочерью. Впрочем, законнорожденная она или нет, ее младшие сестры были детьми королевы и потому ездили с отцом из пфальца в пфальц, а Гизела жила с матерью в Лане, никогда не покидая своего дома. И все же этот замок не казался ей темницей. И не было ничего страшного в том, чтобы постоянно находиться в четырех стенах. Что бы там ни говорил священник, петь она могла и тут, и в часовне.

   – Что же нам делать? – спросила девушка у Бегги.

   Кормилица не знала. Каждое утро она одевала Гизелу, а каждый вечер – раздевала и укладывала в постель. Она расчесывала ее пшенично-русые волосы и восторженно слушала ее пение. По ночам Бегга спала с Гизелой в одной кровати, зимой заботилась о том, чтобы ее молочной дочери было тепло, а летом – не жарко. Больше от нее ничего не требовалось.

   Итак, Гизеле пришлось принять решение самой. Дрожа, девушка повязала вуаль. Обычно она выходила из комнаты, только получив разрешение и в сопровождении матери. Бегга застыла в нерешительности, но затем побежала за своей подопечной.

   – Вы не можете! – вновь раздалось в коридоре.

   С кем же ссорится Фредегарда? С отцом? Но разве можно кричать на короля? Да, отец Гизелы был королем Галлии, и его, следуя традиции, нарекли во время крещения Карлом[8] в честь его деда, Карла Лысого, и прапрадеда, Карла Великого.

   Коридор вел в покои матери Гизелы, но там было пусто. Девушка прошла по комнате и открыла дубовую дверь в обеденный зал. Это помещение было больше и красивее жилых комнат, стены здесь были покрыты росписью и украшены рысьими и бычьими шкурами. Иногда Гизела ужинала тут – не только с матерью, но и с отцом. В такие вечера она была настолько взволнована оттого, что сидит рядом с королем, что не могла проглотить и крошки. Вот и теперь у девушки сжалось горло от волнения. Звук ее шагов эхом отражался от стен. Единственное окно – арочное, застекленное, что было тут в диковинку, – было открыто настежь. Несмотря на теплый летний ветерок, залетавший в распахнутое окно, в камине горел огонь.

   И правда, в зале за столом сидели отец и мать. Одеяние отца, как и отделка зала, было благородным: роскошная туника, белые перчатки, золоченые сапоги. А вот борода его в этот день казалась тусклой.

   Об этом тоже шептались в комнате Гизелы – мол, ее отца гложет страх потерять свою корону. Могущественные враги с самого детства пытались лишить Карла трона. Один из них, король Эд,[9] когда-то отобрал у Карла престол, но после его смерти отец Гизелы смог стать королем. Ему повезло, ибо у Эда не было сыновей. Итак, речь шла не о доверии знати Западно-Франкского королевства, а о счастливой случайности. Теперь же у Карла было много недоброжелателей, которые только и ждали его промаха.

   С отцом и матерью Гизелы в зале находились еще двое. Когда девушка увидела их, ей стало еще страшнее. Гагон, родственник законной королевы, был родом из Лотарингии. Фредегарда ненавидела его, ибо этот выскочка вел себя с большой важностью и во время приемов всегда сидел справа от короля, нанося этим оскорбление знати, а Карл мирился с его неуместным поведением вместо того, чтобы осадить нахала. Фредегарда часто спрашивала, почему Карл выбрал себе в ближайшие советники этого тщеславного, напыщенного и бессердечного человека, но никто не знал ответа на этот вопрос.

   Второй мужчина, стоявший в зале, был Гизеле незнаком. Вначале ей показалось, что это Эрнуст, казначей короля, которого она еще не видела, но многое о нем слышала. Но уже через мгновение девушка увидела, что этот высокий худощавый мужчина одет в наряд епископа: круглая шапочка, алая накидка, отороченная горностаевым мехом, тяжелый крест на груди, отливающий алым.

   Гизела замерла на пороге, и епископ двинулся ей навстречу. Девушка не знала, как ей следует поприветствовать его. Поклониться? Поцеловать руку? Так она приветствовала отца, а Карл трепал ее по волосам, шепча: «Гизела, доченька…»

   Но сегодня отец молчал, а епископ не протянул ей руку для поцелуя.

   – Так значит, ты Гизела, старшая дочь короля, – сказал он.

   Мать подбежала к ней и притянула к себе. Ее шаги были беззвучными, но голос прозвучал твердо.

   – Посмотрите на нее! Посмотрите, какая она беззащитная. – Она обратила взгляд к епископу, затем посмотрела на короля. В ее глазах читались гнев и отчаяние. – Посмотрите на нее, а потом скажите ей об этом! Скажите, что вы намерены с ней сотворить! Скажите ей, если сможете!

   Король еще больше ссутулился. Он не смотрел на дочь. И так и не сказал ей, о чем идет речь. Он просто отвернулся.

   Гизела видела, как по щеке матери скатилась слеза. Девушка не понимала, что происходит. Что могло случиться такого ужасного, что заставило ее мать плакать?

   Наконец король заговорил – но его слова мало что объяснили.

   – Мы должны принести эту жертву, – тихо сказал он. – Все мы знаем, сколько врагов угрожает нашей стране. Мы должны заключить мир с захватчиками, которые пришли с севера.

   – Но не такой же ценой! – простонала мать Гизелы.

   Плечи Карла задрожали. Гагон же, напротив, приободрился.

   – Драгоценная Фредегарда… – с улыбкой начал он.

   Мать вздрогнула, как от удара. То, что к ней обращались по имени, а не «ваше величество», как ей хотелось бы, и так было достаточно унизительно, но услышать это из уст выскочки, родственника настоящей королевы… Вынести такое оскорбление было непросто.

   – Драгоценная Фредегарда, – спокойно повторил Гагон. – Я знаю, это разбивает тебе сердце. Я знаю: тебя пугает то, что мы хотим доверить Гизелу какому-то чудовищу. – Он, словно защищаясь, поднял руки. – Но Роллон вовсе не чудовище. Вот уже несколько месяцев он слушает проповеди священника, говорящего на наречии северян. Этот священник – отец Мартин – по поручению епископа Шартра вселяет веру в сердца норманнов. Говорят, он уже воспитал Роллона в христианском духе. Так что же нам мешает надеяться на то, что он станет добрым христианином, подобно Хундею?[10] Тот ведь тоже был язычником, но принял истинную веру. Мои слова может подтвердить епископ Руана. – Он мотнул головой в сторону церковника.

   Значит, этот епископ – Витто Руанский. Хоть Гизела и провела всю жизнь в Лане, название этого города было ей знакомо. О Руане здесь говорили часто – с сочувствием и ужасом. Ни один город на севере страны не подвергался нападениям норманнов так часто, как Руан. Северяне уже захватили окрестные земли, и большинство франков бежали.

   – Да, – ответил епископ. – Я могу это подтвердить. И не только то, что брат мой Мартин проповедует Роллону, но и то, что все священники Руана, включая меня, находятся под защитой Роллона. А он держит свое слово. Нападения, от которых мы страдали, стали редкостью. Кроме того, Роллон приказал вернуть украденные реликвии. Только подумайте, дорогая Фредегарда! – Ну вот, теперь и он назвал ее по имени. – Защита Роллона нужна не только Руану, но и многим другим городам, церквям и монастырям, цветущим землям нашей родины, попавшим под власть норманнов. Мон-Сен-Мишель, Сент-Уэн, Жюмьеж, Вандрий, даже Сен-Дени – мы не можем их больше защитить. И мы не сможем освободить эти земли от норманнов. Но если Роллон примет крещение, то его солдаты последуют примеру своего предводителя. Так север нашей страны останется христианским, на земле вновь взойдет урожай, божьи люди отстроят монастыри.

   – Но не… – начала Фредегарда.

   – Архиепископ Реймса, – перебил ее Гагон, – тоже надеется на то, что Роллон примет христианство. Мира, говорит он, можно добиться лишь любовью, но не насилием.

   – Да как ты можешь говорить о любви и в то же время требовать, чтобы…

   – Фредегарда! – На этот раз вмешался сам король. – Север королевства больше не сможет противиться нападениям норманнов!

   – И ты хочешь отказаться от этих земель, отдать их в лапы этих исчадий ада?!

   – Не исчадий ада… Я хочу передать эти земли лично Роллону. Он сможет мудро управлять ими и защитит их от нападения других племен северян! Он защитит их вместо меня!

   – Но как он может защищать наши земли, если он язычник?

   – Ты же слышала, ему недолго оставаться язычником! – Король наконец взглянул в глаза Фредегарде. – Да, Роллона окрестят. Роберт Парижский станет его крестным отцом. Роллон принесет мне клятву вассальной верности, и я дарую ему в лен земли от реки Эпт до самого моря. На этих землях франки и норманны смогут жить в мире. – Он вздохнул.

   – И чтобы упрочить этот союз, ты хочешь… – На этот раз мать не перебили, но она все же замолчала.

   Гизела видела, что она дрожит.

   Все эти имена и географические названия эхом отдавались у девушки в голове, сливались в мерный шум. Ей хотелось петь скрыться в песне от всего мира. Но Гизеле казалось, что она уже не сможет петь – не только здесь и сейчас, в этом зале. Никогда. Ей больше не утешить ни мать, ни отца своим голосом.

   Гагон нарушил тишину первым.

   – Ты же знаешь, драгоценная Фредегарда, – произнес он, – как важно для нас сейчас заключить перемирие на севере. Знать Лотарингии, откуда я родом, предложила его величеству править их королевством – они предпочитают, чтоб на троне был наш король, а не теперешний наследник престола, Людовик,[11] король Восточно-Франкского королевства, еще ребенок, и притом болезненный. Если его величество Карл получит Лотарингию, галльские земли будут простираться до самого Рейна. Но он не может сражаться одновременно за Лотарингию и за Нормандию.

   – Подумайте также о том, – добавил епископ Витто Руанский, – что сейчас самый подходящий момент для заключения мирного договора между норманнами и франками. Еще недавно Роллон потребовал бы себе большие ленные угодья, но после поражения при осаде Шартра – тогда епископ Жюссом и граф Роберт Парижский оказали ему отчаянное сопротивление – он согласится признать Эпт границей между землями норманнов и франков. Всем землям севернее Эпта он даст то, что им так необходимо, – сильного правителя, который сумеет объединить разрозненные норвежские и датские племена. И дело не только в том, что в этих землях царит хаос. Там почти не осталось людей. Кто-то же должен вести торговлю и заниматься рыбной ловлей, верно? Роллон усмирит разбойников, заселит свои ленные угодья и вернет этим землям былое богатство. Он отстроит не только Руан, но и Байе, и Лизье, и Эвре…

   Фредегарда даже не повернулась к епископу. Она смотрела на короля.

   – Говорят, Роллон настолько огромен, что его не может выдержать ни одна лошадь, – прошептала она.

   Король еще больше понурился:

   – Я не делаю ничего такого, чего не делали мои предки. Они вели переговоры. Вместо того чтобы сражаться, они отводили копье, направленное им в грудь, в сторону – и не силой, а с помощью денег. Еще мой прадед Карл передал полуостров Котантен в лен норманну.

   – Но разве он выдал свою дочь за дикаря?! – всхлипнула Фредегарда. – Ты не можешь так поступить! – завопила она вдруг. – Примут норманны христианство или нет, ничто не изменит тех ужасов, которые они обрушили на головы франков! Они творили такое, о чем и говорить страшно! И если бы сто красноречивых певцов со звонкими, неумолкающими голосами сотни лет пели об этом, то и они не смогли бы передать все те ужасы и унижения, которые довелось пережить и мужчинам, и женщинам, и старикам, и детям, и знати, и крестьянам! Передать все те ужасы, что принесли с собой эти язычники!

   Гизела не слышала того, что сказала ее мать.

   Она услышала лишь имя: Роллон.

   Она услышала лишь имя: Гизела.

   Роллон и Гизела.

   Сзади застонала Бегга – Гизела даже не заметила, что ее кормилица тоже вошла в зал. Женщина побелела от ужаса, но сохраняла самообладание.

   А вот Фредегарда больше не могла держать себя в руках. Она упала на колени и сложила руки в молитве.

   – Summa pia gratia nostra conservando corpora et custodia, de gente fera Normannica nos libera, quae nostra vastat, Deus, regna, – молилась она. – От дикого рода северян, что опустошают наши земли, Господи милосердный, защитник наш милостивый, спаси и сохрани.

   Король подошел к ней, наклонился, опустил ладонь на ее руки. Фредегарда не отстранилась, но не позволила Карлу ее поднять, и он сам опустился перед ней на колени и начал молиться. Гизела не понимала его слов, но, наверное, он просил Господа о защите его королевства, его власти, а главное, его дочери – старшей дочери, признанной законнорожденной и все же произведенной на свет всего лишь фавориткой.

   – Вы знаете, что должны это сделать, – сказал епископ Руанский.

   Гагон с сожалением улыбнулся.

   – Знаю. – Король обнимал свою фаворитку, чего раньше никогда не делал при посторонних. – Знаю. Чтобы скрепить наш мирный договор узами крови, Гизела выйдет замуж за Роллона.

   Дочь король так и не обнял.


   Гизела лежала на перине, прижимая к животу грелку. Бегга придвинула к кровати жаровню, но девушка никак не могла согреться. Она вообще ничего не чувствовала – ни набитой мягкими перьями подушки под головой, ни одеяла из бобровых шкурок, накрывавшего ее тело до подбородка, ни запаха орехового масла в лампаде, ни вкуса вермута, который Бегга пыталась влить ей в рот. Девушка чувствовала только взгляды матери и кормилицы. Они уложили Гизелу в постель и стояли рядом, со страхом глядя на нее. Сама Гизела не испытывала страха, ей было лишь грустно оттого, что так печалится ее отец, что с такой горячностью молится мать. Сейчас между родителями Гизелы словно возникла невидимая стена – а ведь Карл так любил Фредегарду, тогда, в молодые годы, когда он еще не был королем, зато жил намного счастливее. Тогда, когда Фредегарде было еще все равно, как к ней обращаются – по имени или по титулу.

   – Я этого не допущу, – прошептала мать. Казалось, силы покинули ее и даже голос отказывался звучать как обычно.

   – Как вы собираетесь это сделать? – изумленно уставилась на нее Бегга.

   Гизела закрыла глаза.

   Роллон. Дикарь-северянин. Антихрист. Бич Божий. Кара Сатаны. Как они выглядят, эти норманны? Похожи ли они на франкских воинов? За свои шестнадцать лет Гизела видела не так уж много мужчин, которые не были бы королями, советниками или священниками. Но пару недель назад она встретила воинов – в саду. Мать и кормилица позволяли Гизеле ходить только в часовню и в сад, потому что, говорили они, мир – слишком большой, шумный и полон опасностей. Но в саду, отгороженном от остального мира стеной, Гизеле ничего не угрожало.

   Там пахло лилиями и розами, лядвенцем и мятой. Цветы трепетали на ветру.

   В тот день через стену перепрыгнул охотничий пес – уши у него были такими длинными, что касались земли, и Гизела не смогла сдержать улыбку. Но уже через мгновение за этим забавным малышом последовали трое воинов, которые хотели вернуть своего питомца – судя по всему, этот пес должен был сопровождать короля на охоте.

   Эти мужчины были выше и сильнее, чем кто-либо, кого Гизела видела в своей жизни. На поясе у них висели длинные мечи и кинжалы, за спиной было по круглому щиту с толстой деревянной рукоятью. Куртки серебрились на солнце, кожаные сапоги доходили до колен.

   Воины выкрикивали какое-то имя, которого Гизела раньше не слышала, и только когда пес послушно перепрыгнул обратно через стену, девушка догадалась, что это не человеческое имя – они звали собаку. Потом мужчины скрылись из виду, так и не заметив принцессу. Только притоптаннаяземля и примятые сорняки, росшие по ту сторону стены, свидетельствовали о том, что эти воины не были наваждением.

   Гизела, широко открыв глаза, смотрела им вслед. Ее охватил ужас, настолько сильный, что девушку чуть не стошнило. Но когда кормилица подбежала к ней, громко возмущаясь тем, что «эти дикари испугали ее голубку», тошнота прошла.

   Следуя за кормилицей в свою комнату, Гизела поняла, что зрелище, каким бы пугающим оно ни было, не может убить человека. И ей стало любопытно: кто эти люди, как они говорят, о чем думают. Более того, ей захотелось узнать, как выглядит мир, по которому такие воины ездят на своих скакунах. Интересно, у врагов, в битве с которыми они обнажают мечи, такие же широкие плечи? В душе девушки проснулось не только любопытство, но и зависть к младшим сестрам, которые ездят с отцом из замка в замок. Да, их охраняют, как и ее, но в пути девочки могут любоваться лесами и полями, лугами и виноградниками. Они могут увидеть разных людей.

   Мать, склонившись над Гизелой, отвлекла ее от воспоминаний.

   – Ты не должна бояться, Гизела, – слабым, каким-то старушечьим голосом сказала она. – Все будет хорошо.

   Взгляд девушки упал на платье, лежавшее на кровати – там, где обычно спала кормилица. Камиза с широкими рукавами, пояс, украшенный драгоценностями, шелковая накидка и вуаль на золотой ленте. Одеваются ли так женщины в Нормандии? Или они носят только меха, как звери? Ведь они и есть звери…

   Роллон и Гизела.

   Гизела и Роллон.

   Мысль об этом не пробуждала в девушке ни страха, ни любопытства. Она находилась по ту сторону какой-то неведомой границы, за которую нельзя было заглянуть, сохранив здравый рассудок. К тому же мама все время повторяла, что все будет хорошо. Она не позволит отцу так поступить.

   Гизела верила ей.

   В отличие от кормилицы.

   – Что вы будете делать, если король потребует эту жертву? – спросила Бегга.

   – Я и так уже принесла столько жертв, – поджала губы Фредегарда. – И он тоже. Когда мы были молоды, Карл был доволен жизнью и беззаботен, теперь же он руководствуется лишь чувством долга и страхом. Да, страхом – он боится, что кто-то помешает ему выполнить свой долг. Пусть хоть душу продаст за этот свой долг, но не моего же ребенка! Норманн ее не получит.

   И только тогда Гизела почувствовала, как холод уходит из ее рук и ног. Грелка и жаровня дарили ей тепло. На лице девушки выступил пот.

   – Но как вы сможете помешать ему? – спросила Бегга.

   – У меня есть план, – ответила Фредегарда. – И ты должна помочь мне его осуществить.


   Открыв глаза, Руна ощупала землю. Нельзя было спать. Она знала все звуки леса, но во сне не могла отличить опасные от безопасных. Девушка привыкла бегать, карабкаться, прыгать, красться, но во сне не могла контролировать ситуацию. Вынырнув из темного мира грез, она часто не понимала, где она и кого ей стоит опасаться – диких зверей или же людей, которые могли преследовать ее. Она спряталась в скалах от рыцарей – эти воины, судя по их странной одежде, оружию и непонятной речи, были франками. С тех пор Руна спасалась бегством. Впрочем, иногда ей приходилось искать общества людей – не воинов, конечно, а крестьян, но такое случалось только тогда, когда голод и холод становились ее опаснейшими противниками, опаснее людей.

   Руна потянулась, чувствуя, как затекли ее мышцы. Как и в предыдущие ночи, она спала в ветвях большого дерева. Конечно, она рисковала, ведь во сне могла сорваться вниз, но зато тут ее никто не увидел, поэтому риск того стоил.

   Схватившись руками за ветку, девушка ловко спрыгнула на землю. Уже давно погас костер, который она развела вчера на небольшой поляне, сложив в кучку хворост и ловко орудуя огнивом. Руна дрожала от холода. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густые кроны деревьев, почти не грели. Зато сейчас было не так холодно, как зимой. Да, зимой было хуже всего. Прошел уже год с тех пор, как отец увез Руну с родины, и в зимние месяцы она часто думала о том, что не доживет до завтрашнего дня. И все же она выжила.

   Поднявшись на цыпочки, девушка забрала свои вещи с дерева. В сумке было все ее добро – немного еды и инструменты, украденные у франкских крестьян или же изготовленные собственными руками. Тут было много заброшенных хуторов, но иногда Руна забредала и в жилые дома. Ей не всегда удавалось вовремя скрыться, поэтому временами она все же сталкивалась с местными жителями.

   С деревьев падали капли. Ее накидка совсем промокла от росы. Эту накидку Руна сделала зимой из шкуры волчицы. Тогда девушка успела убить дикого зверя, прежде чем тот вонзил в нее зубы. Сдирая шкуру с мертвого тела, Руна вдруг услышала визг, доносившийся из норы неподалеку. Там она увидела волчат. Руна убила их камнем – не потому, что ей нужен был их мех, просто ей показалось, что лучше убить их сразу, чем позволить им умереть от голода. У нее не было выбора, но девушка расплакалась. За все эти месяцы она не пролила ни слезинки, но в тот миг ей стало до боли жаль и себя, и этих маленьких волчат. Пытаясь выжить, Руна неизменно вредила другим, а ведь им тоже нужно было лишь выжить. В норвежских землях Руна тоже убивала животных – бобров, выдр и белок. Но не волчат. И уж конечно она никогда не убивала людей.

   Сняв с плеч накидку, девушка стряхнула с нее капли росы. В воздух взметнулось облако пыли. Снова закутавшись В шкуру, Руна сунула руку в сумку. Зимой девушка питалась в основном мясом, теперь же она собирала голубику, грибы, яблоки, сливы и груши. Ягоды у нее еще оставались. Вот уже много дней Руна не решалась покинуть лесной лог и отправиться на поиски пищи – на виноградники или в поля, в луга или на болота. Когда она пробиралась от берега В глубь страны, леса пугали ее и за каждым деревом мерещился злой дух, подстерегавший неосторожных путников. Теперь же она боялась не демонов и троллей, а людей.

   Забросив пару ягод в рот, Руна поморщилась. Они были жесткими и кисловатыми, но зато в животе уже не урчало.

   И вдруг девушка вздрогнула. Ее испугал перестук – едва различимый, но все же жуткий. Конечно, в лесу не было тихо. Под лапами зверей похрустывали ветки. Копошились в листве птицы, скрипели на ветру деревья. И все же от этого глухого стука у Руны волосы встали дыбом. Этот звук издавал… человек.

   Девушка посмотрела на дерево, в ветвях которого она ночевала. Может, ей стоит вновь укрыться там? Но на земле отчетливо виднелись отпечатки ее ног, да и по пеплу, оставшемуся от костра, любой догадается, что на этой поляне побывал человек.

   Пригнувшись, Руна юркнула в подлесок. Ветки напоминали ей широко разведенные руки, пытающиеся ее остановить. Листья застревали у нее в волосах.

   Через какое-то время, когда Руна уже достаточно далеко отбежала от места своего ночлега, она остановилась и прислушалась. До нее не доносилось ни единого звука. Весь лес, казалось, замер, словно все звери и птицы сбежали, как и она. Но от кого? И могла ли она укрыться от этого невидимого врага, как прятались от него лесные жители?

   И вновь этот треск. Может, это зубр? Или буйвол? Оленей и кабанов Руна уже видела в этих лесах и даже охотилась на них. Мелких животных она убивала ножом, привезенным из Норвегии, но он был совершенно бесполезен во время охоты на крупных зверей. Девушке понадобилось другое оружие для охоты, и поэтому она была вынуждена его украсть. Однажды, когда Руна забралась в чужой дом, ей пришлось убить человека. Впервые в жизни.

   Осторожно пробираясь сквозь заросли, Руна вспоминала тот день. Сейчас она бежала уже не от странного звука, а от воспоминаний, просыпавшихся вместе с ней по утрам и развеивавшихся лишь к вечеру, когда девушка была совершенно обессилена.

   Первым убитым ею человеком был франкский крестьянин, живший в хижине из дерева и глины. Селение, в котором стоял этот домик, было небольшим, там высилось еще три таких же дома, а еще хлев, сарай, амбар и конюшня. Все это было обнесено палисадом.

   Руна целый день наблюдала за этой деревушкой и не заметила там никакого движения. С тоской она вспоминала о своем родном селении, которое пришло в такой же упадок. Да, кое-что здесь казалось ей чужим, но было много и знакомого. Нормандия, страна викингов в королевстве франков, была плодородней норвежских фьордов, но и она была покинута. Урожай гнил на полях, и никто его не собирал, многие поля стояли невспаханными.

   Руна не думала, что найдет в амбаре зерно, она надеялась лишь на то, что прежние жильцы этой деревушки оставили тут кое-какие инструменты и оружие.

   Неожиданно для себя она наткнулась на живых существ. В одном из домов прямо в комнате возились четверо поросят и две курицы. Девушке захотелось их зарезать и съесть, настолько она была голодна. Она искала яйца, и в этот момент за ее спиной завопила женщина. Не успела Руна повернуться, как на нее набросился какой-то мужчина. Его лицо было покрыто сеточкой морщин, под глазами залегли круги, но руки были сильными. В правой руке он сжимал грабли с острыми зубцами.

   Руна попыталась что-то сказать, но, конечно, ее не поняли.

   В отчаянии она обнажила нож:

   – Отпустите меня, и вы меня больше не увидите!

   Когда мужчина бросился на нее, Руна опустила нож, пригнулась и проскользнула мимо него в дверь.

   Но едва она успела добежать до палисада, как сзади послышались шаги, повеяло холодом и правая рука крестьянина опустилась ей на плечо. Руне удалось вырваться. Она метнула нож. Девушка даже не целилась, она действовала инстинктивно, понимая, что спасает свою жизнь.

   В следующее мгновение мужчина осел перед ней на землю. Из раны текла кровь, тело подергивалось.

   Руна замерла рядом с ним. Ей удалось преодолеть страх и вытащить нож из еще теплой плоти. Кровь окропила ее руки, но девушка не могла оставить здесь свое единственное оружие. Ее стошнило на землю рядом с трупом. А потом она убежала.

   Всякий раз, думая об этом, Руна впадала в отчаяние. И все же в тот день она не плакала – нет, рыдала она уже потом, когда ей пришлось забить камнями волчат.

   Какое-то время Руна держалась подальше от селений, но ей нужны были инструменты и оружие. И вновь пришлось воровать.

   Один раз девушке удалось раздобыть огниво, в другой раз – варежки, не из войлока, как те, что она носила раньше, а из шерсти, но все равно в них было тепло.

   Руна убегала, если ее замечали. Она сопротивлялась, если ее пытались остановить. И убивала, если ее жизни угрожали.

   Она убила во второй раз.

   Потом в третий.

   И всякий раз это было все тяжелее.

   К лету Руна с облегчением поняла, что у нее уже достаточно оружия. У нее было копье (девушка смастерила его из косы), лук со стрелами (она сама вырезала древки) и нож. Северянка надеялась, что теперь ей уже не придется убивать.

   Сейчас же эта надежда развеялась. Тишина, пугавшая сильнее любого шума, вновь сменилась странными звуками: Руна услышала пронзительный крик, треск, как будто какое-то огромное создание спрыгнуло в кусты с дерева, шуршание листьев. Девушка попыталась отследить каждый из этих звуков, но у нее ничего не вышло.

   По полянке – она была чуть больше той, на которой Руна провела прошлую ночь, – показался кролик. При других обстоятельствах Руна погналась бы за ним, но сейчас она лишь затаила дыхание. Иногда ей казалось, что слух – это единственное, чему она еще может доверять. Она больше ни с кем не говорила, не различала цветов, не улавливала запаха гари, когда мясо подгорало над костром, не чувствовала вкуса, когда ела. Но она все слышала – любой шорох, любой шум.

   Руна задумалась о том, не обнажить ли ей нож. Она долго упражнялась в метании, и если раньше могла без труда попасть в ствол дерева, то теперь нож вонзался даже в тонкую ветку. Но куда его метать, если эти звуки, то рокот, то смех, доносятся со всех сторон?

   Руна похолодела. Она не просто услышала, нет, она почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной и смотрит на нее.

   В голове у Руны билась одна и та же мысль – мысль, раньше не всплывавшая на поверхность ее сознания: «Я не хочу умирать на чужбине». Затем девушка обернулась.

   За кустами кто-то стоял – Руна видела чьи-то ноги. Они не шевелились. Или это корни дерева? Может быть, здешняя глушь и одиночество сыграли с ней злую шутку? Может быть, она слишком долго жила одна?

   А потом ноги шевельнулись. Человек, прятавшийся за кустом, поднялся на цыпочки. Из-подо мха, устилавшего землю под кустами, проступила коричневатая жижа болота, зашелестели листья, и не успела Руна рассмотреть лицо человека, как узнала, кто это. Она узнала его по смеху, потому что в жизни своей встречала мало людей, которые смеялись бы вот так.

   Девушка действовала быстро, и все же этого было недостаточно. Она потянулась за ножом, но кто-то схватил ее, заломил ей руки за спину. И это был не человек, вышедший из-за куста, он стоял спокойно. Это был один из его бандитов, окруживших Руну. Из десятка мужчин, вооруженных мечами, копьями, топорами и щитами. Их было слишком много, чтобы вступать с ними в бой, но у Руны не было другого выхода. Она пнула нападавшего, вывернулась из его хватки, и прежде чем ее успели опять схватить, отпрыгнула в сторону. Она не могла сбежать, слишком плотно окружали ее бандиты. Девушка прижалась к дереву. Кто бы ни собирался напасть на нее, она встретит его лицом к лицу. Теперь никому не подкрасться к ней сзади.

   Руна выхватила нож, и на этот раз ей никто не помешал.

   «Вас больше, – хотела прорычать она, – но прежде чем вы убьете меня, я заберу стольких из вас с собой в царство смерти, сколько получится!» Но вместо этого из ее горла донеслись какие-то гортанные звуки. Ответом ей был смех.

   Шероховатая кора дерева врезалась Руне в плечи.

   Тир шагнул ей навстречу. Это его ноги она приняла за корни дерева. Тир, человек, убивший ее отца. Человек, который хотел убить и ее. И вновь Руна почувствовала прикосновение ледяных вод моря, от которых перехватывало дыхание, вновь услышала свист летящих в нее стрел…

   Руна видела, как Тир схватился за кинжал, висевший у него на поясе – маленький, как и ее нож, и такой же острый. Но он не обнажил оружия.

   – Должно быть, Один любит тебя, – насмешливо произнес Тир.

   Девушка не понимала, о чем он говорит. Может быть, она разучилась понимать чужую речь?

   – Да, любит тебя, как собственную дочь, – повторил Тир. – Сейчас в Нормандии столько разбойников! А скольких разбойников удалось поймать Роллону! Он ведь стал теперь спасителем франков. Однако тебе удалось укрыться от его отрядов. – Мужчина подступил ближе к ней. Руна подняла нож. – Не бойся, – рассмеялся он. – Я больше не собираюсь убивать тебя, Руна. Мои люди не причинят тебе вреда.

   «Это не твои люди, – подумалось ей. – Это люди моего отца».

   Тем не менее она не узнавала никого из них. И не верила Тиру.

   Но, по крайней мере, сам он остановился на достаточно большом расстоянии от нее, и только его взгляд касался ее тела.

   Сейчас у Руны была возможность присмотреться к нему внимательнее. Она поняла, что Тир одет с еще большим щегольством, чем во время их предыдущей встречи. Посреди леса такой наряд казался совсем уж неуместным: пестрая туника, меховая накидка, блестевшая от вплетенных в мех нитей, яркая повязка на лбу, удерживавшая непокорные локоны. Волосы Тира казались зеленоватыми в лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны деревьев. На шее он носил жемчужное ожерелье… и амулет, принадлежавший когда-то Рунольфру, отцу Руны.

   С губ девушки вновь сорвалось рычание – а ведь она хотела закричать.

   – Нужно было назвать тебя не дочерью Одина, а волчицей. – Взгляд Тира упал на ее накидку. – Или ты не знаешь, что тебя так называют?

   До этого Руна вообще не знала, что ее тут как-то называют. Да, никто не называл ее здесь по имени, ни ветер, шелестевший в ветвях, ни птицы, ни лесные тропы.

   – Как бы то ни было, ты выжила, – продолжил Тир. – Ты пережила не только мое нападение, но и зиму в Нормандии. И поверь мне, я ценю это. И я больше не хочу думать о том, что ты должна была умереть вместе с Рунольфром. Какое это имеет значение? Какое теперь имеет значение, кто кого убил и почему?

   «Ну, это имеет значение для меня! – подумала Руна. – Для меня это важно! Я об этом не забыла!»

   Но она ничего не сказала, лихорадочно раздумывая над тем, как скрыться от этой банды. Девушка могла бы подтянуться на ветке… и пнуть того, кто стоял к ней слишком близко… а потом перепрыгнуть на соседнее дерево, соскочить на землю и побежать…

   Но даже если этот план сработает, даже если она скроется от них сегодня, завтра они ее найдут.

   Руна, стиснув зубы, замерла на месте.

   – Ты пользуешься славой в здешних краях, знаешь ли. Крестьяне со страхом говорят о «волчице», убившей некоторых из них. Конечно, говорят здесь и обо мне, и тогда в их речах не меньше страха. Но, в отличие от меня, ты справилась со всем самостоятельно, и я говорю это без зависти. Я знаю, как ловко ты орудуешь ножом, как быстро лазишь по деревьям, какая ты выносливая. Ты не замечала, что наши дороги иногда пересекались и я следил за тобой?

   – Может, мне показать тебе, что я и вправду хорошо управляюсь с ножом? – фыркнула Руна, покрепче перехватывая оружие.

   – Ха! Если ты убьешь меня, то и сама погибнешь, а от этого не будет толку ни тебе, ни мне. Опусти нож и выслушай меня, Волчица.

   Остальные его слова слились в неразборчивое бормотание. Слишком долго Руна не слышала человеческой речи. Ей трудно было понять смысл произнесенных слов. Волчица… Ее и вправду так называли?

   Голос Тира доносился словно издалека. Руне казалось, что одновременно она слышит другой голос, голос Азрун, рассказывающей ей предания. Предания о Фенрире, волке, который принесет миру погибель и разрушение. Предания об Эгиле, великом воине, доплывшем до самой Англии, – Эгил был магом, в бою он мог оборачиваться волком. Предания о берсерках, героях, наделенных нечеловеческой силой, – берсерки иногда могли принимать форму волка, и тогда они выли, как дикие звери.

   Руна никогда не вспоминала этих историй, кутаясь в волчью шкуру, она думала лишь о том, как ей тепло и как ей жаль тех волчат.

   – Итак, – произнес тем временем Тир. – Что ты думаешь об этом?

   Руна удивленно уставилась на него – она не поняла ни слова из того, что он ей сказал.

   – Что? – хрипло пробормотала она.

   – Я знаю, ты мне не доверяешь, – сказал Тир. – Но ты нужна мне. Мне нужна твоя помощь. Что ты думаешь о моем предложении?

   Воцарилась тишина. Тир больше не смеялся. Его взгляд застыл, лицо оставалось серьезным, но вот было ли его выражение искренним, Руна не знала. Она не понимала, как он может нуждаться в ее помощи, да еще и предлагать ей что-то взамен.

   – Ты убил моего отца, а я должна помочь тебе?

   На этот раз Руна узнала собственный голос.

   – В первую очередь ты поможешь самой себе. – Тир оставался серьезным.

   Его люди не шевелились. Это были грубые парни, их потрепала суровая жизнь. Да, они были опасны и все же казались Руне родными. Ее с этими мужчинами объединяло одно – желание выжить, а также уверенность в том, что главное в жизни – это не греть лицо на солнышке, не возлежать в объятиях любимой, не наслаждаться отличным куском мяса. Главное в жизни – не оказаться первым. Первым, кого сразил меч врага. Первым, кто упал на землю, истекая кровью. Первым, кто умер от голода или от холода. Первым, кто погиб от лихорадки, с которой уже не смогло справиться изможденное тело.

   Тир начал нервно расхаживать туда-сюда возле дерева, поскальзываясь на заболоченной земле. Когда он вновь повернулся к Руне, в его взгляде сквозило безумие.

   – Я повторю тебе, как ты можешь помочь мне, а я тебе, – сказал он.

   Тир поведал ей о небольшом селении в пограничной области между землями северян и франков. Это селение называлось Сен-Кдер-сюр-Эпт. Оно располагалось на старом римском тракте, соединявшем Лан и Руан. Неподалеку мерно текли воды Эпта. Но это место было примечательно не только близостью к тракту и реке. Там находилась часовня – одно из сооружений, которые христиане воздвигали во славу своего распятого божества. В этой часовне много сотен лет назад жил святой по имени Клар, человек, посвятивший свою жизнь служению распятому божеству. Большую часть времени он проводил в одиночестве, но иногда к нему приходили паломники – люди набожные и богобоязненные. Принимал святой Клар и грешников. Он уговаривал их изменить свою жизнь. Одна знатная дама настолько обозлилась оттого, что святой Клар посмел ей перечить, что натравила на него убийц. Они отрубили ему голову – но не заставили замолчать. Отрубленная голова заговорила. После смерти Клар подарил прощение своим убийцам – правда, Тир не знал, простил ли святой ту самую даму, которая подослала их. Зато он знал, что святой Клар – не первый и не последний святой мученик на этих землях.

   – Распятый бог слаб, он бездействует, наблюдая за тем, как его служителей пытают, режут, жгут, топят, вешают. Этот слабак предпочитает восседать на облачке, вместо того чтобы как-то повлиять на происходящее. Он не только слаб, но и занудлив, – разглагольствовал Тир. – Не то что наш Один, ведущий людей в бой. Благодаря Одину люди убивают друг друга и в Валгалле всегда полно воинов! Он не станет сидеть на небесах. Один не думает, что уловки – подлость, битвы слишком кровавы, а жертвы излишни. Один готов увидеть конец этого мира. – Тир расхохотался и наконец-то замолчал.

   Руна никак не могла дождаться этого момента.

   Она не знала, что и думать об этой странной речи. И уж конечно не понимала, чего хотел от нее Тир, о чем и сказала ему, с трудом сдерживая дрожь.

   Закончив смеяться, Тир продолжил:

   – Там пролилась не только кровь святого Клара. Возле его часовни состоялось много битв: там франки воевали с франками, норманны с норманнами, норманны с франками… Есть много причин, по которым мужчины дерутся друг с другом. Как бы то ни было, земля вокруг Сен-Клер-сюр-Эпта пропиталась кровью. На ней можно собрать добрый урожай. – Тир с удовольствием прищелкнул языком, размышляя то ли о крови, то ли о пшенице, которая взойдет на щедро удобренной земле.

   – Я думала, речь идет о часовне – а теперь ты заговорил об урожае? – нетерпеливо переспросила Руна.

   – Может быть, часовня окружена пахотными землями? – предположил Тир.

   Девушка, качая головой, смотрела на него.

   – Не знаю, что там, часовня или поля, но недавно Сен-Клер-сюр-Эпт провозгласили местом мира. Там-то они и встретятся, Карл и Роллон.

   Руне мало что было известно о мире, в котором она жила, но она знала, что Роллон был правителем викингов. А Карл, очевидно, королем франков.

   – Они хотят заключить мир. Мир! Ты только подумай!

   Глаза Тира блестели. Казалось, шрамы на его щеках извивались, точно клубок змей. Может, это змеи на его лице выпускали яд, от которого помрачился рассудок Тира, а не грибы, которыми он так часто наслаждался в последние годы?

   – Мир! – Сложно было понять, что испытывает Тир, восторг или отвращение. – И вот каким он будет, этот мир: Роллон примет крещение, а король Карл передаст ему землю плен. Землю, которая и так уже принадлежит ему. Роллон станет графом, а не чудовищем с севера. А женой ему будет дочь короля. И все будут жить долго и счастливо на пропитанной кровью земле. – Тир облизнул пересохшие губы.

   – Не все, – поправила его Руна. – Ты, похоже, не очень-то этому рад.

   Она смутно припоминала его слова, сказанные в тот вечер, когда Тир отравил ее отца: мол, такие мужчины, как он, созданы для меча, а не для плуга.

   – Свет – не для счастья и мира, – ответил Тир. – Сколько ни старайся, в конце тебя все равно ждет хаос. Когда разразится последняя битва между богами и великанами, в мир выйдет все зло, и дрогнет земля, и ветра выкорчуют С корнем деревья, и обрушатся горы, и поднимутся воды потопа, и упадут с небес звезды, и тогда восстанут все воины напоследний бой. А потом миру настанет конец. Такова наша судьба. Так чего же нам ждать и надеяться, что конец мира наступит только во времена детей наших детей? Почему не стать на сторону хаоса, почему не помочь силам зла повеселиться на людских землях?

   Тир остановился так резко, что чуть не упал. Может быть, он и вправду стал неуклюж от грибов, а может, все это было частью представления, которое он разыгрывал для Руны.

   – Говори уже, чего ты хочешь. – Напряжение Руны сменилось усталостью.

   Ненависть к убийце отца притупилась, и Руна могла выслушать его. Тир размахивал руками, словно пытался нарисовать в воздухе то, о чем говорил.

   – Итак, они встретятся в Сен-Клер-сюр-Эпте, чтобы заключить мир, которого никогда не будет. Король Западно-Франкского королевства и его воины. Роллон и его солдаты. И, конечно же, франкская принцесса, Гизела. Сначала ее передадут епископу Руана. Гизела будет жить у епископа, пока он не узнает побольше о христианском божестве. Роллон, конечно, а не епископ. Тому и так все известно о христианском божестве, понимаешь? И знаешь что еще? – Тир заговорщически подмигнул. – Мне тоже все о нем известно. Христианский бог не просто безучастно следит за тем, как мучают его приспешников, он и себя позволил замордовать, точно скотину. – Тир сплюнул на землю.

   Его плевок пузырился на темной почве, и при виде этого Руне вспомнилась корова, ее корова, которой Тир перерезал горло. Тогда кровь фонтаном оросила все вокруг.

   – Итак, – продолжил тем временем Тир, – когда Роллон докажет, что он не только добрый христианин, но и верен своему сюзерену, королю, следующей весной он женится на принцессе. До тех пор он будет развлекаться со своей любовницей, а Гизела – сидеть в Руане, мечтая о смерти. Если вообще туда доедет.

   – Ты хочешь помешать этому?

   Тир пожал плечами:

   – Ну, в Сен-Клер-сюр-Эпт сейчас везут приданое: украшения, золото, меха, посуду. И, если вдуматься, такая добыча лучше украденного урожая. Мне уже надоело грабить нищих крестьян и убивать монахов, страдающих запорами оттого, что им нечего жрать.

   – Ты хочешь напасть на свадебную процессию, – подытожила Руна.

   – Скажем так, от мехов и посуды я мог бы отказаться, но золото и драгоценности я люблю. Думаю, ты, Руна, хочешь того же.

   Она давно уже не думала о том, чего хочет. Выживание никак не было связано с ее желаниями. Но тогда, когда она впервые ступила на землю норманнов, поднявшись на ноги среди скал, – тогда Руна знала, чего хочет. Вернуться к фьорду, где она жила с Азрун. Вернуться на те пустынные суровые просторы, пусть и немноголюдные, пусть и опасные, зато не пропитанные кровью, как эта земля. Чтобы вернуться туда, ей нужен был корабль; чтобы корабль поплыл, нужны гребцы. А чтобы нанять корабль и матросов, нужно золото.

   Руна обвела взглядом присутствующих.

   – У тебя так много сторонников. И тебе нужна моя помощь, чтобы украсть приданое этой Гизелы?

   – Собственно, мне нужна женщина, которая умеет обращаться с оружием. А в здешних краях таких не много. Ты согласна? Если да, я расскажу тебе, каков мой план.

   Руна молчала, и Тир не торопил ее. Его улыбка была искренней, но Руна ни на мгновение не усомнилась в том, что он собственноручно всадит меч ей в тело, если она откажется.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Мать настоятельница решила не спрашивать, кто угрожал жизни Арвида. Она не хотела докучать юноше вопросами, не хотела истязать его тяжелыми воспоминаниями о ранении. Не важно, кто сотворил с ним такое. Хотя у настоятельницы и были кое-какие подозрения. И не важно, почему он попал в этот монастырь. Не важно, как он сбежал от того, кто напал на него. Имеет значение лишь то, что Арвид в опасности, ему нужна помощь, а она может ему помочь. Так вышло случайно. Или такова воля Божья?

   – Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим, – пробормотала настоятельница. – Я ненавижу людей, которые так поступили с тобой, и все же я рада, что из-за них ты очутился здесь.

   «Здесь, со мной», – хотелось сказать ей, но нельзя было говорить об этом, пока она не убедится в том, что Арвид знает ее… тайну.

   Подавшись вперед, мать настоятельница коснулась его руки. Арвид отпрянул – может быть, от боли, а может, от страха. А может, от презрения к ней. С тех пор как он очутился в этом монастыре, настоятельница была готова увидеть его презрение, но в этот миг оно показалось ей невыносимым. Раны от ножа не становятся меньше, если видишь, кто ударил тебя. И все же лучше один быстрый удар, чем долгие мучения. Настоятельница вздохнула и только потом отважилась задать вопрос, который пугал ее больше всего.

   – Ты… ты знаешь? – пробормотала она. – Ты знаешь правду?

   Арвид опустил глаза. Амулет висел у него на шее.

   Какое-то время они оба сидели неподвижно.

   Во рту у настоятельницы пересохло.

   «Если он не знает, как мне объяснить ему? Как рассказать?»

   Но тут Арвид кивнул. Мать настоятельница вздохнула с облегчением. Значит, ей не придется говорить об этом и в то же время больше не нужно скрывать правду, по крайней мере от него. За все эти годы она никому не могла довериться. Настоятельница научилась жить с этим, но бывали времена, когда молчание давалось ей труднее, чем обычно, например в тот год, когда она узнала о бесславной кончине короля Карла. Он умер пленником, вдали от людей, свергнутый знатью. По слухам, смерть настигла его в башне замка Тьерри. Тогда мнения монахинь разделились – некоторые считали ужасным то, что так поступили с королем, другие же говорили, что он заслужил такую смерть – «после всего содеянного». «Его сердце трусливо», – повторяли они слова местной знати. Слишком много власти Карл передал в руки Гагона, слишком настойчиво толкал народ на восстание.

   Мать настоятельница тогда воздержалась от каких-либо суждений. Она знала о короле больше, чем кто бы то ни было из монахинь, и ей было трудно жить с мыслью о том, что его жертва была напрасной. Напрасно он заключил мирный договор с норманнами, напрасно продал свою дочь, чтобы заполучить Лотарингию. В конце концов он потерял не только север королевства, не только свою дочь и пресловутую Лотарингию, но и корону.

   – Матушка?

   Она очнулась от мыслей. Мать настоятельница привыкла раздумывать часами. И в это время за ней редко наблюдали посторонние.

   Арвид уставился на нее – с нетерпением, как ей показалось.

   – Конечно… это нелегко, – пробормотала она.

   И вновь настоятельница высказала лишь часть своих мыслей. «Нелегко жить с этим. И нелегко простить меня», – хотелось ей сказать.

   Юноша кивнул.

   – Я – это я, и иногда мне кажется, что я смирился с этим, но потом… – Он запнулся.

   – И все же я рада, что она открыла тебе правду.

   Арвид пожал плечами.

   – Иногда я жалею о том, что она не солгала мне.

   Настоятельница знала, о чем он говорит: ложь делала человека одиноким, но в то же время жить становилось легче.

   И все же сейчас Арвид был рядом с ней, а жизнь вовсе не казалась ей легкой. Пришло время поговорить с монахинями.

   Она расскажет им лишь часть правды.

   Но и с этим ей придется смириться.

Глава 3

Сен-Клер-сюр-Эпт, сентябрь 911 года

   Еще никогда Гизела не видела такого неба. После долгой поездки в карете они остановились на холме, и девушка высунула голову в окошко. С одной стороны виднелись леса, с другой поля, луга и маленькая церквушка. А потом Гизела подняла голову… и увидела небо, бесцветное небо с парой облачков-барашков. В Лане она тоже могла бы полюбоваться небом, высунувшись из окна, но никогда так не делала. В Лане не было поводов выглядывать наружу. Там о ней заботились, принимали за нее решения, в то время как Гизела оставалась одна или наедине со своей наперсницей Эгидией. Все, что она должна была решать, – это когда менять платья.

   Но сейчас был самый подходящий момент для того, чтобы полюбоваться окрестностями. Казалось, на землю опустилось покрывало тишины. Франкские солдаты словно окаменели. Незадолго до этого, когда сюда приехали северяне, воздух как будто накалился от тревоги. Все замерло в предчувствии приближения норманнов. Их приезд ознаменовался криками, перестуком копыт, топотом. Жители окрестных деревень так испугались, что спрятались в соседние леса, выражая недоверие к предполагаемому перемирию.

   Они ожидали, что франки и норманны, едва встретившись, обнажат оружие и нападут друг на друга, вместо того чтобы заключить мирный договор.

   А оружие и в самом деле выглядело устрашающе. Сама Гизела его не видела, но брат Гиларий, монах, сопровождавший ее, рассказал женщинам, что видел Роллона. По его словам, предводитель северян и вправду был настолько огромен, что не мог скакать на лошади и потому шел перед своими воинами, забросив на плечо чудовищных размеров копье.

   И все же он не поднял это копье на франков. Молча сошлись воины двух народов, и только собаки заливались лаем, предчувствуя беду. По крайней мере, так утверждал брат Гиларий. А когда и псы умолкли, тогда король Карл, Роллон и их приближенные – в том числе граф Роберт Парижский, внук Роберта Храброго, владеющий Сен-Дени, а потому имеющий большое влияние в королевстве, – и епископ Руанский уединились в церкви. В церковь не ударила молния, как предрекал брат Гиларий. Но возможно, святой Клар не обиделся на то, что в его часовню вошли язычники, ведь северяне пришли с миром, а не с войной и собирались принять крещение. А может быть, все дело в том, что ни у святого Клара, ни у самого Господа не хватило сил на то, чтобы разрушить оскверненную церковь.

   Брат Гиларий выбрался из кареты, чтобы лично присутствовать на встрече, и потому оставил Гизелу и Эгидию одних. В этот момент никого не интересовало, что происходит в этой повозке. Все взгляды были обращены к церкви.

   – Может, сейчас? – вот уже в который раз пробормотала Гизела.

   Ее слова прозвучали неуверенно, да девушка и не была готова воплотить их в жизнь. Еще никогда она не раздевалась самостоятельно, а поскольку Эгидия не помогала ей, то Гизела и не решалась начать. Скрестив руки на груди, она посмотрела на свою спутницу – такую же светловолосую, такую же хрупкую и такую же бледную, как она сама. Фредегарда выбрала ее из-за явного внешнего сходства с Гизелой. Кроме того, Эгидия была знатного рода, но в детстве, осиротев, попала в монастырь и провела там много лет, прежде чем Фредегарда взяла ее ко двору.

   – Она умеет писать и читать и достаточно умна, чтобы вести себя как королевская дочь, – объяснила Фредегарда.

   Но сейчас Эгидия не казалась умной. Скорее запуганной. И ее одежда была нарядом простолюдинки, а не благородной дамы.

   «Интересно, каково мне будет в таком платье?» – подумала Гизела.

   На Эгидии были серое льняное платье и такой же серый плащ, подбитый мехом. Шнурованные сапоги казались грубее, чем сапожки Гизелы, волосы накрывал плотный платок. Кроме броши, удерживавшей на груди, плащ, на Эгидии не было украшений.

   По сравнению с этим одеянием наряд Гизелы казался роскошным. Франкские женщины надевали на свадьбу алые платья, и хотя Гизела должна была выйти за Роллона гораздо позже, только после его крещения, ее платье с широкими рукавами и шнуровкой на талии было красным. Красной была и ее накидка, и ленты в косах. Пояс из мягкой коричневой кожи украшало множество драгоценных камней. Лента, удерживавшая вуаль, тоже сверкала – она была вышита золотыми и пурпурными нитями. На шее девушки висели тяжелые ожерелья, доходившие ей до пояса.

   Хотя Гизела все еще не решалась раздеться, она сняла ожерелья и принялась беспокойно их теребить.

   «Ах, была бы тут Бегга, – со вздохом подумала девушка. – Она нашла бы нужные слова и помогла бы мне перейти к делу».

   Король настоял на том, чтобы мать попрощалась с Гизелой еще в Лане. Осталась в замке и кормилица. По словам отца, если женщины поедут с Гизелой, это вызовет слишком много беспокойства. Правда, он не уточнил, кому это помешает больше всего – Фредегарде, Гизеле или ему самому.

   Гизела подняла ожерелье, но Эгидия, не обращая на это внимания, принялась болтать, чуть ли не захлебываясь словами. Гизела невольно подумала о том, как человек, который так быстро говорит, сможет сохранить тайну. Какую? Они поменяются местами, вот какова их тайна. Эгидия выйдет замуж за Роллона вместо Гизелы.

   Она очень рада, что ее выбрали на эту роль, вот уже в который раз повторила Эгидия. Но почему-то девушка не торопилась занять место Гизелы и ее глаза не светились от счастья. Напротив, они лихорадочно блестели, словно она вот-вот расплачется.

   – Король предложил Роллону Фландрию в ленные владения, но тому эти земли были не нужны, да и тамошний граф Бодуэн[12] не отдал бы ему свой лен, – говорила Эгидия. – Здесь, на севере, никакого графа нет, или теперь уже нет, ведь норманны всех вырезали. Интересно, как эти земли северян теперь будут называться? Их называют Нормандией, потому что тут живут норманны. Но теперь, когда норманны примут крещение, их уже нельзя будет так называть, верно? С другой стороны, даже если эти люди примут нашу веру и откажутся от язычества, они все равно останутся норманнами. – Ее глаза блестели. – А ты знаешь, как звучит клятва вассальной верности, которую произнесет Роллон? – Эгидия не стала дожидаться ответа Гизелы. – «Я буду любить то, что любишь ты, и ненавидеть то, что ненавидишь ты», – уверенно заявила девушка. Она не давала Гизеле и рта раскрыть. – А еще у Роллона есть брат, которого зовут Ивар, ты слышала об этом? Так странно думать о том, что у Роллона есть семья. Брат Гиларий говорил, что Роллон – исчадие ада, но если у Роллона есть брат, то была и мать, мать, которая родила его так же, как любая женщина рожает ребенка. – Эгидия резко замолчала. В глазах у нее стояли слезы.

   «Откуда ты знаешь?» – хотелось спросить Гизеле.

   – Ты боишься? – сорвалось с ее губ.

   Сама она боялась. Очень сильно. Страх сдавливал ей горло. Да, мама нашла для нее способ избежать брака с этим жестоким великаном, но даже предстоящая смена нарядов пугала Гизелу. И хоть Эгидия и возьмет на себя ее роль, Гизеле все равно придется сопровождать свою спутницу в Руан. Если бы Фредегарда приказала наперснице своей дочери остаться в Сен-Клер-сюр-Эпте, это вызвало бы подозрения.

   Пока Роллон будет оставаться катехуменом, то есть будет учиться христианским догмам, его будущая супруга будет жить в Руане под защитой епископа. Крещение состоится на Пасху, а потом последует и свадьба Роллона и франкской принцессы. Гизела и ее мать надеялись, что епископ не заметит подмены, ведь он видел Гизелу всего один раз, да и то в вуали, а Эгидия фигурой и цветом волос была вылитая Гизела.

   Хотя Эгидии очень нравилось болтать, она так и не ответила на вопрос. Замолчав, она опустила глаза, а Гизела вновь выглянула из кареты.

   «Так много воинов, – пронеслось у нее в голове. – И так много неба». Вообще-то окошко в карете было завешено шкурой, но Гизела сдвинула ее в сторону. Теперь же ей пришлось вновь задвинуть шкуру, чтобы никто не мог заглянуть внутрь.

   – Нам… нам и правда пора сделать это, – сказала Гизела, теребя ожерелья. Она потянулась к своей спутнице, но девушка отшатнулась. – Эгидия, у нас осталось мало времени…

   – Да, – перебила ее Эгидия, и ее голос сорвался на визг. – «Я буду любить то, что любишь ты, и ненавидеть то, что ненавидишь ты», – вот его вассальная присяга. Но прежде чем Роллон произнесет эти слова, граф Роберт, его будущий крестный отец, должен будет сказать королю, что советует ему стать сюзереном Роллона. «Ты не найдешь вассала благороднее», – скажет граф. И тогда он вложит руки Роллона в ладони короля. – Девушка передернула плечами. – Брат Гиларий не уверен в том, готов ли к этому Роллон, ведь эти северные варвары не имеют никакого представления об обычаях и о правилах приличия. Но если Роллон все сделает правильно, то король пообещает ему свою дочь и примет в свою семью. – Эгидия рассказывала об этом так, словно передавала Гизеле чьи-то слова.

   Кто-то наверняка посвятил ее в подробности проходящей сейчас церемонии. Может быть, это сделала Фредегарда.

   Рассказывая все это, Эгидия принялась лихорадочно раздеваться, словно после долгого промедления теперь торопилась закончить все как можно быстрее.

   Гизела знала, почему Эгидия так спешит. Может быть, девушка была в отчаянии от ожидавшей ее судьбы, а может быть, была исполнена решимости обратить ситуацию себе на пользу. Как бы то ни было, Гизела последовала ее примеру: сняла пояс и накидку… и замерла. Она услышала какой-то звук, напомнивший ей то ли лай собак, то ли гортанный смех. Запахнув полы накидки, Гизела выглянула наружу. Воины, стоявшие вокруг повозки, не смеялись. Может быть, смех доносился из церкви? Но ведь это священное место, там нельзя смеяться.

   И тут Гизела услышала не только смех, но и шаги.

   – Оденься! – шикнула она на Эгидию.

   Та поспешно скрепила плащ брошью. Когда дверца кареты распахнулась, Эгидия еще не успела надеть пояс, но брат Гиларий был слишком взволнован, чтобы обратить на это внимание.

   – Какой позор! – в ужасе воскликнул он, с трудом забираясь внутрь. Брат Гиларий был низеньким и толстым, поэтому самостоятельно подняться на ступеньку ему было непросто, а руки ему никто не подал. – Какой позор!

   – Роллон не принес клятву вассальной верности? – спросила Эгидия.

   В ее голосе прозвучала надежда, и Гизеле стало не по себе. К тому же ее мучили угрызения совести. Да, это не она придумала план, по которому предстояло принести в жертву эту девушку, но когда мама рассказала ей о том, что можно сделать, у Гизелы не возникло никаких возражений.

   Брат Гиларий покачал головой.

   – Король и Роллон встретились в церкви, – возбужденно принялся рассказывать он. – И вначале все было хорошо. Роллон поклялся в верности Карлу. Карл ведь король народа, который верит в истинного Бога и следует законам своего повелителя. Да… Король после клятвы обратился к Роллону с такими словами: «Ты стал моим вассалом и получил от меня в лен землю, теперь же ты должен поцеловать ноги королю». – Гиларий отер пот со лба. – И тут Роллон вдруг говорит, мол, никогда он не преклонит коленей и не станет целовать кому-то ноги. – Монах замотал головой. – Какой позор! – вновь воскликнул он.

   – И что теперь? Клятва недействительна? – нетерпеливо переспросила Эгидия.

   – Нет, – проворчал Гиларий. – Его высокопреосвященство епископ Руанский обратился к Роллону, умоляя его выполнить ритуал и, невзирая на свои убеждения, поцеловать ногу короля. Так Роллон и сделал. Но только он не нагнулся к ступне короля, а поднес ее к своим губам, дернув его величество за щиколотку, да так сильно, что король упал на спину. Мало того, воины Роллона после столь грубой выходки своего предводителя не только не выразили стыда, но и позволили себе расхохотаться!

   Гизела попыталась представить себе своего отца лежащим на спине. Она видела его смущенным, угнетенным, но ни разу не видела поверженным.

   – Так клятва действительна или нет?! – завопила Эгидия.

   Брат Гиларий перестал качать головой. Сжав губы, он рассказал девушкам, что король простил Роллону столь унизительное поведение. Более того, Карл пообещал ему защищать его графство, ведь Роллон после крещения станет не только его зятем, но и братом во Христе.

   – Епископ Руанский, – закончил Гиларий, – был в столь приподнятом настроении, как будто ему удалось обратить в истинную веру не только Роллона, но и всех северян. «Словно сама земля помолодела, словно весь мир готов принять Церковь в сердце свое», – сказал его высокопреосвященство.

   Гиларий, поднявшись, выбрался из кареты – также неуклюже, как и забрался в нее.

   – Куда же вы? – крикнула Гизела ему вслед.

   – Теперь вы находитесь под защитой епископа Руанского. Значит, вы уже не во власти короля. У его преосвященства есть много своих монахов, пускай они и сопровождают вас в ваших странствиях. Ничто не заставит меня остаться на земле, где язычник – да, пока он еще язычник! – швыряет на землю короля.

   Гиларий оступился, потерял равновесие и сам чуть не упал, но все-таки устоял на ковре из зеленой травы. Небо было все таким же бесцветным и бескрайним.

   Вскоре карета тронулась.

   Обе девушки опять остались вдвоем, но теперь, в пути, переодеться было намного сложнее. Гизелу трясло, и она едва сумела расстегнуть брошку, скреплявшую полы ее накидки. Брошь выскользнула у нее из рук, накидка сползла, бутылочка с нюхательной солью упала на дно кареты.

   Эгидия лучше справлялась с тряской. Не медля, она сняла и плащ, и платье. И чем больше она обнажалась, тем быстрее говорила. В карете было холодно, девушек знобило.

   – Роллон неплохой человек, – захлебывалась словами Эгидия. – И не только потому, что он готов принять крещение. Ты слышала, что он сделал в Шартре?

   Гизела не слышала.

   – Он взял в осаду город, – продолжила ее спутница, – но потом епископ поднялся на городскую стену и показал врагу реликвию – ту самую рубашку, в которой Дева Мария родила спасителя нашего, Иисуса Христа. Увидев это, Роллон отдал своим солдатам приказ отступить.

   Гизела вспомнила, что действительно слышала о битве Роллона под Шартром. Правда, ей рассказывали, что северянин потерпел там сокрушительное поражение и отступать ему пришлось вовсе не по собственной воле.

   – И еще до того, как Роллон уехал со своей родины, – говорила Эгидия, – он увидел во сне отшельника. Святой старец предрек, что Роллону уготовано принять веру в Христа.

   Гизеле вновь подумалось, что все это рассказала Эгидии ее мать. Фредегарде за последние недели поведали много небылиц о Роллоне, чтобы примирить ее с необходимостью отдать свою дочь норманну. Ей говорили, что хотя Роллон и дикарь, и притом огромный, душа его не потеряна, иначе почему во сне к нему являлись святые, такие, как этот отшельник, о котором упомянула Эгидия, святые, пророчившие Роллону крещение и новые земли?

   Гизела попыталась представить себе, как Роллон принимает крещение, но перед глазами у нее всплывал один и тот же образ – ее отец лежит на спине перед северянином, а тот подносит к губам его ступню.

   – Нужно торопиться, – сказала она, передавая Эгидии ожерелья и пояс.

   Гизела как раз собиралась снять вуаль и развязать красные ленты, вплетенные в косы, когда карета резко затормозила.

   Замолчав от удивления, Эгидия поспешно набросила платье на голые плечи. Гизела видела, как топорщатся волоски на ее руках. От холода. Или от страха?

   Колеса кареты заскрипели. Она дернулась и наконец остановилась. Гизела опять выглянула в окно.

   Посреди дороги кто-то стоял. Она не могла разглядеть лицо этого человека, но это явно была женщина, судя по одежде – крестьянка. Наверное, она была из той деревни, чьи жители попрятались в лесах, скрываясь от солдат Роллона. Впрочем, непонятно было, зачем она остановила карету. И вдруг перед окном показалось лицо одного из солдат. Страх перед незнакомым мужчиной был сильнее смущения оттого, что ее застали за переодеванием. В сущности, этот мужчина не был незнаком Гизеле, он сопровождал процессию от самого Лана, но это же был мужчина! Морщинистое лицо, огромные руки, стальной взгляд… Гизела не решалась вновь поднять на него глаза.

   Мужчина, казалось, ничего не заметил – ни того, что Гизела сняла накидку, пояс и украшения, ни ее страха. Он равнодушно объяснил, что происходит: женщина, остановившая карету, больна золотухой и надеется, что прикосновение особы королевской крови исцелит ее.

   Гизела закусила губу, пытаясь сдержать дрожь. Она знала, что подданные приписывали ее отцу умение исцелять болезни и потому немощные постоянно просили его о помощи, но девушка никогда не думала о том, что и у нее может быть такой дар. Вообще-то Гизела не верила в то, что можно исцелять прикосновением, но ей было жаль эту женщину.

   Двое солдат подошли к незнакомке, собираясь убрать ее с дороги. Должно быть, эта женщина была в отчаянии. Она начала сопротивляться и вопить. Наверное, она так долго болела, что прикосновение принцессы было ее единственной надеждой на спасение.

   – Не надо! Погодите! – крикнула Гизела.

   В ее голосе прозвучала решимость, но на самом деле Гизела не знала, что ей делать. Нужно ли ей выйти из кареты и прикоснуться к этой женщине? Или будет достаточно просунуть руку в окошко? Несмотря на сочувствие к несчастной, Гизеле стало противно, когда она представила себе истерзанное болезнью тело.

   Но ей так и не пришлось принять решение.

   Гиларий часто говорил, что Роллон – исчадие ада, но только сейчас, когда раздался оглушительный грохот и все вокруг смешалось, Гизела поняла, что такое ад.


   Руна не знала, когда в ней зародились подозрения. Наверное, еще в лесу, когда Тир поведал ей свой план. А может, позже, когда она остановила повозку. Или в тот самый момент, когда поднялся шум. Руна поняла, что ее обманули. Девушка была в ужасе, но она не удивилась. Да, Тиру нужно было не приданое, ему нужна была сама франкская принцесса. Может быть, потому что такая заложница будет стоить больше, чем все золото и серебро из ее приданого? А может быть, потому что захватить принцессу намного опаснее, чем просто выкрасть сокровища? Опаснее, а значит приятнее. Несомненно, Тиру доставляла удовольствие и мысль о том, что Руна будет вынуждена наблюдать за происходящим, понимая, зачем Тир втянул ее во все это. Руна была нужна ему не только для того, чтобы остановить карету – в женское платье мог бы переодеться и один из его головорезов. И не для того, чтобы помочь ему своим оружием, – у Тира и без Руны хватало воинов. Нет, он хотел заставить ее убивать. Так Тир в очередной раз утверждал свою правоту, опровергая веру ее отца в то, что в Нормандии будет царить мир.

   В плане, изложенном Тиром, никакого нападения не было. Руна должна была выманить Гизелу из кареты и как можно дольше отвлекать внимание солдат. Она схватила бы принцессу за руку, заставив воинов разнимать двух женщин. В этот момент никто не следил бы за приданым, и люди Тира смогли бы все украсть.

   Но франкская принцесса даже не успела выйти из кареты, когда план Тира изменился. Его люди не стали подкрадываться к процессии, они выскочили из леса, размахивая оружием и вопя. Пускай их пращи, дубинки и топоры казались слабым оружием по сравнению с мечами солдат, сопровождавших принцессу, но и такое оружие сеяло смерть. Один из солдат, стоявших рядом с Руной, упал на землю. Второй молниеносно обнажил меч, собираясь вступить в бой. Капюшон соскользнул с головы Руны, и солдат тут же набросился на нее – из-за короткой стрижки он принял ее за мужчину.

   Девушка сама не помнила, когда вытащила нож, но уже через мгновение лезвие торчало в теле несчастного, а теплая кровь стекала по ее руке. Не успел солдат согнуться от боли, как один из парней Тира отрубил ему голову. Руна не слышала, как тело солдата упало на землю, слишком громким был шум сражения. Нападение застало франков врасплох, им не удавалось дать отпор врагу, и потому план Тира – похитить франкскую принцессу, стать богаче и причинить как можно больше вреда новым правителям – имел все шансы на успех. Руна видела, как один из людей Тира распахнул дверь кареты и вытащил наружу девушку – принцессу. Светлые волосы и тонкие руки; белая, как молоко, кожа; глаза, распахнутые от ужаса… Руна чувствовала, как остывает кровь на ее руках – кровь человека, которого она не хотела убивать. Принцесса сопротивлялась – наверное, она, Руна, сопротивлялась точно так же, когда отец выносил ее из дома. Не думая о том, что делает, северянка бросилась вперед. Ее ярость вспыхнула ярким пламенем. Девушке хотелось отомстить Тиру за все – за смерть отца, за обман… Если она не могла ему доверять, не следовало втягивать ее во все это.

   – Отдай ее мне! – крикнула она воину.

   Руна схватила девушку за руку – нежную, белую, холодную… и безжизненную. Может быть, бедняжка умерла от ужаса? Руна не верила в то, что существо с такой белой кожей может долго прожить в столь жестоком мире. Мужчина с готовностью передал девушку Руне. Что бы ни пробудило в нем жажду крови – уговоры Тира, холодная зима в королевстве франков или голод, но этот парень хотел сражаться, а не тащить прочь какую-то принцессу, и он был уверен в том, что Руна ему поможет.

   Руна притянула девушку к себе. Взгляд небесно-голубых глаз упал на ее лицо, затем на погибших солдат. Пленница охнула. Может быть, она впервые видела мертвых? Руна завидовала чистоте ее души и в то же время сожалела о том, что теперь эта чистота навсегда утрачена.

   Но хотя Руна и не могла уберечь эту девчонку от столкновения с чужой смертью, можно было попытаться спрятать ее в повозку. Однако Руне это не удалось. Белая ручка сжалась на ее запястье – сильнее, чем можно было ожидать от изнеженной королевской дочки.

   И в этот миг земля содрогнулась. Процессию сопровождало мало солдат, зато в охране Роллона их было много, и теперь они, привлеченные шумом, неслись сюда со всех сторон во главе с самим Роллоном и епископом Руанским.

   Люди Роллона сражались без спешки и ярости; казалось, они тщательно продумывали каждый из своих ударов. Топоры ломались под напором стали, мечи взрезали плоть и крошили кости. Воины Роллона превосходили разбойников Тира не только вооружением, но и доспехами: на них были тяжелые кольчуги, способные сдержать удары, которые не остановили бы меха и кожа.

   И все же, хотя теперь у Тира не было численного превосходства, он не удовлетворил жажду крови. Крики воинов напоминали Руне волчий вой.

   Если солдаты Роллона полагались больше на свою силу и дисциплину, чем на скорость, то парни Тира действовали, казалось, несогласованно. Они спешили скорее добраться до своих врагов, и в движениях их были только ярость и тяга к убийству.

   Увидев все это, Руна оцепенела. Она понимала, что теперь погибнет, и в этом была только ее вина, ведь она потратила драгоценное время на то, чтобы усадить принцессу в карету. Ее последней мыслью будет не то, что она совершила правильный поступок, а то, что правильные поступки никогда не оборачиваются добром, что человек рождается в крови и в крови умирает…

   И тут среди шума битвы Руна услышала другой звук, ненавистный, невыносимый и потому заставивший ее прийти в себя: Тир хохотал. Страшнее, безумнее его смеха было то, что он делал. Тир вступил в бой, но не для того, чтобы сражаться с вражескими солдатами. Нет, он склонялся над безжизненными телами и взрезал их от горла до паха, чтобы на землю пролилось еще больше крови.

   Руна выглянула из-за кареты, и в нее полетела секира. Девушка уклонилась. Сперва она подумала, что на нее напал один из воинов Тира, но потом поняла, что сражающиеся уже не могут контролировать свои действия. Никто не мог отличить друга от врага. Казалось, что противники срослись в одно омерзительное тело. Тир стоял немного в стороне. И тут Руна поняла, зачем он вскрывал тела павших. Пускай воины Роллона и не боялись мертвых тел, но вот лошади, чувствуя запах крови, становились на дыбы. Тир действовал вполне осмысленно. Руна вспомнила, что еще вчера он рассказывал о том, как эту же тактику применили норманны в битве под Шартром: тогда они зарезали своих лошадей, расчленили их тела и сложили из них заграждение, приводившее в ужас франкских коней, ибо животное боится того, к чему человек привыкает. Как ни понукали всадники своих лошадей, те отступали, и вдруг оцепление распалось.

   Руна увидела небольшой проем, через который можно было проскользнуть в лес. Там, среди деревьев, будет уже не важно, у кого оружие лучше, а кольчуга прочнее. Значение будет иметь лишь то, кто лучше знает здешние земли, а главное, опасные болота.

   Девушка видела, как бежит Тир. Похоже, он не боялся прослыть трусом, ни сегодня, ни в тот день, когда отравил Рунольфра, вместо того чтобы вызвать противника на честный бой. И хотя тогда Руна презирала его, сейчас она вполне его понимала. Девушка поспешно последовала за Тиром. За ней устремилось еще несколько человек, которым посчастливилось выжить.

   Руна уже чувствовала ароматы леса: запахи травы, мха и осенней листвы. Тьма и одиночество чащи манили ее.

   Но не успела девушка добежать до первого дерева, как чей-то кулак врезался ей в живот. Она была не готова к нападению и потому не успела напрячь мышцы.

   Руну с головой накрыла волна боли, а когда она вновь сумела сделать вдох, оказалось, что перед ней стоит Тир.

   – Предательница! – прошипел он, и Руне показалось, что в его голосе прозвучало не презрение, а признание.

   – Ты мне не указ, – выдохнула она. – И тебе не стоит мне доверять. А мне не стоило доверять тебе.

   – Это правда. – Ухмыльнувшись, Тир вновь ударил ее в живот.

   На этот раз Руна приготовилась к удару, но хотя ей было не так больно, как в первый раз, она не устояла. Пошатнувшись, девушка упала и покатилась вниз по склону. Она выкатилась из леса на дорогу. Парни Тира спотыкались об нее, но Руна ничего не чувствовала. Она лишь понимала, что находится сейчас под открытым небом и ей негде спрятаться.

   И вдруг рядом с ней возник один из солдат Роллона. Он схватил Руну за руку и рывком поставил девушку на ноги. А потом у нее перед глазами все поплыло…

   Все, чего она хотела в тот момент, – это умереть быстро и безболезненно.

   Но смерть все не шла, ни быстрая, ни медленная. Почему-то солдаты Роллона оставили ее в живых.


   Когда они добрались до Руана, Гизела все еще дрожала. Она никак не могла понять, что же с ней произошло. Девушка все время прокручивала в голове страшные минуты. Да, сейчас она была в безопасности, но перед глазами у нее стояли воины, она слышала их крики, чувствовала, как ее хватает чья-то сильная рука. Гизела не понимала, почему она не умерла от страха. Не понимала она и того, как этот день может продолжаться. Ее мир пошатнулся, но все вокруг, похоже, шло своим чередом.

   Процессия направлялась к Руану по старому римскому тракту, но Руне казалось, что все движется по кругу, что время вновь и вновь возвращает ее в тот миг, когда она впервые в жизни увидела мертвого. Тем не менее в какой-то момент она поняла, что этот день, каким бы страшным он ни был, подходит к концу.

   – Нам нужно, наверное… – начала Эгидия.

   Только сейчас Гизела – точно очнувшись от кошмара – поняла, что ее спутница за все это время не промолвила ни слова. И они так и не переоделись.

   Гизела поспешно сняла накидку, радуясь возможности сделать хоть что-то, чтобы отвлечься от страшных воспоминаний. Но эти воспоминания вспыхнули вновь, когда Гизела увидела на своем запястье синяки. От ручищи воина? Или от той, другой руки, сильной, но узкой, руки женщины, которая втолкнула ее в карету? Но, собственно, сейчас Гизела не была уверена в том, существовала та женщина на самом деле или все это ей лишь привиделось.

   Все еще не оправившись от потрясения, Гизела поменялась с Эгидией одеждой и прижалась к стенке кареты. Она больше ничего не хотела видеть. И ничего не хотела слышать, но Эгидия вновь обрела дар речи и принялась болтать.

   – Руан – величественный город, – рассказывала она. – Его основали еще во времена правления римлян, но тогда он назывался Ротомаг. Его защищает прочная крепостная стена. Благодаря большому порту Руан – центр оживленной торговли.

   Гизела подалась вперед и выглянула в окошко, но ничего особо оживленного не увидела. Ей вспомнилось, что она тоже много слышала об этом городе, в первую очередь о его церквях – кроме центрального храма, собора Руанской Богоматери, возвышались там и церкви Сент-Этьен, Сен-Мартен-дю-Пон и Сен-Пьер, а уже за городскими стенами стояло два монастыря, Сен-Савер и – к северу от собора – Сент-Аман. Раздался колокольный звон, и Гизела с благодарностью прислушалась, радуясь тому, что этот город не забыт Богом и Роллон, обещавший восстановить разрушенные церкви, был не таким уж плохим человеком. Если что-то и могло утешить Гизелу в этот страшный день, так только мысль о том, что на небесах есть добрый Бог, а на земле – люди, которые поклоняются ему.

   Подавшись вперед еще больше, Гизела увидела не только церкви и могучие стены, построенные еще во времена римлян, но и маленькие покосившиеся сооружения.

   – За последние годы очень многие люди бежали в Руан, – пояснила Эгидия. – Им почти негде жить, но тут они чувствуют себя увереннее, чем на Котантене, откуда они родом.

   Гизела не знала, где находится этот Котантен, но немного успокоилась. Раз эти люди смогли найти здесь приют, возможно, ей это тоже удастся. Принцессе казалось, что, отдав Эгидии свою одежду, она избавилась от некоторых воспоминаний, по крайней мере они уже не лезли столь навязчиво ей в голову, тускнели.

   Гизела увидела на улице нескольких монахов. Карета проехала мимо них, но неподалеку стояла еще одна группка монахов – они ждали епископа Руанского.

   Епископ был могущественным человеком, не только духовным властителем Руана, но и митрополитом Эвре, Си, Лизье, Байе, Кутанса и Авранша, и его духовная семья была велика. Ко всем священникам и монахам при его соборе добавились беженцы из других монастырей. Они привезли с собой в Руан реликвии своих святых.

   Гизела помолилась этим святым – святому Льву Кутанскому, святому Жермену Осерскому, святому Иоанну: «Пускай все будет хорошо… Помогите мне… Помогите Эгидии».

   Мощи святого Клара тоже были привезены в Руан, но ему Гизела молиться не отважилась. Рядом с его церковью не только был заключен мир между королем франков и предводителем норманнов. Именно там Гизела и Эгидия совершили задуманное, и девушка не была уверена в том, что святой поддерживает их в этом решении и прислушается к ее молитве.

   Карета остановилась, отворилась дверца, но снаружи девушек встречали не монахи, а воины. Гизела не знала, те ли это солдаты, которые сражались и убивали ради нее. Те воины были похожи на диких зверей, эти же казались на удивление человечными. Гизела видела, что норманны более рослые, чем франки, лбы у них уже и выше, бороды – светлее, а глаза – ярче. Да, эти люди вселяли страх в ее сердце, ведь они были так огромны, но вовсе не уродливы, как предполагала Гизела. Да и платье их было похоже на франкское. Некоторые были одеты подчеркнуто элегантно: плетеные кольчуги под мантиями из меха черно-бурой лисицы, прочные наручи. На других же были простые рубашки, длинные узкие штаны и накидки. Но голым тут никто не ходил, как опасалась Бегга, – звери ведь ходят нагими, а, по ее словам, северяне ничем не лучше зверей. Еще Бегга говорила, что норманны – жестокий и дикий народ, народ, отравленный жаждой крови и наживы, а еще яростью. Во время сражения Гизела верила в это, но сейчас воины стояли совершенно спокойно, а те, кто не встречал девушек у кареты, чтобы проводить их в дом, грелись у костра, горевшего в центре двора, жарили мясо и пили вино из бурдюков. Гизела настолько погрузилась в собственные мысли, что не сразу заметила среди воинов епископа Руанского. Перехватив его взгляд, она вздрогнула. А вот Эгидия, несмотря на волнение, понимала, что ей следует делать. Она поправила вуаль, первой вышла из кареты и, гордо расправив плечи, подошла к Витто Руанскому. Его преосвященство что-то сказал ей, Эгидия ответила. У Гизелы так шумело в ушах, что она не поняла их слов. Но когда она все-таки отважилась поднять глаза, то не заметила на лице епископа даже тени подозрения. Может быть, он не рассмотрел ее в темноте, или же платье удачно скрывало все различия, но его преосвященство ни на миг не усомнился в том, что перед ним стоит Гизела. Постепенно девушка успокоилась. Витто тем временем рассказывал о том, что замок епископа разрушен и поэтому он пока что живет в замке бывшего графа Руана, Одилона. Этот замок охраняют не франкские солдаты, которым пока что нельзя входить в Руан, а люди Роллона. Его преосвященство пригласил девушек в замок, и теперь, следуя за Эгидией, Гизела была уже не принцессой, а всего лишь служанкой.


   Руна осторожно потянулась. Каждая косточка в ее теле болела, но, казалось, ничего не было сломано. Она могла шевелить и руками, и ногами. Девушка медленно встала. Тут было негде развернуться – комната, в которой она находилась, была узкой и тесной. Руна с трудом подавила в себе желание изо всех сил ударить плечом в запертую дверь. Она знала, что это бессмысленно – у нее не хватило бы сил выломать задвижку. А даже если бы ей это удалось, камеру все равно наверняка охраняют солдаты, те самые солдаты, которые обошлись с ней так грубо. Они допросили ее сразу после Тира. Казалось, они готовы были выбить из нее признание. И хотя применять силу не понадобилось – Руна говорила быстро и много, – ее все равно избили. Ее колотили по лицу и по телу. Один из солдат держал ее за волосы, другой наносил удары. Однако же они не убили и не изнасиловали ее. Руна не знала, что удержало их от этого, может, то, что среди норманнов считалось страшным преступлением изнасиловать женщину из своего народа, а может быть, то, что она была не похожа на миловидную юную девицу.

   Затем солдаты посадили Руну на лошадь, отвезли в город (по дороге она почти ничего не увидела) и бросили в эту грязную дыру. Руна предполагала, что находится в Руане, центре нового королевства Роллона. Но был это город или всего лишь селение, назывался он Руан или нет, сейчас ее мир состоял из этой холодной зловонной комнаты. Руна, завернувшись в волчью шкуру, сжала в руках амулет, села на пол и расплакалась. Она не знала, увидит ли когда-нибудь вновь солнечный свет, почувствует ли лесную почву под ногами. Девушка проклинала Тира.


   Гизела беспокойно металась на лежанке. Вначале она боялась засыпать, уверенная в том, что провалится в кошмарный сон. Сейчас же девушка была готова к любым кошмарам, только бы пришел долгожданный сон. Твердая лежанка была накрыта грязной шкурой. Подушки не было. В воздухе стояла сильная вонь – наверное, от множества немытых тел. Принцесса могла бы смириться с вонью, но не с мыслью о том, как близко к ней находятся все эти потные тела.

   Гизела надеялась, что ей позволят спать рядом с Эгидией, как спала рядом с ней Бегга, но епископ отослал ее прочь. Он вел себя вполне приветливо, но явно был убежден в том, что девушка сопровождает дочь короля по поручению Фредегарды и потому может вселить в сердце невесты страх перед Роллоном. Принцесса быстрее привыкнет к новой жизни, если рядом с ней не будет франкской девушки, ненавидящей норманнов, решил епископ.

   Эгидия, которая теперь, естественно, откликалась на имя Гизела, не возражала. Как и раньше, она непрерывно болтала. Судя по всему, епископу это нравилось, поскольку он благосклонно улыбался.

   Итак, Гизелу отвели в кухню, где работали слуги. Самой ей не нужно было помогать по хозяйству, но теперь ей придется здесь есть и спать. О еде девушка и думать не могла, а о сне тем более. Люди в этой комнате пугали ее еще тогда, когда в огромной печи горел огонь, теперь же, когда огонь погас и тела освещал лишь лунный свет, лившийся в окно, Гизела с ума сходила от страха и отвращения ко всей этой грязи.

   Она опять перевернулась на бок. Вечером ей казалось, что она больше никогда не съест ни кусочка, но сейчас в животе у нее урчало. Впрочем, наибольшее беспокойство Гизеле причиняло не чувство голода, а жжение в мочевом пузыре. Она не помнила, когда в последний раз справляла нужду, но понимала, что не уснет, если как можно скорее не помочится. Сама мысль о том, что ей придется встать и пробраться мимо всех этих людей к двери, вселяла ужас в ее сердце, но в какой-то момент желание пересилило страх.

   Гизела встала с лавки. Пол под ее ногами был мягким – то ли от грязи, то ли от гнили, то ли просто был земляным. Осторожно переступая через спящих, девушка направилась к двери. Одному из слуг она наступила на руку, и храп сменился стоном, но не успел слуга проснуться, как принцесса уже прошла мимо. Несмотря на то что было темно, ей каким-то образом удалось найти дверь.

   Выбравшись из кухни в коридор, Гизела испытала облегчение, увидев, что там светло. Вдоль стен висели факелы. Они распространяли неприятный запах. В Лане комнаты освещались не факелами, а масляными лампами, пахнущими орехами или маком.

   В коридоре тоже спали слуги, через которых приходилось переступать. Гизела дрожала – ей было невероятно холодно в тоненьком платье. Накидку она оставила на лежанке, надеясь, что потом найдет дорогу назад. Пока что ей хотелось только одного – добраться до отхожего места.

   Когда Гизела дошла до конца коридора, ориентиром ей служил уже не свет, а холод. В Лане уборные находились вне дома – правда, принцесса туда никогда не ходила, пользуясь горшком в своей комнате.

   Девушка вышла под черное ночное небо и узнала двор, на который они въехали этим вечером. В центре горел костер. Двор был частично окружен городскими стенами. Другая же часть ограждения относилась непосредственно к замку. Впрочем, костер освещал не только стены, но и людей. Солдаты сидели у огня, ели, спали, разговаривали. Гизела замерла на месте. Не могла же она искать уборную в присутствии этих мужчин, не говоря уже о том, чтобы спрашивать у них дорогу! Девушка сумела лишь заставить себя сделать шаг вперед, на улицу, опереться рукой на стену, присесть и приподнять платье. Она была рада тому, что наконец-то может облегчиться, но ей было стыдно. Гизела почувствовала, как теплые брызги окропили ее пятки. К счастью, никто ее не заметил. Когда она поднялась, край платья был мокрым, но девушка не обращала на это внимания. Она поспешно вернулась в дом и, опустив глаза, пошла по коридору.

   И вдруг Гизела заметила какую-то незнакомую дверь. В воздухе пахло дымом, потолок казался намного ниже, чем раньше. Может быть, она выбрала не тот коридор и сейчас идет вовсе не в кухню? Девушка чуть не расплакалась, но ей удалось преодолеть отчаяние. Повернувшись, она пошла назад. Стены казались незнакомыми, и Гизела уже думала, что никогда не вернется в кухню, и тут услышала женский голос, доносившийся из соседней комнаты. Это немного успокоило бедняжку – во-первых, приятно было узнать, что где-то неподалеку есть еще одна женщина, во-вторых, она говорила на языке франков.

   Через мгновение Гизела осознала смысл услышанного.

   – Я хочу, – повторила женщина, – чтобы ты убил принцессу Гизелу, Таурин.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Да, пора было поговорить с монахинями. Конечно же, не следовало выдавать им свою тайну, но нужно хотя бы сообщить им о том, что тайна есть и их мать настоятельница – хранительница этой тайны. Приняв решение, аббатиса почувствовала себя намного лучше, но хотя она и знала, что нужно делать, она никак не могла выбрать для этого подходящее время.

   Только сейчас в монастыре вновь воцарился покой, потревоженный появлением чужака, и настоятельнице не хотелось опять будоражить своих подопечных, тем более сейчас, когда на дворе был вечер. Итак, она решила подождать. Конечно, сама матушка не могла уснуть, но хотя бы ее сестры во Христе оставались спокойными. Настоятельница не знала, спит ли этой ночью Арвид, или мальчик тоже ворочается с боку на бок, со страхом думая о своих врагах и со смущением – о ней.

   На следующее утро, когда мать настоятельница пришла проведать Арвида, юноша выглядел гораздо лучше. Цвет его лица стал более здоровым.

   Юноша по-прежнему не глядел ей в глаза. Молча отметив это, настоятельница вскоре оставила Арвида одного и попросила сестру-наместницу собрать монахинь. Она объяснила своей помощнице, что, хотя время для молитвы еще не настало и в это время дня грамотные монахини читали, а те, что не отличались особым умом, выполняли монастырские работы, она хочет, чтобы все ее подопечные собрались в трапезной, оставив свои дела.

   Матильда была одной из первых сестер, вошедших в трапезную. Вскоре за ней последовали остальные. У всех на лицах было написано любопытство. Хотя такое поведение и порицалось, монахини перешептывались. По доносившимся до нее словам мать настоятельница поняла, что собравшиеся считают причиной переполоха раненого юношу. Очевидно, они ожидали, что аббатиса объяснит им, кто он, по какой причине на него напали, откуда он родом и почему на груди у него языческий амулет.

   Но матушка не собиралась говорить об этом. Собственно, вначале она вообще ничего не сказала, лишь молча обвела присутствующих взглядом.

   Эти монахини были ее семьей, но из-за того, что настоятельница все время находилась рядом с ними, она не замечала, как сестры изменялись, как старели, как кто-то становился равнодушнее, а кто-то угрюмее.

   Сестра-пономарь явно растолстела; ее двойной подбородок так и раздувался от возмущения: мать настоятельница собрала монахинь в неурочное время, да еще и не обсудила это с ней.

   Сестра-келарь выглядела намного спокойнее, но ничего другого настоятельница от нее и не ожидала. Она еще никогда не видела, чтобы эта монахиня теряла самообладание. Может быть, все дело в том, что сестра-келарь заботилась о припасах и приготовлении трапезы, а тот, кто занимается столь земными вещами, сильнее укореняется в мире, и потому его не так легко сбить с ног, как людей, пребывающих исключительно в мире духовном.

   Сестра-привратница была обеспокоена – скорее всего, не тем, что все собрались здесь, а воспоминаниями о том миге, когда она нашла на пороге монастыря окровавленное тело. Ее обязанности заставляли ее чаще вступать в контакт с миром. В дверь монастыря стучали нищие, монахи, священники, паломники, но никто из них не был испачкан кровью с головы до ног.

   Сестра-звонарь, ведавшая в монастыре не только колоколами, но и церковными деньгами, неискренне улыбалась. Настоятельница подозревала, что сестра-звонарь сеет раздор среди монахинь, заражая других своей горечью. До сих пор аббатиса так и не поговорила с ней об этом, и не поговорит, потому что это будет уже не ее заботой.

   Сестра-наставница казалась рассерженной. В монастыре она отвечала за воспитание молодых послушниц: разучивала с ними псалмы, обучала девушек грамоте, посвящала их в тонкости грамматики. Сегодня утром ее занятие прервали, и хотя к концу года ее ученицы наверстают упущенное, настоятельнице казалось, что наставница упрекает ее в недостаточном уважении к свету знания.

   Чем дольше молчала аббатиса, тем сильнее нарастало напряжение в трапезной. Она хотела как можно скорее покончить с этим и даже не помолилась перед тем, как приступить к столь нелегкой задаче, хотя в монастыре обычно принято было молить Господа о помощи во всем. Впрочем, матушке казалось, что Господь не имеет к происходящему никакого отношения.

   – Я отрекаюсь от должности настоятельницы этого монастыря, – решительно заявила она. – Сегодня сообщу об этом епископу. Пока мне не назначат преемницу, мои обязанности будет выполнять сестра-наместница.

   Она ожидала испуганных возгласов, распахнутых от ужаса глаз, удивленных расспросов, может быть, даже криков протеста, хотя такое и было запрещено. Но ничего этого не последовало. В трапезной вновь воцарилась тишина. Сестры переглядывались, словно не зная, кто тут сошел с ума – настоятельница, заявившая о том, что уходит, или они сами, неправильно все понявшие. Что ж, в тишине действовать было легче. Теперь ей не нужно было уговаривать сестер, можно было просто продолжить свою речь.

   – Я отрекаюсь от этой должности, ибо я ее недостойна. Собственно, я всегда была ее недостойна. Да, такая, как я, не может быть вашей матерью настоятельницей. К сожалению, до сегодняшнего дня мне не хватало мужества признаться в этом – себе самой и, конечно, вам.

   Только теперь, с некоторым опозданием, по залу прокатился гул. Не все ее любили: некоторые считали, что она слишком мягко руководит монастырем, другим она казалась чересчур равнодушной, а кому-то и чрезмерно замкнутой. И все же в ее добродетели никто не сомневался.

   И тут прозвучал девичий голосок:

   – Но почему? – Матильда покраснела до корней волос.

   Этот вопрос тронул аббатису. Лишь сейчас она поняла, что не только сама приносит жертву, но и требует этого от своих сестер. В монастыре от многого приходилось отказываться, кроме одного – покоя.

   Настоятельнице хотелось объяснить монахиням, почему она нарушает их покой, хотелось рассказать о своих грехах, чтобы сестры могли обсудить это и успокоиться. Но у нее не было выбора.

   – Если бы вы знали о моем прошлом, вы изгнали бы меня отсюда. Вы никогда не позволили бы мне жить среди вас. – Настоятельница увидела, как побледнела Матильда. – Я не могу рассказать вам о том, что случилось. Но в то же время я больше не могу быть вашей настоятельницей.

Глава 4

Руан, сентябрь 911 года

   – Я хочу, чтобы ты убил принцессу франков, Таурин.

   Воину с трудом удалось сдержаться, чтобы не выразить презрение, не поджать губы, не нахмуриться. Стараясь сохранять каменное лицо, Таурин смотрел на Поппу, повторявшую свой приказ. Солдат спрашивал себя, как с таких прелестных губ могли сорваться столь жестокие слова.

   Впрочем, Поппа не казалась ему особенно красивой. Он никогда не понимал мужчин, говоривших о ее очаровании и завидовавших Роллону, которому удалось заполучить такую роскошную женщину. Что ж, Поппа не была хороша настолько, чтобы стать не только любовницей Роллона, но и его женой. Именно поэтому ее губы сегодня были поджаты и с них слетели эти слова. Поппа всегда оставалась спокойной, но такого позора она не могла перенести. Даже ее уверенность в себе пошатнулась.

   – Да, убей ее! – вот уже в третий раз повторила она, сгорая от гнева.

   Таурин, помедлив с ответом, неуверенно протянул:

   – И почему я должен так поступить?

   – Чтобы доказать свою верность, конечно! – нетерпеливо воскликнула она. – Ты уже давно служишь мне! Как ты можешь отказать мне в такой просьбе?

   Когда Поппа говорила о смерти франкской принцессы, в ее голосе звучала горечь, теперь же ее голос стал слащавым, как всегда.

   «Верность, – с презрением подумал Таурин. – Верность…»

   Он не был верен Поппе. Таурин был ее рабом, и он презирал свою госпожу, как презирал всех тех, кто владеет им. Поппу он презирал еще больше, потому что она была из народа франков. Была христианкой. И при этом спала с Роллоном. А его, своего собрата по вере, сделала рабом.

   – Я не спрашиваю, почему это должен сделать именно я. Я спрашиваю, почему ты хочешь, чтобы я убил ее? До сих пор в христианском мире Роллона считали пиратом – теперь же он стал вассалом короля франков. Ты должна радоваться этому.

   Поппа подалась вперед, и ткань платья натянулась на ее груди. В этой женщине всего чересчур, подумалось Таурину: чересчур пышная грудь, чересчур полные губы, чересчур яркий румянец. Вот только одежды на ее теле не слишком много. Платье было очень коротким, хоть его и сшили из дорогой ткани с золотой нитью. Край плаща был украшен драгоценными камнями. Вообще-то эти камни должны были делать ткань тяжелее, чтобы она не морщилась, но Поппа носила плащ не на плечах, а на сгибе локтя, чтобы все видели драгоценности и понимали, кто она такая. Когда-то она была дочерью могущественного человека, который дарил ей ленты, серьги, брошки, кольца, баночки с благовониями. Теперь же Поппа стала наложницей другого могущественного мужчины, который подносил ей такие же дары. Правда, за это ей пришлось дорого заплатить – она жила в грехе.

   Таурин отпрянул. И не потому, что красота Поппы казалась ему вульгарной. Он не мог смотреть на золото и серебро на ее теле, понимая, откуда взялось все это богатство. Оно было награблено в монастырях. Норманны не только похищали драгоценные переплеты и дароносицы из церквей, но и переплавляли их, чтобы благородные металлы служили уже не во славу Господа, а для украшения женщин – северянок и франкских девушек, отдававшихся захватчикам. Эти девушки менялись, и их души переплавлялись, словно золото в норманнских тиглях. Поппа была доброй христианкой, а Роллон превратил ее в шлюху, которая бесстыдно спала с человеком, захватившим город ее отца. И теперь эта женщина приказывала ему, Таурину, убить Гизелу.

   – Карл не может лишить Роллона лена, даже если перед свадьбой с его дочерью… что-нибудь случится, – ровным голосом ответила Поппа. – Если она… заболеет. Или с ней произойдет несчастный случай.

   – К тому же сейчас она живет не с Роллоном, а во дворце епископа, – добавил Таурин.

   – Верно. – Красавица насмешливо улыбнулась. – Король ведь не знает, что в Руане почти нет каменных домов и потому в замке епископа живет не только Роллон, но и я. Что ж, – она пожала плечами, – Руан тесен, жизнь здесь сурова, а принцесса так нежна.

   Когда-то жизнь сурово обошлась с Поппой, когда она сама была такой же нежной, но – и Таурин не мог не признать этого – Поппа выдержала это испытание судьбы.

   – Почему для тебя так важно, чтобы Гизела умерла? Роллон не бросит тебя, даже если женится на ней. У большинства норманнов несколько жен, и даже если Роллон примет крещение, это не значит, что он откажется от обычаев своей страны.

   Тонкая морщинка пролегла на лбу женщины.

   – Конечно он не бросит меня! – крикнула Поппа. – Но речь сейчас идет не обо мне, а о моем сыне!

   Таурин задумчиво кивнул. Он нечасто видел мальчишку, потому что Поппа отдала ребенка кормилице, но раб знал, что у Поппы и Ролл она родился сын и его назвали Вильгельмом.[13] И Вильгельм не будет ее единственным ребенком. По слухам, Поппа вновь была беременна.

   Кроме того, Поппа была не единственной женщиной, родившей Роллону ребенка – по собственной воле или нет. Когда Ролл он оставил свою родину и поселился на островах неподалеку от Англии, у него было много любовниц из числа кельтских женщин. Одна из них родила ему дочь по имени Кадлин. Девочка росла тут, в Руане. Отец обожал ее и баловал, но Кадлин была девочкой, а вот Вильгельм до сих пор оставался единственным сыном Роллона и его наследником – и так будет до тех пор, пока в законном браке у норманнского вождя не родится другой мальчик.

   – Что ж, – начал Таурин, – я понимаю твое… беспокойство. Но почему ты выбрала именно меня?

   – Как я уже сказала, нет никого, кому я доверяла бы больше. Нас объединяет одна судьба.

   На этот раз Таурину не удалось сдержать чувства. Он невольно сжал руки в кулаки. Как эта франкская шлюха смеет сравнивать себя с ним!

   – Конечно, я дочь графа де Байе, – продолжила Поппа, не заметив его напряжения, – а твой отец, насколько я знаю, не обладал такой властью. Но, как бы то ни было, когда-то мы оба были свободными людьми и нам была уготована совсем другая судьба. Нам обоим пришлось научиться жить в этом переменчивом мире. Нам пришлось понять, что в этом новом мире выживает только тот, кто достаточно умен, ловок и хитер, для того чтобы приспособиться.

   «И беспринципен», – добавил про себя Таурин. Услышав, как она упомянула о графе де Байе, он скрипнул зубами от досады, благодаря Господа за то, что граф Беренгар пал в бою за свой город и потому так и не увидел, как его дочь молит Роллона о пощаде, готовая заплатить любую цену за свою жизнь.

   Поппа поднялась.

   – Есть еще одна причина, по которой я выбрала тебя. – Ее плащ соскользнул на пол, но женщина лишь переступила через него. – Ты давно уже в рабстве у норманнов, дольше, чем я. И ты всегда ненавидел их. Не думай, что я не знаю об этом. Ты не можешь одобрять брак язычника и франкской принцессы!

   – И поэтому я должен убить ее?

   – Что такое жизнь по сравнению с чистотой души? Неужели ты думаешь, что душа принцессы останется чистой, если она будет жить с чудовищем? – Глаза Поппы блестели.

   И теперь Таурин видел в них не жажду крови, как прежде, а скорбь. Скорбь по чистоте своей души. И по его тоже.

   Воин не мог больше выносить это зрелище и закрыл глаза, предавшись воспоминаниям. Они так часто завладевали его душой – воспоминания о том, что он потерял. Таурин всегда думал… о ней. «Словно королева, затмевала ты всех сиянием своим… Все узнавали тебя по гордой осанке». Он вновь открыл глаза.

   – И если я сделаю это… то что получу взамен?

   Женщина отвернулась, чтобы раб не видел слез на ее глазах.

   – Ты многого добился, Таурин. Роллон верит тебе, и все равно ты все еще раб. По законам севера невольник не обречен на то, чтобы умереть рабом, особенно если он не родился в рабстве, а попал в неволю во время войны. Раб может стать вольноотпущенником, может нажить состояние, может сделаться почтенным человеком. И ты это сможешь. Если я помогу тебе.

   «Ты давно могла бы помочь мне, шлюха», – подумал Таурин.

   – А ведь тебе нужна свобода, не так ли? – сладким голосом протянула Поппа. – Более того, я заплачу тебе за эту услугу золотом. Просто подумай, чего ты хочешь. Только убей… эту Гизелу… и сделай это незаметно.

   Женщина умолкла, а Таурин даже не понял, что она ждет его ответа – он снова погрузился в собственные мысли. И только когда Поппа поинтересовалась, что происходит в его голове, раб смог собраться с духом.

   – Итак, если я действительно убью ее… – начал он.

   – Кто, как не я, может помочь тебе обрести свободу? Северяне за последние годы многих взяли в плен, не только западных франков, но и восточных, а еще англосаксов. Рабами стали не только крестьяне, но и монахи, и солдаты. Однако ни король, ни епископ Витто, ни Роберт Парижский при заключении мирного договора в Сен-Клер-сюр-Эпте не подумали о том, чтобы потребовать свободы для них, – прошептала Поппа.

   Ее шепот криком отдавался в его голове. Играя желваками, Таурин кивнул. Столько людей были брошены на произвол судьбы сильными мира сего. Преданы… проданы…

   – Итак, если я действительно убью ее… – повторил он.

   – Ты сможешь положиться на меня. – Ладонь Поппы опустилась на его предплечье. – Если я что-то пообещала, то сдержу свое слово, ты же знаешь.

   Нет, он этого не знал. И нет, ему не нужна была свобода.

   После всего, что ему пришлось стерпеть, свободы быломало, чтобы обрести покой. Ему нужно было кое-что совершенно иное. Но именно по этой причине их с Поппой цели совпадали.

   – Крещение Роллона назначено на следующую Пасху, – сказал Таурин. – К тому времени принцесса Гизела будет уже мертва.

   Улыбка скользнула по губам Поппы, когда она наклонилась за своим плащом. В ее движениях сквозила усталость, но улыбка сделала ее моложе. Наверное, когда-то она улыбалась так, когда ее обожаемый отец возвращался с охоты. Теперь же Поппа улыбалась, добиваясь смерти соперницы.

   Нет, Таурину не нужна свобода. Потому что свободы не было. Не было свободы для него. Не было свободы для Поппы.

   Таурин помедлил, не зная, сказать ли что-нибудь еще, и тут услышал какой-то звук. Он сумел различить этот шорох только потому, что всегда оставался настороже и никогда не мог по-настоящему расслабиться. Кто-то вздохнул. Таурин повернулся к приоткрытой двери, и ему показалось, что в проеме мелькнула чья-то тень.

   Поппа заметила его напряжение.

   – Что случилось? – спросила она.

   – Кто-то… кто-то подслушал наш разговор.


   Гизела зажала рот рукой, чтобы не выдать себя. Но было уже поздно. Из комнаты в коридор вышел какой-то мужчина. До этого девушка видела только его спину, теперь же он повернулся к ней лицом. На мужчине была одежда северянина – синяя накидка с куньим мехом, чулки, штаны до колен, прочная обувь. Гизела, увидев меч у него на поясе, отпрянула от двери и вжалась в темный угол. Она зажмурилась, словно думала, что никто не увидит ее, если она сама ничего не видит. В коридоре было тихо, но затем Гизела услышала шаги – кто-то шел прямо к ней.

   – Что там, Таурин? – нетерпеливо окликнула его Поппа.

   – Ничего, – в голосе раба прозвучало сомнение. – Мне лишь показалось, что тут кто-то есть…

   Гизела затаила дыхание.

   – Среди ночи даже самые отважные воины спят, – рассмеялась Поппа, но уже через мгновение в ее голосе зазвенела печаль: – И только мы с тобой не можем спать, Таурин. Мы боимся своих снов и обречены на то…

   Продолжения фразы Гизела не услышала: шаги удалились, дверь закрылась, и девушка вновь осталась одна. Дрожа, она пошла по коридору, чувствуя, как сердце выскакивает из груди. «Убить… они хотят меня убить, – в такт шагам звучало у нее в голове. – Нет, они хотят убить не меня, а Эгидию. Потому что это она теперь Гизела». Вздохнув, девушка остановилась. Если она все правильно поняла, Поппа была любовницей Роллона и хотела избавиться от соперницы. Поэтому она подговорила совершить убийство этого Таурина, франкского раба и своего доверенного.

   Гизела пошла дальше. Она была исполнена решимости защитить Эгидию. Дойдя до очередного факела, девушка опять замерла на месте. Чтобы предупредить наперсницу об опасности, нужно было найти ее, и хотя факел заливал коридор светом, от этого стены не становились более знакомыми. Гизеле казалось, что она заблудилась в каком-то лабиринте, из которого нет выхода. Одна комната походила на другую, и сколько бы ни было в душе девушки решимости, она понимала, что не сможет вернуться даже в кухню, не говоря уже о покоях Эгидии.

   Гизела принялась лихорадочно думать, что же ей теперь делать. Вдруг на нее упала какая-то тень. Словно ниоткуда перед ней возникли двое мужчин.

   – Что ты тут делаешь? – Они были скорее удивлены, чем рассержены.

   Девушка настолько испугалась, что не сразу поняла смысл вопроса, и все же осознала, что мужчины говорят на наречии франков. Наверное, они были рабами, как и Таурин. И быть может, тоже хотели убить ее. Отпрянув, Гизела прижалась к стене.

   – Почему ты здесь? – дружно спросили незнакомцы. – И совсем одна?

   И вновь в их голосах прозвучала тревога. Прежде чем девушка успела понять, что происходит, один из мужчин произнес это слово. Это имя. Гизела.

   Стена, о которую она оперлась, закачалась. Эти мужчины не собирались ее убивать. Они узнали ее, поняла Гизела. Их лица тоже были ей знакомы. Они входили в отряд, сопровождавший ее карету из Лана в Сен-Кдер-сюр-Эпт. Вообще-то они, как и брат Гиларий, должны были остаться там. Монах не хотел жить среди язычников, а франкским солдатам было запрещено въезжать на земли Роллона. Очевидно, оба нарушили этот запрет. И не поверили обману.

   Гизела задрожала еще сильнее. Ей пришлось отойти от стены. В Лане, садясь в карету, она видела этих мужчин. Помнится, тогда она покраснела от их взглядов. Теперь же она замерзла и была слишком напугана, чтобы смущаться.

   – Я-я… – пробормотала она.

   – Что ты тут делаешь совсем одна, Гизела? – повторил свой вопрос один из мужчин.

   Их взгляды скользнули по ее худенькому телу, по простому платьицу.

   – Да как он может?! – На их лицах вспыхнуло возмущение.

   И дело было не в ней, не в ее обмане, как Гизела подумала вначале. Солдаты пришли в ярость от поведения епископа, который должен был заботиться о ее благополучии, но, судя по всему, даже не удосужился дать Гизеле пристойное платье. По крайней мере они так думали.

   – Все не так уж плохо, – торопливо пробормотала она. – А почему вы не вернулись в Лан? – поспешила спросить Гизела, чтобы отвлечь их. Собственный голос показался ей чужим.

   – Нас зовут Фаро и Фульрад, – объяснил один из них. – Твой отец поручил нам втайне проследовать в Руан, чтобы присматривать за тобой. Он не мог смириться с мыслью о том, что ты останешься здесь без защиты. Его недоверие к епископу Витто, который должен был следить за тобой, как видно, оправдалось. Как так вышло, что ты бегаешь по замку среди ночи? – Мужчина снял меховую накидку и заботливо укутал девушку.

   Тепло разлилось по ее телу – и не только из-за меха, но и из-за этих слов. Несмотря на уговоры матери, отец все же отдал ее руку Роллону, но не остался равнодушен к ее судьбе.

   – Вам нельзя здесь находиться! – воскликнула Гизела. – Ни одному франкскому воину не позволено…

   Она осеклась, пытаясь постичь всю глубину их безрассудства. Но мужчины, судя по всему, очень гордились содеянным. Фаро принялся многословно рассказывать о том, как они незаметно поскакали за ее каретой, как прокрались в замок. То, что они подвергали свою жизнь опасности, лишь делало это приключение интереснее. Фаро во всех подробностях описал происшедшее. Казалось, он никак не может нахвастаться. И хотя речь солдата была сбивчивой, Гизела сумела понять, что эти двое должны были не только последовать за ней в Руан, но и оставаться здесь до крещения Роллона. Чтобы их до тех пор не поймали, нужно было соблюдать крайнюю осторожность. Впрочем, похоже, сами солдаты так не считали. Никто из них даже не пытался понизить голос.

   – Мы должны немедленно поговорить с епископом! – воскликнул Фаро. – Как он мог дать тебе такую простую одежду?!

   Гизела обеими руками вцепилась в накидку.

   – Может, он тебе еще и перину не дал? Наверняка спишь на твердой, точно камень, лежанке! – возмутился Фульрад.

   – А тебе позволили побывать в термах? – перебил его Фаро. – Тебя тут хорошо кормят? Мы позаботимся о том, чтобы…

   Гизела все сильнее сжимала накидку. От их рассерженных голосов у нее зазвенело в голове.

   – Нет-нет, – ответила девушка. – Все в порядке. Я… со мной хорошо обращаются. Полагаю, мне нужно вернуться в свои покои. – Повернувшись, она гордо расправила плечи и прошла пару шагов, делая вид, что знает, куда идет.

   Воины тут же последовали за ней.

   – Мы тебя проводим! – воскликнул Фаро.

   – Оставьте меня! Я сама дойду!

   – Но твой отец никогда не простит нас, если мы не позаботимся о тебе!

   Гизела в отчаянии закусила губу, переводя взгляд с одного солдата на другого. Она не знала, как от них отделаться.

   И тогда девушка побежала. Воспользовавшись растерянностью воинов, Гизела ворвалась в первую попавшуюся ей на пути комнату. Комната оказалась проходной, и вскоре девушка очутилась в каком-то коридоре.

   Она мчалась по незнакомым помещениям, не чуя под собой ног. Тут было холодно и темно, но Гизела бежала слишком быстро, чтобы что-либо могло задержать ее. В груди заболело, и в конце концов принцесса вынуждена была остановиться.

   Она услышала, что ее зовут. Конечно же, Фаро и Фульрад последовали за ней, а опытные воины бегали намного быстрее юной девушки.

   Гизела растерянно оглянулась. Может быть, она сумеет спрятаться? Если бы только здесь был сундук, в который она могла бы поместиться! Но сундука тут не было, только голые стены и холодный пол. Итак, ей не оставалось ничего иного, кроме как возобновить бег.

   Впрочем, далеко Гизела убежать не смогла. Следующая комната не была пустой, как предыдущие. Что-то темное метнулось к ней…

   – Я так и знал, что что-то слышал! – прошипел нависший над ней широкоплечий мужчина.

   Его лицо скрывала тень, но голос показался Гизеле знакомым. Это был Таурин! Девушка, сама того не понимая, оказалась в том же коридоре, в котором подслушала его разговор с Поппой.

   Сняв со стены факел, Таурин осветил ее личико. Но Гизела решила, что для нее еще не все потеряно. Да, она узнала Таурина, но он-то ее не видел! Да, он подозревал, что это она подслушала его разговор, но он не мог знать, что это ее ему приказали убить.

   Но тут Гизела вновь услышала шаги и голоса и поняла, что сейчас ее тайна будет раскрыта.

   – Гизела, погоди! – кричали Фульрад и Фаро.

   Таурин нахмурился.

   Гизела зажмурилась, постепенно осознавая, что своим бегством лишь ухудшила положение.

   Увидев Таурина, мужчины остановились. Вернее, Фаро остановился, а вот Фульрад не успел замедлить бег и налетел прямо на Таурина, чуть не сбив раба с ног. При других обстоятельствах Гизела расхохоталась бы, но в тот момент ей казалось, что она больше никогда не рассмеется. С ужасом девушка смотрела на то, как Таурин переводит взгляд с воинов на нее. Неясно было, что удивляет его больше.

   – Гизела? – медленно протянул он. – Так ты Гизела?

   Мужчина поднес факел к ее лицу, и принцессе показалось, что огонь сейчас перекинется на ее волосы. От жара у нее пересохла кожа, и Гизеле подумалось, что Таурин готов убить ее прямо сейчас. Но она ошибалась. Раб опустил руку.

   – Так ты Гизела? – повторил он.

   Она наклонила голову, защищаясь от яркого пламени факела, но сейчас вновь посмотрела на Таурина, пытаясь отыскать в его чертах что-то, что подарило бы ей надежду. Надежду на то, что этот раб слишком глуп, чтобы осознать случившееся. Что этот раб слишком мягкосердечен, чтобы убить принцессу.

   – Нет! – в отчаянии воскликнула она. – Я не Гизела! Я всего лишь служанка принцессы, и я заблудилась!

   Фаро и Фульрад наконец пришли в себя. Их забота о принцессе была сильнее страха быть пойманными. А может, им хотелось покуражиться.

   – Но, Гизела, что ты такое говоришь?! – воскликнули они.

   Таурин вновь поднял факел, внимательно рассматривая мужчин.

   – А вы кто такие? – Он сделал шаг им навстречу.

   Хотя он храбрился изо всех сил, Гизела заметила его страх и напряжение. Теперь, когда свет факела не слепил ей глаза, девушка разглядела меч у него на поясе.

   – Прошу вас, уходите! – взмолилась она. – Бегите!

   «Ему нужна я, а не вы», – про себя добавила она.

   И тут напряжение достигло пика. Гизела не знала, кто первым обнажил меч, Таурин или франкские воины, но вдруг все выхватили оружие. «Почему рабу разрешено носить меч?» – подумала Гизела. В Западно-Франкском королевстве даже крестьянам нельзя было владеть оружием. А этот Таурин, похоже, не впервые вступал в бой.

   Клинки зазвенели друг о друга – раз, второй, третий. Меч Фаро отлетел в сторону, и Таурин приставил лезвие к горлу солдата. На мгновение бой прервался. У Гизелы болезненно сжалось сердце.

   – Кто вы? – спросил Таурин.

   Гизела сожалела о том, что не может воспользоваться своей властью и настоящим именем.

   Клинок у горла не помешал Фаро поведать Таурину о том, что его цель – защищать принцессу.

   А вот Фульрад не успокоился. Он вновь занес меч, но Таурин отреагировал молниеносно, ударив франкского солдата в бедро. Фульрад покачнулся, теряя равновесие. Фаро воспользовался моментом и отпрыгнул в сторону, собираясь подхватить свой меч.

   Едва он успел выпрямиться, как в коридоре послышался топот. Уже через мгновение тут было полно мужчин, и все они были вооружены.

   Гизела закрыла ладонями лицо и пригнулась. Она больше не видела, что происходит, только слышала шум, стоны раненых и отрывистое дыхание стражников.

   А потом все закончилось. Девушка не решалась поднять голову и посмотреть, кто победил.

   Как бы то ни было, Таурин не проиграл.

   – Вы сейчас же объясните мне, что здесь происходит! – решительно заявил он.

   Только теперь Гизела осмелилась открыть глаза.

   На полулежало два меча. Солдат ее отца задержали. Перед ними стоял Таурин.

   Сколь бы безысходной ни была эта ситуация для Фаро и Фульрада, Гизеле она сыграла на руку. На нее сейчас никто не смотрел. Пускай она и не могла помочь франкским солдатам, но она могла сбежать. Сохранить свою тайну. Найти Эгидию. Предупредить ее.

   Так она и сделала.

   Принцесса не знала, как ей это удалось, но в какой-то момент она вновь очутилась в кухне. Девушке очень хотелось опуститься на лежанку – твердую и грязную, но сулившую сладкий сон. Однако Гизела сдержалась. Сейчас нельзя было спать – нужно было отыскать Эгидию!

   Это предприятие вряд ли могло обернуться успехом, да и опасность повстречать Таурина была слишком высока, чтобы решиться на такой поступок, но сейчас у Гизелы не было времени раздумывать над тем, что, собственно, она делает. Ею безраздельно владел страх.

   Этот страх в итоге выгнал ее на улицу, где она наткнулась пусть и не на Таурина, но все же на опасного противника. Словно ниоткуда перед ней возникла какая-то фигура. Кто-то схватил девушку за руку и остановил на бегу. Гизела, завопив, принялась отбиваться. Наверное, это был еще один наемный убийца, подосланный Поппой!

   В нос ей ударил неприятный запах. Мужчина, поймавший ее, был безоружен – и пьян. Он не отличался жилистой фигурой и казался скорее толстым, но это не уменьшало его силу. Гизела тщетно вырывалась и вскоре оставила бесплодные попытки.

   – Вот ты где! – выдохнул мужчина.

   Он говорил на франкском, а значит, входил в свиту епископа. Но он явно не обладал высоким положением при дворе его преосвященства: от толстяка дурно пахло, его одежда была не только грязной, но и потрепанной, пояс выглядел потертым, кожаная поношенная куртка лоснилась. Физиономия распухла и покраснела от пьянства. Еще вчера это зрелище напугало бы Гизелу, но сегодня ночью больше всего ее страшила смерть, а этот тип явно не собирался ее убивать.

   – Я тебя весь день ищу, – проворчал он.

   Гизела не понимала, о чем он говорит. Неужели он узнал ее? Но почему этот мужчина ее искал?

   – Отпусти меня! – взмолилась она.

   – Да, ты только этого и дожидаешься, дрянь! Но теперь моему терпению пришел конец, я и так слишком долго шел у тебя на поводу! На этот раз тебя накажут по-настоящему, можешь мне поверить!

   С каждым его словом в Гизеле крепла уверенность в том, что этот человек ее с кем-то спутал. В конце концов, она была одета в потертое платьице, поэтому он мог принять ее за служанку. И эта служанка явно чем-то его рассердила!

   – Ты просто выскочила из кухни, и все! – не унимался он. – Но я тебе покажу! Ты что, не знаешь, что люди должны сами зарабатывать себе на хлеб насущный? Ух и всыплю же я тебе по первое число!

   Гизела не знала, что и сказать. Сейчас эта ситуация казалась ей карой, ниспосланной самим Господом. Она пыталась обмануть весь мир, поменявшись с Эгидией нарядами, и потому теперь ей никто не поверит.

   Да девушка и не пыталась открыть этому толстяку правду. Тем не менее она не могла позволить ему просто утащить себя неизвестно куда. Ее отчаяние пересилило страх, и Гизела вновь принялась отбиваться. В этот момент меховая накидка Фульрада соскользнула с ее плеч. Мужчина замер. Только сейчас он заметил дорогую мантию, которая больше приличествовала принцессе, чем простой служанке.

   – Что?! – Он поднял накидку, присматриваясь. – Ты не только отлынивала от работы, но и украла мантию? У кого?

   – Прошу, отпусти меня!

   – Заткнись, дрянь! – рявкнул он. – Говори мне правду! Гизела задержала дыхание: изо рта толстяка невыносимо воняло.

   Отпустив ее, мужчина замахнулся, но принцесса успела увернуться. Кулак попал ей не в челюсть, а в плечо. Удар был настолько сильным, что девушка упала.

   – У кого ты украла накидку, мерзавка?!

   Даже если бы Гизела хотела ответить, она не смогла бы вымолвить ни слова. Девушка словно онемела от страха. Она замерла на месте, надеясь, что преисподняя, из которой явился этот дьявол, разверзнется и поглотит его. Никто не казался ей сейчас страшнее этого пьяницы.

   – Ну погоди! – вопил он. – Уж я-то все выведаю!

   Гизела приготовилась к очередному удару, но его не последовало. Толстяк рывком поднял ее на ноги и потащил за собой. Девушка, спотыкаясь, попыталась удержать равновесие, но вновь упала, сбив коленки о твердый пол. Ее мучитель тянул ее по темному коридору вглубь замка.

   – Ночь в камере развяжет тебе язык, – злорадно прошипел толстяк, толкая Гизелу вперед.

   Пошатнувшись, девушка обхватила себя за плечи, пытаясь удержаться, а потом медленно-медленно подняла голову.

   Тут было темно. Тьма казалась непроглядной. Сзади захлопнулась дверь, и Гизела услышала скрип засова. Девушка осталась одна. Или нет? Ледяная ладонь ужаса сжала ее сердце, когда она услышала в камере какой-то шорох. Не шорох – дыхание. Кто-то еще был заперт в подвале этой ночью.


   Руне не мешало то, что пол в темнице был грязным и холодным. Она привыкла к холоду и сразу уснула, свернувшись клубочком на полу. Но также она привыкла просыпаться даже при самом тихом поскрипывании. Ее разбудил какой-то странный звук. Пение птицы? Не успели ее глаза привыкнуть к слабому свету, как девушка потянулась, трогая руками пол. В глубине души она надеялась нащупать кору дерева или сухую листву, а вовсе не подгнившее сено темницы. Северянка разочарованно вздохнула. Ее глаза постепенно привыкали к полумраку.

   К ней возвращались воспоминания: Тир… франкская принцесса… сражение… темница…

   Руна поняла, где она находится, но до сих пор не выяснила, что же разбудило ее. Звук затих, когда она потянулась, но сейчас, когда норманнка некоторое время просидела неподвижно, раздался вновь. Это было не пение птицы, а всхлипывание – приглушенное, но достаточно отчетливое, чтобы Руна могла расслышать в нем отчаяние. Девушка насторожилась. То, что у этого незнакомого ей создания было какое-то горе, еще не означало, что это существо не представляет для нее угрозу.

   Глаза Руны уже привыкли к темноте. Свет факелов, висевших на стене у входа в камеру, проникал в дверные щели, и Руна сумела разглядеть того, кто плакал. Это была женщина, вернее совсем еще девочка, и, в отличие от Руны, она не сидела на полу, а стояла посреди камеры. Когда Руна встала, незнакомка перестала плакать и испуганно уставилась на нее. У девушки были седые волосы – или просто так казалось в слабом свете факелов, а на самом деле они были белокурые? Белокурые волосы… Какая-то мысль забрезжила в сознании Руны, но девушка не ухватилась за нее.

   Руна внимательно осмотрела незнакомку. Та дрожала. Неудивительно, что ей было холодно – на девушке было только льняное платье. Такая одежда не шла ни в какое сравнение с волчьей шкурой Руны. Северянка завернулась в шкуру поплотнее, радуясь тому, что ее не украли. Пальцы Руны сами легли на амулет. Она сделала шаг вперед… Девушка со светлыми волосами не знала, что ей делать – отпрянуть к холодной грязной стене или смириться с близостью незнакомки.

   Руна открыла рот, собираясь что-то сказать, но с ее губ слетел лишь хрип. Хотя последние два дня она провела в обществе людей, она еще не привыкла к вновь обретенному дару речи. Кроме того, Руна не знала, что говорить. Возможно, эта девушка даже не поймет ее. На незнакомке было длинное платье со шнуровкой, такие носили франкские женщины. Да, северянки тоже иногда носили шнуровку, но на плечах непременно должны быть бретельки, а еще наряду не хватало привычных для норманнских женщин брошек. Руна задумалась. Возможно, эта девушка все же была северянкой, просто сменила наряд? В такой стране, как эта, где два народа жили бок о бок, границы были размыты. И вновь, когда Руна открыла рот, с ее губ сорвался хрип.

   – Ты понимаешь меня? – наконец удалось выдавить ей.

   Незнакомка дернулась, словно ее сразила отравленная стрела. Грязные стены уже не пугали ее. Девушка отпрыгнула назад и вжалась в каменную кладку рядом с дверью. В щель между досками проникал свет факелов, и Руна увидела, что девушка действительно белокурая. Ее лицо показалось Руне знакомым, и на этот раз мысль не отступила сразу. Франкская принцесса Гизела была такой же маленькой, хрупкой и пугливой, как эта девчушка, прижавшаяся к стене. Но, с другой стороны, кто станет запирать принцессу в темнице? Должно быть, тусклый свет просто сбивает ее с толку.

   А может быть, все женщины в этой стране выглядят одинаково, может быть, все они худенькие и маленькие. В конце концов, им не нужно быть такими сильными, как северянкам. Им не приходится сражаться за свою жизнь. Их не лишают семьи, родины, свободы.

   Хотя… свободы эту девушку как раз лишили. Незнакомка жалобно вздохнула.

   Руна задумалась. Да, эта девушка оказалась в таком же положении, как и она сама. Их обеих пленили. И какой бы слабой или сильной, отважной или пугливой эта девушка ни была, она наверняка тоже хочет выбраться из темницы. Пожалуй, этим можно воспользоваться.


   Обоим мужчинам суждено было умереть. Таурин это знал. Да они и сами, наверное, это знали. Тем не менее они не выказывали страха. Глядя на них, Таурин испытывал что-то вроде сочувствия. И не потому, что они умрут, а потому, что они полагали, будто достойны героической смерти. Но любая смерть, связанная с кровопролитием, не была героической. В первую очередь она была грязной.

   Еще не настало время их убить. Таурин передал пленников палачам, которые готовы были выбить из чужеземцев все, что тем было известно.

   Гордость и упрямство не могут долго противостоять пыткам. Лишившись нескольких зубов, один из вражеских солдат разговорился. Да, их подослал франкский король, хотя Роллон и запретил это. Да, они должны были присматривать за принцессой, потому что король не очень-то доверял своему будущему зятю. И да, они знали, что могут заплатить за это собственной жизнью.

   Молча выслушав их, Таурин приказал другому рабу сообщить обо всем Роллону. Предводитель норманнов хотел быть в курсе всех событий. Впрочем, выйти во двор и поговорить с пленниками он не удосужился. Роллон передал Таурину свое решение: до утра франки должны умереть. Роллон не собирался ни говорить с ними, ни видеть их.

   Узнав эту новость, палачи взялись за свое. На этот раз они мучили пленников не ради правды, а ради удовольствия.

   – Прекратите! – прикрикнул на них Таурин.

   Все это ему надоело.

   Охая, франки поднялись на ноги. На их лицах не было и тени страха, и хотя сейчас их отвага была бессмысленной, ибо пред ликом смерти все едины, Таурин невольно почувствовал уважение к Фаро и Фульраду. И презрение к самому себе.

   Он добился успеха, работая на Роллона. Глядя на него, нельзя было сказать ни того, что он франк, ни того, что он раб. Скорее все считали его доверенным лицом Поппы. Его послушание и верность ценил сам Роллон, а в искусстве фехтования он превосходил многих северян.

   Сегодня ему не придется обнажать меч – это сделают за него.

   – А что это за девчонка убегала от вас?

   Взор франка затуманился, но Таурин получил ответ на этот вопрос быстро и без применения силы.

   – Это не просто девчонка. Это принцесса Гизела, дочь короля!

   Таурин смутно припоминал потрепанное платье той девочки, ничем не напоминавшее наряд франкской принцессы. Впрочем, девушка была худенькой и светловолосой, точь-в-точь как Гизела. Таурин не думал, что солдат станет обманывать его – после пыток и перед смертью.

   Значит, он говорил правду. «Так-так, – размышлял Таурин. – Франкская принцесса Гизела носит платье служанки и среди ночи одна разгуливает по дворцу епископа». Вначале он удивился, затем растерялся, но потом быстро пришел в себя. Какой бы ни была причина столь глупого поведения, это значительно облегчало его задачу – сжить девчонку со свету.

   Один из воинов Роллона подошел к Таурину.

   – Нам действительно нужно их убить? – спросил он.

   На самом деле воин нисколько не сочувствовал вражеским солдатам, просто ему было лень убивать пленников, ведь казнь – столь же скучное занятие, как и свежевание пушного зверя или поддержание огня.

   Таурин смерил его холодным взглядом. Он знал этого парня – это был франк, как и сам Таурин. Когда-то этот мужчина был монахом, но отрекся от веры во Христа и начал поклоняться языческим богам. Таурин презирал его, хотя – или, скорее, потому что – сам был таким же. Да, Таурин не отрекся от христианской веры, но он служил норманнам, хранил им верность, делал все, что от него требовали. И все это ради того, чтобы не погибнуть. В отличие от Фульрада и Фаро, Таурин боялся смерти.

   Он подавил вздох. Каждый раз, когда франки умирали от руки норманнов, Таурину казалось, что его сердце превратилось в камень и уже ничто в этом мире не может задеть его. Тем не менее его душу окутала печаль, когда он дал солдатам знак казнить пленников. Но печаль была еще не самое страшное. Хуже всего были воспоминания, всплывавшие на поверхности его сознания, мутного, как зловонная, гнилая вода в болоте. И в этом болоте было полно чудовищ.


   Захватчики пришли с севера. Бич Божий, вот как их называли. Таурин был тогда очень молод, а его враги столь многочисленны. Они сражались не как рыцари, а как крестьяне. Размахивали секирами, прорубаясь сквозь вражеское войско. Они не выбирали жертв, они разили врагов, точно собирали урожай или пахали поле. Северяне несли с собой разрушение и смерть. Они пришли, чтобы уничтожить его любовь… чтобы разрушить…


   Таурина затошнило. Чтобы скрыть вспыхнувшие в нем чувства, он повернулся к солдатам и крикнул:

   – Ну же!

   Палачи более не медлили. Они потащили пленников из дворца во двор. Эта суета привлекла внимание стражников, служивших Роллону. Хотя по рангу они были намного выше его, стражники позволили Таурину лично отдать приказ о начале казни. «Словно этим они оказывают мне услугу», – мрачно подумал раб.

   Оба франка опустились на колени. Таурин не видел, заставили их это сделать или же Фульрад и Фаро сами решили принять смерть коленопреклоненными. Как бы то ни было, он не услышал крика, только резкий выдох палача, занесшего топор, и глуховатый стук голов о землю – сперва одной, потом другой. Это был неприятный, мучительный звук, и Таурина вновь затошнило. Но по крайней мере – этим он пытался успокоить себя – Фаро и Фульрад умерли как воины. Таурин видел, сколь страшной может быть смерть от руки норманнов. Смерть через повешенье… или сожжение…


   Они размалывали черепа, словно зерно, только не мука сыпалась на жернова, а проливалась людская кровь. Они отрубали руки и ноги, будто ветки трухлявого дерева. Они были высокими, красивыми, но дикими.


   Таурин в последний раз взглянул на обезглавленные тела и отвернулся. Печаль все еще сжимала его горло, но на губах уже заиграла улыбка.

   Смерть этих мужчин была ужасна – но не бессмысленна. Она служила доказательством того, что между двумя народами так и не воцарился мир. Речь шла лишь о временном перемирии, и тот, кто нарушил границу, должен был умереть. Люди, верившие в договор, заключенный в Сен-Клер-сюр-Эпте, ошибались.

   Таурин уже хотел направиться во дворец епископа на поиски принцессы, но тут к нему подбежал какой-то юноша. Как и Поппа, он был родом из Байе. Таурин поручил ему искать девчонку.

   – Ее нигде нет! – запыхавшись, выдохнул парень.

   – То есть? – Таурин нахмурился.

   – Она будто сквозь землю провалилась! Зато я видел, как один из конюших тащил в подвал какую-то девку. Наверное, она что-то украла. И она была в платье служанки. Ты ведь велел искать такую, да?

   Лицо Таурина просветлело.

   – Наверное, это она! – радостно воскликнул он.

   Поппа получит то, чего хочет. А Таурина интересовала только месть – месть за его любовь, которой пришлось страдать. И пока он не отомстит, ему не обрести покоя. От него никому не скрыться.


   Руна вновь попыталась поговорить с незнакомкой, но так и не смогла добиться взаимопонимания. Как бы медленно она ни произносила слова, франкская девушка смотрела на нее со страхом и недоумением. В какой-то момент ее глаза наполнились слезами. Она прислонилась к стене и разрыдалась.

   Руна, беспокойно расхаживая туда-сюда по комнате, пыталась вспомнить слова, которым научил ее Тир – он немного говорил по-франкски. Впрочем, первым предложением, которому он научил ее, было: «Я убью тебя». Для Тира убийство было главным в жизни – гораздо важнее необходимости объяснить кому-то, что тебе холодно, что ты хочешь есть, что тебе нужна помощь. И Руна приняла решение. Для того чтобы добиться своего, ей не требуется согласие этой девушки. Руна схватила ее за руку и оттащила от стены. Незнакомка завопила, словно прикосновение северянки обожгло ее.

   Ее крик не остался незамеченным. Даже самый бессердечный стражник прибежал бы посмотреть, кого тут убивают. Хотя жизнь этой девушки ничего не стоила – учитывая то, что ее заперли тут, в холодной камере, – ее крики вызвали сочувствие у солдата, дежурившего этой ночью в темнице. Снаружи послышались шаги.

   Тем временем незнакомка пришла в себя. Она закусила губу, а потом пробормотала что-то на неизвестном Руне языке. В потоке слов норманнка разобрала три знакомых слога. Это было имя – Гизела. Так звали эту девушку? Но ведь именно такое имя носила франкская принцесса! Может быть, это совпадение? Но принцесса была очень похожа на эту девушку…

   Однако времени разбираться с этим не оставалось. Засов со скрежетом отодвинулся, и дверь отворилась. В последний момент Руна успела отпрыгнуть в угол и вжаться в стену, прячась в темноте. Сейчас она уже не думала о словах франкской девушки, радуясь тому, что все пошло так, как она и рассчитывала.

   Стражник был настолько тучным, что его тело заняло весь проход, заслоняя свет факелов.

   Гизела вновь закричала, когда мужчина двинулся к ней. Но не успел стражник сказать и слова, как Руна набросилась на него. В бою она потеряла нож, но не амулет. Она накинула стражнику на шею цепочку и стянула ее как удавку. С губ толстяка сорвался хрип. Он попытался стряхнуть северянку, но хотя он и был крупным мужчиной, ему не хватало ни силы, ни ловкости. Руна натянула цепочку туже, она готова была задушить врага. Но стражнику не пришлось умирать. Он был пьян и потому потерял сознание до того, как Руна успела довести дело до конца. Мужчина повалился на пол, точно мешок с зерном. Нагнувшись, норманнка услышала, что он еще дышит. На всякий случай она пнула его под ребра, но толстяк даже не охнул. Его глаза оставались закрытыми.

   Руна сняла с него перевязь с ножом. Это было полезное оружие, и девушка была рада вернуть его себе. Ей казалось, что она лишилась руки, а теперь утраченная конечность чудом отросла. Какое-то время Руна смотрела на обмякшего стражника, а затем заметила какое-то движение. Руна оглянулась… и незнакомка схватила ее за руку. Северянка окаменела от ее прикосновения: теперь, когда в камеру проникало больше света, она узнала эту молодую женщину. Это действительно была франкская принцесса Гизела.

   И хотя у Руны не осталось сомнений, она не могла понять, почему особа королевских кровей вместо того, чтобы спать этой ночью в мягкой кровати, очутилась в темнице. Но намного больше беспокоил норманнку вопрос о том, что же ей делать с этой принцессой. Впрочем, прежде чем Руна успела принять какое-то решение, в подвале вновь стало темно. За свободу еще предстояло побороться.

   В дверном проеме остановился мужчина, высокий, как парни, служившие ее отцу, но не такой широкоплечий. У него были сильные руки, вот только пальцы показались Руне слишком уж тонкими и длинными. Как бы то ни было, этот человек был силен. Да, он еще ничего не предпринял, еще не напал на них, но Руна догадалась, что он мастерски владеет мечом. Тем не менее оружия этот мужчина так и не обнажил. Он упер руки в бока и холодно улыбнулся. Ему явно нравилось то, что он увидел в тусклом свете подвала. Перед ним всего две женщины, и он легко справится с ними.

   Когда незнакомец сделал шаг вперед, Гизела вновь завопила.

   Сейчас на лицо мужчины падал свет, и Руна видела, что у него темные волосы и темные глаза, как и у нее. Время оставило глубокие морщины на его щеках. Высокий лоб, гордо вздернутый подбородок… Судя по фигуре, он всегда мог наесться досыта, но не страдал обжорством.

   Мужчина перевел взгляд с Гизелы на Руну, а затем на стражника. Тот тихонько похрапывал на полу.

   Северянка почувствовала, как пальцы Гизелы впились ей в плечи. Принцесса спряталась за ее спиной. «Какая же она хрупкая, – подумалось Руне. – И нежная, а сердце у нее словно и не бьется вовсе, а дрожит. Одно грубое прикосновение – и ее кожа порвется, точно паутинка». Но уже через мгновение северянке стало не до размышлений. Она почувствовала на себе взгляд мужчины. В его глазах плескалось равнодушие, но затем Гизеле показалось, что он подает ей знак. Этому типу не было до нее никакого дела, он готов был отпустить ее, позволить ей убежать. Не воспользоваться этим шансом было бы глупо. И уж конечно было бы глупо во второй раз помогать Гизеле, из-за которой все и началось.

   Но Руна вновь поступила не так, как ей советовал рассудок. Она сделала то, что посчитала правильным. Более того, она даже не задумалась над тем, на что идет.

   Северянка подпустила мужчину поближе, наблюдая за тем, как он делает шаг за шагом. Его теплое дыхание коснулось ее щеки…

   А затем Руна схватила Гизелу и изо всех сил толкнула ее на незнакомца. Принцесса, охнув от ужаса, споткнулась и налетела на мужчину, Руна же тем временем пригнулась и молниеносно выхватила меч из его ножен. Оружие было тяжелым, а потолок – слишком низким, чтобы взмахнуть клинком, но Руна сумела с силой ударить его яблоком меча в бок, а когда мужчина согнулся пополам – и по затылку. Незнакомец повалился на колени, а Руна занесла меч, но не сумела обрушить на него клинок. Может быть, ей не хотелось лишать его жизни, а может быть, она просто не смогла бы одновременно убить его и высвободить Гизелу из его хватки. Отпустив меч, она сжала руку принцессы. Оружие со звоном упало на пол. Мужчина застонал от боли и уже оперся на руки, собираясь подняться.

   Но еще до того, как он успел это сделать, Руна и Гизела выбежали из камеры. Северянка в последний момент оглянулась. Мужчина замахнулся. Он был достойным противником, преисполненным решимости совершить задуманное. Но прежде чем он последовал за девушками, Руна захлопнула тяжелую дверь и задвинула засов. Послышались ругань и удары, но засов выдержал.

   Франкская принцесса что-то сказала на своем языке. Наверное, она спрашивала, куда им теперь идти. Руна промолчала. «Прочь! – пронеслось у нее в голове. – Прочь отсюда!»

   Пригнувшись, девушки побежали по коридору и вскоре очутились во дворе. Краем глаза Руна заметила солдат, лежавших у костра. Они были слишком пьяны, чтобы остановить беглянок, и к тому же спали.

   «Прочь, прочь отсюда!» – твердила она про себя.

   Только выбежав со двора, северянка немного успокоилась. Нужно было избавиться от франкской принцессы, неразумно было тащить ее за собой. Но Руна не смогла заставить себя оттолкнуть это дрожащее создание.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Монахини в ужасе уставились на настоятельницу. Они не понимали, почему она отказывается от своего поста, что заставило ее принять такое решение.

   Она была недостойна этого. Она должна хранить тайну.

   Мать настоятельница не готова была открыть правду своим подопечным, сейчас они не добились бы от нее большего, чем пара туманных намеков. Поднявшись, она подала им знак выйти из трапезной.

   В зале вновь зашумели. Вообще-то в монастыре запрещено было кричать, смех рассматривался как искушение дьявола, а проявление сильных чувств каралось. Теперь же никто не мог остановить сестер. Они кричали, бесновались, в трапезной звучал истерический смех. В проявлении сильных чувств не было недостатка. Матушка видела на лицах монахинь смятение, потрясение, изумление, страх, печаль, гнев.

   И только сама она молчала.

   Какое-то время аббатиса наблюдала за происходящим, а затем подняла руку – этот жест нередко позволял ей добиться большего, чем суровые слова. И на этот раз он оказал свое действие. Однако воцарившаяся тишина не имела ничего общего с благоговейным молчанием, необходимым для служения Господу. Это было напряженное, озлобленное безмолвие.

   – Я прошу вас понять меня, – громко произнесла мать настоятельница. – И не сомневаться в моем решении.

   И вновь изумление шепотом и шорохами прорвалось в трапезную, но на этот раз особого шума не было. Все взоры обратились к сестре-наместнице, которой предстояло говорить за всех монахинь этого монастыря.

   – Вы сказали, – ее голос звучал звонко и отчетливо, – что недостойны этой должности, почтенная матушка. Но грех, сколь бы тяжким он ни был, можно искупить, если раскаяться в нем.

   «Ах, если бы ты знала, – подумала аббатиса. – Если бы ты только знала… Всю свою жизнь я только и делала, что пыталась искупить свой грех. Разве я не каялась?»

   Да, день за днем настоятельнице приходилось добиваться душевного покоя – с помощью молитвы, самообладания, строгой дисциплины. Ее жизнь была узкой тропинкой добра посреди зла – и это зло не другие привнесли в ее мир, нет, юно было порождением ее собственной души. Если не соблюдать осторожность, она сойдет с этой тропинки и провалится в зловонную трясину.

   Но теперь Арвид был здесь и все изменилось, хотя мать настоятельница и сама еще не понимала, как именно.

   Может быть, благодаря ему узкая тропинка стала шире. А может быть, она уже тонет в болоте зла.

   – Вы говорили, что еще сегодня сообщите об этом епископу, чтобы вам назначили преемницу! – воскликнула сестра-келарь. – Может быть, лучше поговорить с ним о том, есть ли в этом необходимость? Или не с ним, а с аббатом соседнего монастыря?

   Даже всегда спокойная, уверенная, розовощекая сестра-келарь побледнела. Самым страшным грехом, который она когда-либо совершала, было чрезмерное потребление меда. Наверное, сейчас она думала, не содеяла ли мать настоятельница подобный грех: сестра внимательно осматривала худощавую фигуру матушки, пытаясь понять, не прибавила ли она в весе.

   Другие монахини, как и сестра-келарь, смотрели на нее – изумленно, вопросительно или обеспокоенно. И аббатисе не казалось, что их беспокойство обусловлено любовью. В этом монастыре ее уважали, но не любили. Любовь вряд ли может процветать там, где по закону ни к кому нельзя проявлять благоволения и ко всем нужно относиться одинаково.

   Но пускай ее и не любили в стенах этого монастыря, больше всего в жизни монахини ненавидели перемены – а теперь им предстояло пережить серьезные изменения в их жизни.

   – Но почему, матушка, почему?

   Похоже, не только сестра-келарь думала о том, какой грех совершила мать настоятельница. Другие монахини тоже принялись размышлять над тем, что бы это могло быть. Их предположения показались ей смешными. Может быть, она пропустила службу? Или уснула вне кельи? Вела себя недостойно? Солгала? Обидела или оклеветала другую сестру? Монахини не просто перечисляли грехи, они говорили о том, как их можно искупить. Если молитв недостаточно, можно поститься. Сидеть отдельно ото всех во время службы. А если уж и это не поможет, можно прибегнуть к самобичеванию. И только после этого нужно было звать епископа, но до такого никогда не доходило.

   Пока сестры обсуждали возможные прегрешения своей настоятельницы, сестре-наместнице в голову пришел новый аргумент, способный переубедить матушку.

   – Я не чувствую в себе сил занять этот пост, – опустив голову, произнесла она.

   Мать настоятельница не была уверена в том, что ее заместительница лжет. Сестра-наместница была из богатого рода, а такие семьи всегда стремились добиться как можно более высоких должностей для своих дочерей, ведь это способствовало повышению престижа всего рода. Впрочем, в какой-то степени сестра-наместница была права: до сих пор ей приходилось лишь распределять еду и следить за тем, чтобы в монастырь не набирали больше послушниц, чем можно было прокормить. Она всегда заботилась лишь о телесном благополучии сестер, но не о духовном.

   – Мой грех не так просто искупить, – тихо сказала мать настоятельница, чтобы ее слышала только сестра-наместница. – А хуже всего то, что, может быть, это и не грех вовсе. Здесь, в монастыре, мы легко можем отличить хороший поступок от плохого. Но в мирской жизни над нами довлеют решения других людей и нам ничего не остается, кроме как реагировать на их поступки. Иногда благие намерения приводят ко злу, и наоборот. Более того, иногда вообще непонятно, где добро, а где зло. То, что случилось со мной когда-то, ужасно. Но сейчас, когда я вижу, к каким последствиям это привело, я понимаю, что так было правильно. То, что подвигло меня принять такое решение, было чудовищно. И все же ничем я так не горжусь, как тем своим поступком.

   – Что же с вами случилось? – спросила сестра-наместница.

   Мать настоятельница покачала головой. Она и так уже сказала слишком много. Нельзя было даже подумать о том, чтобы выложить всю правду.

   Тогда смятение сменится отвращением, а гул в зале – неловким молчанием.

   Тут все действительно замолчали – и на этот раз дело было не только в напряжении в трапезной. Сестры оцепенели от ужаса.

   Из-за гула мать-настоятельница не услышала, что происходит у нее за спиной, но именно туда смотрели все монахини.

   Повернувшись, она увидела Арвида. Юноша находился в помещении, куда нельзя было входить никому, кроме сестер.

   Большинство монахинь слышали о присутствии в стенах монастыря мужчины, но не видели его собственными глазами и теперь уставились на мальчика, словно это было какое-то чудовище.

   И хотя никто из них не отважился произнести ни слова, мать настоятельница подняла руку и медленно пошла навстречу Аренду. Смотреть на него было для нее большим испытанием. Как выдержать ей такое, да еще на глазах у других сестер, да еще в стенах монастыря? Но она знала, что не имеет права проявлять смятение – ради сестер и ради него самого.

   Аббатиса мотнула головой, приказывая Аренду выйти во двор. К счастью, юноша повиновался беспрекословно. Оставив монахинь в трапезной, настоятельница вышла за дверь.

   – Простите, – смущенно пробормотал Аренд. – Я не хотел вам помешать. Просто я думал…

   Он был бледен, и мать настоятельница не знала, что тому причиной – его рана или же смятение сестер, которое он, конечно же, не мог объяснить.

   – Я объявила о том, что оставляю свой пост, – поспешно произнесла она, чтобы не подвергать его волнению. – Я больше не могу быть настоятельницей этого монастыря.

   Было намного легче сказать об этом ему, чем сестрам. Только Аренд знал, почему она так поступает. Почему она вынуждена так поступить. Он поймет ее.

   Но когда мать настоятельница подняла голову, она увидела, что мальчик побледнел еще сильнее. Сейчас его лицо казалось детским.

   – Но почему? – Он был в таком же ужасе, как и монахини.

   – Ну ты же знаешь! Я больше не могу жить тут… во лжи.

   – Во лжи?

   В душе настоятельницы забрезжила тень сомнения.

   – Ты не знаешь? – изумленно переспросила она. – Но ты же сказал, что тебе известна правда!

   – Правда о том, что во мне течет кровь не только франков, но и язычников-северян. Но при чем тут вы? Почему вы уходите со своего поста?

   Мир пошатнулся. Ее слова, сказанные сестре-наместнице, еще раз подтвердились: не так просто отличить добро от зла. Иногда тебе кажется, что ты поступаешь правильно, а на самом деле ошибаешься. Да, этот юноша знал часть правды. Но не всю правду.

Глава 5

Нормандия, сентябрь 911 года

   Проснувшись, Эгидия поняла, что озябла, но она привыкла к холоду с детства, с тех пор когда жила в монастыре. Несмотря на холод, девушка поняла, что прекрасно отдохнула. Никто не разбудил ее затемно, чтобы она помолилась или выполнила какое-то поручение. Нет, ей позволили спать, сколько ей вздумается, и молилась ли она, никого не интересовало. Ее единственной обязанностью было изображать дочь королевы, Гизелу. И это было прекрасно.

   Эгидия провела ладонями по мягкому меху, которым она укрывалась, и вдохнула соблазнительные ароматы свежей каши, поджаристого хлеба и топленого масла, исходившие от блюд на подносе, принесенном служанкой. Какое значение имеет то, что она утратила собственное имя, если можно наслаждаться роскошной жизнью? Какое значение имеет ее страх перед Роллоном и норманнами, если можно жить во дворце епископа? Какое значение имеет…

   – Гизела! – вдруг в ужасе вскинулась она. – То есть… Эгидия! Моя служанка! Где она?

   Девушка, которая принесла ей завтрак, остановилась у двери и удивленно уставилась на свою госпожу.

   – Ты меня понимаешь? – Эгидия села в постели. – Ты говоришь на моем языке? Где Эгидия?

   Служанка вернулась к кровати.

   – Она… исчезла. – Девушке явно не терпелось пересказать новую сплетню.

   Эгидия вздрогнула. Конечно, она была рада тому, что ее служанка говорит по-франкски, но слова девушки повергли ее в ужас.

   – Ее отвели в кухню, – с заговорщическим видом рассказывала служанка. – Похоже, она спуталась с каким-то слугой… а потом ее бросили в темницу. Оттуда она сбежала.

   Мягкая постель вдруг показалась Эгидии твердой. От страха девушка похолодела. Сейчас она боялась не Роллона, а Фредегарды, поручившей ей присматривать за принцессой. По словам Фредегарды, Гизела должна была несколько дней провести вместе с ней, а потом Эгидии следовало выразить желание отправить свою служанку обратно в королевство франков. Мол, девочка не приспособлена к жизни на чужбине и потому только мешает, а вовсе не помогает. Вот что она должна была сказать.

   – Куда она… подевалась? – взволнованно спросила Эгидия.

   Служанка пожала плечами.

   – Она покинула Руан, – со зловещим видом произнесла она, словно по ту сторону городской стены никто не мог избежать смерти.

   Именно этого Эгидия и боялась. Даже если Гизела все еще жива, она не сможет сама добраться до Лана! Нельзя позволить Фредегарде ждать возвращения дочери. Не получив весточку из Руана, фаворитка короля запаникует, примется искать Гизелу, и, если не останется иного выхода, ей придется признаться в обмане.

   Неизвестно, спасет ли это Гизелу. Как бы то ни было, Эгидия больше не сможет спать, укрываясь мягким мехом, не сможет лакомиться хрустящим хлебом. Ей вновь придется жить в Лане при дворе. Никто не возьмет ее замуж, и до конца жизни ей придется служить наложнице короля. Конечно, Эгидия не выполняла грязную работу, она лишь ткала ткань для платьев и расчесывала Фредегарде косы. Но ей приходилось служить. А тут служили ей.

   Девушка, которая принесла завтрак, спросила, не хочет ли госпожа одеться. Да, Эгидия хотела, чтобы ее одевали, хотела носить роскошные наряды и украшения. И она больше не хотела прислуживать. Никогда в жизни.

   – Мне… мне нужно поговорить с епископом, – прошептала она. – Я желаю обратиться к нему с просьбой. Надеюсь, он разрешит мне написать письмо моей матери. Я хочу заверить ее в том, что у меня все в порядке.

   «Нельзя, чтобы Фредегарда узнала правду», – вот уже в который раз подумала Эгидия. Она сама напишет письмо. И запечатает его еще до того, как кто-то его прочитает.


   Небо на востоке утратило розовый оттенок, стало серым. Солнце уже взобралось на небосклон, но подъем лишил его сил, и потому мир вокруг потускнел. Этот мир был необъятен.

   Когда открылись городские ворота (Гизела не понимала, как ее спутница их нашла), они первыми вышли навстречу утру. Принцесса не знала, правильно ли она поступает. Она полностью покорилась воле незнакомки. Едва выйдя за городскую стену, девушки бросились бежать – все быстрее, все дальше от людей, которые могли бы их узнать.

   Дорога, мощенная крупными камнями, вела их прочь от ворот, но вскоре девушки свернули с тракта и побежали по лугам и виноградникам по направлению к большому густому лесу. Земля под ногами Гизелы была холодной, корни, о которые она спотыкалась, твердыми, но ничто не могло заставить ее остановиться.

   Другая девушка бежала очень быстро, но она ничуть не запыхалась. Она не спотыкалась и не падала, как Гизела.

   Всякий раз незнакомка останавливалась, ожидая свою спутницу, а через какое-то время даже взяла ее за руку. Но что бы ни подвигло ее на это, дело было не в ее заботе о благополучии Гизелы. Хватка у нее была крепкой, выражение лица – суровым, в темных глазах не отражалось ни сочувствия, ни любопытства, только презрение.

   А потом они добежали до леса.

   Свет, пробивавшийся сквозь листву, отливал зеленым. Гизела все думала о том, не совершила ли она ошибку. Она оглянулась. В стенах Руана она чувствовала, что ей угрожают убийцы, но тут принцесса была бы рада увидеть что-то, созданное человеком. Однако вокруг были лишь ветви, мох и лишайник. Ничто не могло согреть ее, накормить, подарить покой.

   Да еще и эта девушка, за которую Гизела все время держалась. Теперь принцесса не считала ее такой уж приятной. Собравшись с духом, Гизела внимательнее присмотрелась к своей спутнице. Еще в темнице лицо северянки показалось ей знакомым, теперь же принцесса убедилась: именно эта девушка с короткими курчавыми волосами остановила процессию по дороге в Сен-Клер-сюр-Эпт. Это она схватила Гизелу за руку и втолкнула ее в карету, когда начался бой.

   Принцесса удивленно смотрела на странную девушку, пытаясь припомнить, бывают ли вообще женщины с такими короткими волосами, Ей в голову пришла история об одной святой, которая родилась в богатой семье, но искала милости Божьей И потому пошла в монастырь, отказавшись от мирских благ: отдухов и украшений, от подбитых мехом накидок и вуалей, украшенных жемчугом. Эта святая обрила себе голову в знак того, что красота земная преходяща и увядает быстрее, чем цветы луговые.

   Но эта девушка не была монахиней и уж точно не была святой. Она победила двух мужчин – стражника, у которого изо рта воняло так, словно он всю жизнь питался только гнилой рыбой и прокисшим вином, и Таурина, того самого мужчину, который должен был убить ее, Гизелу.

   Или скорее Эгидию. Или все же Гизелу? Разве он стал бы смотреть на нее с такой зловещей ухмылкой, если бы не выведал ее тайну?

   Может быть, и эта девушка знает, кто она такая? Сейчас северянка, судя по выражению ее лица, о чем-то напряженно думала. «Наверное, она собирается бросить меня здесь, в лесу», – подумала Гизела. Принцесса подалась к своей спасительнице и схватила ее за руку. Кожа северянки была грубой, точно кора дерева.

   – Прошу тебя, помоги мне! – пролепетала Гизела.

   Черноволосая девушка вырвала руку и уселась на поросший мхом камень. Принцесса последовала ее примеру, лихорадочно размышляя, что же ей теперь делать.

   – Прошу тебя, помоги мне! – жалобно повторила она.

   Очевидно, северянка не говорила на языке франков, но кое-что было понятно и без слов: Гизела устала, проголодалась и замерзла. Черноволосая девушка сняла висевший у нее на шее кожаный мешок (под ним был амулет с каким-то странным символом) и достала оттуда что-то, похожее на камешек. Вначале северянка протянула камешек Гизеле, но та испуганно отпрянула. Тогда девушка невозмутимо отправила этот странный предмет себе в рот, прожевала и проглотила, а потом протянула Гизеле еще один. Помедлив, принцесса удивленно посмотрела на непонятную еду. Эти коричневатые сморщенные «камешки» пахли плесенью. Северянка вытащила из сумки «камешек» побольше и принялась разминать его в руках. Гизела последовала ее примеру. Бесформенная масса стала мягче, она уже не была серовато-коричневой, как раньше, а порозовела. Наверное, это было мясо – сырое засушенное мясо. Гизелу затошнило, когда она поднесла его ко рту. Но голод оказался сильнее. Девушка проглотила мясо не жуя, и оно комочком застряло у нее в горле. Гизеле показалось, что она сейчас задохнется. В какой-то мере она даже надеялась на смерть. Если она умрет, ей не придется голодать, мерзнуть, есть сырое мясо, а главное, спасаться бегством от Таурина. Но девушка лишь закашлялась – и, к ее изумлению, мясо прошло глубже в пищевод. Да, она проглотила этот кусочек и осталась жива, хотя сейчас ей казалось, что в животе у нее лежит целый валун.

   «Если я не умру от куска сырого мяса, от чего же тогда? – подумала Гизела. – Может быть, Таурин уже напал на наш след?»

   Что, если в этом лесу спрятались разбойники? Гизела слышала много жутких историй – и о лесных разбойниках, и о злых духах, вершащих в густых чащах свои темные дела и ввергающих богобоязненных монахов в ересь. Но если здесь были монахи, то должен быть и монастырь, куда она сможет сбежать и провести жизнь так, как хотелось бы ее матери – в молитвах, а не в грехе с Роллоном.

   Погрузившись в размышления, Гизела не заметила, что северянка внимательно на нее смотрит. В ее взгляде вновь сквозило презрение, но не было былой жестокости.

   – Гизела?

   Принцесса подняла голову. Может, стоит все отрицать? Но было поздно – девушка ее узнала.

   – Да, – воскликнула она, – да, я Гизела! Я дочь короля, и мне нужно непременно вернуться в Лан!

   Она запнулась. Северянка медленно произнесла что-то в ответ. Она повторила фразу несколько раз, и в конце концов Гизела разобрала слово «Руна». Она пожала плечами, показывая, что не понимает норманнский язык, но тут черноволосая девушка указала сперва на нее, сказав «Гизела», а потом на себя, настойчиво повторяя «Руна». Так принцесса узнала ее имя.

   Руна взяла веточку и что-то нацарапала на земле. В Гизеле вспыхнула надежда на то, что, хоть она и не понимает слов, которые произносит эта девушка, возможно, она сумеет прочитать знакомые письмена. Но Руна не писала на земле буквы. Она нарисовала что-то непонятное. Гизела обошла рисунок со всех сторон, пытаясь догадаться, что же это такое. Изображение немного напоминало корабль.

   – Что… ты хочешь мне этим сказать? – пробормотала она. Какое-то время девушки беспомощно смотрели друг на друга. Затем Руна отбросила ветку, схватила спутницу за руку, да так крепко, что у той кости затрещали, и потащила дальше. Гизела не поняла, что пыталась сообщить ей Руна, рисуя корабль. Но не нужно было слов, чтобы пробудить в ней страх перед тем, что Таурин может преследовать их и потому им нельзя здесь задерживаться.

   В глубине леса, в этом мире по ту сторону привычного бытия, время, казалось, шло иначе. Оно размывалось в зеленоватых отблесках света, и уже через пару шагов Гизеле подумалось, что она никогда больше не выберется из этого лабиринта. От таких мыслей ее страх неуклонно рос, но в то же время росла и надежда на то, что Таурин не найдет их. К тому же пока девушки двигались, им был не страшен холод.

   Руна полагалась не на слепую веру, а на осторожность. Она шла впереди, постоянно останавливаясь, чтобы прислушаться. В такие моменты Гизела задерживала дыхание и тоже напряженно вслушивалась. До нее доносились скрип веток, шуршание, вой – может быть, ветра, а может быть, и животных. Или это разговаривали ее враги?

   Все вокруг казалось опасным, все вселяло в душу страх, но каждый раз Руна заставляла Гизелу идти дальше. Они прошли поддеревьями, сбрасывавшими на них желтую листву, потом добрались до соснового бора. Иголки кололи им ноги, свет потускнел – тут лес был гуще.

   Через какое-то время день сменился вечером. На землю медленно спускалась ночь. День, оставшийся в прошлом, показался Гизеле коротким, как одно мгновение, и долгим, как вечность. Когда на землю опустились сумерки, так что едва можно было разглядеть тропку под ногами, Руна опять остановилась, но уже не для того, чтобы прислушаться. Она присела перед одним из стволов. Гизела последовала ее примеру. Ее спина болела после долгого перехода, но жжение в ступнях прошло. Девушка подтянула колени к груди и обвила их руками, радуясь возможности отдохнуть.

   Гизела могла бы просидеть так до самого утра, но в какой-то момент Руна вдруг вскочила на ноги. Принцесса, испугавшись, хотела последовать за ней, но северянка жестом велела ей остаться.


   Гизела коснулась лбом колен. Ее усталость была сильнее страха перед тем, что Руна не вернется. Почему-то принцесса была уверена, что северянка ее не подведет. Наверное, она хочет позаботиться о том, чтобы они больше не страдали от холода и голода.

   И правда, вскоре Руна вернулась с пойманным зайцем и развела костер. Вначале она собрала дрова, листву и сосновые иголки, потом принялась бить одним камнем о другой, пока не полетели искры.

   Немного погодя послышался уютный треск горящих веток. Гизела, придвинувшись к пламени, с отвращением наблюдала за тем, как Руна свежует зайца. Из всех звуков леса похрустывание сдираемой кожи было самым мерзким и пугающим. Северянка взяла ветку и заточила ее ножом, а потом насадила на нее уже подготовленную тушку. Гизела отвернулась – клинок пугал ее еще больше, чем эта неаппетитная процедура. А потом все закончилось, и Руна принялась жарить зайца на костре. Гизела была уверена в том, что не сможет съесть ни кусочка. Сырое мясо все еще камнем лежало у нее в желудке. Но когда окровавленное тельце начало постепенно подрумяниваться и от костра повеяло сладковатыми ароматами, у девушки потекли слюнки. Руна оторвала от тушки кусок, и Гизела жадно сунула его в рот. Она обожгла язык, в желудке неприятно засосало, но ее голод не ведал границ.

   Наевшись, принцесса опустилась на мягкий мох. Ее сильно затошнило, но она уснула, даже не успев додумать мысль о том, что она наверняка не сможет спать в лесу.

   Когда Гизела проснулась, полянку заливал слабый свет – то ли луны, то ли утреннего солнышка. Во рту чувствовался мерзкий привкус, в животе урчала полупереваренная зайчатина. Девушка зажала рот рукой, едва сдерживая рвоту, и вспомнила сон, от которого проснулась. В этом сне она видела рисунок, нацарапанный Руной на земле. Кораблик. И вдруг Гизела поняла, почему ее спутница это нарисовала.

   Приподнявшись, девушка оглянулась. Руна уже не спала. Она зашивала порванную одежду, сделав иголку из заячьей косточки.

   Гизела подобралась ближе к ней. Огонь в костре уже догорел, от пламени остались только угли, а вот от Руны исходило тепло. Принцесса, дрожа от холода, прижалась к девушке. Та не отпрянула, только удивленно подняла голову и протянула Гизеле иголку, предлагая и ей починить платье.

   Гизела взяла иголку, но вместо того, чтобы зашивать разорванную ветками ткань, нацарапала на земле тот же рисунок, что и Руна. Корабль. Северянка молча наблюдала за ней.

   – Ты приплыла сюда на корабле, да? – спросила Гизела.

   Руна все еще молчала, но когда принцесса несколько раз указала на корабль, девушка кивнула, а потом нарисовала еще один корабль, только на этот раз парус раздувался в другую сторону.

   – И ты хочешь вернуться, – поняла Гизела.

   – Норвегия, – сказала Руна. – Норвегия.

   Это имя? Имя женщины, с которой Руна приехала сюда? Или название страны?

   Руна указала на корабль, потом на себя.

   – Руна. Норвегия.

   Принцесса закивала.

   – Гизела. Лан.

   Она нарисовала на земле много маленьких домиков – так Гизела хотела показать, что она родом из большого города.

   Руна долго смотрела на этот рисунок, а потом на ее губах заиграла улыбка.

   – Руна – Норвегия, – сказала она. – Гизела – Лан.

   Гизеле стало жарко от волнения.

   – Ты хочешь вернуться домой! – воскликнула она. – И я тоже! Если ты поможешь мне добраться до Лана, я позабочусь о том, чтобы тебя отвезли в Норвегию.

   Руна задумчиво нахмурилась. С ее губ слетели слова, напоминающие говор франков.

   – Село… Лан… Спросить.

   Гизела чуть не расплакалась от радости. Руна не только знала несколько слов на ее языке, не только поняла, что ей нужно, но и придумала план. Действительно, чтобы добраться до Лана, нужно было узнать дорогу.

   Мысль о встрече с незнакомыми крестьянами пугала Гизелу, но когда Руна встала, затоптала угли и потащила ее в лес, надежда в ее душе впервые превозмогла страх.


   Они шли день, другой. Шли по еловым и сосновым иголкам, шли по листве и мху, обходили болота, перебирались через ручьи с прозрачной чистой водой, продирались сквозь густые чащи (деревья росли здесь так близко друг к другу, что их кроны смыкались, образуя темные своды), останавливались на полянках. Лес все тянулся и тянулся, ему не было ни конца ни краю. И им не встретилось ни души.

   В сущности, Гизелу это только радовало, да и Руна уже не замирала через каждые два шага, чтобы прислушаться.

   Принцесса привыкла к звукам леса, она больше не боялась того, что за ней следят злые духи. Если тут такие и водились, они явно решили не мучить дочь короля, а помочь ей.

   А вот к голоду и холоду приспособиться было не так просто. Мясом зверей, которых ловила Руна, можно было набить желудок, но оно все время вызывало тошноту, не даря благостного чувства сытости. А костер наполнял воздух густым дымом, почти не согревая. К утру он всегда гас, и серый пепел, как и все вокруг, был покрыт инеем. Под этим холодным слоем деревья казались старыми, а весь лес – мертвым.

   К полудню становилось теплее. Тропинки превращались в месиво, и девушки увязали в грязи. Это было неприятно, но не так опасно, как болота. Гизела все время боялась, что ее затянет в трясину. В детстве Бегга рассказывала ей истории о путешественниках, сошедших с дороги и попавших на болота. «Что трясина схватила, то она уже не отдаст», – говорила ее кормилица. Тогда Гизела представляла себе бесов, таящихся на дне, и сейчас, слыша, как хлюпает под ее ногами вода, девушка вновь и вновь вспоминала те детские сказки.

   Руна, похоже, тоже опасалась болот. Когда становилось скользко, северянка замедляла шаги, подбирала камешки и бросала их на тропинку перед собой, чтобы проверить, пойдут ли они ко дну или останутся лежать на твердой почве.

   В одном месте, где земля была не просто темной, а совсем черной, Руна остановилась. Оглядевшись, она нашла дерево, упавшее во время грозы, подтащила его к болоту и перебросила на другую сторону. Гизела, повинуясь воле подруги, пошла по стволу. Она не испытывала страха, даже когда земля расходилась под ее ногами и она по колено проваливалась в болотную жижу. Сейчас возможность утонуть казалась ей не столько ужасной, сколько манящей. Что бы ни ждало ее на дне трясины, там царила тишина. Стоило лишь дождаться смерти, и после никогда не придется изнывать от холода и голода.

   Но Руна упорно тащила свою спутницу за руку, и в конце концов девушки ступили на твердую почву.

   После этого в голове Гизелы появились странные мысли. Словно стервятники, когтившие свою добычу, они впивались и душу принцессы, мучили ее. Сейчас девушка волновалась не столько за себя, сколько за Эгидию и свою мать. Надежда когда-либо вернуться в Лан редко согревала ее. Эта надежда была словно пламя вечернего костра – от нее исходил удушающий дым. «А вдруг мы идем не в ту сторону? Л вдруг я никогда не вернусь домой? А вдруг мне нельзя никому рассказывать о том, что задумала Поппа? А вдруг я умру в этом лесу, а Эгидия погибнет в Руане?»

   Чтобы отвлечься от своих страхов, Гизела старалась вспомнить все, что знала о королевстве своего отца. О больших городах. О странах, с которыми оно граничило. Девушка часами перечисляла про себя земли, расположенные в самом сердце Западно-Франкского королевства: Вермандуа, где правил могущественный граф Герберт; Бургундия, богатое герцогство под властью Рудольфа; Аквитания, разделенная на множество мелких провинций, где все время шла война; Франкия – область вокруг Парижа, вот уже десятки лет находящаяся в руках потомков Роберта Сильного; Фландрия, чей граф был в ссоре с графом Вермандуа; Бретань, где, как и в Нормандии, жили язычники, захватившие эти земли. Бретань, как было известно Гизеле, находилась на западе, там, где садилось солнце. Его лучи озаряли багрянец листвы.

   Но даже зная, где восток, где запад, где юг и где север, Гизела не могла определить, насколько далеко они от какого-нибудь города и где расположены все эти земли, о которых она только слышала, но никогда не видела собственными глазами. За всю свою жизнь девушка побывала только в Лане и Сен-Клер-сюр-Эпте, в Руане и Реймсе. Реймс находился недалеко от Лана, именно там лежали мощи святого Ремигия, там проводилось помазание королей на царство. Фредегарда называла Реймс Caput Franciae, то есть центром франкского королевства. Гизела помнила, как они с мамой осматривали город, но в ее памяти не осталось воспоминаний о дороге туда.

   К вечеру она так уставала, что уже ни о чем не могла думать. Руна оставляла девушку одну, а потом возвращалась с добычей. Однажды она даже принесла яблоки, орехи и какие-то ягоды, но яблоки были не такими сладкими, как в Лане, они отдавали гнилью. Ягоды оказались безвкусными и твердыми, словно кожаные сапоги, долго провалявшиеся под дождем. А когда Гизела попыталась разгрызть орешек, ей показалось, что у нее вот-вот выпадут все зубы. Сглотнув, принцесса печально вздохнула. Она могла подавить свою тоску по родине и уюту, но голод не давал ей покоя. Гизела мечтала о вкусной еде. При мысли о хрустящем хлебе, мягком масле, желтом сыре, сочном говяжьем филе, жарящемся на вертеле, у нее урчало в животе. Принцесса никогда не ела слишком много, но у нее был хороший аппетит. Гизела вспомнила, как она жалела своего исповедника, который обучал ее основам христианского учения: этот священник питался только рыбой и грушами, чтобы восславить Господа и воспротивиться мирским искушениям. А еще он не разрешал ей петь вне церкви. «Интересно, а я еще могу петь?» – подумала Гизела.

   В лесу пение казалось неуместным, но в какой-то момент желание испытать собственный голос стало неодолимым. Принцессе захотелось убедиться в том, что в этой дрожащей, замерзшей, голодной девочке осталось хоть что-то от прежней Гизелы, мирно жившей в Лане. Она принялась мурлыкать себе под нос мелодию одного из церковных псалмов. Постепенно ей вспомнились и слова. Ее пение становилось все громче, голос звучал все звонче. Девушка не сводила взгляда со своих рук, словно убеждая себя в том, что она вовсе не в лесу, а в церкви. Ей хотелось бы, чтобы ее воля, ее надежда, ее песня были настолько сильны, чтобы и на чужбине она могла почувствовать себя как дома. Может быть, песня сумеет превратить этот неприветливый край во что-то привычное и родное?

   На время Гизеле удалось позабыть о своих горестях, но вдруг на нее набросилась Руна. Северянка выбежала на поляну с такой скоростью, будто гналась за зайцем. Прежде чем Гизела успела сообразить, что происходит, ее спутница ударила ее по губам и что-то прокричала. По ее щекам текли слезы.

   У принцессы онемели губы. Она тоже заплакала, не только от испуга и боли, но и от бессилия. Она не могла объяснить Руне, что не хотела ее рассердить. Гизела опустилась на землю и закрыла лицо руками. Она чувствовала себя одинокой как никогда.

   На следующее утро принцесса едва решилась посмотреть Руне в глаза. Северянка, казалось, успокоилась, но ее тоже тревожила невозможность поговорить со своей спутницей. Впрочем, в отличие от Гизелы, она не смирилась. Шагая по лесной тропе, девушка нетерпеливо указывала на деревья, мох, птиц, одежду, на свои волосы. Какое-то время Гизела удивленно наблюдала за происходящим, а затем догадалась, чего добивается Руна. Северянка хотела узнать, как звучат названия предметов, на которые она показывала, на языке франков. Гизела принялась учить свою спутницу, и к обеду Руна уже знала с две дюжины слов на франкском. Когда в лесу не осталось предметов, которым Гизела еще не дала наименование, Руна захотела узнать, как будет по-франкски «спать», «есть», «идти». Вскоре она выучила и эти слова. В лесу они только и делали, что шли, ели, охотились, разводили костер и спали, поэтому вскоре слова исчерпались.

   Руна мало спала. Гизела заметила это еще в первые дни путешествия – северянка оставалась бодрой, когда сама она клевала носом, а утром Руна была уже на ногах, когда Гизела еще сонно протирала глаза.

   В эти часы Руна тренировалась – уже не в произнесении слов на языке франков, а в метании ножа. Часто Гизела просыпалась оттого, что слышала, как клинок вонзался в ствол дерева.

   Но однажды ее разбудило что-то совсем другое. Открыв глаза, принцесса увидела, что над ней склонился незнакомый мужчина. А может, это был вовсе и не мужчина, может, это был сам дьявол, настолько он был ужасен. Его лицо было испещрено шрамами, белки глаз были совсем желтыми, волосы торчали во все стороны, да и одежда казалась какой-то странной.

   Гизела открыла рот, но закричать не успела, почувствовав у горла острый клинок. Холодное лезвие чуть не взрезало кожу.


   Руна сразу же проснулась. Она редко спала так долго и редко о чем-то сожалела столь же сильно. Но у нее не было времени на угрызения совести. Едва она поняла, что происходит, как ее тело само собой, без какого-либо участия рассудка, вскочило на ноги, ухватилось за ветку и подтянулось на дерево.

   На поляне стояли разбойники Тира. Сам Тир прижал кинжал к горлу Гизелы. Девушка завопила от ужаса.

   Руна лихорадочно думала. Знает ли Тир, что Гизела – франкская принцесса? Если да, то что теперь будет? Он возьмет ее в заложницы? Наверняка. Тогда Руна сможет сбежать. Но что толку? Без Гизелы у нее нет надежды вернуться домой. И пока северянка пыталась принять решение, в голову ей пришла еще одна мысль. Тир ничего не предпринимает именно потому, что знает о ее терзаниях. И наслаждается этим. «О нет!» – прошептала Руна.

   И вдруг послышался хруст. Северянка не успела правильно распределить свой вес, и ветка под ней треснула. Девушка упала прямо перед разбойниками.

   Руне не хватило времени на то, чтобы вскочить и выхватить свой нож – ей к горлу приставили такой же клинок. Двое головорезов подхватили ее под руки.

   Северянка сморгнула. В глазах у нее все еще рябило после удара об землю, но она видела, что к ней направляется Тир.

   – Ну-ка, ну-ка, – с наслаждением протянул он. – Значит, ты хотела прикарманить весь выкуп.

   Похоже, Тир полагал, будто она с самого начала собиралась похитить франкскую принцессу. Его глаза блестели, с лица не сходило выражение восторга. Похоже, его нисколько не беспокоило предательство Руны, напротив, он откровенно радовался ее, как он полагал, пронырливости.

   Руне нечего было ему возразить.

   – Что ж, я во второй раз тебе проиграл. – Глаза Тира вспыхнули. – Что же мне с тобой делать? Как наказать тебя?

   – Наказать можно только того, кто совершил проступок, – с ненавистью прошипела Руна. Ее голос был хриплым, но, по крайней мере, к ней вернулся дар речи. – Я думала, ты не видишь различия между добром и злом. Ты просто жесток.

   Тир будто бы задумался над ее словами.

   – Верно! – наконец выпалил он, странно улыбаясь. – Раз уж на то пошло, мне и не нужно тебе мстить. А еще мне не нужна причина для того, чтобы сделать, например… так.

   Руна успела приготовиться к удару, и все же ей показалось, что ее тело сейчас разорвется. Тир бил ее в живот, все сильнее и сильнее, а у нее не было возможности уклониться. Он никак не мог насытиться ее болью, удар сыпался за ударом. Руна чуть не потеряла сознание. Когда Тир наконец отступил, в мире не осталось ничего, кроме боли.

   – Зачем ты так? – выдохнула она, сплюнув кровь. Во рту остался горьковатый привкус.

   Тир скрестил руки на груди. Его дыхание постепенно успокоилось.

   – Понимаешь, это не я такой. Это мир такой, – со скучающим видом объяснил он, покачиваясь с пятки на носок. – Наш мир – из древа Иггдрасиль, а оно прогнило. У корней этого ясеня клубятся змеи, олени обгладывают молодую поросль, а кора дерева изъедена гнилью.

   Руна опустила глаза. Она не могла смотреть на безумное лицо Тира и при этом вспоминать легенды о Мировом древе, которые рассказывала ей бабушка. Голос Тира был холодным, металлическим, а Азрун обычно пересказывала древние предания таинственным шепотом. Она говорила о древе Иггдрасиль, Мировом древе, чьи ветви достигают небес, а корни оплетают весь мир, все миры – и мир людей, и мир богов, и мир великанов, и мир мертвых.

   Дерево Иггдрасиль росло рядом с волшебным источником, на берегу которого норны пряли судьбы людей. Они сбрызгивали кору дерева животворными водами источника, но этого всегда было недостаточно для того, чтобы побороть гниль.

   «Всегда чего-то недостаточно. Всегда чего-то не хватает. И ты всегда проигрываешь», – подумала Руна.

   В последние дни в ней возродилась надежда на то, что все еще может наладиться, но нити, из которых норны пряли судьбы, не были крепки, иначе почему Руна все время попадает в руки Тира?

   Северянин ударил ее еще раз, уже не так сильно, как прежде, но теперь на его лице отразилась ярость. Его гнев утешил Руну. Теперь Тир хотя бы был похож на человека. Но, к сожалению, вспышка злобы быстро угасла, и в нем с новой силой разгорелось безумие.

   – Да, это не я такой. Это мир такой. – Тир залился смехом. – Дерево Иггдрасиль прогнило, боги живут раздором, а вот люди… – Он поднял упавшую на землю ветку.

   Руне подумалось, что Тир хочет ударить ее этой веткой, но сумасшедший лишь качнул головой.

   – Первых людей, Аска и Эмблу, создали из дерева, и я часто думаю, что та древесина была такой же гнилой, как и кора Иггдрасиль. – Он переломил ветку, бросил ее на землю и принялся топтать ее, пока не раскрошил в труху. – Неудивительно, что людей так легко сломать, ведь они изготовлены из гнилого дерева! А когда они сломлены, что с ними делать? Пустить на дрова, бросить в огонь! Ох… Раз уж мы заговорили об этом… Тут довольно холодно. Может быть, нам развести костер, чтобы согреться?

   Руну знобило.

   – Что тебе от меня нужно, Тир? – спросила она.

   – Хм. – Видимо, мысль о костре уже покинула его голову. – Ты в моей власти. И мне нравится то, что ты оказалась такой хитрой. Потому что таков мир: это место, где выживают только хитрые. И лучше всех понимал это Локи…

   – Что ты от меня хочешь?! – голос Руны сорвался на крик.

   Тир переступил с ноги на ногу, словно ему было трудно касаться земли обеими ногами одновременно.

   – Да, это хороший вопрос. Что же мне от тебя нужно? Чего я хочу? У большинства людей нет выбора. Они делают лишь то, что должны. Я должен был бы убить тебя, ведь ты осложняешь мою жизнь, но мне этого не хочется. В то же время я не уверен в том, что моей воли достаточно, чтобы ты осталась в живых.

   Тир с молниеносной скоростью выхватил нож – он уже успел спрятать клинок в ножны – и приставил острие к липу Руны. Он медленно, почти нежно провел холодной сталью по ее щеке. Лезвие спустилось ниже, коснулось горла, а потом вновь поползло вверх – по подбородку, щекам, лбу, медленно, осторожно, словно лаская ее.

   – Да… Чего же я хочу… – повторил он. – Ну, для начала я хочу, чтобы ты не была такой красавицей, дорогая моя Руна. Люди, готовые сражаться, лгать и хитрить, должны выглядеть так же, как я. У них должны быть шрамы.

   Клинок больше не скользил по ее лицу. Он взрезал кожу. «Он порежет мне лицо, и не только для того, чтобы оставить шрамы. Он отрубит мне нос, выколет глаза, отрежет уши…»

   Словно издалека Руна услышала вопль Гизелы и едва подавила собственный крик, когда нож вошел глубже в кожу. Она видела, как течет по лезвию кровь. Тир завороженно смотрел на алые капли, точно они были из чистого золота.

   И вдруг крики Гизелы стихли. Нет, не стихли, их заглушили топот копыт и громкая ругань.

   Убрав нож, Тир оглянулся. Руна больше не чувствовала холодный металл у своей кожи. Зато она чувствовала боль от пореза…

   Из-за кустов выбежала лошадь, затем еще одна, и Руне почудилось, будто все эти копыта, ноги, головы, а еще руки и доспехи принадлежат одному огромному существу, состоящему из людских и конских тел, и создание это было порождением мира богов. Оно спустилось на землю, чтобы спасти их с Гизелой.

   Но затем всадники спешились, и Руна увидела, что это обычные люди. И они пришли сюда не для того, чтобы спасти попавших в беду женщин.

   Прижавшись к стволу дерева, северянка оглянулась. Гизелы нигде не было. Руна слышала лишь звон клинков и стоны раненых. Уже трое головорезов Тира были убиты, они даже не успели обнажить оружие. Остальные же справились с изумлением и сумели приготовиться к бою.

   Только сейчас девушка поняла, что разбойников слишком много, хотя Тир всего несколько дней назад потерял большую часть своей шайки при нападении на карету Гилелы. Руна не знала, как он смог так быстро набрать новых людей и что пообещал им, ведь им была уготована только смерть. Но разбойники не хотели умирать, они ожесточенно сопротивлялись. Руна увидела, как один из воинов двинулся в ее сторону. Непонятно было, на чьей он стороне – Тира или этих незнакомцев, но северянка чувствовала исходящую от него угрозу. Выхватив нож, она метнула оружие в сторону нападавшего. Девушка так и не увидела, попала она или нет – в этот самый момент перед ней повалилось еще трое убитых. Пригнувшись, Руна прижалась к стволу дерева, опустилась на колени и осторожно подобралась к одному из тел. С пояса убитого она сорвала кинжал. Не успела северянка подняться, как сбоку от нее мелькнула чья-то тень. Оцепенев на миг, Руна повернулась и нанесла удар. На этот раз она не отпустила рукоять кинжала.

   Убитый ею мужчина обмяк и медленно повалился на землю, чуть не придавив северянку. Запыхавшись, Руна оттолкнула уже бездыханное тело и выдернула из раны окровавленное лезвие.

   Она возликовала. Но не успела девушка насладиться чувством победы, как краем глаза заметила еще какое-то движение. Она уже хотела вновь занести клинок, но тут поняла, что передней стоит Гизела. Принцессе каким-то образом удалось спастись. Ее взгляд остекленел, как у трупов, валявшихся на этой поляне. Девушка повернула голову к убитому, затем опять посмотрела на Руну.

   – Не я его, так он меня убил бы, – поспешно пояснила северянка, хватая Гизелу за руку.

   Девушки побежали к кустам, и в сердце Руны вспыхнула надежда на то, что им удастся скрыться, но вдруг перед ними возник какой-то мужчина. Его лицо показалось Руне знакомым. Да, это был тот самый человек, которого она встретила в тот день, когда бежала из темницы.

   Какое-то время они стояли неподвижно. Первой очнулась Руна. Она оттолкнула Гизелу в сторону и бросилась на противника, занеся кинжал. Франк уклонился, перехватил руку, в которой девушка сжимала клинок, и заломил ее за спину. Но Руна не сдавалась. Она сделала вид, что покорилась, но едва он чуть ослабил хватку, как северянка изо всех сил ударила его по голени. Мужчина оступился, поскользнувшись на влажной листве, но сумел удержать равновесие и пнул Руну коленом в бок. Несмотря на боль, северянка ожесточенно сопротивлялась, но франк не отпускал ее. В пылу драки их тела прижались друг к другу, и Руна чувствовала его дыхание, биение его сердца.

   – Мне нужна только она. Я отпущу тебя, – хрипло прошептал незнакомец.

   При звуках его голоса Руна замерла. Он говорил на ее языке! Их руки переплелись, время остановилось, а они смотрели друг другу в глаза. Бой, казалось, проходил в каком-то другом мире. На лице франка не было безумия, как у Тира, не было жажды убивать, не было жестокости. Только… печаль.

   «Что делает нас врагами? – подумала Руна. – То, что мы дети разных народов? То, что мы хотим жить?»

   Он крепче сжал ее руку. Северянка сопротивлялась. Ей казалось, что ее тело раскалилось, хотя всего пару минут назад она страдала от холода. Сейчас она уже не думала О вражде. Эти объятия, сулящие смерть, так же полны страсти, как и любовные ласки, поняла она. А еще Руне вспомнилось, что ее еще никогда не обнимал мужчина. На мгновение желание победить объединило врагов. Близость этого франка могла сломить ее сопротивление быстрее, чем его сила. Противники задрожали и отпрянули друг от друга. Теперь между ними было не больше шага, но этого было достаточно, чтобы Руна вновь увидела в нападавшем врага, а не родного, близкого человека.

   – Хорошо, – выдавила северянка. – Я отдам ее тебе.

   В глазах незнакомца что-то вспыхнуло, но Руна не смогла истолковать его чувства. Впрочем, они скорее напоминали отвращение, чем довольство. И тогда девушка поняла, что этому мужчине не хочется убивать Гизелу. Он вынужден сделать это, ибо у него нет другого выхода.

   Она повернулась к принцессе. Гизела прижалась к дереву, ее била крупная дрожь.

   – Это Таурин! – в панике завопила она.

   Это имя было Руне совершенно незнакомо, хотя его владелец только что показался ей старым другом.

   – Тихо! – прикрикнула северянка на Гизелу.

   И принцесса действительно умолкла.

   Ее взгляд сделался пустым – как у Таурина. Он смирился с тем, что ему придется убить Гизелу, а она смирилась ч тем, что ей придется умереть. И только Руна не хотела ни с чем мириться.

   Бой все еще продолжался. Одна из лошадей заржала прямо над ухом у северянки. И тогда Руна подхватила принцессу и забросила ее на спину лошади. Из последних сил ей удалось схватиться за гриву скакуна, прежде чем он рванулся вперед. Конь метнулся к дерущимся, отпрянул, поднялся на дыбы. Руна цеплялась за гриву, крича Гизеле, чтобы та держалась изо всех сил:

   – Не падать! Только не падать!

   Девушкам удалось удержаться на лошади.

   Руна сжала пятками бока скакуна, и он повернул к деревьям. Вскоре лошадь перешла на галоп. Шум боя становился все тише, как и ругань Таурина, не остановившего беглянок. Тем не менее Руна все еще не чувствовала себя в безопасности. Она знала, что упасть с коня на полном скаку не менее опасно, чем получить ранение мечом. Почему-то ей вспомнился восьминогий конь богов, Слейпнир, на котором Гермод скакал к Хель. У Руны было такое чувство, словно и она сейчас отправится к богине мертвых. Ветки хлестали девушек по лицу, и северянка пригнулась к лошадиной гриве, хотя так ей было тяжело удерживать Гизелу на спине коня и следить за дорогой. Судя по приглушенному свету, они все еще были в лесу, где кроны деревьев не пропускали солнечных лучей.

   Но лошадь и без участия людей нашла путь в этом зеленом лабиринте. Правда, она уже устала и перешла на шаг. Руна осторожно выпрямилась, устроилась поудобнее и прижала к себе Гизелу. Принцесса обняла ее покрепче. Наверное, каждый шаг коня причинял ей боль, но упасть и переломать все кости было бы еще больнее. А страшнее всего было бы очутиться в руках Таурина или Тира, поэтому Руна остановила коня только тогда, когда впереди замаячила опушка леса. Девушка нерешительно оглянулась, высматривая преследователей, но вокруг никого не было.

   Северянка нетерпеливо потрепала коня по гриве, и скакун, заржав, пошел вперед. Гизела обнимала ее за талию.

   Девушки все еще боялись упасть с лошади, если та понесет, но страх быть пойманными стал слабее. Даже Гизела немного успокоилась, перестала тяжело дышать и что-то спросила. Руна пожала плечами – она разобрала в речи спутницы только одно слово, «Локи». Но когда Гизела повторила свой вопрос, Руна вспомнила, что о Локи говорил и Тир.

   – Локи – безумец среди богов, – пробормотала она.

   Конечно, Руна не думала, что принцесса ее поймет, ведь по-франкски она могла описать только лес и огонь, а не вести долгие разговоры о безумии и богах. Хотя… Локи ведь был богом огня. Это было хитрое, лживое, злое и опасное божество. «Да, – промелькнуло в голове у Руны, – конечно, Тиру Локи нравится больше всех остальных». Этот бог вел свой род не от других богов, а от великанов. Страсть сеять вражду была у него в крови. Иногда Локи помогал богам, он даже побратался с Одином, но когда наступит Рагнарек, время гибели богов, Локи присоединится к силам Хаоса, которые погубят мир, и останется лишь великое Ничто, Гиннунгагап, та самая бездна, из которой вышел мир и в которую он вернется.

   Локи был похож на Тира. Богохульник, отец лжи, трус, но при этом шутник и весельчак. Он поносил богов, хвастался победами над их женами, насмехался над ними. Иногда он принимал облик зверей.

   Думая о Тире, Руна представляла его в образе хищной птицы, кружащей над своей жертвой, прежде чем атаковать. Девушка подняла голову. Небо было свинцово-серым, и в нем не было ни одной птицы. Возможно, Тир уже мертв, может быть, его сразил клинок Таурина.

   Конечно, Руна не могла быть уверена в этом, пока не увидит труп Тира собственными глазами. А до тех пор ей оставалось бояться. И ненавидеть.

   Девушки скакали до самого вечера. Когда стало уже совсем темно, конь остановился. На губах у него выступила белая пена. Руна спешилась, подала руку Гизеле и помогла ей спуститься с лошади, сомневаясь в том, сумеют ли они вновь сесть в седло, если ситуация не будет столь угрожающей, как сегодня.

   Руне на мгновение показалось, что она снова чувствует на себе взгляд пустых печальных глаз Таурина, прикосновение его тела, такого сильного, жилистого, закаленного испытаниями. Как и тогда, в Руане, северянка признала в нем достойного врага. Фырканье лошади заставило Руну отвлечься от размышлений. Глаза скакуна закатились. Северянка не знала, доживет ли животное до утра. Решатся ли они скакать дальше? В последний раз Руна садилась на лошадь еще ребенком, но в норвежских землях кони были не такими большими, и они не скакали галопом, а медленно пробирались по опасным заболоченным землям.

   Лошадь щипала траву. Ее темные глаза уже не казались бешеными, лишь усталыми… и печальными, печальными, как у Таурина. И у нее?

   Северянка отвернулась.

   Гизела опустилась на землю и подтянула колени к подбородку, как всегда. Она раскачивалась взад-вперед. Через какое-то время ее плач сменился пением. Это была та же мелодия, которая привела Руну в ярость несколько дней назад. Ее звуки напомнили девушке о флейте, на которой играл один из подопечных ее отца. Напомнили о вечерах у очага. Тогда всем было так уютно. Тогда между Рунольфром и Азрун еще царил мир. Тогда отец качал ее на коленях. Тогда мир был спокойным и теплым.

   Слышать эту мелодию было для Руны так же невыносимо, как и в прошлый раз, ведь пение Гизелы всколыхнуло в ее душе те же воспоминания, но теперь Руна не стала бить свою спутницу. Кое-как обработав свои раны, она опустилась на землю рядом с Гизелой и расплакалась – от усталости и от тоски по родине. Слезы катились по щекам, но Руна не вытирала их. «Лучше, чтобы на глазах блестели слезы, – подумала она, – чем чтобы они оставались пустыми, печальными, мертвыми. Как у Таурина».

   Вечером, спешившись, Гизела почувствовала облегчение, но на следующее утро она безропотно вновь взобралась на спину лошади. Страх упасть на землю казался ей справедливой платой за то, что им не нужно идти пешком. Если вчера принцессе приходилось цепляться за талию Руны, сегодня она уже привыкла к скачке и впервые оглянулась.

   Лес остался позади, над ними нависало серое небо, но теперь его хотя бы не закрывала листва.

   Принцесса запрокинула голову, глядя, как черные птицы кружат в серых небесах, и ей почудилось, что она и сама летит, летит без страха и боли. Гизела вспомнила маму, беззаботную жизнь дома. На сердце у нее потеплело.

   А когда принцесса опустила голову, мир уже не был серым, он стал пестрым. Их окружали луга, холмы и поля, и краски были еще тусклыми, но уже разноцветными: бледно-зеленая трава, буроватая земля, желтые осенние листья. Гизеле стало радостно, но потом она поняла, что мир за пределами леса не только полон цветов, но и опасен. Тут, в чистом поле, любой заметит их издалека. После этого Гизела смотрела только на Руну, чтобы не искать глазами преследователей.

   В поддень девушки сделали привал. Как и вчера, северянка первой соскочила с коня и подала принцессе руку. Гизела помедлила. Пока они ехали верхом, она прижималась к своей спутнице, но теперь не могла заставить себя прикоснуться к ней. Слишком ярким было воспоминание о том, как эти руки вонзили кинжал в тело воина и тот повалился на землю. Был он ранен или убит, Гизела не знала, но она понимала, что Руна не остановится перед убийством, и это пугало ее.

   Северянка вновь оглянулась. Сейчас она уже не столько боялась преследователей, сколько надеялась увидеть какого-нибудь путника, у которого можно узнать, где они находятся. Но вокруг не было ни души. Гизела с облегчением вздохнула: раз никого нет, значит, никто не попытается ее убить. Более того, значит, Руне некого будет убить.

   Ветерок развевал гриву коня. Скакун тихо заржал, и вскоре Руна отпустила его, чтобы животное могло выбрать дорогу. Конечно же, конь не знал, что им нужно в Лан, но он мог отыскать самый безопасный путь.

   Какое-то время девушки шли за ним пешком, чтобы не утомлять. Мимо тянулись поля и болота. Узкая тропинка стала шире.

   Вскоре они добрались до широкой дороги. Вокруг все еще никого не было, но следы копыт и колес свидетельствовали о том, что тут недавно проезжали. Гизела вспомнила, что Лан был торговым центром, а значит, к нему должны вести почти все пути, может быть, и этот тоже. Надежда вспыхнула в ней с новой силой.

   Когда девушки дошли до небольшой рощицы, поднялся холодный ветер. Они забрались на нижние ветки дерева, а уже оттуда перепрыгнули на спину коня, чье разгоряченное тело могло подарить им хоть немного тепла.

   Небо оставалось серым, земли вокруг – пустынными. Девушки молчали. Слышался только перестук копыт да изредка – тихое ржание.

   Гизела не знала, почему Руна не говорит с ней, почему не учит новые слова, но ее это не огорчало. Принцессе казалось, что молчание – знак того, что Руна сожалеет о совершенном убийстве.

   Вечером, устроившись на ночлег, девушки поужинали орехами и ягодами, найденными на обочине. Костер они разводить не стали, ведь тогда их будет легче заметить. После еды Руна вновь взялась за кинжал.

   Гизела с ужасом наблюдала за тем, как ее спутница тренируется. Может быть, ее молчание было вызвано вовсе не угрызениями совести из-за того, что она кого-то убила, а сожалениями о том, что она не убила больше людей? Может, Руна тренировалась, чтобы в будущем лишать жизни еще искуснее?

   – Как ты можешь?! – не сдержалась Гизела.

   Похоже, Руна неправильно поняла ее вопрос – она предположила, что принцесса тоже хочет научиться метанию, и протянула подруге оружие.

   Та, протестуя, подняла руки.

   – Убийство приводит к твоей же погибели! – запальчиво воскликнула Гизела. – Это смертный грех, такой же, как прелюбодеяние и отречение от веры.

   Руна удивленно уставилась на нее. «Есть ли в языке норманнов слово, обозначающее смертный грех? Может, им знакомо только понятие смерти, но нет представления о грехе?» – подумала Гизела.

   Возможно, Руна и не поняла причин поведения своей спутницы, но нож убрала.

   – Либо мы, либо они, – пробормотала она, пожав плечами, и возобновила тренировку.

   Гизела отвернулась, но, хотя теперь она и не видела кинжала, до ее слуха все равно доносился глухой стук всякий раз, как лезвие входило в дерево.

   – Deus Caritas est, – вздохнула она, сложив руки для молитвы. – Бог есть любовь.

   Да, Бог, в которого она верила, был любовью, но не только. Бог – это тишина, и чистота, и покой, и отрешенность от мирской суеты. Сердце Гизелы болезненно сжалось. Ей так хотелось вернуться в Лан. Девушка тосковала по своей мягкой постели, по часовенке с яркими витражами. Она тосковала по миру, где никому не нужно было метать ножи.

   «Ах, только бы поскорее добраться до Лана!» – мысленно взмолилась она. Гизеле хотелось уйти в монастырь – ведь именно такую судьбу уготовила для нее мать. Хоть бы все эти ужасные дни остались позади, хоть бы померкли воспоминания о них! Не только о том, как ей приходилось мерзнуть и голодать, но и о том, как на ее глазах убивали людей.

   От душевной боли Гизелу отвлекала только боль телесная. С тех пор как девушки стали путешествовать верхом, у принцессы больше не болели ноги, зато ее начали мучить боли в спине. Тяжелее всего ей было в тот момент, когда вечером она спешивалась. Гизела не знала, вызывает боль сама поездка или же страх упасть с коня. Наверное, Руну терзали такие же опасения – она всегда сидела на лошади, судорожно вцепившись в гриву. Пускай ее напряжение и не облегчало боль Гизелы, принцессе было радостно видеть хоть какие-то признаки человечности в северянке. Да, ее голос был груб, она усердно готовилась к новым убийствам, ее тело казалось железным, и все же Руна была всего лишь человеком, которому не чужды простые человеческие чувства.

   Когда ночи стали холоднее, девушки вновь стали спать, прижавшись друг к другу, но тьма не длилась долго, и Руна будила принцессу еще на рассвете. Северянке хотелось бы скакать и ночью, чтобы как можно больше оторваться от возможных преследователей, но нужно было дать лошади отдохнуть. Тем не менее с каждым днем конь ступал все медленнее: девушкам нечем было его кормить, и бедное животное питалось только листвой да травой, и лишь изредка на его долю перепадали фрукты.

   Гизеле с Руной было не легче. Их непрерывно мучил голод. Беглянки слабели день ото дня. Через четыре ночи после выхода из леса Руна предложила забить лошадь, наесться конины и продолжить путь. Она полагала, что они смогут идти быстрее, если будут сыты: пища придаст им сил. Поскольку Руна знала мало слов на языке франков, вначале Гизела подумала, что неправильно ее поняла, но когда северянка повторила свои жесты, делая вид, что перерезает лошади горло, принцесса отчаянно замотала головой. Ее ужасала сама мысль о новом кровопролитии. В конце концов Руна отказалась от своей идеи, но не из-за возмущения спутницы, а оттого, что девушки не смогли бы ни съесть столько мяса за один раз, ни унести его с собой. Выбросить такое количество еды казалось расточительством. Итак, странницы поехали дальше.

   Через какое-то время у них на пути появилась преграда. Руна и Гизела издалека услышали плеск воды. Впереди текла широкая река. Казалось, она вот-вот выйдет из берегов. На поверхности виднелись ветки и палая листва. Дойдя до берега, лошадь испуганно заржала.

   Гизела тоже побаивалась бурного течения, но в то же время она испытывала облегчение: если они ехали в правильном направлении, то эта река – Эпт, а значит, здесь проходит граница королевства франков. Если им удастся перебраться через эту реку, до Лана будет рукой подать.

   Конечно, принцесса понимала, что переходить реку вброд опасно. Сильное течение может сбить с ног, к тому же они могут замерзнуть.

   Руна спешилась, и Гизела последовала ее примеру. Сейчас это удавалось ей гораздо лучше, чем пару дней назад, когда она камнем шлепалась на землю. Похоже, девушка начинала приспосабливаться к трудной жизни. Но обретенная ловкость не поможет ей перейти реку…

   Конь раздувал ноздри, всхрапывая. Руна озадаченно прошлась по берегу. Страх перед рекой, как и страх упасть с лошади, делал ее человечнее, но если бы Гизела могла выбирать, она предпочла бы, чтобы в Руне сейчас было поменьше человечности. «Вот бы она была демоном, который лишь своей волей может остановить бег воды», – подумалось принцессе.

   Конечно же, северянка не могла этого сделать. Бурные реки пугали норманнов так же, как и франков.

   Глядя на стремительный бег вод, Гизела вспоминала, как боялся брат Гиларий поездки в Сен-Клер-сюр-Эпт. Тогда им тоже пришлось перебираться через реку – собственно, через Эпт. Ее воды казались угрожающими, серыми, неистовыми, и брат Гиларий был уверен, что утонет: мостов через реку не осталось, их разрушили либо норманны, потому что франки устраивали на мостах засады, из которых нападали на их корабли, либо же сами франки, чтобы северяне не перешли через реку.

   Но пусть мостов и не было, можно было воспользоваться мелью и перейти реку вброд, если знать, где не очень глубоко. Людям, сопровождавшим свадебную процессию, это было известно, и все, даже брат Гиларий, благополучно перебрались на другой берег.

   Но ни Гизела, ни Руна понятия не имели, как это сделать. В конце концов северянка решила действовать. Схватив лошадь за гриву, она потянула животное к реке, жестом приказав Гизеле следовать за ней. Похоже, Руна не хотела преодолевать эту преграду на спине коня: если животное начнет брыкаться, они упадут в воду и утонут. Но если держаться за гриву, можно надеяться на то, что лошадь сумеет выбрать верный путь.

   Однако скакун не хотел заходить в воду. Лошадь, остановившись на берегу, ржала, раздувала ноздри и не обращала внимания на попытки Руны затащить ее в воду. И вдруг она встала на дыбы! Девушки испуганно отпрянули. В этот самый момент они почувствовали, как дрогнула под их ногами земля. Послышался топот.

   На миг в сердце Гизелы вспыхнула надежда на то, что чувства обманывают ее, но увы, это было не так. От ужаса девушка утратила дар речи и лишь спустя какое-то время сумела произнести:

   – Это они!

   Она нисколько не сомневалась в том, кто это.

   Руна, старавшаяся успокоить коня, тоже замерла. Услышав топот копыт, она пригнулась и испуганно уставилась на свою спутницу, осознавая безвыходность ситуации. Сзади – враги, впереди – река, а между ними – упрямый конь.

   И хотя всадников еще не было видно (на берегу росли деревья), Руна поняла, что нужно действовать.

   Над рощей взметнулась стая черных птиц. Северянка отпустила лошадь: животное продолжало упрямиться, а значит, толку от него не будет. Схватив Гизелу за руку, Руна потащила ее к бурлящей воде. На мгновение девушки застыли перед сероватым потоком, а затем Руна решительно метнулась вперед и потянула за собой принцессу. Не успели они сделать и пары шагов, как вода уже достигла их коленей.

   Гизела попыталась воспротивиться, но вскоре сдалась. Вода была холодной, и девушке показалось, что сотни маленьких иголочек кольнули ее кожу. Она погрузилась в воду по пояс, и теперь ее мучили уже не иголки – это были удары кнута, столь болезненные, что у бедняжки перехватило дыхание.

   Вода поднялась еще выше, и в какой-то момент боль утихла. Гизела уже ничего не чувствовала, она даже не была уверена в том, что до сих пор стоит на каменистом дне. Голова, ноги – неужто ее тело все еще цело? Как бы то ни было, принцесса сумела развернуться и посмотреть на берем. Над деревьями все еще кружили темные птицы, а у самой кромки воды остановились преследовавшие их всадники – во главе с Таурином. Тем самым Таурином, который обещал убить ее. Гизеле показалось, что она заметила странный блеск в его глазах.

   Руна тянула ее за собой, все глубже в воду, и теперь принцесса охотно ей повиновалась. Гизела не верила в то, что они сумеют доплыть до другого берега, но она хотела хотя бы сохранить за собой право выбирать собственную смерть: она предпочла бы утонуть, а не погибнуть от меча.

   Но Таурин пока не обнажал свой клинок. Он неподвижно сидел в седле, по-видимому, надеясь на то, что Эпт сделает свое дело. И только когда девушки добрались до середины реки и вновь оглянулись, чтобы посмотреть на врага, он поднял руку и отдал своим людям приказ.

   Гизела с изумлением увидела, как мужчины спешились и достали луки. Хватка Руны стала крепче. Северянка ожесточенно сопротивлялась течению. Их продвижение замедлилось из-за того, что девушки угодили в тину и переходили реку, по щиколотку проваливаясь в густую жижу.

   Добраться сюда было нелегко, но выбраться из липкого ила, когда тебя норовит подхватить бурный поток, казалось и вовсе невозможным.

   Когда сверху на девушек обрушился град стрел и их свист смешался с рокотом воды, Гизела подумала, что им не выбраться отсюда живыми. Но Руна тянула ее вперед, и с каждым шагом противоположный берег становился все ближе. Тем не менее Гизела не верила в то, что они туда доберутся. Вновь засвистели стрелы. И вдруг в теле принцессы вспыхнула боль, настолько сильная, что девушка даже не поняла, куда вошла стрела – в руку, в ногу, в бок?

   Боль раздирала ее тело, рвала его на части, точно голодный зверь. И этот зверь рычал. Ревела река, мир вокруг наполнялся шумом. Все стремилось уничтожить ее. А потом боль исчезла, остался только холод. И не было уже ни руки Руны, ни дна под ногами, была только вода. В этом водном пространстве не было ни верха, ни низа. В груди у Руны колотилась боль, волнами расходившаяся по телу. Боль перестала быть яркой вспышкой, она потемнела, стала черной, как сама преисподняя.

   И пока Гизела погружалась в эту тьму и холод, она думала о том, от чего же она умирает. Она тонет? Или погибает от потери крови?

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Да, Аренду ведома была лишь часть тайны, но не все. Он знал, что в его венах течет кровь северян, и это угнетало его. Он был монахом – или хотел им быть – и при этом не знал, были ли христианами его родители.

   Мать настоятельница тщательно подбирала слова. Она хранила свою тайну много лет, но никогда не была искусной лгуньей. Скорее она полагалась на молчание, на то, чтобы не сказать ничего лишнего. Однако сейчас молчать было нельзя. Нужно было успокоить Арвида, чтобы выражение ужаса исчезло с его лица. Успокоить его, утешить, не дать его миру разрушиться. Да, его мир пошатнулся, когда враг попытался убить его, ранил, заставил спасаться бегством. Но что-то еще удерживало целостность его мира. Было еще что-то упорядочивающее, что-то, на что можно положиться в час беды.

   Да, аббатиса не могла стать опорой Арвиду, не могла спасти его. По его глазам она поняла, что в этот миг что-то разбилось в душе этого мальчика, и осколки, разлетевшиеся во все стороны, больно ранили и ее саму. Впрочем, ее душа не была настолько опустошена. Мать настоятельница давно знала эту тайну и смирилась с ней. Она знала об этом… с тех самых пор. Тогда, когда с ней поступили дурно. Тогда, когда она поступила правильно.

   По крайней мере, раньше она так думала. Теперь же аббатиса уже не была уверена в том, что правильно, а что нет. И имеет ли это какое-либо значение для Арвида.

   – Я думала, ты знал, что… что не она… а я…

   Настоятельница запнулась. Звук ее голоса напоминал писк птенчика, выпавшего из гнезда.

   Ладонь юноши легла на амулет.

   – Ложь, – с трудом выдавил он.

   Мать настоятельница глубоко вздохнула.

   – Так было лучше для тебя, – пробормотала она, еще не до конца совладав со своим голосом. – Просто забудь, что я сказала… не думай об этом…

   Ах, какие глупости! Будто слова – это сор, который можно выбросить.

   Женщина протянула руку и коснулась плеча Арвида. Ее потряс его ужас. А еще – его отвращение.

   Как же ей знакомо это отвращение, как часто она испытывала к себе, да и к другим, нечто подобное! Но сколь бы привычным ни было это ощущение, оно сильно задело аббатису. И вызвало в ней упрямство.

   Отдернув руку, она с горечью подумала: «Я такого не заслужила». Непонимание, ярость, смущение – да, этого она ждала. Гнева. Града вопросов. Упреков. Но не презрения.

   – Что бы мы ни сделали, мы сделали это для тебя.

   Ее голос больше не дрожал. Сейчас мать-настоятельница говорила тем спокойным тоном, которым обычно утихомиривала возмущенных чем-то монахинь.

   Но на Арвида этот тон не подействовал. Отшатнувшись, юноша развернулся и побежал к воротам.

   – Арвид! – крикнула настоятельница.

   Как давно она не кричала так громко. Не звала его по имени.

   Мальчик не остановился. Добежав до ворот, он отодвинул засов и распахнул тяжелые створки, но сначала выйти наружу не решился и лишь через некоторое время переборол свой страх. Мать-настоятельница пошла за ним, вначале так же поспешно, затем все медленнее. Словно какая-то невидимая сила удерживала ее, не давала продвинуться вперед.

   Женщина нечасто покидала родные стены и всегда делала это в сопровождении аббата соседнего монастыря. Помедлив, аббатиса вышла за ворота. Она впервые в одиночку пересекла невидимую черту между мирской и церковной жизнью. Настоятельница была смущена и напугана, и ей казалось, что вот-вот кто-то остановит ее, схватит за плечо. Но никто не преградил ей путь, никто не окликнул ее, и женщина побежала по тропинке, легко, будто юная девушка. Правда, вскоре она запыхалась – как, впрочем, и Арвид. Конечно, при других обстоятельствах он легко скрылся бы от нее, но незажившая рана вынудила его остановиться.

   – Прошу тебя, давай поговорим. – Аббатиса вновь протянула к Аренду руку, но юноша отшатнулся, отмахиваясь. – Прошу тебя…

   Она запнулась, только сейчас увидев, что паренек напряженно прислушивается. Но мать-настоятельница не последовала его примеру. Чужой мир и его звуки, возможно, таившие угрозу, не пугали ее. Сейчас больше всего матушку заботило смятение Арвида.

   – После всего, что ты узнал, ты можешь ненавидеть меня, – произнесла она. – Но прошу тебя, не убегай! Только в монастыре ты можешь чувствовать себя в безопасности. И только там я смогу рассказать тебе о том, что случилось тогда и что…

   – Тише, прошу!

   Лишь теперь мать настоятельница увидела, что на его лице больше не было отвращения. На нем застыл страх. Ужас.

   – Он уже близко, – выдохнул Арвид.

   И тогда мать настоятельница тоже прислушалась. И услышала.

   Топот копыт…

Глава 6

Западно-Франкское королевство, осень 911 года

   Таурин, зайдя по колено в воду, остановился. Он не сразу почувствовал холод, но понимал, что в ледяной воде девушкам придется нелегко. Если их не снесло течением, они погибнут от холода или утонут. А может быть, в них попал кто-то из лучников.

   Посмотрев на серый бурный поток, Таурин ничего не смог разглядеть. Над рекой клубился туман, стирая все очертания.

   «И все же они могли добраться до другого берега», – подумал франк.

   – Проклятье! – воскликнул он.

   В воздухе все еще свистели стрелы, одна пролетела совсем рядом с ним. Только тогда Таурин повернулся и поднял ладонь, отдавая своим людям приказ остановиться.

   – Слишком поздно! – прорычал он. – Даже если бы вы их видели, вам не попасть в них с такого расстояния!

   – По-моему, с них и этого хватит, – ухмыльнулся один из солдат.

   Этот парень казался довольным – в отличие от Таурина. Ему недостаточно было лишь предполагать, что они сумели избавиться от этих девушек. И даже если бы франк был уверен в том, что его лучники подстрелили беглянок, ему бы это не помогло. Мертвая или живая – ему нужна была принцесса Гизела, чтобы доказать миру: дочери короля нет в Руане. Но если принцесса мертва, ее унесло течением. А если жива – сейчас она уже по ту сторону Эпта, границы, отделявшей королевство франков от земель норманнов. Туда Таурину не попасть.

   Его люди убрали луки и спрятали в колчаны так и не использованные стрелы. Таурину хотелось наказать их за то, что они начали стрелять так рано. Франк намеревался лишь напугать девушек, пригрозить им луками, а солдаты подумали, что он приказал стрелять.

   Впрочем, Таурин ничего не сказал своему отряду. Отвернувшись, он сжал виски и глубоко вздохнул. Свист стрел уже стих, но Таурин никак не мог успокоиться. Он ненавидел стрелы. Ненавидел прятаться от стрел. Тогда, во время войны, изменившей его жизнь навсегда, в них летело столько стрел… И подобно смертоносным стрелам, на Таурина обрушились воспоминания.


   Враги… построили осадные сооружения… и стреляли с этих платформ. Стрелы были объяты пламенем. А еще были катапульты… Камни падали на городские стены, камни и зажженные стрелы… А они стояли под градом копий, стрел, камней, зажженных факелов…


   Таурин помотал головой, отгоняя навязчивые мысли, но свист стрел все еще звучал у него в ушах.


   Свист стрел, грохот камней были громче, чем колокольный звон, призывавший воинов к оружию.

   Да, воины сопротивлялись что было сил, они лили на врагов кипящее масло. Свист и грохот, свист и грохот, а теперь еще и вопли. Это кричали враги, враги, они-то заслужили смерть, пусть и такую страшную. Заслужили – не заслужили… Крики умирающих были невыносимы.


   Таурин вновь тряхнул головой. Эта девушка с черными глазами, такая же сильная, как и он, такая же отчаянная и решительная, эта девушка – он не прикасался так ни к кому вот уже долгие годы. Эта девушка… Он чувствовал биение се сердца, чувствовал теплое дыхание на своей щеке… Кричала ли она, когда стрела вошла в ее тело? Когда бурные воды увлекли ее за собой? Или, может быть, сейчас она стоит на другом берегу реки, по ту сторону тумана, и празднует победу над ним?

   Таурин закрыл глаза. Он не хотел думать об этой девушке, в его сердце было место только для его возлюбленной. Перед его мысленным взором предстали сцены сражения.


   В городские стены ударили тараны, сделанные из огромных дубовых стволов. Увидев это, Таурин услышал чьи-то слова, мол, на землях язычников деревья выше и толще. «Но как такое возможно? – подумал он тогда. – Господь должен вывести все под корень на земле неверных!» Однако Бог не вмешался – ни в жизнь язычников, ни в ход сражения, а безбожники были хоть и жестокими, но не глупыми.


   Таурин открыл глаза, сжал кулаки. Над серой рекой клубился туман, но франк ничего не видел. Сейчас он думал о своей возлюбленной.

   Такая тяжелая, глубокая рана, она не заживет никогда.

   Таурин жил ради воспоминаний о любимой и ради мести. Но воспоминания развеивались, да и мести он не добился.

   А ведь у него почти получилось. Не нужно было даже убивать Гизелу, достаточно было привезти ее в Руан, обнаружить подмену и тем самым доказать Роллону, что нельзя доверять франкскому королю, нельзя заключать с ним мирный договор. Нужно идти войной на его земли, нужно разрушать города и монастыри. А когда Роллон нарушит соглашение о мире, франки поймут, что нельзя жить бок о бок с норманнами, что есть только одна возможность усмирить их – прогнать северян с этих земель. Навсегда. Пускай норманны и заберут Таурина с собой в северные земли, главное, что королевство франков избавится от этой напасти.

   Но Гизела исчезла, и никто не поверит ему, скажи он, кто на самом деле девушка, которая живет во дворце епископа.

   – Проклятье! – прорычал Таурин еще раз.

   Один из солдат подошел к начальнику ближе:

   – А с ним нам что делать?

   – С кем? – Франк удивленно повернулся.

   – Ну, с ним… – Солдат махнул рукой.

   Несколько дней назад они перебили почти всех лесных разбойников и только главарю сохранили жизнь. Ну, по крайней мере, Таурин предполагал, что этот человек – главарь, слишком уж хорошо он был одет по сравнению с остальными.

   – Убить его?

   Собственно, одежда разбойника была не такой уж добротной, она разорвалась в клочья; если попытаться починить ее, получится шитье из лоскутов. Да и физиономия этого человека была словно слеплена из отдельных, не вязавшихся между собой фрагментов: задумчивые глаза, истерический оскал улыбки, бледная кожа, алые потрескавшиеся губы, паутина шрамов, упрямый подбородок.

   – Нет, – ответил Таурин. – Мы не будем его убивать… пока.

   Испытывая отвращение, он подошел к разбойнику. До сих пор франк так и не допросил пленника, но может быть, это странное создание расскажет ему, что это за девушка с черными глазами и почему она дерется не хуже мужчины. Однако Таурин даже не успел его ни о чем спросить – разбойник сам принялся рассказывать:

   – Надо было раньше со мной посоветоваться. Тогда я бы сказал тебе, что не стоит преследовать ее. Она ловкая, смелая, а главное – сильная, – в его голосе слышалось презрение, словно все эти качества были не достойны уважения.

   – Но кто она? И кто ты сам?

   – Я… кто? Она… кто? – задумчиво протянул разбойник, перекручивая его слова, а затем покачал головой. – Не думаю, что мы – кто-то. В этой стране мы все никто. И ничто.

   В душе Таурина вспыхнул гнев.

   – Я спрашиваю тебя о ее имени! И о твоем тоже! Говори!

   – А если я не хочу говорить? – осведомился разбойник и плотно сжал губы, будто показывая, что не намерен продолжать беседу.

   – Тогда я добуду ответ силой.

   Разбойник насмешливо ухмыльнулся, но действительно так ничего и не сказал Таурину.


   Хорошо, что принцесса оказалась такой легкой – иначе Руне не удалось бы вытащить ее из стремительного потока на крутой берег. И все же когда Руна почувствовала под ногами твердую почву, а не ил, силы оставили ее.

   Едва выбравшись на сушу, девушка опустилась на колени. Гизела соскользнула с ее плеча, и обе беглянки, перевалившись через вершину склона, съехали вниз, на поросшую мхом полянку. Над полянкой тянулись ветви деревьев: прямо за рекой начинался лес.

   Торопливо подобравшись к принцессе, Руна перевернула ее на спину, чтобы осмотреть раны. Дочь короля была хрупкой, это помогло вытащить ее из воды, но сейчас преимущество обернулось недостатком: худенькому тельцу нечего было противопоставить холоду и потере крови. Гизела не шевелилась. Казалось, в ней не осталось воли к жизни. Под бледной кожей просвечивали голубые вены. Руне они почему-то напоминали червей. Нагнувшись над принцессой, северянка осторожно встряхнула ее. Сейчас Гизела казалась еще меньше, чем обычно. Но ее грудь поднималась и опускалась, а значит, девушка была еще жива. И все же она истечет кровью, если Руне не удастся обработать рану.

   Стрела попала Гизеле в ногу чуть выше колена и вышла из раны, так что северянка видела только кровь, много крови. Голубые черви неустанно выплевывали алую жидкость. Рана была довольно большой.

   – Гизела! – позвала Руна, сначала тихо, потом громче. – Гизела!

   Еще раз легонько встряхнув девушку, северянка зажала обеими руками зияющую рану, чувствуя тепло уходящей жизни. Руна почти поверила в то, что принцессе не выжить.

   В детстве ей довелось увидеть, как одного раба поднял на рога бык. Бедняге не посчастливилось умереть сразу, ему пришлось прожить – и промучиться – еще целых три дня. На второй день к раненому пришел лекарь по имени Локнир. Как и многие другие целители, Локнир явился из-за гор, где жил народ саамов. Соплеменники Руны торговали с саамами, покупали роскошный мех, пух, корабельные снасти из шкур тюленей и моржей, спрашивали совета, если в племени появлялась какая-то хворь: саамы многое знали о человеческом теле и искусстве исцеления. Но этому рабу лекарь помочь не смог. Локнир приказал дать раненому кашу, приправленную луком и травами. Большую часть пищи больной вырвал, но пара ложек осталась у него в животе, и спустя какое-то время саамский лекарь принюхался к ране. Она пахла кровью. И луком. Так целитель понял, что у раненого пробиты внутренности, а значит, скоро он умрет.

   Лука у Руны не было, а если бы и был, рана на ноге луком не запахнет. И все же принцесса умрет. Северянка сдалась. Она призвала смерть, чтобы та пришла поскорее и избавила несчастную от страданий. Но когда Руна убрала ладони С раны, оказалось, что кровотечение почти остановилось. Пускай северянка и не обладала тайными познаниями саамов, как Локнир, она совершенно случайно поступила правильно. Теперь Гизелу нужно было поскорее перенести в теплое место – если в этом сером мире вообще было место, где еще можно согреться. Сгустился туман, с неба падал мелкий дождик, а по ту сторону реки их преследователи уже наверняка искали способ, как отыскать беглянок.

   Подумав немного, Руна отрезала небольшой кусочек от волчьей шкуры и крепко примотала его к ноге принцессы. Гизела застонала – верный признак того, что ее тело, пусть И истерзанное болью и обессиленное, боролось за жизнь.

   – У тебя все получится, – пробормотала Руна.

   Она была удивлена тем, что сердце Гизелы билось так часто. Но еще больше северянку поразило то, как сильно она надеется на выздоровление принцессы. И не только потому, что ее будущее зависело от Гизелы. Нет, ей отчаянно хотелось доказать Таурину, что их так просто не одолеть. Не убить стрелой. Таурину не победить ее. Что бы ни сулили его пустые печальные глаза, жизнь иногда бывает сильнее смерти.


   Бегга тосковала по тем ночам, когда она спала в постели принцессы. И по тем дням, когда было ясно, что произойдет дальше.

   А теперь событий было так много, и ни одно из них нельзя было предвидеть. И все, что оставалось, – это крики и слезы. Да, Фредегарда кричала и плакала, получив письмо Эгидии, и хотя теперь ее крики прекратились, а слезы высохли, Бегга все еще беспокоилась. Беспокоилась о Гизеле. О самой себе. О Фредегарде – служанка боялась, как бы ее хозяйка не потеряла рассудок.

   – Что… там написано? – испуганно спросила тогда Бегга.

   И тут же подумала о том, суждено ли ей провести еще одну ночь в ногах Гизелы. Если девочку отправят в монастырь, как и хотела Фредегарда, то вряд ли. Или если Гизела останется в Руане…

   – Эгидия, – запинаясь, принялась рассказывать Фредегарда, – пишет, что не может объяснить епископу, почему Гизелу нужно отправить на родину. Что сейчас просто нет такой возможности. Мне придется ждать до весны. До крещения Роллона… и до свадьбы. Может, к тому времени Эгидия придумает способ вернуть Гизелу в Лан. – Опустив письмо, женщина уставилась на Беггу. – Почему весной это сделать легче? – В ее голосе прозвучало отчаяние. – И как мне пережить это время? Как я могу ожидать возвращения Гизелы здесь, в Лане… когда рядом король… и королева…

   «Когда рядом законная супруга короля, – подумала Фредегарда. – И его дочери, которых не принесли в жертву политике».

   – Но ведь с Гизелой все в порядке. – Бегга подавила вздох. – Обман удался. И письмо Эгидии это доказывает! Значит, вести все-таки хорошие.

   Но Бегге тяжело было поверить в свои же слова. Да Фредегарда ее и не слушала.

   – Нет, я этого не вынесу. Я больше не позволю королю отводить от меня взгляд! Да он мне даже в глаза смотреть не осмеливается! Я больше ни одной ночи не проведу там, где предали моего ребенка!

   – Что вы собираетесь делать?

   Бегга испугалась: мало того что ее выгнали из постели Гизелы, мало того что ее воспитанница очутилась на чужбине, среди врагов. Что останется в ее жизни, если она лишится обеих хозяек?

   Фредегарда вытерла слезы:

   – Я уеду отсюда. Когда Гизела вернется, ты встретишь ее и сопроводишь ко мне.

   – Но куда вы поедете?

   И тогда Фредегарда открыла служанке свои планы. Ее слезы высохли, голос был исполнен решимости, и это пугало Беггу еще сильнее. Она боялась одиночества, боялась зимы, боялась, что ей больше никогда не удастся выспаться в мягкой постели.


   Шло время. Руна боролась за жизнь Гизелы, но до сих пор было непонятно, кто победит – северянка или смерть. Казалось, всякий раз, когда принцесса делала шаг навстречу жизни, что-то заставляло ее отступить.

   Да, Гизела стонала, да, кровотечение прекратилось, но вскоре девушка потеряла сознание, и, хотя рана больше не кровоточила, Руну пугал ее внешний вид: она казалась черной дырой, края которой никогда уже не срастутся. Покрепче перевязав ногу Гизелы, северянка взвалила худенькое тельце на плечи и понесла его в лес. Это оказалось не так трудно, как она думала, но Руне не давал покоя страх – что, если она несет труп и даже не замечает этого?

   Если они действительно пересекли Эпт, то теперь находились в королевстве франков. Но этот лес выглядел точно так же, как леса на родине северян. Земля здесь была мягкой, ветви – голыми, палая листва под ногами – полусгнившей. А потом Руна заметила то, чего уже давно не А теперь событий было так много, и ни одно из них нельзя было предвидеть. И все, что оставалось, – это крики и слезы. Да, Фредегарда кричала и плакала, получив письмо Эгидии, и хотя теперь ее крики прекратились, а слезы высохли, Бегга все еще беспокоилась. Беспокоилась о Гизеле. О самой себе. О Фредегарде – служанка боялась, как бы ее хозяйка не потеряла рассудок.

   – Что… там написано? – испуганно спросила тогда Бегга.

   И тут же подумала о том, суждено ли ей провести еще одну ночь в ногах Гизелы. Если девочку отправят в монастырь, как и хотела Фредегарда, то вряд ли. Или если Гизела останется в Руане…

   – Эгидия, – запинаясь, принялась рассказывать Фредегарда, – пишет, что не может объяснить епископу, почему Гизелу нужно отправить на родину. Что сейчас просто нет такой возможности. Мне придется ждать до весны. До крещения Роллона… и до свадьбы. Может, к тому времени Эгидия придумает способ вернуть Гизелу в Лан. – Опустив письмо, женщина уставилась на Беггу. – Почему весной это сделать легче? – В ее голосе прозвучало отчаяние. – И как мне пережить это время? Как я могу ожидать возвращения Гизелы здесь, в Лане… когда рядом король… и королева…

   «Когда рядом законная супруга короля, – подумала Фредегарда. – И его дочери, которых не принесли в жертву политике».

   – Но ведь с Гизелой все в порядке. – Бегга подавила вздох. – Обман удался. И письмо Эгидии это доказывает! Значит, вести все-таки хорошие.

   Но Бегге тяжело было поверить в свои же слова. Да Фредегарда ее и не слушала.

   – Нет, я этого не вынесу. Я больше не позволю королю отводить от меня взгляд! Да он мне даже в глаза смотреть не осмеливается! Я больше ни одной ночи не проведу там, где предали моего ребенка!

   – Что вы собираетесь делать?

   Бегга испугалась: мало того что ее выгнали из постели Гизелы, мало того что ее воспитанница очутилась на чужбине, среди врагов. Что останется в ее жизни, если она лишится обеих хозяек?

   Фредегарда вытерла слезы:

   – Я уеду отсюда. Когда Гизела вернется, ты встретишь ее и сопроводишь ко мне.

   – Но куда вы поедете?

   И тогда Фредегарда открыла служанке свои планы. Ее слезы высохли, голос был исполнен решимости, и это пугало Беггу еще сильнее. Она боялась одиночества, боялась зимы, боялась, что ей больше никогда не удастся выспаться в мягкой постели.


   Шло время. Руна боролась за жизнь Гизелы, но до сих пор было непонятно, кто победит – северянка или смерть. Казалось, всякий раз, когда принцесса делала шаг навстречу жизни, что-то заставляло ее отступить.

   Да, Гизела стонала, да, кровотечение прекратилось, но вскоре девушка потеряла сознание, и, хотя рана больше не кровоточила, Руну пугал ее внешний вид: она казалась черной дырой, края которой никогда уже не срастутся. Покрепче перевязав ногу Гизелы, северянка взвалила худенькое тельце на плечи и понесла его в лес. Это оказалось не так трудно, как она думала, но Руне не давал покоя страх – что, если она несет труп и даже не замечает этого?

   Если они действительно пересекли Эпт, то теперь находились в королевстве франков. Но этот лес выглядел точно так же, как леса на родине северян. Земля здесь была мягкой, ветви – голыми, палая листва под ногами – полусгнившей. А потом Руна заметила то, чего уже давно не видела в Нормандии, – пещеру. Она была не особенно глубокой, но там можно было спрятаться.

   Осторожно опустив Гизелу на каменистый пол, девушка с облегчением вздохнула, услышав ее стон. Руна задумалась над тем, не зашить ли ей рану, но раньше ей доводилось зашивать только платья и меховые накидки, и северянка боялась сделать что-то не так. К тому же лучше не снимать повязку так скоро. Итак, Руна сделала то, что умела лучше всего: развела костер и отправилась на охоту.

   Когда она вернулась с добычей, кожа Гизелы уже не была бледной, как прежде. Щеки принцессы раскраснелись, тело пылало, девушка вспотела. «В чем дело? Это лихорадка? Или жар исходит от костра?» – подумала Руна. Однажды она сама заболела, искупавшись в холодной воде фьорда. Тогда бабушка дала ей травяную настойку. Но Руна не знала, из каких трав ее нужно готовить, а если бы и знала, то разве нашла бы она эти целебные растения в лесу франков? Оставалось лишь сидеть рядом с Гизелой. Да, она не могла сбить жар, но так принцесса хотя бы почувствует, что она не одна.

   И тогда Руну вновь охватил страх – тот же страх, что и прежде. Она боялась проснуться рядом с мертвым телом.

   Но в какой-то момент усталость стала сильнее ужаса, и Руна уснула, погрузившись во тьму кошмаров. А когда она проснулась, Гизела была еще жива. Более того, теперь принцесса уже не просто стонала, она говорила. Она хотела знать, что произошло. Глаза девушки поблескивали.

   Руна не ответила. Она считала, что сейчас нужно дать Гизеле попить, а не тратить время на разговоры. У нее не было сосуда, в котором можно было бы принести воды, и северянка даже подумала, не отнести ли принцессу к реке, но затем решила этого не делать.

   Когда Руна вышла из пещеры, дождь уже закончился. Повсюду были лужи. Северянка намочила волчью шкуру в грязноватой воде, отнесла в пещеру и прижала ее к губам Гизелы. Большая часть воды пролилась девушке на подбородок и грудь, но питье помогло принцессе. Вены, просвечивавшие под раскрасневшейся кожей, уже не казались такими страшными. Руна осторожно сняла повязку. Рана была темной, но не гноилась. Локнир, саамский лекарь, говорил, что желтый гной отравляет тело.

   Еще два дня Гизела металась в лихорадке, что-то бормотала в бреду, не могла встать. На третий день рана порозовела. Теперь принцесса молчала, ее взгляд оставался пустым. Девушка дрожала – а значит, мерзла, и у нее больше не было жара. Руна поймала куницу и зажарила ее на костре. Гизела могла жевать и глотать, но у нее не хватало сил на то, чтобы есть самостоятельно, поэтому Руна разделила мясо на маленькие кусочки и покормила принцессу.

   Вскоре Руна перестала считать ночи и дни, поэтому она не знала, сколько времени прошло до тех пор, пока Гизела не встала и не сумела выйти из пещеры. Принцесса исхудала еще сильнее, ее тело было телом ребенка, а походка – походкой старухи. Теперь Руна уже была уверена в том, что принцесса выживет, ее тревожил лишь пустой взгляд ее подопечной. Гизела сумела одолеть смерть, но, казалось, вовсе не радовалась этому. В отличие от Руны. Они были живы, перешли реку, враги больше не преследовали их. Руна каждый вечер возвращалась в пещеру с добычей, а значит, они не умрут от голода. А еще у них был очаг – и холод им был не страшен. Все это было добрыми знаками, но после ранения усталость и уныние одолевали Гизелу пуще прежнего. Девушке хотелось заползти в пещеру и уснуть, прожить остаток жизни точно дикий зверь и больше никогда не выходить наружу. Но Руна заставляла ее двигаться, и Гизела не спорила. С каждым днем ей удавалось пройти все дальше, прежде чем остановиться для отдыха. Принцесса видела, что Руна сгорает от нетерпения, хотя и скрывает свои чувства. Гизела пыталась последовать примеру подруги, справиться с малодушием, утешить себя мыслями о Лане: они ведь преодолели столь долгий путь, наверняка до ее родного города уже рукой подать…

   Но она не знала, где Лан.

   В один из дней девушки вышли на опушку леса. Высокую траву прибило к земле дождем, она была покрыта инеем: ночью уже подмораживало. Поскальзываясь, девушки побрели вперед. К полудню лед растаял, и вдруг беглянки дошли до места, где трава была вытоптана – людьми. Только теперь стало ясно, что это действительно земли франков, а не безлюдная пустошь.

   А потом девушки повстречали торговца. Вслед за ним по узкой тропинке трусила груженная тяжелой кладью лошадка. Это создание было меньше и шире скакуна, которого девушки оставили на другом берегу реки. А еще оно было явно сильнее и выносливее. В двух больших тюках на спине лошади, возможно, лежали еда, теплая одежда и товары на продажу.

   Кроме того, лошадка тащила за собой небольшую четырехколесную тележку. Подпрыгивая на кочках, колеса поскрипывали, и этот звук казался Гизеле дивной музыкой – ведь все это время она слышала лишь завывания ветра, шелест листьев и шум дождя. Руна остановилась, уставившись на путника. Она очень удивилась тому, что они повстречали тут человека, настроенного по отношению к ним пусть и подозрительно, но не враждебно. Кроме того, северянку удивила его повозка. У нее на родине тележки были двухколесными, да к тому же зимой ими не пользовались – всю кладь перевозили на санях. В детстве Руна всегда радовалась бродячим торговцам: иногда они приходили к ним в селение и привозили на санях домашнюю утварь и инструменты на продажу.

   Руна торопливо заговорила – наверное, она еще не произносила столько слов на франкском. И Гизела почти все поняла: за последние дни ее спутница выучила много нового, но дело было не только в этом. Руна вытащила ее из реки, залечила рану, не дала ей замерзнуть – так между девушками возникла близость, благодаря которой им стало легче понимать друг друга. Да, Гизела не забыла, что Руна у нее на глазах убила человека, но теперь северянка уже не была ей чужой.

   Тем временем торговец опасливо поглядывал в их сторону. Когда девушки подошли ближе, он замахнулся на них топориком – и Руна тут же обнажила кинжал.

   – Нет! – Гизела заслонила собой северянку.

   Захлебываясь словами, принцесса принялась объяснять торговцу, куда они идут. Похоже, мужчину это успокоило.

   Опустив топорик, он рассказал, что направляется из Санлиса в Кельн. На тракте слишком много разбойников, поэтому он предпочитает идти окольными путями. Как бы то ни было, ему придется пройти мимо Лана. В конце концов торговец сообщил девушкам, что он не против их компании: если они будут держаться на приличном расстоянии от него и не попытаются его обокрасть, то могут следовать за ним.

   Мужчина шел довольно медленно, да и его лошадка тоже: слишком уж много клади было на нее навьючено. Руна также не осталась без груза. Несмотря на неспешную поступь их проводника, Гизела быстро уставала, а поскольку теперь девушки не могли позволить себе привал, Руна просто взвалила ее на плечи. Торговец удивленно посмотрел на них. Теперь он уже не казался настороженным, скорее в его взгляде промелькнуло сочувствие.

   К вечеру путешественники устроились на ночлег, развели костер, и торговец согрел в котелке красноватую, горькую на вкус жидкость. Может, это и было вино, как предположила Гизела, только сделали его из гнилого винограда. Но пускай напиток и был довольно невкусным, он приятно согревал, и принцесса была благодарна этому человеку за то, что он угостил их, да еще и позволил сесть возле его костра. Мужчина не спрашивал, зачем они идут в Лан, но начал рассказывать все, что знает об этом городе. Гизела с удовольствием поддерживала разговор. Руна внимательно их слушала. Она понимала довольно много, но не все. Когда речь зашла о том, что Лан – неприступный город, ведь его защищают стены, построенные римлянами, Руна удивленно покачала головой.

   – Но почему римлянами? – поинтересовалась она. – Разве в этой стране живут не франки?

   Гизела и сама не знала ответа на этот вопрос, но она предполагала, что в королевстве франков раньше жили римляне, так же, как в Нормандии раньше жили франки. И то, и другое доказывало, что мир непостоянен и в нем нет ничего непреходящего.

   Принцесса попыталась описать величественные городские стены, но у нее не было слов, которыми она могла бы подготовить Руну к этому прекрасному зрелищу. Впрочем, стены Лана были видны издалека, и вскоре Гизела смогла показать их подруге. Через три дня они подошли к воротам.

   Руна воскликнула от восторга: она еще никогда не видела таких стен. В Руане тоже были стены, но в этот город северянка попала поздним вечером, а покинула его в предрассветных сумерках. В Лан же девушки пришли к полудню.

   Гизела соскользнула с плеч Руны и сама сделала несколько шагов к воротам.

   – Мы на месте! – Слезы затуманили ее взор. – Мы пришли!

   Торговец оглянулся. Обычно он разговаривал со своими спутницами только во время привалов, но сейчас всхлипы девушки растрогали его, и он впервые улыбнулся.

   – Да, – кивнул торговец. – Это Лан.

   Гизеле хотелось остановиться на пороге монастыря, высившегося прямо перед городской стеной. Этот монастырь, Нотр-Дам, основала святая игуменья Садалберга, и Гизела бывала тут несколько раз, но даже если бы она еще не входила сюда, все равно монастырь показался бы ей родным. В конце концов, это было каменное строение, чистое, а главное, тут жили благочестивые женщины, поклонявшиеся Господу. И хотя дверь монастыря была закрыта, принцесса чувствовала, как растет в ней желание постучаться и попросить монахинь о помощи. Остановила ее только мысль о том, что сестры примут их с Руной за нищенок, подадут им милостыню, но на порог не пустят.

   Поэтому Гизела последовала за северянкой и торговцем, намеревавшимся провести в Лане остаток дня и ночь.

   Пройдя через ворота, девушки очутились у другого монастыря, расположенного неподалеку от собора Богородицы и дворца епископа.

   – Это монастырь Святого Винсента! – воскликнула Гизела. Сейчас ей было все равно, понимает ее Руна или нет.

   В этом монастыре она не бывала, а вот в соборе Богородицы иногда молилась и на годовщины смерти здешних епископов посещала поминальные службы. Помнится, тогда ее испугала мысль о том, что тут покоится столько мертвецов, чьи разложившиеся тела служили напоминанием о том, что прах вернется к праху. Теперь же Гизела понимала, что живые намного опаснее мертвых.


   В отличие от монастыря Нотр-Дам, ворота монастыря Святого Винсента не были закрыты. Братья сновали туда-сюда. Они вели не столь затворническую жизнь, как их соседки-монахини. Многие из них занимали важные должности при дворе.

   Гизеле хотелось броситься к кому-нибудь из монахов, схватить его за руку, попросить отвести их в королевский дворец.

   Но когда братья начали коситься на нее и на Руну, Гизела поняла, что они думают о таких бродяжках. Во взглядах монахов читались презрение и равнодушие, словно им не было дела до нищих.

   И принцесса побрела вслед за Руной. Торговца они потеряли из виду. Он просто ушел, не попрощавшись, и хотя их спутник был угрюм и немногословен и девушки даже не знали его имени, Гизела почему-то расстроилась. Его лицо было ей знакомо – в отличие от всех этих людей, толпившихся на улицах Лана, монахов, купцов, торговавших всевозможными товарами, ремесленников – здешних и приехавших в город издалека. Торговцы орали во всю глотку, ссорились друг с другом, и только спустя некоторое время Гизела поняла, что эти люди вовсе не ссорятся, а пытаются зазвать покупателей и нахваливают свои товары.

   Гизела думала, что умрет от страха, но затем близость всех этих людей даже успокоила ее. В толпе можно было затеряться, стать одной из многих. После долгих дней уединения это чувство общности было странным, но приятным. В городе дурно пахло, люди на улицах толкались, но на душе у принцессы стало тепло.

   – Куда? – нетерпеливо спросила Руна.

   Впервые она позволила Гизеле вести ее. Принцессе не хотелось признаваться в том, что она плохо знает родной город и понятия не имеет, куда надо идти, поэтому Гизела решила просто следовать за толпой. Когда людей вокруг стало поменьше, девушка поняла, что они действительно сумели подобраться к королевскому дворцу. Покосившиеся деревянные домики сменились величественными каменными сооружениями, а на улицах встречались уже не монахи, торговцы и ремесленники, а солдаты.

   Никем не замеченные, девушки пробрались во двор замка, и, только когда они оказались неподалеку от терм, маленькой часовенки и главной башни замка, непрошеных гостей наконец-то окликнули.

   Навстречу им вышел какой-то мужчина. Он произнес что-то неразборчивое. «Убирайтесь» или «Что вам надо?» Гизела не смогла понять ни слова.

   Подошедший к ним оказался настоящим великаном. Принцессе пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Руна была не такой маленькой, как ее спутница, но и она испугалась. Рука северянки легла на нож.

   Гизеле захотелось попросить великана отвести их к королю, но в последний момент она взяла себя в руки:

   – Мы к ризничему.

   Громила сделал еще один шаг им навстречу и указал на часовню:

   – Вон там подают милостыню, но только по средам и пятницам.

   Лишь сейчас Гизела поняла, что не знает, какой сегодня день недели. И сколько времени прошло с тех пор, как ее отец встретился с Роллоном в Сен-Клер-сюр-Эпте.

   Очевидно, она слишком долго раздумывала о том, как убедить охранника, что они не нищенки. Гигант потерял терпение. Сделав еще один шаг, он схватил девушку за руку. Гизела вскрикнула, и, хотя уже через мгновение успокоилась, паника в ее голосе подсказала Руне, что не стоит больше полагаться на принцессу. А может, она решила, что с помощью оружия можно гораздо быстрее донести свою мысль до охранника, чем с помощью слов. Обнажив нож, северянка замахнулась. Громила тут же отпустил Гизелу, толкнув ее на землю. Девушка упала на холодные камни двора, и в тот же миг ее окружили другие стражники. Вид у этих мужчин был угрожающий. А еще они были вооружены.

   Гизела не видела, напала ли на них Руна. Северянку тут же скрутили, заломили ей руки за спину и потащили прочь.

   – Нет! – завопила Гизела. – Не трогайте ее! Я ведь…

   Девушка запнулась. Нельзя было выдавать себя.

   Громила подхватил ее под руку и потащил за собой – в противоположном направлении. Руна обнажила оружие, а значит, ее бросят в тюрьму, а вот Гизелу просто выставят за ворота.

   – Нет! – повторила девушка. – Выслушайте меня! Я…

   Она уже не видела Руну и не слышала ее криков. И тут в голову Гизеле пришла страшная мысль. А что, если стражники не бросят ее в темницу, а сразу убьют?

   Слезы рекой хлынули у нее из глаз. Сквозь мутную пелену принцесса с трудом разглядела ворота. Она уже приготовилась к тому, что ее снова толкнут и она упадет на землю, но тут стражник вдруг остановился.

   Суматоха во дворе не осталась незамеченной. У ворот неожиданно появилась какая-то женщина. Она что-то сказала, но Гизела не разобрала слов, слишком сильно шумела кровь у нее в ушах. Принцесса почувствовала, как мужчина осторожно отпустил ее – и уже в следующее мгновение ее голова покоилась на груди этой женщины. Гизела перенесла столько мучений, вытерпела столько боли – теперь же она вновь почувствовала себя в безопасности. В мире не осталось ничего страшного, холодного, грубого. В мир вернулись уют и покой.

   – О Господи! – выдохнула женщина.

   Гизела не могла вымолвить ни слова. Но теперь она знала, что вернулась домой. Наконец-то. Женщиной, спасшей ее от стражника, была Бегга, ее кормилица. Гизела готова была простоять так весь день, наслаждаясь уверенностью в том, что теперь все будет хорошо и Бегга позаботится о ней. Принцесса вцепилась в кормилицу, и женщина крепче сжала ее в объятьях, а затем отстранилась.

   Стражник уже ушел, но во взгляде Бегги читалось недовольство, даже страх. Она поспешно потащила Гизелу за собой. Женщина шла, опустив голову. Почему-то она не смотрела принцессе в глаза.

   Вместо того чтобы отвести свою воспитанницу в центральную башню с тронным залом, Бегга увлекла девушку в один из домов, где жили крепостные. У Гизелы на языке вертелся вопрос о том, что все это значит, но она не хотела ни о чем говорить, не хотела тревожиться. Сейчас ей необходимо было отдаться радости, сполна насладиться мыслью о том, что она вернулась домой.

   Внутри здания было темно, только горела пара факелов из березы. Факелы сильно дымили, но Гизеле было все равно. Пускай дым разъедает ей горло, пускай щиплет глаза – главное, что ей больше не придется спать под открытым небом.

   Бегга все тянула ее за собой, и в какой-то момент принцесса воспротивилась. Одного ее жеста было достаточно для того, чтобы служанка отпустила ее руку.

   – Мама… где мама? Ты ведь к ней меня ведешь? – спросила Гизела.

   Бегга опустила голову еще ниже. Ее подбородок коснулся ключицы.

   – Твоя мама уехала из Лана, – пробормотала она. – Она… не могла больше здесь оставаться. Госпожа уехала В Шелль, в монастырь.

   Эта новость потрясла Гизелу. Конечно, Фредегарда говорила ей о своем решении уйти в монастырь, но это должно было случиться только после возращения Гизелы в Лан. Речь никогда не шла о том, что Фредегарда уедет в монастырь одна.

   – Но что же нам теперь делать? Бегга… ах, Бегга…

   Ей о стольком хотелось поведать своей кормилице. Гизеле нужно было выговориться, рассказать обо всех своих страданиях, о бегстве, о ранении. Но Бегга стояла перед ней, отводя глаза, и принцесса невольно смутилась.

   Она решила, что сначала следует обсудить самое важное:

   – Та женщина, с которой я пришла сюда… Стражники увели ее… не знаю куда, наверное, в темницу. Ты должна позаботиться о том, чтобы ее освободили. Она так часто помогала мне в дороге. Без нее я бы погибла. Я обещала ей, что она…

   Наконец-то Бегга подняла голову, но вместо того чтобы ответить Гизеле, схватила девушку за руку и потянула дальше.

   Факелов на стенах было все меньше, свет становился все приглушеннее, потолки все ниже. Ничто тут не напоминало тронный зал в башне короля или комнату, в которой Гизела провела детство.

   – Где… Где мы?

   – Прежде всего нужно, чтобы ты поела. – Бегга так и не ответила на вопрос.

   Возможность утолить голод представлялась ей как никогда заманчивой. Да, можно поесть, вымыться, переодеться в чистое, поспать… Сейчас это было самым главным. По крайней мере это отвлекло Гизелу от мыслей о матери. Но не о Руне.

   – Та женщина в темнице… – вновь заговорила принцесса.

   – Об этом мы позаботимся позже.

   – Разве… разве мне не следует побеседовать с отцом?

   Конечно, мать предупреждала Гизелу о том, что король ничего не должен знать об их плане, но мамы тут не было, и ситуация изменилась.

   Эгидии угрожала смерть, за Гизелой охотился Таурин, раскрывший обман Фредегарды. А значит, мирный союз между франками и норманнами оказался под угрозой.

   Король должен был узнать об этом!

   Бегга энергично замотала головой.

   – Не получится, – решительно заявила она.

   – Ты хочешь сказать, мы должны и дальше…

   – Твоего отца тут нет, – перебила ее Бегга.

   Гизела удивленно распахнула глаза. Она знала, что отец часто бывал в разъездах, но думала, что после заключения мира в Сен-Клер-сюр-Эпте король какое-то время проведет во дворце, чтобы успокоиться.

   Всего мгновение назад девушка чувствовала себя в безопасности, теперь же у нее мурашки побежали по коже. Родной дом, по которому она так тосковала, показался ей чужим, ведь тут не было ни ее матери, ни отца, только кормилица, да и та не смела смотреть ей в глаза.

   Но Бегга хотя бы могла поговорить с ней. Служанка затараторила, захлебываясь словами, – она была очень рада, что может сменить тему и больше не думать о судьбе Гизелы.

   Бегга поведала принцессе о том, что король сейчас в Лотарингии. Наследник престола этих земель, Людовик Дитя, и вправду был ребенком. Он был слаб и очень юн. Недавно Людовик умер, и король решил воспользоваться этой возможностью, чтобы присоединить Лотарингию к Западно-Франкскому королевству. Но Конрад, король Восточно-Франкского королевства, также заявил свои права на престол. Он уже перешел Рейн и остановился в Аахене. Карл хочет заставить Конрада отказаться от притязаний на Лотарингию и готов подкрепить свои намерения военными действиями. Именно поэтому он и уехал.

   В Лотарингии многие люди поддерживают правителя Западно-Франкского королевства, предпочитая видеть на троне своей страны именно его, а не его восточного соседа.

   Гизеле вспомнился разговор, подслушанный ею перед отъездом из замка. Тогда речь тоже шла о Лотарингии. Гагон утверждал, что необходимо заключить мир с норманнами, поскольку это позволит присоединить Лотарингию к Западно-Франкскому королевству.

   Тогда принцесса особо не задумывалась над этим и только сейчас поняла, что король Карл пожертвовал ею, своей старшей дочерью, не только ради мира, но и ради новых земель. Она вспомнила земли, по которым они с Руной шли последнее время. Там простиралась холодная равнина с серыми реками и ледяными пещерами. Населена она была угрюмыми торговцами. Неужели земля настолько ценна? Или Лотарингия совсем другая, там тепло и светло и цветут сады?

   – Да у тебя же кровь идет! – вдруг вскрикнула Бегга.

   И действительно, из-под повязки, которую Руна соорудила из куска волчьей шкуры, вытекла тонкая струйка крови. Только сейчас их взгляды встретились и Гизела впервые увидела в глазах Бегги привычную заботу.

   – Все не так уж плохо, – торопливо пояснила она. – Но что же нам теперь делать?

   Служанка беспомощно пожала плечами:

   – Гагон не поехал с твоим отцом в Лотарингию, хотя он оттуда родом. Он остался здесь.

   Она произнесла это имя с презрением. Гагона, любимца короля, презирали многие. А Фредегарда так и вовсе его ненавидела. В конце концов, именно он настоял на свадьбе Гизелы и Роллона.

   – Нельзя, чтобы он узнал о моем возвращении! – в ужасе воскликнула принцесса.

   Бегга опустила глаза:

   – Я тоже так считаю. Наверное, тебе стоит прежде всего поговорить с епископом Реймса.

   Епископ Реймса был могущественным человеком, а сам Реймс находился недалеко от Лана. Впрочем, тот же епископ одобрил брак Гизелы и Роллона.

   – Я могу… послать к нему гонца, – предложила Бегга.

   – Но прежде… – принцесса лихорадочно раздумывала, – ты должна освободить из тюрьмы ту девушку. Ее зовут Руна. Она спасла меня и…

   Бегга притянула воспитанницу к себе. Ее объятия показались Гизеле не такими нежными, как раньше, словно кормилица пыталась не утешить ее, а заставить замолчать.

   – Потерпи, все образуется, – пробормотала Бегга, не вступая в спор по поводу Руны. – Для начала нам нужно обработать твою рану. А потом тебе следует переодеться и поесть.

   Через два часа Гизела немного успокоилась, и все ее тревоги показались ей необоснованными. Девушка была счастлива, потому что ей больше не нужно было мерзнуть и голодать.

   Правда, Бегга не позволила ей сходить в термы, чтобы хорошенько помыться, но Гизела хотя бы обтерла тело влажной губкой. Бегга промыла ее рану травяной настойкой с едким запахом, а потом наложила свежую повязку. От настойки рана словно загорелась, но после всего пережитого Гизела легко перенесла новую боль. Бегга причесала ей волосы гребнем. Косы девушки все еще казались грязновато-серыми, а не пшеничными, как раньше, но в них хотя бы не осталось веточек и листьев. А самое главное, Гизела наконец-то переоделась в свежую одежду. Принцесса надела несколько нижних юбок. Все они были простыми, зато чистыми и не рваными. Голову Гизела обвила виттой. Эта лента тоже не соответствовала ее положению: витта была сделана изо льна, а не из шелка. Зато она была мягкой и гладкой.

   В какой-то момент Бегга оставила девушку одну, отправившись за едой. Только теперь Гизела смогла осмотреть комнату, в которой находилась.

   Обстановка была очень скромной, особенно по сравнению с детской Гизелы. Не было ни мягких пуховых подушек на кровати, ни каменного камина, но все же тут было не так грязно, как в крестьянских домах. Окна закрывала плотная ткань, и потому даже днем приходилось зажигать лампы, свисавшие с потолка. Рядом с кроватью стоял маленький столик, вокруг него – три деревянных стула, немного поодаль – дубовый сундук.

   Наверное, именно тут жила Бегга с тех пор, как уже не могла спать в кровати Гизелы.

   Когда служанка вернулась с едой, принцесса наконец смогла насытиться. Гизела залпом выпила стакан грушевого сока и обожгла язык супом, в котором плавали ломтики хлеба. Но эта боль была ничто по сравнению с чувством сытости. Принцесса давно уже не ела ничего, приправленного специями, и теперь язык у нее горел – не только от ожога, но и от жгучего привкуса перца, тмина и кориандра. Не успела она проглотить и пару ложек, как отвыкший от обильной пищи желудок заурчал, но, несмотря на тошноту, Гизела не могла остановиться. Кроме супа Бегга принесла ей гусиную ножку, уже остывшую и немного жестковатую, но зато зажаренную, а не сырую.

   Только наевшись, Гизела смогла продолжить разговор.

   – Руна! – воскликнула она, дожевав последний кусок. – Ты выяснила, что они сделали с Руной? Ей тоже нужно переодеться и поесть!

   Бегга погладила девушку по щеке. Похоже, служанка хотела успокоить Гизелу, проявить нежность, но ее рука дрожала, как и голос.

   – Я позабочусь об этом, а ты пока ложись и поспи.

   – Но эти стражники! Они ведь потащили ее в темницу!

   Вдруг они ей навредят?! – в ужасе закричала Гизела. – Бегга, ты должна…

   – Я позабочусь об этом! – Резко отдернув руку, служанка отшатнулась и вновь опустила голову. – Я посмотрю, как она, а потом пошлю гонца к епископу Реймса. Его преосвященство должен знать о том, что ты в Лане. А ты, Гизела, пока что отдохни. Когда ты проснешься, все будет в порядке.

   Развернувшись, Бегга вышла из комнаты. Прежде кормилица всегда укладывала Гизелу в постель, укутывала ее одеялом, и теперь принцессе было как-то не по себе. Кроме того, пища камнем лежала у нее в желудке.

   Подойдя к лежанке, Гизела села и провела ладонью по мягкому чистому льну. Девушку подташнивало, голова у нее раскалывалась. Принцессу зазнобило, и она укрылась одеялом. На лбу у нее выступили капли пота – то ли из-за болезни, то ли из-за раны. Но почему-то Гизела не чувствовала усталости. В ней нарастало беспокойство – то же самое она испытывала в Руане, в лесу, в реке, по дороге в Лан. Что-то было не так – и дело было не только в том, что ее родители уехали, она лежала в чужой комнате, а Бегга не смотрела ей в глаза. Изменилась сама Гизела. С той самой ночи в Руане, когда она вышла из кухни, ища уборную. С той самой ночи, когда она подслушала разговор Полны и Таурина и попыталась предупредить Эгидию. Конечно, тогда принцесса действовала опрометчиво и оказалась в тюрьме, где и сидела бы до сих пор, если бы не Руна. Но но крайней мере она что-то сделала, а не просто ждала.

   Вот и сейчас Гизела не могла ждать. Откинув одеяло, девушка встала, надела сапоги, которые принесла ей Бегга, закуталась в накидку и вышла в коридор. Там было пусто. Медленно, но решительно Гизела пошла вперед. Коридор привел ее к какой-то двери. Принцесса понятия не имела, что находится за этой дверью, а главное, не понимала, почему ей так тревожно.

   А потом она услышала голос Бегги, громкий и отчетливый:

   – Сейчас она спит. Она верит мне.

   – Вот и хорошо. Пускай она думает, что все в порядке. И никому не говори о том, что она здесь.

   Гизела сразу узнала этот голос. Она нечасто беседовала с этим человеком, но он слегка гнусавил, и это ей запомнилось. С Беггой разговаривал Гагон, советник ее отца. В этом не было никаких сомнений. И они говорили о Гизеле, хотя Бегга и уверяла свою воспитанницу в том, что Гагону нельзя знать о ее появлении в городе.

   Только теперь Гизела поняла, почему ее кормилица прятала глаза и уложила ее спать в комнате для слуг.

   Девушка зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть от ужаса. Предательство Бегги ранило ее больнее стрелы – ведь на этот раз рана открылась не на ноге, а в сердце.

   – Ты поступила правильно, – говорил тем временем Гагон. – Хорошо, что ты пришла ко мне.

   – Я сказала ей, что мы обратимся к епископу Реймса, – в голосе Бегги слышалось заискивание.

   Что бы ни заставило служанку пойти на это, ей тоже было нелегко. Но от этого Гизеле не становилось легче.

   – Епископ Реймса – хороший человек, – заметил Гагон. – Мы ведь не хотим беспокоить его по пустякам, верно? У него и своих забот хватает.

   – Но…

   – Скольким людям известно о том, что Гизела находится здесь?

   – Ее видели несколько стражников, но я не думаю, что они ее узнали. В их присутствии я не называла ее по имени. Да, и еще эта женщина, с которой она пришла сюда…

   Сердце Гизелы гулко билось в груди. Свежая, чистая одежда, которой она так радовалась, вдруг показалась девушке слишком тяжелой, будто платье было сшито не изо льна, а из камней.

   – Похоже, что та женщина не из франков, – продолжила Бегга. – Она напала на стражника и угодила в темницу.

   – Пускай там и сгниет. Впрочем, я предпочел бы, чтобы она и вовсе исчезла из мира живых.

   Послышался испуганный крик, и Гизела подумала, что потеряла самообладание. Но потом она поняла, что это охнула Бегга.

   – Но вы ведь не можете… – в ужасе проговорила служанка.

   – Тут речь идет о гораздо большем, чем одна человеческая жизнь, моя добрая Бегга. – Гагон произносил слова так тихо, что Гизела едва могла их разобрать. – Речь идет о мире с норманнами. А мир с норманнами необходим нам для того, чтобы король получил Лотарингию. Ты ведь не хочешь навредить своему королю, правда?

   – Но эта женщина…

   – Ты же сама сказала, что она не из народа франков. Наверное, она язычница, а убить язычницу – не грех. Кроме того, – Гагон перешел на шепот, – милая моя Бегга, мы с тобой знаем, что важно в жизни. Простые человеческие радости. Пожалуй, я попрошу кастеляна похлопотать о том, чтобы тебе выделили новую комнату. С каменным камином, конечно же. И ты получишь столько дров, что сможешь днем и ночью поддерживать огонь. А еще я думаю, что тебе не помешали бы новые пуховые подушки, не так ли? Ты уже немолода, иногда твои старые кости болят… И когда я смотрю на твое платье, я понимаю, что тебе нужно новое.

   Молчание, повисшее в воздухе, причинило Гизеле такую же боль, как и слова Гагона. Она понимала, что Бегга не сможет воспротивиться искушению, – и оказалась права.

   – Что вы сделаете с этой… девчонкой, не мое дело, – поспешно заявила служанка. – Но вы ведь не навредите Гизеле, правда? – В ее голосе послышалась мольба.

   – Конечно же нет! – с чувством воскликнул Гагон. – Просто ей придется… уехать отсюда. Никто не должен узнать о том, что она обманула Роллона. Даже ее отец.

   – Вы ведь отошлете ее в Шелль, к матери? – с надеждой спросила служанка.

   – Успокойся, милая Бегга. Я не допущу, чтобы с принцессой случилось что-нибудь плохое.

   Гизелу затошнило. Во рту чувствовался привкус гусиной ножки, но теперь мясо уже не казалось таким аппетитным. Девушка едва подавила рвоту. Она поняла, что Гагон обманывает Беггу. Гизела была уверена в том, что он прикажет убить не только Руну, но и ее саму.


   Жизнь в королевстве франков и на землях норманнов во многом отличалась. На родине Гизелы носили другую одежду, пользовались другим оружием, иначе строили дома и готовили другие блюда. Но темница, в которую бросили Руну, была точно такой же, как и в Руане: темной, сырой и зловонной. А родная земля по-прежнему оставалась далекой и недостижимой.

   Руна беспокойно ходила туда-сюда, борясь с усталостью. Похоже, это был ее главный враг. Когда ей хотелось спать, как сейчас, внимание северянки притуплялось, а в душе угасала воля к жизни. Но чем дольше Руна ходила по камере, тем очевиднее становилось, что есть враг и пострашнее усталости – одиночество. Одно дело бродить по лесам, когда вокруг ни души, и совсем другое – оказаться взаперти, когда за дверью смеются и радуются жизни какие-то люди, а пленнику остается лишь надеяться на милость стражника. Руна старалась не падать духом. Она упрямо сжимала кулаки, гордо вскидывала подбородок, но отчаяние все сильнее давило ей на плечи, и единственной возможностью избавиться от него казался сон.

   Девушка улеглась на гнилое сено, свернулась клубочком, словно кошка, и закрыла глаза.

   Ее сон был крепче, чем обычно, потому что в подвал почти не доносились звуки из внешнего мира. Проснувшись, Руна на мгновение позабыла о том, где она находится. Как же хорошо было выспаться, отдохнуть после бесконечных походов, после охоты! Как приятно не чувствовать тяжесть в голове!

   Но северянка недолго радовалась. Она осознала, насколько безнадежно ее положение. Вскочив, девушка огляделась.

   Вчера она рассмотрела только, что стены здесь сделаны из камня, а на полу валяется мусор. Теперь же стало видно, что с деревянного потолка свисает паутина, а дверь неплотно прилегает к порогу. В щель под дверью проникал свет – а значит, либо наступил новый день, либо же сейчас ночь и стражники зажгли факелы. Руна проклинала себя за то, что уснула и теперь не могла понять, сколько времени прошло. Мало того что она не могла распоряжаться собственной жизнью, так теперь она еще и лишена возможности воспринимать бег времени!

   И вдруг полоска света стала ярче. Руна услышала чьи-то голоса.

   Девушка подкралась к двери и прижалась ухом к доскам. Разговаривали два человека. Один голос был низким, другой очень тихим и нежным, мальчишеским. Слов Руна не разобрала.

   Тяжелая дверь приглушала все звуки, к тому же северянка еще не настолько хорошо говорила по-франкски. Но одно слово повторили много раз: «Гагон». Руна не знала, что это значит, но предположила, что так зовут человека, приславшего в темницу этого паренька. Может, мальчик должен освободить ее? Может, Гизела позаботилась о ней?

   Но имени принцессы слышно не было.

   Голоса стали громче – стражник и парнишка подошли кдвери. Руне хотелось напасть на них, но, прежде чем вступать в бой с двумя противниками одновременно, нужно при – смотреться к ним.

   И вдруг дверь распахнулась, свет факелов ударил Руне в лицо. Девушка зажмурилась, и прежде чем она успела вновь открыть глаза, засов задвинули. В камере стало темно, и Руна ничего не смогла разглядеть.

   Когда ее глаза немного привыкли к полумраку, девушка увидела в камере какого-то юношу – низкорослого и худого, совсем еще мальчишку. Паренек обнажил нож и замахнулся на нее.

   Северянка пригнулась, делая вид, будто она всего лишь несчастная хрупкая женщина. Так она хотела ослабить бдительность этого мальчика и напасть на него.

   – Я сказала стражнику, что убью тебя. – Юноша, ворвавшийся в камеру, оказался никем иным, как франкской принцессой.

   Руна выпрямилась. Она не была уверена в том, что правильно разобрала слова, но голос был ей знаком.

   Человек, стоявший перед ней, поднял руку, откидывая капюшон. Роскошные белокурые волосы рассыпались по плечам. Девушка говорила без умолку, и в ее речи вновь и вновь повторялось имя – Гагон. Насколько поняла Руна, это был советник короля, который хотел убить не только ее, но и принцессу. А Гизела воспользовалась его намерением, прокралась в тюрьму и сама разыграла роль убийцы.

   Северянка не знала, что потрясло ее больше – отвага принцессы… или ее хитрость.

   Гизела протянула подруге нож. Руки у нее дрожали.

   – Как ты попала сюда? – взволнованно спросила северянка. – Как тебе удалось проникнуть в камеру с оружием?

   Принцесса удивленно уставилась на Руну. Сейчас Гизеле казалось, что это вовсе не она пробралась сюда. Словно этот поступок совершил кто-то другой. Когда принцесса поняла, что только она сможет спасти их обеих, ненадолго страх смерти пересилил все другие страхи. Потому-то Гизела и осмелилась переодеться, вынести из кухни нож, солгать стражнику. Теперь же она вновь объединилась с Руной, и северянка, более опытная и жизнестойкая, должна была принимать решения.

   Руна же и сама пока не знала, что делать.

   – И что теперь? – спросила она.

   Гизела беспомощно пожала плечами. Она продумала план лишь до того момента, как попадет в камеру. О том, как им выбраться отсюда, принцесса не размышляла.

   – Значит, как в прошлый раз. – Северянка решительно сжала рукоять ножа.

   Гизеле только-только удалось избавиться от воспоминаний о событиях в Руане. Ей почудилось, будто ее жизнь движется по кругу и теперь она вновь и вновь будет попадать в одни и те же ситуации. Девушка была в ужасе оттого, что во второй раз очутилась в темнице и не было никого, на кого она могла бы положиться – ни родителей, ни кормилицы Бегги. У нее осталась только Руна. И потому, когда северянка ободряюще кивнула, принцесса согласилась.

   Руна спряталась в тени, а Гизела улеглась на пол и завопила во все горло, как тогда в Руане. В тот раз она кричала от ужаса, теперь же – от отчаяния.

   Конечно же это привлекло внимание стражника.

   Дверь открылась. Мужчина увидел, что на мальчика, которого он впустил в камеру, напали. Более того, этот паренек, которому Гагон поручил убить язычницу, на самом деле был женщиной!

   Торопливо подойдя к Гизеле, стражник присел на корточки. В тот же миг Руна набросилась на него сзади. Принцесса опять закричала – на этот раз от страха. Она надеялась, что северянка лишь пригрозит охраннику, но лезвие взрезало горло мужчины прежде, чем тот понял, что с ним происходит. Грузное тело осело на землю, полилась темная кровь.

   Гизела оцепенела. Она услышала последний вздох несчастного – хриплый, клокочущий, исполненный муки.

   – Ну зачем тебе нужно было его убивать? – выдавила она.

   Руна ничего не сказала в свое оправдание, но ее молчание почему-то утешило Гизелу. «Либо мы, либо они», – вспомнила она слова своей подруги, и на этот раз не могла ответить на это Deus Caritas est – «Бог есть любовь». Да, ужасно было смотреть на мертвое тело, но Гизела понимала, что иначе этот мужчина убил бы и Руну, и ее саму – по приказу Гагона.

   Руна переступила через убитого и потянула Гизелу за собой.

   – Как… выбраться? – спросила она.

   Принцесса прикусила губу. Одно дело найти дорогу к темнице, и совсем другое – выйти наружу.

   – Сколько? – спросила Руна.

   Вначале Гизела не поняла, что та имеет в виду, а потом догадалась – северянке нужно было знать, сколько воинов находится в коридоре. Впрочем, в замке сейчас остались самые бедные из солдат, которые не могли позволить себе купить доспехи для войны в Лотарингии.

   – Т-т-т-трое или ч-ч-ч-четверо… – голос принцессы дрожал.

   Руна осторожно убрала прядь волос у нее со лба и надела на голову подруге капюшон. Затем северянка склонилась над стражником и принялась стягивать с него одежду и обувь. То, что он залит кровью, девушку, казалось, не смущало.

   Сапоги были слишком большими, а одежда – слишком широкой, но она хотя бы подошла Руне по длине. Переодевшись, девушка подпоясалась, чтобы спрятать под широким поясом нож.

   Гизеле становилось страшно при мысли о том, что Руна когда-нибудь еще раз воспользуется этим оружием. И в то же время странное чувство защищенности придавало принцессе сил и отваги.

   Девушки поспешно выбрались из камеры. Руне больше не пришлось убивать – по дороге они никого не встретили.

   Беглянки поднялись по лестнице из подвала и выбрались во двор. Там на вертеле жарился поросенок и каждый торопился урвать себе кусок, поэтому стражники не обратили внимания на две прошмыгнувшие мимо фигуры.

   Гизела не отрываясь смотрела на спину Руны. Северянка решительно шла вперед, тоже надвинув капюшон на лоб.

   – И что теперь? – спросила она.

   Гизела вскинула голову. Она боялась, что увидит на одежде Руны кровь, но во дворе уже стемнело, и девушка ничего не разглядела. Сгустившиеся сумерки означали, что вскоре наступит ночь и стража закроет ворота в город.

   – Нужно торопиться! – воскликнула принцесса.

   Несмотря на страх, девушка медлила. До сих пор все ее усилия были направлены на то, чтобы освободить Руну. Только сейчас она поняла, что вынуждена бежать из Лана. Гизеле хотелось спрятаться где-нибудь, может быть, в той же грязной камере, главное – быть поближе к родному дому.

   Но Руна упрямо тащила ее за собой, и желание забиться в какой-нибудь укромный уголок сменилось стремлением вовремя добежать до городских ворот.

   Поднятая ими суматоха не осталась незамеченной. Стражников можно было повстречать не только во дворе королевского дворца, но и на улицах, и уж там их не могло отвлечь жаркое из свинины. На девушек показывали пальцами. Ветер сдул с головы Гизелы капюшон, и белокурые локоны рассыпались по плечам.

   Прежде чем мужчины успели окружить девушек и расспросить их, почему они бегают по улицам в мужском платье, беглянки заметили на улице группку монахов, оживленно обсуждавших что-то на неизвестном ни Руне, ни Гизеле языке. Впрочем, принцессе раньше уже приходилось слышать эту речь. Судя по всему, монахи говорили на ирландском, а значит, были земляками самого Иоанна Скота Эриугены. Под покровительством Карла Лысого, прадеда Гизелы, этот величайший мыслитель основал в Лане школу, где изучали греческий язык и философию.

   Решительно надвинув капюшон на лоб, Гизела потянула Руну за собой в толпу монахов. Братья озадаченно уставились на дерзких девиц, но ни один из них не остановился. Украдкой оглянувшись, Гизела увидела, что, хотя стражники и смотрят им вслед, преследовать их никто не собирается.

   Ирландцы отправились своей дорогой, а девушки наконец-то очутились перед городскими воротами. Они успели как раз вовремя – стража закрывала тяжелые створки.

   – Подождите! – крикнула Гизела.

   Привратники неприветливо смерили ее взглядом. Обычно так поздно из города никто не выходил.

   Но Руна состроила такую мрачную мину, что стражник невольно кивнул. Наверное, он решил, что лучше не оставлять такой сброд в городе.

   Гизела вышла за ворота, гордо вскинув подбородок. Но едва она оказалась за пределами Лана, как ее объял ужас. Ей вспомнились вооруженные солдаты, от которых они убежали, мертвый стражник, запах жареной свинины… И вдруг принцесса поняла, что больше никогда в жизни не сможет есть свинину, не думая о мужчине с перерезанным горлом.

   Ее вырвало.

   Выпрямившись, Гизела побежала вперед. Она мчалась вниз по холму, стараясь оказаться как можно дальше от города. Девушки пробежали мимо монастыря, основанного Садалбергой, и понеслись по полям и лугам, мимо виноградников и рощ.

   Вскоре беглянки свернули с тракта и добрались до леса. Тем временем стало совсем темно. Деревья высились впереди темной грядой.

   У Гизелы заболело в груди. Остановившись, девушка разрыдалась.

   – Куда нам теперь идти?! – воскликнула она.

   В Лан возвращаться было нельзя. Как и в Руан. Нельзя было последовать за отцом в Лотарингию – во-первых, Гизела не знала, где эти земли, во-вторых, непонятно было, где именно находился сейчас Карл. Не сможет она найти и путь в монастырь в Шелле, где сейчас жила ее мать. До сих пор принцесса шла домой, но теперь ее лишили дома.

   Вскоре у девушки заболело горло от рыданий. Чтобы не проливать больше слез, Гизела принялась проклинать Гагона. Она не была обучена ругательствам, зато весьма красноречиво призывала кару Божью – несомненно, Господь накажет этого отступника за его прегрешения. Гизела смутно припоминала, как в детстве услышала разговор взрослых о том, что кто-то подло убил епископа Фулька.[14] Бог наказал убийцу: в теле преступника теперь горело негасимое пламя, его мучила неутолимая жажда, а ноги опухли.

   Такую же судьбу Гизела призывала для Гагона, но постепенно в ней гасла уверенность в том, что Господь накажет предателя. Хотя Гагон и хотел ее убить, Гизела была всего лишь дочерью короля, и притом непокорной. Она ведь ослушалась отца! Может быть, все, что происходит теперь, – это кара Божья и Гагон – не порождение тьмы, а орудие Господа?

   Но была это справедливая кара или же жестокая насмешка судьбы, действовал Гагон так, как повелел ему Господь, или нет? Гизела не знала, как ей жить дальше.

   У нее осталась только Руна – и больше никого.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Всадники приближались. Арвид замер, прислушиваясь, и мать настоятельница испугалась, что он из упрямства не станет бежать и предпочтет встретить врагов лицом к лицу, а не следовать за ней в монастырь. Женщина ни на секунду не усомнилась в том, что к монастырю приближались враги.

   Наконец Арвид встрепенулся, словно очнувшись, и последовал за ней к воротам.

   Они успели как раз вовремя. Настоятельница закрыла ворота и задвинула засов. Скрип заглушили крики всадников и топот копыт. Вскоре в ворота застучали. Хотя дерево и было надежным, настоятельница испуганно отпрянула. Судя по шуму, снаружи стояло по крайней мере с полдюжины мужчин, и все они требовали впустить их.

   – О Господи! – выдохнул Арвид.

   Впервые с тех пор, как он узнал правду, на его лице отразилось что-то еще, кроме презрения. Это был страх. Настоятельница мотнула головой в сторону трапезной, давая понять, что она должна позаботиться о сестрах, в то время как юноша может подождать здесь.

   Монахини были так же испуганы этой попыткой вторжения, как и она. Сестры наперебой гадали, кто же эти люди, подъехавшие к монастырю. Сестра-наместница пыталась успокоить своих подопечных, но ее слов не было слышно из-за криков. II только когда в комнату вошла настоятельница, воцарилась тишина.

   Все смотрели на нее с надеждой и страхом. И не важно, что она только что отказалась от своего поста, – в час беды все полагались на свою матушку.

   Сестра-наместница обратилась к ней первой.

   – Кто… Кто это там? – спросила она.

   Настоятельница чувствовала, как дрожат ее губы. У нее было так много врагов – и все они могли угрожать жизни Арвида.

   Повинуясь порыву, аббатиса пожала плечами – и это оказалось ошибкой. Увидев, что даже она не знает, кто пытается ворваться в их монастырь, сестры впали в отчаяние.

   – А вдруг это язычники с севера?! – Матильда вскочила.

   Крики монахинь почти заглушили стук в ворота. Сестра-наставница громко цитировала пророка Иеремию, предрекавшего беду и погибель любому, кто столкнется с северянами. Другая монахиня бранилась на чем свет стоит:

   – Проклятые разбойники! Нечестивое отродье!

   Третья кричала, что предчувствовала надвигающуюся беду: ей давно уже снились кошмары, в которых над сушей и над морем бушевало пламя, летали огненные драконы, сверкали на небе кометы, веяли над землей вихри. Дурные предзнаменования, сулившие беду от северян.

   И только сестра-келарь сохраняла спокойствие и ясность рассудка:

   – Если это действительно дикари-северяне, нам нужно спрятать все наше добро. Язычники за тем и пришли – за драгоценными камнями, теми самыми, что украшают табернакль, за роскошными переплетами наших книг, за дорогими одеяниями. – Сестра посмотрела на свое платье, словно его вот-вот сорвут с ее тела. И не важно, что сшито оно было из самой простой ткани и к тому же покрыто пятнами, оставшимися после работы в кухне.

   Сестра-наместница покачала головой:

   – Монастырь – это священная обитель. – Она попыталась успокоить женщин. – Я слышала, что Господь не допускает осквернения таких мест. Если язычники ступят на эту землю, она разверзнется у них под ногами.

   – Может, и так, – вмешалась Матильда. – А я вот слышала, что язычники как-то напали на церковь прямо во время богослужения. Священник как раз начал читать Sursum corda, «Возрадуйтесь сердцем», когда дверь распахнулась. Его закололи заточенной костью, прихожан же порубили мечами.

   И вновь в трапезной поднялся страшный крик.

   Но уже через мгновение послышался треск, заставивший всех вздрогнуть.

   – Тихо! – прикрикнула мать настоятельница.

   Само собой разумеется, она вновь командовала в этом монастыре.

   Само собой разумеется, сестры повиновались ей.

   Теперь, когда все умолкли, стук в ворота стал еще громче. Дерево пока не сломалось, но настоятельница не была уверена в том, что так будет и дальше.

   – Тихо! – повторила она, не позволяя своим подопечным увидеть ее страх. – Здесь мы в безопасности! Конечно, северяне иногда нападают на франков, но мы не должны забывать о том, что большинство норманнов приняли христианство. Если с севера придут новые разбойники, нас защитят. Граф Вильгельм, сын Роллона, позаботится о нас. И он сам, и его отец обещали покровительствовать монастырям.

   Сестры смотрели на нее недоверчиво – но ни одна из них не решилась возразить.

   – Идите в церковь! – приказала настоятельница. – Мы помолимся там, чтобы Господь помог нам и граф поспел вовремя.

   Женщины повиновались. В отличие от Аренда.

   Когда все вышли из трапезной, настоятельница взглянула на юношу. Его черты исказились от боли, рана на груди кровоточила.

   Подождав, пока все сестры войдут в часовню, аббатиса опустила руку ему на плечо, надеясь, что в час беды Арвид не отшатнется от нее.

   Но юноша отпрянул – и настоятельница горестно вздохнула.

   – Теперь, когда ты знаешь правду… Неужели это действительно так важно для тебя?

   – Кровь мужчины – не то же самое, что кровь женщины, – пробормотал он, отворачиваясь.

   Как оказалось, в часовне укрылись не все монахини. Только сейчас настоятельница увидела, что за ее спиной стоит Матильда.

   – Что он имел в виду? – удивленно спросила девушка.

   Может, настоятельнице показалось, но, похоже, стук в ворота стал тише. Может быть, мужчины поняли, что проникнуть в монастырь, это величественное сооружение из камня и прочного дерева, не так-то просто?

   И вдруг матушка почувствовала навалившуюся на нее усталость. Несмотря на защиту прочных стен, она вновь ощутила себя безродной и бездомной.

   Посмотрев на часовню, аббатиса поняла, что не обретет там ни покоя, ни уверенности.

   – Этот юноша больше не знает, кто он, – доверилась она Матильде. – И если быть до конца честной, то я этого тоже не знаю.

Глава 7

Нормандия, осень 911 года

   Ничто не вызывало в Таурине такого отвращения, как запах горелой человеческой плоти. И не было ничего омерзительнее, чем причинять кому-либо страдания. Гораздо хуже убийства были пытки, по крайней мере именно так считал Таурин. Но этот человек не оставлял ему выбора. Мало того, он словно сам напрашивался на встречу с палачом. Вначале пленный не раздумывая отвечал на вопросы Таурина. Мол, его зовут Тир; большая часть его ребят – с севера, но не датчане, а выходцы из норвежских земель, в остальные – кельты, присоединившиеся к нему уже к Нормандии, все бывшие рабы. Эти парни не знали, что им делать, ведь они привыкли повиноваться.

   При этих словах Тир усмехнулся, и шрамы на его лице, казалось, немного изменились. Похоже, ему нравилась эта мысль: некоторые люди настолько дурны по природе своей, что готовы пойти даже на верную смерть, следуя за преступником.

   Но потом улыбка исчезла с его лица и северянин умолк. Он отказывался говорить о двух девушках, которых преследовал Таурин. А главное, отказывался говорить о том, что одна из этих девушек – дочь короля, Гизела.

   Таурин злился все больше. Его выводили из себя упрямство Тира и осознание того, что это жалкое существо – его последняя надежда.

   Девушки сбежали, одна из них погибла, и только Тир мог подтвердить догадку Таурина: женщина, оставшаяся во дворце епископа в Руане, – не франкская принцесса, а всего лишь служанка. Вероятно, не стоило доверять такому прохвосту, как Тир, но почему бы не попытаться свести его с Роллоном? Может, таким образом в душе норманнского вождя удастся посеять сомнения?

   Но Тир молчал и, судя по вновь заигравшей на его губах усмешке, намеревался молчать и дальше, по дороге в Руан, а главное, в самом городе.

   Таурин не спешил отправляться в путь. Он пригрозил нахальному северянину, что вытащит из него правду силой, а когда угроза не подействовала, решил воплотить ее в жизнь.

   Он приказал опустить в огонь секиру и раскалить лезвие. Таурин сам ужасался при мысли о том, что последует дальше, но Тир не проявлял беспокойства. А вот людей, приехавших сюда с Таурином, интересовало только качество железа – по крайней мере, именно об этом они говорили, глядя, как нагревается секира. Солдатам не терпелось обсудить новое оружие, захваченное в бою с головорезами Тира.

   Большинство добытых ими клинков были короткими, зато обоюдоострыми, в отличие от мечей франков. Хотя обычно эти солдаты не отличались особым красноречием, сейчас они без умолку болтали о том, какие преимущества у того или иного лезвия. Таурин не понимал, как они могут оставаться такими спокойными. Чтобы не смотреть на Тира и на своих подопечных, он уставился на огонь. И опять на него нахлынули воспоминания.


   Огонь… Повсюду огонь… Башенка на мосту. Деревянная башенка объята пламенем, она летит в реку, грохот, какой грохот!.. А вот мосты каменные, они выдержат… Но сколько еще? Сколько?


   Именно этот вопрос и отвлек его от раздумий.

   – Сколько еще? – возмутился Тир. – Сколько мне ждать?

   Таурин не ответил, всматриваясь в розовеющее железо. Воспоминания поднимались из глубины его души, теперь уже не об осаде, а о Божьем суде, свидетелем которого он когда-то стал. Во время Божьего суда, так называемых ордалий, обвиняемый должен был вытащить раскаленное железо из огня. Если через пару дней ожоги не воспалялись, обвиняемого признавали невиновным, но если рана начинала кровоточить, ему выносили приговор.

   Тогда Таурин был еще ребенком и ордалии казались ему справедливыми. Теперь же он смотрел на раскаленное железо и думал: как можно вытащить эту секиру и не обжечься, виновен ты или нет? И кто сможет выдержать крики, исполненные боли? Кто не пожалеет несчастного?

   – Долго еще ты будешь медлить? – насмехался над ним Тир. – А может быть, ты слабак? Или трус? Или и то, и другое?

   Таурин больше не мог отводить глаза и поднял голову. Взглянув на испещренное шрамами лицо пленника, он подавил в себе сочувствие, но в то же время франк почувствовал невольное уважение к Тиру, ведь этот человек не проявлял страха. Втайне Таурин даже позавидовал его силе воли. Вскочив, он изо всех сил ударил северянина кулаком по лицу, сам не понимая, что делает. Тир не уклонялся, но франк уже отшатнулся, с омерзением думая о том, что прикоснулся к этой жуткой коже.

   – И что все это значит? – расхохотался Тир.

   Таурин отвернулся. Отвращение к себе было сильнее презрения к этому чудовищу.

   – Эй, не обижайся, – вдруг сладким голосом протянул северянин. – Ты ведь мне нравишься. Я уже давно за тобой слежу, и ты мне нравишься. Они все такие скучные, эти людишки. Им известно, чего они хотят. Они делают то, что хотят. Нет, мне намного больше нравятся такие, как ты. Кто не ведает, что творит. Кто не рад тому, что им ведомо.

   – Закрой рот! – заорал Таурин.

   Гнев, отвращение, презрение – все эти чувства разгорались в нем все ярче. И Таурин не стал им противиться. Выхватив раскаленную секиру из пламени, он поднес лезвие к лицу Тира. Его немного успокоило то, что Тир не так уж хорошо владел своим телом и все же отшатнулся. Солдаты (похоже, человеческие мучения интересовали их даже больше, чем оружие) схватили северянина за руки. Таурин провел лезвием по жидковатой бородке Тира.

   – Выбор за тобой, – рявкнул он. – Расскажи мне все об этих девушках, тогда я пощажу тебя.

   Редкие волоски с треском сгорали, но Таурин пока что не прикасался к коже и постарался убрать секиру как можно скорее.

   Тир облизнул пересохшие губы.

   – Так ты хочешь, чтобы я поговорил с тобой?! – радостно воскликнул он. – Я с удовольствием с тобой поговорю! И не важно, что я тебе не друг, а пленник. Локи тоже когда-то был пленником, знаешь?

   – Что тебе известно об этих женщинах?

   Тир уже не просто усмехался. Он расхохотался.

   – Да, Локи был в плену в одной подземной пещере! – во все горло завопил он. – И эта пещера была грязна. Не то что дворец, в котором жил Бальдр. Брейдаблик, вот как этот дворец назывался. Там было чисто. А Бальдр… Он был самым красивым из всех богов, такой отважный… И все его любили.

   – Говори о тех девушках!

   Раскаленная секира дрожала в руке Таурина и потому задела не лицо пленника, а его грудь. Послышалось шипение, и шелковая ткань расплавилась, но Тир даже не вскрикнул.

   – Зачем же ты так торопишься? – с каким-то даже удовлетворением произнес северянин. – Обе девушки перешли реку, а значит, сейчас они в королевстве франков. Тебе не забрать их оттуда. Пожалуй, тебе остается только ждать их возвращения. Может быть, кто-то выгонит их, а? Конечно, если они не утонули. Так или иначе, время у нас есть, и предостаточно. Так давай же воспользуемся им, чтобы немного поболтать. О том, что мир – не такое уж чистенькое местечко, а герои не бессмертны, пускай Бальдр, любимый сыночек Одина, и казался всемогущим. – Тир скорчил серьезную мину. – Однажды матери Бальдра, Фригг, самой сварливой из богинь, начали сниться кошмары. Эти сны предвещали скорую смерть ее сына. И что же сделала Фригг? Она созвала всех существ этого мира и заставила их поклясться в том, что никто из них не навредит храброму красавцу Бальдру. Вот только она забыла взять эту клятву с омелы, ведь омела казалась такой уродливой, такой ничтожной. Но я все же посоветовал бы Фригг не забывать об омеле. Посоветую я и тебе – никогда не стоит недооценивать таких созданий. Не стоит недооценивать ничтожных и уродливых. Знаешь, ведь Локи – хитрый, злой Локи, – заставил слепого братца Бальдра выпустить в него стрелу из омелы. Был прекрасный бог – стал бог поверженный, так-то.

   Тир захрипел – то ли захлебнулся от быстрой болтовни, то ли засмеялся, то ли хотел показать, как именно умирал Бальдр. В одном Таурин был уверен – выносить этот разговор еще труднее, чем вонь паленой плоти. Его рука больше не дрожала. Франк поднял секиру и вдавил раскаленное лезвие в щеку Тира. Хрип сменился душераздирающим воплем. Таурин закрыл глаза, чтобы не видеть мук норманна, и опустил секиру, но уши он зажать не мог. Он знал, что теперь этот крик будет преследовать его вечно.

   Вопли не смолкали, запах горелого мяса не становился слабее.

   «Что же я делаю?» – подумал Таурин.

   Он отвернулся от Тира. Через какое-то время крик сменился стонами, и Таурин открыл глаза. Кожа больше не защищала лицо Тира. Таурин увидел окровавленную голую плоть.

   Вначале пленник только раскачивался из стороны в сторону от боли, а затем зашелся истерическим хохотом.

   – Еще яду! Еще яду! – будто обезумев, завопил он.

   Таурину стало не по себе, и не ему одному. Солдаты настороженно переглянулись.

   – Он сошел с ума, – предположил один из них.

   Таурин кивнул. «Да и кто из нас в своем уме?» – подумал он.

   – Еще яду! – каркал Тир.

   – Говори, что тебе известно об этих девушках! – Таурин угрожающе занес секиру.

   Боль и безумие не лишили северянина дара речи.

   – Так вот, Бальдр был мертв, – захлебываясь словами, продолжил он. – Этот смелый и сильный бог, этот чистенький Бальдр отправился в мир мертвых! Но не все еще было потеряно. Хель, богиня смерти, вняла мольбам Фригг и готова была отпустить Бальдра, если каждое существо на земле заплачет по этому богу. Но если хоть кто-то не прольет по Бальдру горьких слез, то сыну Фригг суждено остаться у Хель. Так она сказала… И они плакали, рыдали, повсюду раздавались горестные вопли. Плакали все – кроме одного-единственного создания. В пещере сидела старуха, которая заявила, что, мол, ей нет дела до смерти Бальдра. Ты догадываешься, кем была эта старуха?

   «Как он может говорить с такой раной?» – Таурин покрепче перехватил рукоять секиры.

   – Эта старуха… Это и был Локи! – ликуя, выдохнул Тир. – Он притворился старухой и не плакал, ибо ему не было дела до смерти Бальдра. Да, он не плакал, он смеялся. – Северянин вновь расхохотался, но смех его сопровождался стонами боли.

   Лезвие секиры потемнело, остывая. Таурин вновь опустил оружие в огонь, глядя, как лижут железо языки пламени.

   – Что ты знаешь о девушках?! – рявкнул он.

   Тир замолчал на мгновение, но потом заговорил вновь:

   – Так вот. Локи не плакал, и Хель не выпустила Бальдра. Другие боги пришли в ярость. Они захотели отомстить Локи и взяли его в плен, подобно тому как Хель держала у себя в плену Бальдра. Боги заперли Локи в той самой пещере, приковали его к трем скалам, а над головой подвесили змею. Яд гадины капал ему на лицо, разъедая кожу, что причиняло Локи невыразимые страдания. – Тир корчился от боли. – Сигюн, жена Локи, хотела помочь своему любимому. Она осталась рядом с мужем и держала над его головой посудину, собирая яд. Но когда посудина переполнялась, Сигюн приходилось отворачиваться, чтобы опорожнить ее. Тогда яд вновь капал Локи на лицо, и бог извивался от боли, вызывая землетрясения и извержения вулканов.

   Тир, словно следуя примеру своего бога, принялся дрожать, извиваться, отплевываться, сучить ногами. Его боль была ужасной, но он не боялся новой.

   Глядя, как пленник заливается истерическим смехом, Таурин опустил секиру. Он не сможет во второй раз прижечь лицо Тира – франк и так едва справлялся с тошнотой.

   – Больше яду! – хрипел пленник.

   Его хрип эхом отдавался в ушах Таурина, вокруг шумели солдаты, но все эти звуки заглушил голос разведчика. Этот парень освободил Таурина от необходимости доказывать свою силу солдатам. Франк поручил разведчику проскакать вдоль Эпта – возможно, еще удастся выйти на след девушек. Теперь же солдат вернулся.

   Тир топал ногами, извивался в руках врагов – Таурину даже показалось, что его тело вот-вот сломается, словно трухлявая ветка.

   – Те девушки… – разведчик с трудом перекрикивал шум. – Похоже, они обе выжили. Они перешли Эпт и выбрались на противоположный берег… недалеко отсюда.

   Таурину хотелось расспросить солдата, но во рту у него пересохло, и он не мог вымолвить ни слова. Не успел он отдать приказ, как Тир вновь завопил:

   – Нет места чище, чем этот мир! Нет места безопаснее, чем этот мир! Нет места лучше – ни для Бальдра, ни для франкской принцессы!

   В этот момент он впервые признался, что ему известно о том, кто Гизела на самом деле.

   – Что нам с ним делать? – спросил один из солдат, удерживавших Тира. – Убить?

   Таурин посмотрел на лежащую в костре секиру и покачал головой:

   – Возможно, он мне еще понадобится. Мы возьмем его с собой.

   И вдруг Тир перестал хохотать. Совершенно спокойно, словно не испытывая боли, он произнес:

   – Девушку, вместе с которой путешествует франкская принцесса Гизела, зовут Руна. Я хорошо ее знаю. Мне известны все ее привычки. Если они обе действительно покинут королевство франков, я выслежу их для тебя.

   – Зачем тебе помогать мне? – спросил Таурин.

   – Мир небезопасен… Это ядовитое место. Мы танцуем, танцуем среди змей, танцуем между вулканов… А я отлично умею танцевать.

   – Отпустите его! – приказал Таурин и отвернулся. Он был уверен, что северянин не попытается бежать.


   Дни после бегства из Лана ничем не отличались от времени, проведенного в дороге из Руана. Было холодно – согреться можно было только у костра. Хотелось есть – Руне не всегда удавалось вернуться с добычей. Девушки молчали, разве что северянка время от времени задавала вопросы Гизеле, стараясь запомнить новые слова по-франкски.

   Однако кое-что изменилось. После Руана Гизеле еще было на что надеяться, но после Лана надежды для нее не осталось. Пережитое вновь и вновь всплывало в ее памяти, и вновь и вновь девушка задавала себе один и тот же вопрос: «Почему?»

   Почему Гагон оказался таким злым? Он ведь лучший советник отца! И почему он настолько бессердечен, что готов убить ее?

   Наверное, предположила Гизела, Гагон не считает себя бессердечным. Скорее всего, он думает, что действует в интересах короля. А вдруг для короля Карла мир с норманнами и вправду был дороже жизни собственной дочери?

   Гизеле было больно думать об этом, и потому девушка сосредоточилась на совершенно другом вопросе: «Куда теперь?»

   Единственным местом, куда они могли бы бежать, оставался монастырь в Шелле, где пребывала сейчас ее мать, но Гизела не знала дороги туда, а если бы и знала, в ней был слишком силен страх перед Гагоном, который, несомненно, будет преследовать ее. Принцесса была уверена в том, что Гагон уже выслал за ней погоню.

   Еще она с ужасом думала о том, как Гагон накажет Беггу за то, что кормилица не проследила за своей подопечной. Неверная Бегга… Беспомощная Бегга… Изнеженная Бегга, привыкшая жить в роскоши…

   Страх перед Гагоном пересилил в душе Гизелы страх перед Таурином и Тиром. Гагон знал, что и Руна, и Гизела живы; другие же враги считали их мертвыми.

   Итак, Гизела не стала перечить подруге, когда Руна привела ее к Эпту. Вскоре они оказались у того самого бурного потока, в котором чуть не утонули. И хотя рана уже зажила, Гизела почувствовала жжение в ноге, когда увидела пенные воды.

   – Нам действительно нужно это сделать? – испуганно спросила принцесса.

   Руна отвела взгляд.

   – Что ты делаешь, твое. Что я делаю, мое.

   Ее голос звучал тише, чем обычно, девушка говорила неразборчиво, но Гизела поняла, что она имеет в виду. Руна в любом случае перейдет границу, ведь в королевстве франков рассчитывать на помощь не приходилось. И Гизела должна была сама решить, следовать за ней или нет.

   Впрочем, выбора у принцессы не оставалось. Что может быть хуже блужданий на чужбине, холода, голода, преследований заклятых врагов? Только одиночество.

   На этот раз у беглянок было больше времени на то, чтобы отыскать брод. Не свистели над головами стрелы, не ржал испуганный конь, но входить в воду было все так же страшно. Вода была холодной, и даже в самом мелком месте девушкам пришлось погрузиться в нее по пояс.

   Хотя Руна уверенно говорила о «твоем и моем», она готова была помочь Гизеле. Северянка не только взяла ее за руку, но и тянула за собой на другой берег. Несмотря на скользкие камни и мягкий ил под ногами, принцессе удалось не поскользнуться и устоять на ногах. Шаг за шагом девушки продвигались вперед, и, когда они ступили на противоположный берег, Гизеле подумалось, что за эти недели она стала гораздо сильнее. И не только сильнее – теперь ей легче было переносить холод. Впрочем, она не очень радовалась этим переменам. Оглянувшись на земли франков, Гизела вновь ощутила тоску по родному дому.

   Она больше никогда не сможет вернуться домой. И никогда не станет прежней. Той Гизелой, о которой все заботились. Той Гизелой, которая радовала людей своим пением. Той Гизелой, которая так старалась быть милой со всеми, кто ее окружал.

   Они пошли дальше. Мокрая одежда липла к телу, но гораздо больше принцессу беспокоили мысли, кружившие в ее голове.

   – Что же мне теперь делать? – пробормотала она, надеясь, что разговор поможет отогнать тревогу. – Мы же не можем блуждать вечно. В Нормандии тоже есть монастыри, Роллон обещал моему отцу отстроить их заново. Я могла бы поселиться в одном из них. Или мы могли бы вернуться в Руан. Я ведь должна предупредить Эгидию. Я могла бы вновь притвориться ее служанкой…

   Принцесса запнулась. Она понимала, что все это невозможно. Даже если Эгидия еще жива, Гизелу никто к ней не пустит. И даже если в Нормандии остались монастыри, не разрушенные северянами, Руна не станет искать такой монастырь. В ответ на слова Гизелы она повторила:

   – Что ты делаешь, твое. Что я делаю, мое.

   – Но что ты будешь делать? – спросила принцесса. – Куда ты пойдешь?

   – Норвегия, – кратко ответила Руна.

   Гизела поникла. Руна все еще хотела вернуться домой, пусть и без ее помощи.

   – А я? – спросила она.

   – Ты… плыви со мной… или оставайся…

   Гизела замерла на месте. Ее одежда уже высохла на ветру, но девушке все еще было холодно.

   – Но что же мне делать в чужой стране?! – жалобно воскликнула она.

   И только задав этот вопрос, принцесса поняла, что любая страна будет для нее чужой. И что она будет чужой в любой стране.

   Руна, подойдя к Гизеле, сжала ее ладони.

   – В Норвегии… никто тебя не знает… никто не знает, что ты… невеста… Роллона…

   Гизела опустила глаза, но рук не отняла. Она кивнула.

   На следующий день Гизела сказала, что еще не решила, как поступить. Тем не менее теперь не только Руна учила язык франков, но и Гизела принялась учить язык северян.

   С каждым утром становилось немного холоднее, чем вчера. Просыпаясь, девушки сбрасывали с себя гору листьев, нападавших на них за ночь. Голые ветви деревьев покачивались на ветру. Они немного пугали Гизелу – очень уж были похожи на черные иссохшие руки. На тускло-коричневых, с гнильцой, листьях, еще вчера казавшихся золотыми, лежал тонкий слой инея, серебрившийся в слабых лучах утреннего солнца. Стоило тучам затянуть небо – и тот же иней становился грязно-серым. Но, прекрасный или отвратительный на вид, иней предвещал приближение зимы. Зимой Руна не сможет вернуться в Норвегию. Зимой Гизела не выживет в лесу.

   До сих пор принцесса держалась достойно, Руна не могла этого не признать. Гизела не жаловалась, не плакала. Она вступала в разговор только для того, чтобы выучить новое слово на северном наречии или научить чему-то Руну. При этом принцесса оказалась гораздо способнее к языкам, чем ее подруга.

   Конечно, знание языка было совершенно бесполезным, если вокруг не было ни души. В начале путешествия Руна была рада безлюдью: никого не встретишь – значит, никто не попытается тебя убить. Но со временем она начала искать следы людей. А главное, она надеялась найти заброшенный дом, в котором можно было бы перезимовать. Подошел бы и жилой дом – у крестьян можно было бы попросить еды и приюта. Но девушки никого не встретили. Не нашли они ни хоженых дорог, ни обработанных полей, ни селений.

   И все же Руне все время чудилось, будто за ней кто-то наблюдает. Словно лес населяли какие-то невидимые существа, и эти существа не сводили с нее глаз. Она вздрагивала при каждом шорохе, и тревога росла день ото дня, хотя Руна и убеждала себя в том, что не стоит доверять этому наваждению. Но она ничего не могла с собой поделать. Северянка чувствовала себя так, будто удавка день ото дня все туже затягивалась на ее горле…

   Руна не стала делиться своими страхами с Гизелой. Она не говорила ни о Тире, ни о Таурине. Но теперь северянка старалась не оставлять подругу одну и даже не ходила на охоту, хотя именно в эти дни, когда в лесу было не найти плодов, мясо могло бы утолить их голод.

   От нехватки пищи у Руны сводило живот. И, конечно же, она злилась. Иногда она злилась на Гизелу, потому что та отказывалась упражняться в метании ножа. Иногда же Руна злилась на себя за то, что не пытается отделаться от этой девчонки. Если за ними действительно следят враги и если эти враги нападут, ей будет гораздо легче сбежать, если не придется помогать принцессе. В то же время, уговаривала себя Руна, хоть ей и тяжело заботиться о Гизеле, и приходится идти медленнее, но присутствие принцессы идет ей на пользу. С Гизелой можно поговорить. К ней можно прижаться холодной ночью. Можно разделить с ней скудный обед. Все это доказывало, что Руна еще в царстве живых, что не очутилась еще среди мертвых, в тех пределах, где можно повстречать лишь призраков.

   Кое в чем Гизела была даже полезна – у нее был отменный слух. И это проявлялось не только в том, что принцесса быстрее учила язык, потому что ей легче было воспринимать чужую речь. Она раньше Руны слышала непривычные для леса звуки и обращала на них внимание северянки, а значит, могла вовремя предупредить ее о чужих шагах или конском топоте. Это немного успокаивало Руну – ровно настолько, чтобы она могла уснуть вечером.

   Однажды Гизела проявила свой талант не только в умении слышать самые тихие звуки. Она первой заметила поднимающийся за деревьями дым. Пройдя вперед, девушки пробрались сквозь густой кустарник и увидели впереди луг и поле, а за ними – одинокий хутор.

   Путешествие с Гизелой имело еще одно преимущество: хрупкая и нежная белокурая девчушка, пускай и в грязной одежде, не вызовет таких подозрений, как жилистая и непривычно черноволосая простая девка, еще и стриженая под мальчика.

   Крестьянка, отворившая им дверь, смотрела только на Гизелу. У женщины был затравленный взгляд, тело иссохло, а губы шелушились. На ее лице явственно проступило облегчение оттого, что к ней в дом постучали две девушки, а не мужчина. К тому же одна из девушек говорила по-франкски!

   Когда Гизела попросилась к ней на ночлег, крестьянка молча отошла в сторону, впуская гостей. Принцесса мигом очутилась за порогом, так ей хотелось насладиться теплом жилого дома. А вот Руна медлила. Она многое пережила с тех пор, как приплыла в эту чужую страну, но еще никогда и никто не делился с ней ужином просто так. И вновь у нее засосало под ложечкой: может быть, за гостеприимством крестьянки скрывается злой умысел?

   Но тут Руна уловила великолепный аромат пищи, и голод развеял все ее опасения. Сейчас северянка могла думать только о еде. Ей пришлось взять себя в руки, чтобы не броситься к котлу, висевшему над очагом, не схватить его голыми руками и не вылить его содержимое себе в рот – и не важно, будет вкусно или нет.

   Крестьянка заметила животный голод в ее взгляде и все так же молча наполнила две деревянные миски. Одну она протянула Руне, другую – Гизеле, а сама принялась есть прямо из котелка, глотая пищу так же жадно, как и девушки. Голод и совместный ужин сблизил их лучше любых слов, и когда Руна подняла голову от пустой миски – их угостили бобовой похлебкой, – ей показалось, что она уже давно знает эту женщину, словно они провели тут уже много дней и ночей.

   – Ты одна живешь? – Руна впервые заговорила на франкском с кем-то, кроме Гизелы.

   Слова сорвались с ее губ неожиданно легко, и крестьянка, судя по всему, поняла ее.

   Женщина медлила. Она словно разучилась говорить.

   – Нет, у меня есть муж, – наконец пробормотала она. – Но он пошел в соседнюю деревню за солью и досками.

   Женщина опустила голову, и Руна не стала ее расспрашивать.

   Теперь, утолив голод, она могла спокойно осмотреться. Дом пропитался дымом. Тут было немного темновато, зато толстые стены надежно защищали от ветра. У стола стояли две лавки, на крючках висели кухонная утварь и крестьянские орудия труда для посева и сбора урожая. Неподалеку от очага виднелась лежанка, напротив – какое-то странное каменное сооружение с крошечной дверцей, словно домик внутри дома. Крестьянка открыла дверцу и достала из загадочного домика краюху хлеба.

   Руна чуть не охнула. Она не ожидала, что их не только накормят ужином, но и угостят хлебом. И опять ей едва удалось сдержаться, чтобы не вырвать у женщины хлеб из рук и не проглотить его целиком. Присмотревшись, Руна увидела, что это не совсем хлеб, скорее лепешка. Пришлось подождать, пока крестьянка разделит это лакомство. Зерна были грубого помола, и лепешка отдавала пеплом, смешанным с отрубями и овсом, но Руна не помнила, когда ела что-либо вкуснее.

   – Когда в страну пришли северяне, все остальные сбежали, но только не мы, – рассказывала женщина. – Конечно, мы боялись, что норманны сожгут наш дом и разорят поля. Ну что ж, дом можно отстроить заново. И мы остались. Видите, наш хутор не сожгли. Графа, которому мы платили подати, больше нет, его замок занял какой-то северянин. Этот язычник требует податей не больше, чем граф, который веровал во Христа. Урожай в этом году был не очень хороший, но если нам повезет, мы перезимуем. – Крестьянка говорила уверенно, но в ее взгляде читался страх, а руки дрожали. Женщина болтала без умолку, не давая гостьям вставить и слова. – Я думаю, нам повезло с Роллоном. Тут было много разбойников, а он пообещал покончить с ними. – В ее взгляде промелькнуло злорадство. – Он отдает своим людям землю в лен, но только при условии, что они будут править справедливо. Законы Роллона должны выполнять все, и франки, и норманны. Мой муж говорит, что Роллон отстроит мосты и расчистит леса.

   В ее голосе прозвучало невольное уважение.

   Тем временем Руна беспокойно оглянулась. Сейчас, когда она впервые за долгое время насытилась и отогрелась, в ней вновь проснулась тревога. От волнения девушка вскочила на ноги. Она была очень благодарна крестьянке за гостеприимство, но сейчас готова была отказаться от тепла, выйти на улицу, где дул холодный ветер, только бы не испытывать это ноющее чувство в груди – чувство, предвещающее беду.

   Руна поспешно направилась к двери, но тут крестьянка указала на лежанку, накрытую соломенным тюфяком и меховым одеялом.

   – Вы могли бы переночевать у меня… тогда мне было бы не так одиноко, – предложила она.

   Руна нерешительно остановилась. Гизелу же не пришлось упрашивать. Подбежав к лежанке, принцесса рухнула на тюфяк и, потянувшись, сладко зевнула. Руне тоже хотелось переночевать в доме, а не под открытым небом. Усталость пересилила тревогу, и северянка опустилась рядом с Гизелой на лежанку.

   Она уснула мгновенно, даже не успев насладиться уютом. Ее сон был глубоким, как обморок, но в какой-то момент тревога вторглась в ее сновидения – вначале почти незаметно, потом все настойчивее и настойчивее. Беспокойство разогнало тьму, и Руна проснулась.

   Когда она открыла глаза, вокруг было светло как днем. Ее тело еще не проснулось до конца, но разум уже бодрствовал, и северянка сразу поняла, что свет льется не из окна.

   Под потолком клубился густой дым. Стены дома были объяты пламенем. На хуторе, где они нашли приют, бушевал пожар.

   Вскочив, Руна тряхнула Гизелу за плечо. Принцесса сонно оглянулась, закашлялась, отгоняя дым, а потом, осознав, что творится вокруг, завопила.

   Тем временем огонь перекинулся со стен на крышу, но древесина была влажной от затяжных дождей, поэтому на потолке играли не ярко-красные, а голубоватые языки пламени. Зато дыма в комнате стало больше. Если они не выберутся на улицу, то задохнутся и сгорят.

   Руна предполагала, что дверь заперта. Этот пожар разгорелся не случайно. Нет, кто-то намеренно поджег этот дом, и крестьянка об этом знала. Потому-то Руне и было так беспокойно все время.

   Девушка застыла на месте, оцепенев от ужаса. Дышать становилось все труднее. Вопль Гизелы оборвался, когда с потолка упал горящий обломок крыши.

   И вдруг Руна заметила тень. Посреди комнаты неподвижно стояла хозяйка хутора. Ее волосы растрепались, лицо казалось мертвенно-бледным. Сейчас она была похожа на призрака.

   – Мне так жаль… – Повернувшись, женщина бросилась к двери.

   В комнату ворвался свежий воздух, и пожар разгорелся с новой силой. Огонь перекинулся на стол, и сухое дерево мгновенно вспыхнуло.

   Взгляд Руны остекленел. Она понимала, что нужно что-то делать: гасить пожар, вытаскивать из дома Гизелу. Но она не могла пошевелиться. Сейчас Руна думала только о крестьянке. О крестьянке, чьего имени она даже не знала. О крестьянке, которая предала их. Это предательство совершилось еще до того, как девушки пришли на хутор. Кто-то приказал этой женщине принять девушек на ночлег, усыпить их бдительность… И крестьянка выполнила приказ, ибо была напугана. И в этот момент страх вспыхнул в Руне, страх перед огнем, перед смертью. Ее ужас был столь силен, что северянка позабыла о Гизеле. Она бросилась к выходу, распахнула дверь… и застыла на пороге. Хотя Руна была готова ко всему, такого она не ожидала: дом окружили солдаты. Сбежать было невозможно. Мало того, среди незнакомых воинов Руна увидела двух своих злейших врагов – и они были вместе. Таурин и Тир.

   Отпрянув, девушка захлопнула дверь.

   И в этот момент стол с оглушительным грохотом обрушился на пол. Пламя взвилось еще выше, с крыши падало все больше горящего торфа. Вонь стала невыносимой. Едкий серый дым наполнил каждый уголок комнаты. Даже волчья шкура, которой Руна закрывала рот и нос, уже не помогала – девушке не хватало воздуха. Она лихорадочно пыталась найти выход из сложившейся ситуации. «Мы задохнемся, – подумала северянка. – Или сгорим заживо». Но не могло быть ничего хуже, чем попасть в лапы к Тиру или Таурину.

   – Руна! Руна! – Рядом с ней, словно ниоткуда, возникла Гизела.

   Принцесса, отчаянно пытаясь защитить лицо от жара и вони, с трудом продвигалась к двери.

   – Нет! – Руна потянула ее назад.

   Обычно Гизела повиновалась любым ее приказам, но на чтот раз принцесса с неожиданной силой воспротивилась. Пинаясь, она изо всех сил старалась освободить из пальцев Руны свое запястье. Северянка охнула – Гизела пребольно ударила ее по голени. Но все ее сопротивление угасло, как только принцесса услышала два имени: Тир и Таурин.

   – Что?!

   – Они там, снаружи. – Руна закашлялась.

   И вдруг паника сменилась гневом. Северянка рванулась к пылающему столу, схватила тлеющую ножку, не обращая внимания на ожоги.

   – Что ты делаешь?! – заорала Гизела, пытаясь перекричать гул пламени.

   Но Руна не ответила ей. Они попали в расставленную врагами ловушку, и тут северянка ничего не могла изменить. Но она им так просто не дастся! Ненависть превозмогла страх.

   Распахнув дверь, Руна вышвырнула горящие обломки стола наружу. Послышался чей-то крик – северянка не промахнулась. Будто обезумев, Руна швыряла один горящий обломок за другим, а пламя поднималось все выше, и клубы дыма становились все гуще.

   Но ее триумфу не суждено было длиться долго. Словно издалека северянка услышала злорадный хохот Тира, и тогда она поняла: этой ночью она умрет.


   Таурин долго сомневался, стоит ли ему следовать совету Тира, и теперь, когда пленник зашелся диким хохотом, эти сомнения лишь усилились. Пожар, ветер, языки пламени – от всего этого Таурину становилось не по себе. Дым разъедал ему горло.

   Франк отвернулся от горящего дома. В последние дни ему часто приходилось отворачиваться, чтобы не смотреть на обезображенное лицо Тира. А пленник не умолкал – то нес какую-то чушь, будто малое дитя, и насмехался над Таурином, то переходил на заговорщический шепот: «Я знаю Руну… я выслежу ее для тебя… я знаю, как загнать ее в ловушку…» Тир повторял эти слова вновь и вновь.

   И северянин не солгал. Он действительно нашел двух беглянок и устроил все так, что девушки попали в безвыходное положение. И все же это еще не означало, что безумцу можно доверять. Конечно, Таурин и не доверял ему, но каким-то чудом Тиру удалось заморочить ему голову: франк сделался безвольным и раздражительным, в нем росло желание позволить чужаку не только говорить, но и принимать решения. К тому же Таурина преследовали воспоминания. Днем они были прекрасны – сны наяву, ярче самой яви, мечты, в которых можно было скрыться от мира. Таурин думал о своей возлюбленной… вызывал в памяти милые черты, наслаждался ее красотой.

   Но теперь, когда над землей воцарилась ночь и впереди бушевал пожар, воспоминания напали на франка, словно дикие звери, готовые когтить его душу. В таких воспоминаниях нельзя было укрыться от яви, в них не было и следа красоты. Напротив, они призывали все ужасы мира. И Таурин никак не мог их отогнать.


   Дым… так много дыма… Дым дерет горло. Это с ним уже было. Тогда он тоже наглотался дыма. Зигфрид решил пожертвовать парой драккаров, поджег их и пустил по воде к мосту, надеясь, что он загорится. Но каменные волнорезы задержали корабли…


   Шум прошлого, казалось, заглушал звуки настоящего. Пылающий корабль распался на части на глазах у Таурина, а вот дом, объятый пламенем, еще стоял. Пожар жадно, но почти в полной тишине пожирал крышу. И только хохот Тира отвлек франка от воспоминаний. Солдаты тоже рассмеялись.

   Таурин повернулся.

   Да, они смеялись – смеялись над тщетными попытками девушек отогнать врагов, смеялись над их страхом и гневом, смеялись над этими горящими обломками, которые Руна, та самая девушка в волчьей шкуре, швыряла из дверного проема. Казалось, что солдаты заразились безумием Тира. Девушки боролись за выживание, но для солдат все это было лишь игрой, пустым развлечением.

   Собственно, нельзя было сказать, что девушки боролись… Это делала только одна из них… Руна. Руна, девушка с короткими черными волосами. Руна, вооруженная ножом. Руна, с амулетом и волчьей шкурой. Руна, чье сильное тело совсем недавно прижалось к его чреслам. Руна… Таурин готов был отпустить ее, если только она отдаст ему принцессу. Руна… Таурину хотелось крикнуть ей: «Сдавайся, и я сохраню тебе жизнь!»

   Но Руна не сдавалась, хотя ее борьба была бессмысленной. Эта девушка не сдавалась, несмотря на то что вот-вот задохнется или сгорит. Да, Руна вела себя отважно, пусть и не очень разумно. Сам Таурин всегда предпочитал действовать мудро. Если не было другого выхода, следовало сдаться, чтобы сохранить свою жизнь, так он считал. Но сейчас эта мудрость казалась ему трусостью. В то же время франк засомневался в том, было ли его решение таким уж разумным. Стоило ли делать ставку на Тира? Стоило ли позволять ему вмешиваться в ход событий и выслеживать беглянок?

   То, что северянину действительно удалось найти Руну и Гизелу, не вызвало у Таурина уважения. Теперь франк подозревал своего пленника в служении темным силам: Тир не только умел прекрасно ориентироваться в лесу, отличая человечьи следы от звериных, он еще и понимал язык птиц. И язык ветра. Да, это ветер рассказал ему, где теперь беглянки. Это птицы указали ему путь на этот хутор. Хутор, где Тир расставил свою ловушку.

   Таурин понимал, что глупо ловить девушек с помощью хитрости, как будто дюжина солдат не смогла бы скрутить их в открытом бою. Ну и что, что Руна убьет пару его подопечных? Какое ему дело до жизни этих мужланов, которые теперь заходятся омерзительным хохотом? Да, они хохочут – все громче, все презрительнее. И смеются они уже не над Руной, не над франкской принцессой, а над ним. По крайней мере, так мнилось Таурину.

   Франк завопил, приказывая солдатам замолчать, но они не повиновались. Он повторил свои слова, едва сумев подавить злость. На этот раз его послушался всего один человек – Тир. Лицо северянина разгладилось, глаза, горевшие безумием, стали холодными. В них больше не отражался огонь пожара.

   Смерив взглядом Таурина, пленник повернулся к солдатам и отчетливо крикнул:

   – Броддль, Флоки, Грой, Ульфар! Прекратите смеяться!

   От дыма у Таурина все плыло перед глазами. Ему показалось, что он попал в страшный сон, слишком уж странным было происходящее. Почему Тир отдавал приказы его солдатам? Откуда ему известны их имена? Да, Таурин знал их в лицо, но не по именам. Он не выбирал этот отряд, и этихсолдат послали с ним впервые. Они повиновались ему не из уважения, а по приказу Роллона: за все эти годы Таурин проявил себя как отличный боец и добился расположения норманнского вождя. Но солдаты его не любили. А он не любил солдат. И его никогда не интересовало, кто они такие и откуда родом.

   Но как, черт побери, Тир узнал их имена?!

   В это мгновение происходящее показалось Таурину происками дьявола, ведовством. И только когда ветер развеял клубы дыма и в голове у франка прояснилось, он догадался, что Тир не околдовал солдат, а просто поговорил с ними. Собственно, Таурин мог бы поступить точно так же. Но тогда ему пришлось бы вступить с ними в разговор, а у франка не было ни малейшего желания разговаривать. В отличие от Тира – северянин не только болтал без умолку, но еще и умудрился познакомиться с солдатами. И они запомнили его имя. Тир. Это было имя, распространенное на севере. А значит, Тир был одним из них.

   На лице пленника вновь расползлась улыбка, и, хотя он так ничего и не сказал, Таурину показалось, что Тир насмехается над ним. И норманн это понял.

   – Ах ты проклятый… – Таурин замахнулся, делая шаг пленнику навстречу.

   Но в этот миг дверь дома распахнулась и девушки выбежали наружу – белокурая принцесса и девчонка в волчьей шкуре. Они хотели сдаться? Или желание вдохнуть свежий воздух и выбраться из этой печки пересилило страх? Они испытывали страх перед Тиром? Страх перед Таурином?

   Франк смотрел на беглянок, позабыв и о Тире, и о своих солдатах. Девушки отчаянно ловили ртом воздух, кашляли, сгибаясь пополам от боли. Таурин шагнул им навстречу, но тут Тир подставил ему подножку и ударил кулаком в живот. Боль была неожиданно сильной. Таурин упал, вновь вскочил, охая от боли. Он не сразу смог разогнуться и посмотреть на солдат. Ни один из них не остановил Тира. Ни один не зарубил наглеца за нападение на их предводителя. И они больше не смеялись.

   – Ах ты проклятый… – вновь выдохнул Таурин.

   Он схватился за меч, но у Тира в руках неизвестно откуда появилась секира. Должно быть, кто-то передал пленнику оружие. Таурин опустил меч.

   – Ах ты проклятый… – вот уже в третий раз произнес он. Других слов у него не было – в отличие от Тира.

   – Ты допустил ту же ошибку, что и Руна, – с каким-то даже сожалением протянул северянин. – Ты полагался только на себя. И ты просто отдавал приказы своим ребятам. Ты никогда не пытался добиться их расположения. Не то что я.

   Таурин уставился на него, не понимая, как этому чертовому отродью удалось завоевать доверие солдат. И почему он только не заметил этого? Можно ведь было сразу же его убить…

   А потом Таурину стало не до размышлений. Он с трудом отразил удар секиры – как оказалось, Тир обладал необычайной силой. И вновь со звоном скрестились лезвия. Тир больше не улыбался. Это был не шуточный бой – каждый из противников сражался за свою жизнь.

   Краем глаза Таурин увидел, как Руна выхватила нож, но метнуть его так и не успела – двое солдат скрутили ей руки.

   Руна отчаянно отбивалась. Она попала одному солдату в голень, а другому вцепилась зубами в плечо. Таурин знал, что она сейчас чувствует – ненависть, разочарование и острое желание выжить. Но девушка не могла выстоять против такого количества солдат. Она проигрывала, как и Таурин. Франк слышал, как Руна рычит от злости. Она злилась на своих врагов, злилась на саму себя.

   Вот уже в который раз Таурину едва удалось уклониться от удара секиры. Он занес меч, и в клинке, точно в зеркале, отразилась и Руна, сражавшаяся за свою жизнь, и солдаты, предавшие его. Завопив в порыве гнева, Таурин прыгнул вперед, но ему так и не удалось отрубить голову врагу – Тир нанес удар. И на этот раз попал в цель. Франк опустился на колени, чувствуя, как выскальзывает меч из его руки, а потом повалился ничком, лицом в пыль. Голова у него раскалывалась от боли, но он никак не мог провалиться в спасительную темноту. Сейчас Таурина спасали всего две мысли – о возлюбленной (ее предали, бросили на произвол судьбы, как и его в этот миг) и о Руне, отважной Руне. Она не должна пасть от руки такого ничтожества, как Тир!

   А затем словно зарница полыхнула в его сознании. Таурину стало и жарко, и холодно одновременно, а потом… потом он уже ничего не чувствовал, ничего не слышал, ничего не видел – ни свою возлюбленную, ни Руну. Вокруг сгустилась тьма.


   Дa, в этот день она погибнет – в этом Руна была уверена. Она больше ни на что не могла положиться, ей оставалось лишь упрямо доказывать врагам свою готовность сопротивляться. «Но что толку быть отважной, – подумала Руна, когда холодный ночной ветер ударил ей в лицо, – если не останется никого, кто помнил бы о моей отваге?» Да, возможно, О ней будет помнить Тир. Но враг скорее посмеется над ее смертью. Он воспримет ее попытку принять бой как повод для насмешки, а не как доказательство мужества. И Таурин ее не вспомнит. Таурин с застывшим взглядом… Таурин был мертв. Он упал, побежденный Тиром и преданный своими людьми, и от этого Руне было больно, словно это она лежала там на земле, а не этот почти незнакомый ей франк.

   Но прежде чем ее ужас и отчаяние успели перерасти в ярость, Руне стало не до Таурина. Она увидела, как Тир опустил секиру, только что сразившую врага, и скрестил руки на груди, с восторгом глядя на пламя и тщетные потуги северянки спастись.

   Да, она все еще сражалась – все еще или, скорее, опять. Сражалась, хотя это и было бессмысленно. Сражалась, хотя противников становилось все больше. Сражалась, хоть и верила в то, что умрет этой ночью.

   Вначале Руне удалось вырваться, но когда солдаты схватили ее во второй раз, она ничего не смогла противопоставить их силе. Но они оставили ее в живых – пока что. Кто-то выхватил у нее нож, скрутил девушке руки и забросил ее себе на плечо. Приподняв голову, Руна увидела, что Гизелу постигла такая же участь, но если северянка отбивалась, отчаянно размахивая руками и ногами, то принцесса словно оцепенела. И все же, хотя она не сопротивлялась, ей тоже связали руки, прежде чем забросить на круп коня.

   У Руны перехватило дыхание. Она и прежде боялась лошадей, теперь же, когда ее руки были связаны и нельзя было выпрямиться в седле, ей стало еще страшнее. А кони и сами были напуганы – по первому же приказу всадников они помчались через лес, подальше от пожара. У Руны сдавило грудь, и она подумала, что вот-вот задохнется – то ли от страха, то ли от дыма пожара, то ли от быстрой езды. И все же она продолжала дышать и не теряла сознания. Через некоторое время Руна услышала, как потрескивание пламени сменилось плеском волн.

   Норманнке давно уже хотелось вернуться на берег, увидеть родные голубые волны, а теперь она была так близко к морю! Впрочем, пока что она лишь слышала шум прибоя.

   «Я никогда больше не увижу моря, – подумала она. – Я умру».

   Когда всадники спешились, край неба уже посветлел. Прежде чем Руну стащили с лошади, она все-таки успела увидеть море, только оно было не голубым, а черным. А потом ее столкнули на землю. Рядом с ней упала Гизела.

   Пусть и не этой ночью, но Руне суждено было умереть, однако теперь она уже не верила в то, что смерть будет быстрой и безболезненной.

   Время шло, а Тир все не подходил к пленницам. Сизые тучи на небе не пропускали солнечных лучей, и только море сменило цвет, став из черного темно-зеленым. Девушки сидели на берегу в зарослях осоки.

   – Что он с нами сделает? – всхлипнула Гизела.

   Руна не знала ответа на этот вопрос. Вначале она подумала, что Тир хочет помучить их и потому не обращает на них никакого внимания, но затем поняла, что дело не в злобе северянина, а в расчете. Пока что Тир не мог насладиться своими пленницами, вначале ему нужно было добиться преданности нового отряда. То, что солдаты предали Таурина, еще не означало, что им нравился Тир. На то, чтобы зaвоевать их расположение, требовалось время.

   Близился полдень. Солнце выглянуло из-за туч, молочно-белое, словно луна, и холодное. Волны бились о скалы, их шум заглушал голос Тира. Он был из тех мужчин, что громко смеются, но тихо говорят. Руна всего один раз слышала, чтобы Тир повысил голос – это произошло в тот день, когда северянин убил ее отца и обвинил в этом ее.

   Тем временем Тир объяснял солдатам, кто такая Гизела и почему ее нужно отвезти к Роллону. Таурин получил бы В награду свободу, солдаты же могли попросить нечто большее – землю. Если они последуют за Таурином, им ничего не достанется.

   До этого момента Руна оставалась равнодушной, теперь же она подняла голову.

   – Ты обещаешь им землю, Тир? – громко осведомилась она. – Разве не ты говорил, что мужчины созданы для меча, а не для плуга?

   Тир шагнул к ней, и только сейчас Руна заметила, что его лицо обезображено новыми ранами, черными, еще не зажившими. Девушка вздрогнула от отвращения. Она убивала достаточно часто и знала, что человеческое тело бренно и за любым прекрасным ликом скрывается лишь плоть, коей уготован тлен. Но ничто не напоминало об этом столь наглядно, как лицо Тира. Руна опустила взгляд, чтобы не смотреть ему в глаза, и сжала амулет. И все же она успела заметить его ухмылку.

   Какое-то время Тир стоял неподвижно, потом замахнулся и пнул Руну в живот. Девушке показалось, будто что-то у нее внутри лопнуло. Боль была настолько сильной, словно Тир всадил ей меч в солнечное сплетение. Но клинок убил бы ее, а от удара она вскоре оправилась. На ее лице выступил холодный пот.

   А Тир уже отвернулся и вновь принялся уговаривать солдат, чтобы те выполнили его план. На этот раз Руна предпочла не прислушиваться к его словам.

   В какой-то момент Тир закончил свою речь и тогда вновь обратил внимание на пленниц. Над землей сгустились сумерки, но поверхность воды еще поблескивала в лучах утопавшего в море солнца.

   Руна приготовилась к новому удару, но на этот раз Тир, видимо, решил помучить ее словами.

   Сладкоречиво, будто по-прежнему разглагольствовал перед солдатами, Тир принялся похваляться своей победой над Таурином. Он рассказывал, как ему удалось одурачить франка.

   – Это оказалось довольно легко, – закончил Тур.

   Увидев, как на его груди подпрыгивает кожаный мешочек, Руна вновь потянулась к своему амулету.

   – Есть ли хоть один человек, которого ты не предал? – выдавила она.

   – Предал… Какое мерзкое слово! – Грязная рваная одежда Тира трепетала на ветру.

   – Ты желаешь, чтобы я называла тебя убийцей, а не предателем? Хочешь ты того или нет, но ты и убийца, и предатель.

   – Как бы то ни было, я хитрец. – Тир принялся расхаживать туда-сюда. Он всегда делал так, когда говорил. Похоже, северянин не мог стоять на месте, когда открывал рот, И за каждым его словом следовало какое-то резкое движение. – Хитрость… Вот что главное в этом мире, – продолжил он. – Одним насилием ничего не добьешься, сила не приведет тебя к цели, зато при помощи хитрости даже самый слабый победит самого сильного. И то, что сильный оказывается слабым, а слабый – сильным, вновь доказывает, что в этом мире есть только хаос. И нет справедливости и порядка.

   Руне не хотелось слушать его слова, но ее руки были связаны, и она не могла заткнуть уши.

   – Что тебе еще нужно? – выдохнула она.

   Тир ненадолго прикрыл глаза, а потом посмотрел на Гизелу. Осока была довольно высокой, но не настолько, чтобы принцесса могла укрыться от его взгляда. Девушка вскрикнула, когда Тир осторожно коснулся ее белокурых локонов.

   – Прекрасна была богиня Сиф. – Тир улыбнулся. – Сиф, супруга Тора. Больше всего богиня Сиф гордилась своими золотистыми волосами. Но Локи удалось хитростью прокрасться к ней и остричь ее наголо. Может, он поступил так из ненависти к Тору, богу грома. А может, просто хотел развлечься, глядя, как Сиф плачет по своим волосам.

   Руна с удовольствием отметила, что на этот раз Гизеле удалось подавить крик. Тир не смог запугать ее этим намеком.

   – Тор пригрозил переломать Локи все косточки, – прошипела Руна. – И так бы и поступил, если бы Локи не уговорил гномов сделать новые волосы для Сиф, из чистого золота.

   Тир равнодушно повернулся к ней. Казалось, в его глазах погас огонь.

   – Боюсь, за вас Тор не заступится. Никто вам не поможет.

   – Ну так убей нас! Пускай все закончится!

   – Зачем же мне убивать вас? Мы ведь так мило беседуем… – рассмеялся Тир.

   Затем он прикусил губу, словно ему нелегко было решить, о чем говорить дальше. Но уже через мгновение его лицо просветлело.

   – Я расскажу вам еще одну историю! – радостно воскликнул он. – Историю о том, как Локи и Тор однажды отправились в путешествие. Они часто ссорились друг с другом, становясь врагами, но это произошло еще в те времена, когда Локи и Тор были друзьями. Если я правильно припоминаю, в путь вместе с ними отправился и Один. Итак, трое наиболее могущественных богов Асгарда пустились в путь. Трое самых сильных богов Асгарда… Но чтобы сохранить свою силу, им нужно было есть, а боги слишком ленивы, чтобы охотиться. Они договорились с орлом, что тот будет ловить для них зверей и делиться с ними частью своей добычи. – Тир взмахнул руками, показывая, сколь величественно парил в небе орел. – Но знаете что? Тот орел на самом деле был великаном! Когда Локи попытался отобрать у него часть добычи, великан принял свою истинную форму и взял богов в плен. Однако Локи с помощью хитрости удалось…

   До этого у Руны болел только живот, теперь же невыносимо застучало в висках.

   – Да замолчи ты, Тир! – закричала она, не зная, что хуже, его побои или его истории.

   – Ну что ты! Самое интересное только начинается! – восторженно воскликнул северянин. – Великан готов был отпустить Локи, если тот приведет ему Идун, дочь Одина. Этот орел… то есть великан, который принял облик орла… уже давно был влюблен в эту богиню. Идун была прелестной юной девицей. Она все время сидела под яблоневым деревом, сторожа плоды вечной молодости. Да, Идун была красива, но глупа. Локи даже не пришлось прилагать особых усилий, чтобы выманить ее из Асгарда. А за вратами мира богов ее уже ждал орел… великан в облике орла.

   – Заткнись!!! – заорала Руна.

   – Но почему? Мне кажется, эта история очень схожа с нашей судьбой. Этот орел словно Роллон. Если ему захочется, он сможет испортить мне жизнь. Чтобы добиться власти, мне нужно отвезти Роллону прекрасную Идун… то есть Гизелу. – Тир помолчал. – А это в свою очередь означает, что принцесса мне нужна, а ты нет.

   Тир подошел к Руне, присел рядом с ней на корточки и задумался. Северянке едва удалось скрыть отвращение.

   – Но если ты убьешь меня, то не сможешь и дальше мучить своими историями, – выдавила она.

   – Да, это было бы весьма прискорбно. – Тир задумчиво кивнул. – Но что же мне делать? То, что разумно? Или ТО, что приятно? И зачем мне вообще принимать это решение? В этом мире нет порядка, только хаос. А единственное, что следует законам хаоса, – это случайность. Значит, предоставим твою жизнь на волю случая.

   С этими словами северянин открыл кожаный мешочек, висевший у него на шее. Руна ожидала, что он достанет оттуда сушеные грибы, затуманивавшие разум и делавшие мир ярче, но в руках Тира блеснула серебряная монетка. Для Руны такие монеты были в диковинку – на севере обменивались товарами и не пользовались деньгами. Раньше Руна видела такое лишь однажды – отец показал ей монету и объяснил, что она сделана из серебра. На одной стороне монеты был изображен Один, на другой – чудовище.

   – Да, – повторил Тир, – пускай все решит случай. Он ухмыльнулся. – Мои дальнейшие действия зависят от того, какой стороной упадет монета. Один – значит жизнь. Чудовище – смерть.

   Тир подбросил монету. Руна с трудом сдержала дрожь, глядя, как монетка покатилась по земле и упала. Тир с любопытством заглянул ей в лицо, но северянка старалась оставаться спокойной. Сейчас она думала об Азрун. «Ох, бабушка, – вздохнула она. – Бабушка…»

   Наконец Тир поднял монетку, но так и не показал Руне, какой стороной она упала. Он потрепал пленницу по щеке, будто та была маленькой девочкой, нуждавшейся в утешении. Руну передернуло от его прикосновения. Она плюнула ему прямо в лицо.

   Тир отдернул руку.

   – Эй, это невежливо! – сделанной обидой протянул он.

   А затем поднес руку к ее лицу. В руке он сжимал нож.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Кое-кто из сестер остался молиться в церкви, но некоторые монахини не смогли бы успокоиться даже пред ликом Всевышнего. Они предпочли вернуться в трапезную, надеясь присоединиться к матушке настоятельнице и Арвиду. Впереди всех шли сестра-наместница и сестра-келарь. Им не терпелось выяснить, кто же там, снаружи. Да и Матильде хотелось поговорить, это желание отчетливо отражалось на ее юном личике. Впрочем, Матильду сейчас интересовали не столько загадочные враги, сколько слова настоятельницы. Почему Арвид не знает, кто он? Почему не знает этого и матушка?

   Но Матильда так и не заговорила – она стеснялась и настоятельницы, и Арвида, и теперь страх перед незваными гостями вспыхнул в ней с новой силой. При звуках ломающихся досок девушка вздрогнула. Правда, эти звуки стали тише.

   Настоятельница же сохраняла спокойствие. Несмотря ни на что, была от нападения этих иродов и польза: чувство вины и тоска исчезли, сменившись лихорадочным возбуждением. Сейчас, когда пришла беда, будущее стало важнее прошлого. Да, Арвид мог справедливо упрекнуть ее в том, что раньше она проявила трусость. Но не теперь!


   Прежде чем угрызения совести исчезли, сменившись упрямством, удары стихли, и воцарившаяся тишина оказалась еще страшнее шума. Словно темные тучи встали над монастырем и из них вот-вот готова была ударить молния.

   – Вы думаете… думаете… – К настоятельнице подошла сестра-наместница.

   Конечно же, матушка не верила в то, что эта тишина – добрый знак.

   – Я ведь сказала вам, чтобы вы спрятались в церкви! – строго произнесла она, переводя взгляд с побелевшей от страха Матильды на сестру-келаря и наместницу.

   Матильда чуть не оступилась, так резко она повернулась. И все же девушка повиновалась. Ее примеру последовали и остальные, и только сестра-наместница осталась рядом с настоятельницей.

   – Я знаю, что вы отреклись от своей должности, но никто не может утешить и успокоить сестер так, как вы. А ведь монахини уже представляют себе, что будет с ними, когда они попадут в руки язычников.

   – Мы не знаем, язычники ли это, – возразила настоятельница. – Норманны, поселившиеся на этих землях, приняли христианскую веру и уже давно живут по законам Господа нашего, как и франки. Они защитят нас от своих соплеменников, до сих пор совершающих набеги на наши берега.

   Наместница покачала головой.

   – Да, они стараются защитить нас. Но вы, как и все мы, знаете, что им не всегда удается дать отпор разбойникам. Народы севера славятся своей дикостью. Говорят, они были бы непобедимы, как войско Навуходоносора, как персы во главе с царем Киром, как македонцы во главе с Александром, если бы жили по закону Божьему и сумели объединиться, чтобы ими правил один король.

   Аренд выслушал ее тираду, низко склонив голову, но в какой-то момент не сдержался:

   – Жестокие убийцы есть и среди франков! – Юноша сжал кулаки.

   В этот миг их взгляды встретились.

   Но наместница лишь отмахнулась. Она не обратила внимания на слова Арвида и продолжила речь о необузданности язычников. Конечно, монахиня испытывала страх и отчаяние, но настоятельнице показалось, что сестра-наместница хочет хоть как-то объяснить происходящее, привнести порядок в разбушевавшийся хаос. То, что за воротами стоят норманны, ужасно. Но страх перед неизвестным был еще сильнее. Северяне хотя бы представляли собой знакомую угрозу.

   – Роллон был хорошим правителем, – произнесла настоятельница, сама не понимая, зачем вступает В препирательства. – И его сын Вильгельм правит нами мудро. Он защитит нас.

   Монахиня покачала головой:

   – Может, Вильгельм и хороший правитель, но он слаб. А Роллон хоть и был крещен, но…

   – Он был справедлив! Каждый ребенок знает, что когда-то Роллон повесил на ветку дерева золотое кольцо и снял его только через год. Никто не решился украсть кольцо Роллона, потому что все уважали его законы.

   – Это свидетельствует не о его справедливости, а скорее о его жестокости к тем, кто отказывался повиноваться. Он делал ставку на силу, а не на доверие.

   Настоятельница поджала губы.

   – Ни один вассал не служил королю Карлу преданнее Роллона. И когда враги короля, Роберт Парижский и Рудольф Бургундский, развязали войну, только Роллон остался на стороне Карла.

   – Но Роллон допустил вторжение армии датчан во главе с этим язычником Торкетиллем в Бессен!

   – С тех пор прошло почти двадцать лет. Бессен давно перешел к Роллону, а теперь принадлежит его сыну. И в этой области царит мир!

   Наместница горько рассмеялась.

   – Может быть, Господь хочет наказать нас за то, что мы, верующие, заключили мир с язычниками-северянами. Несмотря на крещение, Роллон на смертном одре требовал человеческих жертвоприношений своим темным богам!

   – Это всего лишь слухи! К тому же Роллон был слишком слаб. В последние годы силы оставили его.

   – Да, ибо такова была кара Господня! И я не сказала, что он сам убивал этих людей. Он требовал человеческих жертвоприношений. Он ведь мог отдать этот приказ, едва пошевелив губами.

   – Может, Роллон и остался язычником, но его сын Вильгельм славится своей набожностью, – отрезала настоятельница. – Правители соседних земель принимают его как равного. И к тому же…

   – Да замолчите же вы! – Арвид незаметно подошел ближе к спорщицам.

   Он еще ни разу не повысил голос с тех пор, как оказался в монастыре. Тем не менее сейчас ему приходилось перекрикивать поднявшийся шум. Тишина действительно не была добрым знаком: за воротами вновь раздался конский топот, а затем – звон мечей, крики солдат и свист стрел.

   Из церкви выбежали монахини, и по их разинутым ртам настоятельница поняла, что сестры вопят. Но она не слышала их криков, только шум боя. И дело было не в том, что враги пытались взять монастырь штурмом. Нет, сюда прибыл кто-то другой, кто-то, кто пытался остановить незваных гостей. Кем были эти люди, настоятельница не знала. Она понимала лишь, что речь идет о жизни и смерти.

Глава 8

Нормандия, конец осени – начало зимы 911 года

   Нож медленно приближался к лицу Руны. Со своего места Гизела не могла разобрать, что собирается сделать Тир – перерезать Руне горло или изуродовать ее, как в прошлый раз, когда она попала к нему в руки.

   Одно принцесса знала наверняка: сейчас Руна совершенно беспомощна. Этого Гизела перенести не могла. Она кричала не переставая, заглушая слова Тира. И вдруг принцесса поняла, что слышит что-то еще, кроме своего голоса. В сущности, это было довольно странно, ибо новый звук был тише, чем голос Тира.

   Это был голос какой-то женщины.

   Оглянулась не только Гизела, но и Тир. На его лице отразилось сначала изумление, потом беспомощность и отчаяние.

   Принцесса сразу узнала эту худощавую бледную женщину. Это была та самая крестьянка, которая пригласила их в дом и накормила. Та самая крестьянка, которую Таурин заставил заманить их в ловушку. Та самая крестьянка, которая стыдилась своего решения – иначе почему она не назвала гостьям своего имени?

   – Да, – тихо повторила женщина. – Это они.

   Гизела изумленно уставилась на нее. Принцесса не понимала, почему эта запуганная, несчастная женщина вдруг проявила такую отвагу.

   А вот люди Тира, напротив, пришли в ужас.

   Только теперь Гизела увидела, что женщина пришла сюда не одна и солдаты в смятении глядели не на нее.

   – Мне очень жаль, – пробормотала женщина, переводя взгляд с Руны на Гизелу. – Меня зовут Бертрада…

   Тир охнул. Непонятно было, испуган он или просто удивлен. Его, знаменитого хитреца, одурачили, и теперь он просто не мог в это поверить.

   Гизела увидела, что эта женщина, Бертрада, подошла ближе. За ней следовали какие-то мужчины, воины, пешие и конные.

   Бертрада готова была служить норманнам, если у нее не было другого выбора. Но как только у женщины появилась возможность обратиться за помощью к франкским воинам, крестьянка не преминула ею воспользоваться.

   Тем не менее Гизела не верила в то, что франкские воины ей помогут. Эти солдаты, окружившие сейчас приспешников Тира, не собирались спасать попавших в беду девушек…

   Сомкнув круг, воины набросились на норманнских солдат. Копья северян ломались под ударами мечей. Секиры не попадали в цель в слабом свете луны. Щиты мгновенно раскалывались.

   Во время яростного боя в воинах не оставалось ничего человеческого: только звери могли бы так стонать, рычать, вопить.

   Бертрады видно не было, должно быть, она куда-то спряталась.

   Гизела точно оцепенела. Она не могла сдвинуться с места, но тут кто-то схватил ее за плечи и потянул назад – Руне каким-то образом удалось освободиться.

   Девушки покатились в заросли осоки. Гизела почувствовала на себе тяжесть жилистого тела. Откатившись в сторону, Руна замерла, дав подруге знак пригнуться. На ее лице читалась надежда.

   А вот Гизеле надеяться было не на что.

   – Кто… кто эти люди? – спросила Руна.

   – Я не знаю.

   Гизела не стала говорить ей о своих подозрениях. По дорогой одежде воинов и по их оружию можно было догадаться, что это франки, и к тому же благородного происхождения. Раз отряд рыцарей пересек границу с Нормандией, нарушая мирное соглашение, значит, им была поручена какая-то очень важная задача. Ачто может быть важнее поиска королевской дочери? Гизеле не хотелось расстраивать Руну, со злорадством взиравшую на то, что происходило с Тиром.

   Его отряд потерпел поражение. Совсем недавно северянин насмешливо улыбался, теперь же на его лице читалась боль. Один из франков сразил его мечом, прежде чем Тир успел что-либо предпринять. На землю пролилась кровь – столько крови, что обычный человек умер бы от такой раны.

   Вот только Гизела была вовсе не уверена в том, что Тир – обычный человек. Слишком уж он был похож на демона, а демона нельзя убить, его можно только изгнать – святой водой, а не мечом.

   Тир пал одним из последних. Воцарилась тишина, и Руна приподняла голову. Норманнские солдаты лежали на земле. Их было гораздо больше, чем воинов во франкском отряде. Должно быть, франки были отлично обучены, раз они так быстро победили людей Тира… вернее, людей Таурина.

   Один из франков подошел к девушкам. Руна вскочила на ноги, схватила за руку Гизелу, но не успела ничего предпринять. Их вновь окружили. Девушек толкнули, и они упали в осоку, окрасившуюся черным во тьме ночи.

   Черным казалось и лицо воина, склонившегося над ними. Гизела видела лишь его очертания.

   На Руну мужчина не смотрел.

   – Гизела… – Судя по его голосу, воин улыбался.

   Он был рад видеть Гизелу, он знал ее. Но это была злобная ухмылка, злорадная, такая же, как та, что играла на Гунах у Руны, когда пал Тир. И еще кое-что было в голосе воина: удовлетворение. Когда-то точно такие же нотки прозвучали в голосе короля Карла, когда он вернулся с охоты и с гордостью сообщил о том, что подстрелил дикого кабана. Теперь же добычей стала Гизела. И этот мужчина будет хвастаться своей добычей.

   – Кто… ты? – пробормотала принцесса.

   – Адарик. – Он склонился еще ниже.

   Из-за облаков выглянула луна, и девушка увидела рыжую поросль на щеках врага, бронзовый шлем и огромные, как у медведя, лапищи.

   – Мне… мне незнакомо твое имя, – с трудом произнесла Гизела, словно от убийцы можно спастись, если не знаешь его имени.

   – Зато ты наверняка знаешь имя моего двоюродного братца, – еще шире улыбнулся мужчина.

   Гизела подозревала, кто прислал сюда этот отряд, и все же ей стало страшно.

   – Гагон.

   Это имя стало смертным приговором.

   Воин, назвавшийся Адариком, братом Гагона, не торопился. Еще раз смерив Гизелу взглядом, он медленно выпрямился, и принцессу тут же подхватили под руки и поставили на ноги. Ее удерживали два воина, и потому девушка совсем не могла двигаться, ей удалось только повернуть голову. Руны видно не было. Принцесса разглядела лишь трупы солдат. В темноте они напоминали какие-то странные валуны.

   – Но почему… – начала Гизела.

   – Гагон не мог послать свой отряд, который перешел бы Эпт, – объяснил Адарик. – А я мог.

   – Но если Роллон… – И эту фразу принцесса не смогла договорить до конца. От страха у нее заплетался язык.

   Но и этих слов было достаточно, чтобы Адарик ее понял.

   – Если Роллон узнает, что я здесь делаю, он, конечно же, очень рассердится, – усмехнулся он. – Но я думаю, в ярость его приведет известие о том, что задумали ты и твоя мать, а не то, что сделал я.

   Подняв руку, он коснулся волос Гизелы, также, как Тир, только его пальцы еще и скользнули по ее лбу. Принцесса отшатнулась – ей показалось, что рука Адарика, подобно раскаленному железу, оставит отметины на ее коже.

   – Но мы ведь не хотим, чтобы Роллон о чем-нибудь узнал, верно? – продолжил Адарик. – Да, Роллон пришел бы в ярость, и тогда миру, который он заключил с твоим отцом, настал бы конец. Северяне вновь начали бы нападать на монастыри и убивать добрых франков. А то, что я пересек границу, вряд ли разозлит Роллона, пусть я и франк, и к тому же воин. Банды разбойников, такие, как эта, иногда переходят Эпт, чтобы вершить свои черные дела не только в Нормандии, но и на землях франков. – Он махнул рукой в сторону мертвых тел. – В Сен-Клер-сюр-Эпте мы договорились о том, что можем не только казнить этих разбойников, но и преследовать их по обе стороны границы.

   Волосы Гизелы развевались на ветру, и только сейчас принцесса поняла, почему Руна так коротко стриглась. Если бы не эти длинные светлые волосы, трепетавшие под порывами ветра, Адарик не узнал бы ее так быстро.

   – Поэтому мы имеем право находиться здесь, – говорил тем временем франк. – А вот ты не имеешь права оставаться в живых.

   Он отступил еще на один шаг назад и обнажил меч – впервые за этот вечер. Почему-то сам Адарик не сражался с людьми Тира… Таурина.

   Клинок серебрился в слабом свете луны.

   – Нет… прошу вас… – пролепетала Гизела.

   Когда речь идет о сохранении жизни, нельзя позволять себе быть гордой. Как только солдаты, державшие ее за руки, отступили, чтобы самим не попасть под удар меча, принцесса упала на колени, а затем повалилась ничком, прижимаясь к земле. Краем глаза она увидела, как неподалеку Руна отбивается от двух мужчин. Северянка не была трусливой, она готова была сражаться до конца, сколь бы бесполезной ни была ее борьба.

   – Нет… прошу вас… я ведь дочь короля! – взмолилась Гизела.

   – Ты незаконнорожденная.

   – И все же в моих жилах течет королевская кровь! Адарик нахмурился – казалось, он впервые проявил какие-либо чувства.

   – Ты не настолько дорога своему отцу, как дорог Гагону мир с норманнами. Если кто-нибудь узнает о твоем обмане, миру конец.

   – Я могла бы уйти в монастырь…

   – Слухи расходятся и по монастырям. – Воин занес меч.

   Откуда-то сбоку донесся стон – то ли Руны, то ли Тира, выжившего благодаря одержимости бесом.

   Облака рассеялись, и на ночном небе засияла Fie только луна, но и звезды. В серебряных лучах меч Адарика сверкал над головой Гизелы. Принцессе подумалось, что смерть от клинка будет быстрой, а значит, прекрасной. Но на самом деле девушка испытывала лишь страх. Страх перед сырой землей, куда ее закопают. Страх перед извечным Ничто. Страх перед тем, что ее жизнь, пусть и исполненная холода и голода, оборвется.

   – Нет, не надо! – завопила она.

   Похоже, Адарика и самого раздражала необходимость убивать беззащитного противника. Он со скучающим видом опустил меч.

   – Мне сорок лет. Неужели ты думаешь, что в моем сердце осталось место сочувствию?

   – Я не прошу твоего сочувствия. Я хочу, чтобы ты подумал о последствиях! – горячо воскликнула Гизела. – Воспользуйся своим умом! Я дочь короля. Законнорожденная я или нет, но в моих жилах течет его кровь. Ты ведь знаешь, что это значит? – ее голос дрожал, но девушка говорила быстро. – Король помазан на царствие священным елеем святого Ремигия! А елей этот принес в коготках голубь, спустившийся с небес! На того, кто поднимет руку на короля, помазанного на царствие, падет проклятие святого Ремигия, и не на него одного, но и на все его потомство. Ремигий – могущественный святой, но тебе и самому, должно быть, это известно. При жизни он затушил пожар, перекрестив пламя, воскресил юную девицу, исцелил слепых. Те же грешники, что ослушались его, превратились в горбатых уродцев. Если ты вызовешь его гнев, то и на твоей спине вырастет горб, ты ослепнешь и сгоришь на медленном огне. – Слова сыпались из нее словно сами по себе.

   Гизеле было не стыдно лгать. Да, она не верила в то, о чем говорила. Конечно же, в чудеса, совершенные святым, она верила, но не в то, что он проклинает цареубийц. В стране, где ранее правили Меровинги, а затем Каролинги (представители обеих династий готовы были избавиться от взбунтовавшегося сына, брата или дяди), Ремигию пришлось бы непрерывно преследовать грешников. Но снова были ее единственным оружием. Гизела пользовалась ими точно так же, как и Тир, толкнувший людей Таурина на предательство. Сладкие речи северянина служили ему лучше, чем острый клинок. Страх смерти в душе Гизелы был сильнее ужаса оттого, что она действует подобно мерзкому разбойнику. Да, у нее было что-то общее С этим изувеченным, изуродованным странным человеком – стремление воспротивиться бедам и надежда на то, что слабый может победить сильного.

   – О чем ты говоришь? – фыркнул Адарик.

   Гизеле вспомнился убитый епископ Фульк, о котором она думала пару дней назад. Тогда ее мучил вопрос – почему Господь не накажет Гагона, готового пойти на столь страшный грех? Почему не нашлет на него свою кару, как на убийцу епископа?

   – Коль прольешь ты королевскую кровь, – решительно крикнула она, – то разгорится в тебе вечное, негасимое пламя! Ноги твои покроются наростами, и потому ты не сможешь больше ходить, на чреслах твоих проступят язвы, и потому не породишь ты себе наследника. Голод и жажда будут мучить тебя, но ничто не насытит тебя, ничем ты не сможешь напиться. Ты станешь призывать смерть, но она не возьмет тебя, и страдания твои будут длиться и длиться! Вот что случится с тобой, если ты прольешь кровь дочери короля. – Гизела перевела дыхание.

   – Кровь дочери короля? – хмыкнул Адарик. – Но весь мир верит в то, что настоящая дочь короля живет с Роллоном в Руане!

   Похоже, мнение сопровождавших его людей Адарика не интересовало. Он не принимал их в расчет. Как и Таурин. Как и Тир.

   – Но Господь знает, что она не дочь короля, – голос Гизелы срывался. – И святой Ремигий тоже об этом знает! Его так просто не обмануть. Если ты решишься пойти против воли небес, то святому Ремигию придется показать всем, что силы небесные превыше земных.

   Адарик сунул меч в ножны. На мгновение в Гизеле вспыхнула надежда на то, что франка испугали ее слова. А может, он все-таки пожалел ее.

   Но затем воин расхохотался, и Гизела поняла, что ничего не добилась своими словами. Ее все равно ждет смерть, возможно, не такая уж и легкая.

   Ветер бил ей в лицо. Несмотря на холод, девушку бросило в жар, когда Адарик указал пальцем себе за плечо. У нее стучало в ушах, но все равно девушка слышала плеск волн.

   – Значит, я не стану проливать твою кровь, – усмехнулся он.

   Черная туча закрыла луну. Гизела утратила надежду на спасение.

   – Сбросьте ее со скалы!

   Кровь, только что бурлившая в ее жилах, казалось, превратилась в лед, словно не стоило согревать тело, коему уготована смерть. Тело больше не принадлежало Гизеле.

   Один из людей Адарика перебросил принцессу через плечо, будто мешок с зерном, и поднес к краю обрыва. Гизела успела еще увидеть Руну, но и это не вернуло девушке надежду. Ничто не могло утешить ее, даже мысль о том, что она встречает злую судьбу не в одиночку. Нет, сейчас в душе принцессы было только возмущение оттого, что ее просто вышвыривали из жизни, словно мусор. Но в ней не осталось сил, чтобы сопротивляться.

   И вдруг шум волн оборвался. У Гизелы на мгновение замерло сердце, когда ее бросили в бурлящие волны. Ветер подхватил ее волосы, раздул одежду, но не сумел удержать эту ношу, и принцесса упала в ледяную воду, а дух ветра, даже не заметив этого, полетел над землей дальше.

   Черная, как ночь, вода колола кожу, точно меч, пускай лезвия и не были сделаны из сверкающей серебристой стали. Гизеле почудилось, что бог моря отрубил ей пальцы, а потом ноги и руки, так что остался лишь комок плоти, камнем идущий ко дну.

   «Почему я до сих пор не умерла?» – подумала Гизела.

   И тут ее схватили чьи-то руки, и их прикосновения были не похожи ни на поцелуи солнца в погожий летний день, ни на удары морских волн в грозу. Нет, это были руки женщины. Сильной женщины.

   Гизелу вытащили на поверхность.

   Отплевываясь, девушка отчаянно барахталась в воде, двигала ногами, размахивала руками. Ее накрыло волной, потом еще одной. Рядом из-под воды показалась скала. Гизела уже предчувствовала, как поломаются сейчас все кости в ее теле, как размозжится череп. Но ее не швырнуло о скалу, а оттащило назад, в море. Там принцессу подхватила новая волна.

   В темноте до нее донесся голос Руны:

   – Держись!

   И только тогда Гизела поняла, что скала, выступавшая из воды, не только представляла опасность, но и была их единственной надеждой на спасение. Если девушкам удастся ухватиться за ее край, они смогут выбраться из бушующих волн.

   Беспомощно барахтаясь в воде, Гизела подплыла к скале поближе, чувствуя, как ее тело коснулось шероховатой поверхности. Волна накрыла ее с головой, но девушка сумела сжать пальцы на одном из выступов. Что-то острое, точно нож, пронзило ее кожу, но принцесса не обращала внимания на боль. Руне уже удалось выбраться из воды. Она протянула Гизеле руку.

   – Скорее!

   У принцессы онемели пальцы. Она чувствовала, что соскальзывает и вот-вот на скалу обрушится новая волна, способная утянуть ее в море. Гизела знала, что если сорвется, то Руна не сможет ей больше помочь. Да, северянка подаст ей руку, но не станет прыгать в мятежные волны. Гизела должна была спастись сама. И испытать свою волю к жизни.

   Принцесса схватилась за руку подруги. В пальцах разлилось тепло.

   Руна рывком вытащила принцессу из воды. Гизела почувствовала, как камень оцарапал ей голень, а затем волна отпустила ее, словно пугливый зверек, готовый отступить, если добыча начнет сопротивляться.

   Девушкам удалось выбраться на уступ. Тут волны были им не страшны. Дрожа от холода, Гизела обняла Руну, и какое-то время они простояли там, прижавшись друг к другу. В свете луны принцесса разглядела узкую полоску берега неподалеку.

   – Нет! – воскликнула Руна, увидев, что ее подруга движется в ту сторону. – Они могут нас заметить! Нужно подождать, пока они не уедут.

   Остановившись, Гизела присела на уступ.

   То, что люди Адарика могли услышать их, Руну не пугало.

   – Холодная вода… опять, – пробормотала она. – Наверное, Ньерд любит меня.

   У Гизелы слишком сильно стучали зубы, и она не смогла спросить, кто такой Ньерд. К тому же ей ничего не хотелось знать о языческих богах. Принцесса смотрела на холодное черное море и думала о рассвете. Когда взойдет солнце, морская гладь сольется на горизонте с небом и уже не будет казаться столь угрожающей.

   Какое-то время девушки, дрожа, сидели на каменном уступе. Они не знали, сколько времени осталось до утра, но голоса воинов уже стихли.

   – Они и подумать не могли, что мы умеем плавать.

   Гизела оглянулась. Светало, и в сумерках отвесные скалы казались еще выше. Мысль о том, что ей чудом удалось избежать смерти, пугала ее сейчас сильнее, чем ночью, когда приходилось сражаться за жизнь. «А может быть, – подумала принцесса, – лучше было бы умереть? Тогда мне не пришлось бы дрожать от холода. Это безотрадное утро… Этот холод…»

   Солнце взошло, но тут же спряталось за облаками. Беглянки не могли развести костер, не отойдя подальше от скал.

   Но если принцесса пала духом, то Руна не унывала. Она решила, что прятаться больше не нужно, и потащила Гизелу за собой.

   – И что теперь? – спросила принцесса.

   – Нам нужно убраться отсюда, – ответила северянки. – Как можно дальше.

   – А потом?

   – Когда поднимется солнце, наша одежда высохнет.

   – А потом?

   Руна беспомощно пожала плечами:

   – Потом мы не будем расхаживать в мокрой одежде.

   «Но нам все равно некуда идти», – подумала Гизела.


   Хотя солнце уже выкатилось на небо, воздух оставался холодным и сырым. Адарик никак не мог согреться. Он терпеть не мог холод, и с каждым годом выносить его было все мучительнее. Да, он старел, его спина сгибалась, а кожа все больше обветривалась.

   Подавив дрожь, Адарик постарался скрыть усталость. Сейчас, когда он смотрел на бурные волны, подарившие смерть двум девушкам, его мучили угрызения совести. Он не солгал Гизеле, сказав, что за долгие годы жизни отучился сочувствовать людям, и все же воин испытывал смятение. Возможно, он вновь принял неверное решение? В мире царила война, и это смехотворное перемирие, заключенное в Сен-Клер-сюр-Эпте, никого не могло одурачить. Война – жадный зверь, немного прихотливый и всегда несправедливый. Он пожирает молодых, нежных, невинных, всех тех, кто не заслуживает смерти. Да, Адарик сам бросил в пасть чудовищу новую жертву, но теперь ему стало страшно, ибо холод с каждым годом донимал его все сильнее, а убивать становилось все легче.

   Отбросив сомнения, он поднял руку, собираясь отдать приказ к отбытию. Его солдаты еще обыскивали тела врагов, надеясь найти на трупах что-нибудь полезное, и сетовали, что у норманнов не было ни денег, ни украшений. Тем не менее его воины хотя бы сумели завладеть новым оружием.

   – Это были, несомненно, северяне, – сказал один из воинов, подходя к Адарику. – Может, они служили Роллону? Не следует ли нам похоронить их, чтобы никто не нашел их тела и не решил отомстить?

   Адарик задумался. Да, они продвинулись довольно далеко на земли северян, может быть, даже слишком далеко, поэтому стоило поскорее вернуться к Эпту, не теряя драгоценного времени.

   – Нет, – решил он. – Пускай лежат здесь. Кто найдет их в этой пустоши? А если и найдет, кому придет в голову винить в их смерти франков? Пожалуй, нам…

   Его прервал неожиданно поднявшийся гул. Вокруг одного из павших врагов собралась толпа солдат. Но они не обыскивали убитого, а что-то внимательно осматривали.

   – Что там происходит? – спросил Адарик, перекрикивая шум волн.

   Во взглядах солдат светилось изумление.

   – Похоже, один из них еще жив…

   Франк с трудом подавил раздражение. Он никогда не понимал, почему жестокая жизнь иногда способна на такое.

   Солдаты расступились, пропуская своего предводителя.

   Поддев тело ногой, Адарик перевернул лежавшего на земле норманна и увидел, что его грудь опускается и поднимается. Покрытое шрамами лицо было залито кровью и испачкано землей.

   «Собственно, – подумал Адарик, – это не проявление милости судьбы. То, что выжил этот человек, – злая шутка рока, выбравшего самого уродливого в отряде».

   – Убить его? – предложил один из воинов.

   Двое других с готовностью обнажили мечи.

   Адарик помедлил, но затем покачал головой.

   – Я хочу узнать, что это был за отряд. Этот человек расскажет мне обо всем, когда придет в себя. Возможно, ему известно что-то о Руане и Роллоне. Идет война или нет, всегда стоит знать побольше о своем враге.


   К обеду солнце наконец-то выглянуло из-за облаков. От этого в мире не прибавилось красок, но у Руны и Гизелы хотя бы высохла одежда. От соли ткань затвердела и могла порваться при любом неосторожном движении. На ощупь она напоминала кору старого суковатого дерева.

   Но девушки шли вдоль берега, несмотря на все тяготы пути.

   Прошел день, второй. Никто их не преследовал.

   Окружающий пейзаж менялся – равнины чередовались с холмами, пустоши – с лесами, и лишь одно оставалось постоянным: слева тянулось море.

   Каждый день беглянкам приходилось бороться за выживание. При падении со скал Руна потеряла кремень, и потому девушки грелись лишь под слабыми лучами солнца. Пойманную рыбу они вынуждены были есть сырой.

   Гизела не жаловалась. В голове у нее было пусто. Руна не могла высечь искру из камней, чтобы разжечь костер, в Гизеле же не было искры духа, способной распалить пламя тоски по родине.

   Когда принцесса думала о Лане, перед ее внутренним взором неизменно вставало лицо Гагона, а не матери или Бегги. Не думала она больше ни о роскошной пище, ни о тепле камина, ни о мягкой постели. С каждым шагом Гизела все отчетливее понимала, что сможет смириться со случившимся только в том случае, если будет как можно меньше размышлять об этом.

   Когда галька на побережье стала крупнее и острее, девушки повернули направо и некоторое время шли по мягкой лесной земле.

   Руна нашла новый кремень и поймала кролика. Гизела освежевала тушку и подготовила ее к жарке, словно не было ничего удивительного в том, что она сама свернула ему шею. Это почти не вызвало в ней отвращения.

   Пока принцесса собирала ягоды, Руна пыталась развести костер из хвороста. Дрова были суше, чем морские водоросли, и в конце концов пламя разгорелось. Наконец-то девушки вновь смогли полакомиться жареным мясом.

   Руна охотилась на мелких зверьков, а вот ягоды вскоре закончились. День ото дня становилось холоднее. Не заставил себя ждать и первый снег. Земля спряталась под белым холодным покрывалом.

   Гизела равнодушно смотрела по сторонам. В темном море ей казалось, что цвет смерти – черный. Теперь же девушка думала, что смерть белая. И холодная. Она понимала, что им не выжить под открытым небом зимой.

   – Нам нужно найти местечко, где мы могли бы перезимовать, – сказала как-то Руна.

   Но вокруг была белизна. И ничего больше. Гизеле казалось, будто она замерзла изнутри. А вот Руна все еще была полна сил.

   – И почему зима в этом году пришла так рано! – сетовала она.

   Несмотря на холод, подруги продолжали свой путь. Им так никто и не встретился.

   – Вообще довольно странно, что тут нет людей, – размышляла Руна. – Говорят, что норманны селятся на берегу.

   – Может быть, мы уже прошли земли северян и очутились в дикой пустоши? – предположила Гизела.

   Чтобы отвлечься от долгих переходов и постоянного холода, девушки много разговаривали. Руна все лучше говорила на языке франков, да и Гизеле стало проще пользоваться северным наречием. Правда, однажды Руна произнесла фразу, которую принцесса никак не могла понять:

   – Должно быть, Имир был чрезвычайно уродлив.

   – Кто такой Имир? – удивилась Гизела.

   Руна рассказала ей странную историю. Девушка говорила то на северном, то на франкском языке, и Гизела сумела разобрать большую часть предания об Имире, первом живом существе, созданном богами.

   – Боги убили его и создали мир из его тела, – рассказывала Руна. – Из его плоти они сделали сушу, из костей – горы, из крови – моря и озера. Из его зубов получились скалы, из волос – деревья, из черепа – небосвод, а брови боги бросили в небо, где их подхватил ветер. Так появились облака. Мир сделан из Имира, но погляди на эти бесцветные земли – бедные, пустынные, с жалкими деревцами. Да, уродлив был Имир.

   Гизела покачала головой. Она не могла не согласиться с Руной – эта пустошь действительно была не похожа на ее родные земли. Но девушка знала, вся эта история про Имира – всего лишь выдумки язычников, ибо мир создан Господом и Бог увидел, что мир хорош. Правда, Гизеле мир сейчас не казался особенно хорошим, но все же хотелось надеяться на лучшее.

   Однажды беглянки набрели на какое-то селение. Домики возникли перед ними совершенно неожиданно. Не вился над крышами дымок, не лаяли псы, не было следов на земле.

   Тропинка, по которой шли Руна и Гизела, завернула за холм, и девушки увидели деревушку. Частокол, отделявший селение от внешнего мира, был разрушен, крыши домов прохудились, и все же когда-то тут жили люди.

   Затаив дыхание, девушки осторожно двинулись вперед. Они по-прежнему ничего не слышали – ни кудахтанья кур, ни хрюканья свиней, ни кряхтенья стариков, ни детского смеха. Кто бы ни жил в этой деревне, он ушел отсюда или погиб. Гизела остановилась в нерешительности, но, когда Руна перебралась через остатки частокола, принцесса последовала за подругой. Между одним из домов и забором простирался сад, где когда-то выращивали деревья и кусты, но плоды – яблоки, орехи, сливы, малина, терн и вишни – давно сгнили. Старые ветви скрипели от ветра.

   – Как странно, – заметила Руна, и непонятно было, что именно кажется ей странным, – то, что они все-таки наткнулись на селение, или то, что эта деревушка пуста.

   Дома построили из дерева и глины, сделав каркас из досок и балок, придававших устойчивость сооружениям. Этот каркас оплетали тонкие ветви, а щели между ними были замазаны глиной. Некоторые строения разрушились от ветра и непогоды, а может, их повалили враги, но встречались тут и на удивление хорошо сохранившиеся домики.

   Девушки нашли в деревушке несколько погребов. Руна и Гизела надеялись отыскать в них припасы. В слабом свете трудно было что-то разглядеть, и Гизела подумала было, что пропахший сыростью погреб пуст, но вдруг наткнулась на бочку из березовой коры. В бочке обнаружились сушеные яблоки и сливы.

   Подкрепившись, подруги продолжили поиски, но так и не нашли больше ничего, что могло бы утолить их голод. Зато посредине селения стоял колодец, и девушки вдоволь напились из ведра чистой ледяной воды.

   От колодца к домам вели деревянные трубы, но они уже полностью разрушились. Уцелели дорожки между домами, проложенные совсем недавно: кто-то положил от одного порога к другому деревянные доски, подперев их камнями, чтобы не подгнивали.

   До сих пор Руна и Гизела исследовали деревню молча, но тишина становилась невыносимой. Одно дело молчать в лесу или на берегу моря, и совсем другое – в заброшенном селении.

   – Кто же здесь жил? – задумчиво протянула Гизела.

   – Крестьяне, – пробормотала Руна. – А может быть, рыбаки.

   Девушки не говорили о том, что приключилось с жителями этой деревушки, бежали они прочь или их перебили всех до единого.

   Наконец беглянки вошли в один из домов – похоже, именно это строение сохранилось лучше всего. Осмотрев внутреннее убранство жилища, Руна с изумлением обнаружила, что тут все точно также, как у нее на родине. Может, в этом селении жили северяне, а не франки, а может, между двумя народами было меньше различий, чем она предполагала. Рядом с давно остывшим очагом находились пара лавок и невысокая земляная насыпь – наверное, это было место для сна. Набитых сеном тюфяков, которыми пользовались крестьяне побогаче, тут не было.

   В одном углу комнаты доски жалобно скрипнули, когда Руна на них наступила. Нагнувшись, северянка постучала по полу и обнаружила потайную дверцу. Руна улыбнулась. Она подозревала, что найдет здесь что-то подобное.

   – Что это? – опешила Гизела.

   – У нас дома, в норвежских землях, тоже такое было, – объяснила Руна. – Мы называли это сокровищницей. Моя бабушка прятала там украшения из янтаря.

   Лицо северянки омрачилось, и она принялась сосредоточенно рыться в подполе.

   – Тут ничего нет. Наверное, жильцы сбежали, забрав с собой все самое ценное.

   Она захлопнула дверцу и подошла к двум настенным шкафчикам, надеясь, что там найдется сушеная рыба.

   Рыбы не было, зато Руна увидела множество инструментов: крючки и ковши из луженого железа, наперстки и даже металлический складной нож.

   Тем временем Гизела осмотрела резной сундучок. Там она нашла гребень для чесания шерсти, дощечки для плетения тесьмы, бронзовую миску, еще один нож и ножницы. Во втором сундучке лежали точильный камень, веретено и грузики.

   – Если бы у нас была шерсть, мы могли бы сами ткать одежду! – радостно воскликнула Гизела.

   – А при помощи этих инструментов мы сможем ловить рыбу! И охотиться! – Руна указала на развешенные на стене сети и ножи. – Теперь нам больше не придется голодать! – в ее голосе звучал восторг.

   Гизела почти не слушала ее. Во втором сундучке она обнаружила настоящее сокровище – тарелки и чашки из глины и ожерелье из бисера. Принцесса осторожно провела кончиками пальцев по ожерелью, случайно провалившемуся в щель в днище сундука. Она залюбовалась украшением, и на ее лице появилось благоговейное выражение. Впервые за долгое время Гизела держала в руках что-то, что было не нужно для выживания, а просто было красивым. Но больше всего ее радовала мысль о том, что теперь они смогут пережить зиму.

   Руна запрокинула голову и издала победный вопль.

   – Мы выжили в темницах Руана и Лана, – пробормотала она, прикасаясь к инструментам. – Мы ушли от Таурина, Тира и Адарика. Мы будем жить и дальше и отправимся в норвежские земли.

   Девушки не знали, почему жители ушли из этой деревни, но тут не было трупов, и потому они решили здесь задержаться.


   Проснувшись, Таурин не сразу понял, где он. А может быть, он вовсе и не проснулся. Может быть, ему снился сон. Во сне он был со своей возлюбленной и все было хорошо. Последние годы… десятилетия… растворились, пролетели, словно миг, а вся та боль, что он вытерпел, показалась ему ничтожной. Мир вновь был прекрасен, а жизнь хороша.

   Но затем Таурин услышал какой-то шум, и сон о возлюбленной развеялся.

   Он не знал, откуда доносится этот шум. Открыв глаза, франк оглянулся. Его руки были испачканы кровью, вокруг возвышался лес, было темно, домик крестьянки на поляне догорел.

   Шум утих, потом возобновился. Таурин закрыл глаза и только тогда понял, что эти звуки – лишь злая шутка его памяти.


   Бормотание священников… Священников, принесших реликвии святого Жермена в город, чтобы уберечь их от захватчиков. Священники молились.

   В последнее время атаки врагов стали еще яростнее. Северяне приставляли к подножью крепости передвижные навесы, защищавшие их от стрел, смолы и кипящего масла. Пока что им не удавалось захватить замок – мешал ров. Но недавно враги принялись бросать в этот ров хворост, солому, убитых животных и мертвые тела солдат…


   Таурин вновь открыл глаза. Образ из прошлого расплылся, исчезая.

   Когда франк поднялся на ноги, голова у него гудела от боли. Должно быть, Тир попал по ней секирой. Но боль не удерживала его. Вскоре в голове прояснилось и Таурин смог все вспомнить. У него больше не было коня, не было оружия, осталась только жизнь… и желание отомстить. За то, что сотворили с ним. За то, что сотворили с его возлюбленной.

   Ненависть придавала ему сил, не позволяла умереть, заставляла делать шаг за шагом. Таурин шел вперед, проклиная Тира и своих солдат. Ни отряда, ни двух беглянок видно не было. Пройдя через лес, франк вышел к реке и вскоре очутился на тракте.

   Через несколько дней Таурин повстречал торговца. Тот смотрел на франка исполненным ужаса взглядом.

   Может, это был вовсе и не торговец, а разбойник, догадавшийся, что с Таурина нечего взять. Увидев ненависть на лице франка, мужчина предпочел убраться подальше.

   Ненависть бушевала в душе Таурина все сильнее. Его предали. Бросили на произвол судьбы. Одного.

   Такое происходило с ним уже не в первый раз. Но теперь Таурин сердился и на себя тоже. Он проявил преступное легкомыслие, был невнимателен и слишком уж доверчив. Хотя нет, тут же поправил себя он. Нет, он не доверял своим солдатам, он вообще уже много лет не мог никому довериться. Он полагался только на себя и на свою веру в то, что северяне – зло, а любое перемирие с ними – грех.

   Правда, не похоже было, чтобы в Нормандии царил мир. Земля казалась всеми заброшенной, и когда Таурин наконец нашел жилые селения, люди опускали голову, видя его искаженное яростью лицо. Но не все боялись его ненависти, во многих взглядах читалось сочувствие. Значит, выглядел он не лучше, чем чувствовал себя.

   Впрочем, сострадания было недостаточно для того, чтобы люди предложили ему помощь.

   Да и не нужна была ему эта помощь. Таурин хотел побыть наедине со своей ненавистью.

   Этот предатель… Негодяй… Дьявол Тир! Ярость пульсировала в голове Таурина, отдаваясь болью. Если бы не Тир, он, Таурин, уже заполучил бы принцессу франков и насладился бы своей местью. Тир лишил его этой возможности. Зато никто из предателей не обратил внимания на кошель с монетами, который Таурин носил на поясе. Денег было немного, но их хватало на то, чтобы купить еды, иногда заплатить за ночлег и разузнать дорогу в Руан.

   Увидев вдалеке городские стены, Таурин искупался в озере, смыв кровь с головы. Кровь давно уже запеклась и теперь ничем не отличалась от грязи на его руках.

   И все же даже после того, как Таурин помылся, его вид несколько обескуражил стражу. Привратники выхватили мечи.

   – Меня зовут Таурин, – нисколько не смутившись, заявил он. – Я служу Поппе. И я могу убить вас голыми руками.

   Конечно же, франк понимал, что это полная чушь. Ни одна кость не сравнится по прочности с клинком, кожа – со щитом, а ногти – с наконечниками копий. Но стражники отпрянули, пропуская чудака в город.

   Таурин долго раздумывал, как сообщить Поппе о своем промахе, как оправдаться, какие слова подобрать, чтобы наложница Роллона не отправила его в тюрьму, а дала ему новый отряд и отправила на поиски принцессы.

   Но на лице Поппы не было и следа злости или ненависти. Увидев своего раба, женщина рассмеялась.

   Вначале Таурин подумал, что ее насмешил его внешний вид, но затем он понял, что Поппа смеется не над ним, а над только что рассказанной сплетней: хотя Роллон должен был креститься только весной, уже сейчас шел спор о том, должен ли норманнский вождь надеть для крещения белое одеяние. На белой одежде настаивал епископ, Роллон же отказывался. В своей жизни он носил много нарядов – и кожу, и шелк, и меха, и даже лохмотья. Но никогда не надевал белого.

   Еще один вопрос тревожил умы сплетников: после крещения Роллона нужно было помазать елеем, и священники не знали, следует ли вождю раздеться догола или достаточно будет помазать лоб, уши и нос. Поппа была уверена в том, что, несмотря на прения, Роллон в конце концов подчинится воле епископа.

   Похоже, женщина смеялась не над упрямством своего любовника, а над тем, что этот язычник, подчинивший ее, христианку, своей воле, теперь все-таки вынужден был покориться христианам. В ее серебристом смехе слышалась печаль.

   – Я не поймал ее, – прямо сказал Таурин.

   Помедлив, он рассказал Поппе обо всем происшедшем, не оправдываясь и не юля.

   Поппа склонилась к нему, и Таурин вновь засмотрелся на ее пышную грудь. Похоже, он был прав, Поппа опять носила под сердцем дитя. Вскоре у юного Вильгельма появится брат или сестра. То, что ребенок будет незаконнорожденным, а она останется лишь любовницей Роллона, Поппу, похоже, не тревожило.

   – Это уже не важно, – сказала она.

   – Что ты имеешь в виду?

   – Принцесса франков слабеет день ото дня, и я тут ни при чем. С тех пор как она приехала в Руан, ей постоянно нездоровится. Епископ очень волнуется за нее. Говорят, она может умереть в любой момент. – Поппа улыбнулась. – Ей не пережить эту зиму!

   – Но она не принцесса франков! Она обманщица! – воскликнул Таурин.

   – Однако весь мир считает ее Гизелой, – возразила Поппа.

   – Я открою правду! Я…

   – Нет уж! – Женщина больше не улыбалась. – Если эта «принцесса» умрет, мне этого будет достаточно. Живая франкская девица мне ни к чему, понимаешь? Так зачем устраивать шумиху?

   – Так мне больше не нужно ее искать? – ужаснулся Таурин.

   Поппа опустилась на стул.

   – Я дарю тебе свободу, как и обещала. Ты ведь этого хотел.

   У франка пересохло во рту. Нет, он хотел не этого. Таурин попытался что-то сказать, но язык не слушался его, а Поппа приняла его ненависть за раскаяние, а бессильную злобу – за благодарность, ведь она наградила его за промах, а не наказала.

   – Теперь ты свободен и можешь идти, – улыбнулась она.


   Девушки решили поселиться в том самом доме, куда зашли с самого начала. Жилище было в хорошем состоянии, и Руна радовалась тому, что ей предстоит тут все отремонтировать. Раньше ее заботило только выживание, теперь же ей предстояло навести в этом доме порядок и создать уют. Конечно, они поселятся здесь ненадолго, и Руне не хотелось привязываться к селению, расположенному вдалеке от ее родины, но пока они будут тут, стоило устроить все как можно лучше.

   В первый же день она забралась на крышу, присыпанную торфом, травой и березовой корой. Кое-где покрытие прохудилось, и Руна отправилась в лес за торфом и хворостом.

   Починив крышу, она взялась за стены. Норманнка оплела их ореховыми ветвями там, где доски стали трухлявыми, и заделала все щели мхом, камышом и маленькими прутиками. Затем Руна занялась внутренней частью дома. Крышу поддерживали несколько столбов, прохудившихся, как и стены. Сняв со стены топор, северянка срубила дерево, счистила с него кору, вырезала из ствола несколько балок и прибила их к столбам, укрепив все сооружение. Остаток древесины она использовала для заделывания дыры в стене напротив двери – вероятно, раньше тут было окно, затянутое свиным пузырем, теперь же в проем задувал холодный ветер.

   Когда северянка закончила ремонт, ветер остался снаружи – как и солнечные лучи. Хижину освещал лишь очаг. У девушек не было жира для ламп, зато было достаточно торфа – они собирали его с таким рвением, будто им предстояло провести тут не пару месяцев, а долгие годы.

   С каждым днем Руна все больше привыкала к этому селению, и с каждым днем в ней крепла вера в то, что возможно начать все сначала. А еще в ней проснулось беспокойство. Северянка не могла усидеть на месте, ей все время нужно было чем-то заниматься. Она постоянно перекладывала инструменты с места на место, независимо от того, пользовалась она ими или нет. Руна вырезала по дереву, стучала молотком, что-то пилила, забивала гвозди.

   Когда в доме больше нечего было ремонтировать, а дров на зиму оказалось достаточно, Руна начала заготавливать запасы еды. Пользуясь рыболовным крючком, парой сетей и маленькой лодочкой, обнаруженной на берегу моря, Руна наловила много рыбы. В котелке над очагом она выпаривала морскую воду, а полученной солью натирала рыбу и сушеные водоросли. Теперь в доме всегда было вдоволь пищи, голод отступил, и Руна стала больше времени и усилий уделять приготовлению блюд. До сих пор важно было наесться, хоть сырой, хоть подгоревшей пищей, теперь же Руна вспомнила, как вкусно готовила рыбу Азрун: заворачивала ее в листья, приправляла пахучими травами, медленно запекала на раскаленных камнях.

   Северянка охотилась на куниц, выдр и бобров. Однажды она увидела вдалеке оленя, но животное было слишком большим, чтобы его одолеть. В другой раз Руна нашла в лесу пару мертвых поросят. Она не знала, не испортилось ли мясо, но на всякий случай прихватила их с собой.

   Гизела заразилась от нее страстью к стряпне. Они вместе варили мясо и рыбу, пробовали другие способы, которым Руну когда-то научила бабушка: жарили мясо над очагом, на углях, в каменных мисках, ставя их прямо в огонь. И теперь девушки непременно отбивали мясо, прежде чем его готовить.

   Неподалеку от селения Руна нашла засеянные пшеницей поля. Жители деревни ушли отсюда, не собрав урожай, поэтому колосья склонились к земле от ветра и снега и подгнили, но подругам удалось отыскать довольно много сохранившихся зерен. Руна смолола их в ступке, смешала с водой и испекла на горячем камне плоские лепешки. Хлеб был совершенно безвкусным, но если закрыть глаза и положиться на воображение, можно было представить себе, что это настоящее лакомство, нежное, сочное, с хрустящей корочкой.

   Девушки наконец-то наелись досыта. Они понимали, что в ближайшее время не будут голодать. Руну же снедало острое желание доказать Гизеле и всему миру свою решимость и готовность бороться.

   Выпавший снег засыпал траву. Земля уже замерзла, но Руне удалось выкопать ямку, куда она сложила засоленное мясо и рыбу. Сверху она насыпала снег, а потом забросала все ветками, объяснив Гизеле, что снег превратится в лед и позволит сохранить пишу свежей.

   Волны в море поднимались все выше, и Руна не отваживалась садиться в лодку. Впрочем, неподалеку она обнаружила небольшое озерцо. Оно было покрыто толстой коркой льда, но Руну это не остановило. Пробив киркой лунку во льду, девушка опускала в озеро веревку с крючком, лежа на земле у самой кромки воды, чтобы не провалиться под лед.

   Становилось все холоднее. Гизела предпочитала все время сидеть у огня, но по мере того, как мир погружался в зимнюю спячку, Руна все больше поддавалась тревоге. Ей хотелось действовать, чтобы доказать свою решимость. В ее душе вновь разгорелась мечта вернуться в Норвегию.

   И северянка решила построить корабль.

   В первую зиму на чужбине, когда Руна еще не встретила Гизелу, она уже думала о корабле, но тогда это казалось ей невозможным. Теперь же норманнка верила в свои силы.

   Конечно, воля – это одно, а возможности – совсем другое. И все же благодаря своей воле девушке удавалось уйти от врагов. Она верила в то, что с помощью смекалки, выносливости и упорства сумеет вернуться на родину без посторонней помощи.

   Этот корабль смутно проступал в ее мыслях, Руна еще не готова была приступить к его созданию. Она строила планы, но не воплощала их в жизнь. И все же, выстругивая сосновые доски и мастеря из них бочки, вырезая из дерева стаканы и тарелки, затачивая иглы, шлифуя новую рукоять для ножа и делая расческу из кости убитого зверька, Руна чувствовала, как в ней растет уверенность в том, что она сможет построить корабль.

   С Гизелой она об этом не говорила. Северянка видела, что принцессе новая жизнь нравилась. Она расчесывалась новым гребешком и ловко орудовала иголкой, сшивая шкурки. Так у девушек появились теплые накидки, оберегавшие их от холода. Кроме того, Гизела заштопала всю одежду. Она помогала Руне как могла, но норманнка понимала, что не может в полной мере полагаться на силы своей подруги. Однажды Гизела пошла за Руной к озеру, собираясь помыться. Но сунув руки в лунку, девушка завопила. Ее кожа сразу же покраснела, затем посинела. Гизела предпочла бы оставаться грязной, чем мерзнуть, но тут Руне в голову пришла идея.

   – Я знаю, как нам помыться! – воскликнула она.

   Собрав камни, она сложила их в одном из погребов, набросала сверху торф и подожгла. Когда камни раскалились, Руна налила сверху воды, и та мгновенно превратилась В пар. Девушки просидели в парилке, пока пот не смыл с них всю грязь. Гизела, вначале относившаяся к предложенной процедуре настороженно, наслаждалась теплом.

   – Прямо как в термах в Лане! Я ходила туда два раза В неделю, и Бегга растирала мне кожу докрасна! – Глаза Гизелы блестели от счастья. Ее воспоминания не омрачало предательство кормилицы.

   – А я часто сидела в такой вот бане с бабушкой. – У Руны защемило сердце. – Зимой это так приятно. Особенно баня шла на пользу бабушке, прогревая ее старые косточки. А еще моя бабушка пела.

   Какое-то время девушки сидели молча, предаваясь воспоминаниям.

   «Я вернусь домой, – поклялась себе Руна. – Я построю корабль».

   Вообще-то корабли строили мужчины, но ведь и охотились и ловили рыбу тоже мужчины. Тосковать по родине могла и женщина. Поэтому Руна постаралась избавиться от чувства, будто она делает что-то недозволенное, и принялась за работу, чтобы унять беспокойство.

   Зима тянулась долго. У Руны было предостаточно времени, и она могла все спланировать и воплотить в жизнь.

   Вначале нужно было все продумать, вернее вспомнить.

   Отец часто рассказывал ей о том, как строят корабли. Кое-что Руна помнила довольно смутно, кое-что – отчетливо, словно узнала об этом только вчера. К счастью, любой викинг гордился своим кораблем, поэтому именно о кораблях велись разговоры в доме.

   Итак, чтобы построить хороший корабль, нужно позаботиться о киле. Именно киль придавал судну устойчивость. Делали его из цельного ствола дерева. На носу и на корме киль должен был переходить в форштевень и ахтерштевень. Руна знала, что именно киль станет для нее пусть и не последним, но самым сложным испытанием во время постройки. Вначале нужно было найти подходящее дерево. Вообще необходимо было заготовить довольно много древесины. За это Руна принялась в первую очередь. Она отправилась на прогулку по заснеженному лесу, высматривая деревья достаточно высокие, чтобы сделать из них киль, но не настолько, чтобы она не смогла перетащить ствол. Поваленные стволы нужно было расколоть. Руна следила за узором на срезе, чтобы доски высыхали равномерно. Действовать нужно было быстро – только что срубленное дерево легче было обрабатывать.

   Не успела северянка справиться с этой задачей, как передней встали новые проблемы. Девушка все время поскальзывалась на оледенелой земле, а кожаная обувь, сделанная из звериных шкур, уже через пару дней прохудилась. Руне пришлось вернуться к охоте, но не для того, чтобы раздобыть мяса, а ради костей. Больше всего ей подходили ребра – Руна закрепила их под подошвами. Она вырезала посох и прибила к нему костяной наконечник. Так легче было удерживать равновесие на льду.

   Теперь можно было продолжить работу с деревом.

   Руки северянки покрылись волдырями, ранки кровоточили и гноились. Гизела вскрикивала всякий раз, когда Руна возвращалась домой с новыми мозолями. Северянка уже не скрывала от подруги свой план. Однажды, когда принцесса в очередной раз запричитала по поводу ее волдырей, Руна осадила ее:

   – Вместо того чтобы реветь, ты могла бы мне помочь.

   После этого Гизела больше не бранила ее. С постройкой помочь она не могла, зато взяла на себя всю работу по дому – уборку и стряпню. По сравнению с лакомствами из королевского дворца их пища была скудной, но Гизела старалась изо всех сил, и горячий ужин был готов как раз к возвращению Руны. Девушки гордо улыбались, радуясь успеху в столь непривычных для них начинаниях.

   Зима выдалась холодная, но хотя Руна страдала от пронизывающего ветра, ей нравилось гулять по лесу, нравилось, как хрустит снег под подошвами, нравилось, как дыхание облачком срывается с губ, нравилось, как сладко поют в конце дня натруженные мышцы. Ей не страшна была зима, ведь Руна знала, что в любой момент может вернуться с мороза в теплый дом.

   В эти дни северянка орудовала в основном огромным топором с длинной рукоятью (им она рубила деревья) и маленьким обоюдоострым топориком (им она обдирала со стволов кору). В конце концов древесины у нее оказалось достаточно, но Руна еще не знала, как изготовить из всего этого корабль. Пока что она переключилась на кропотливую работу: обрабатывала дерево рубанком, проделывала В нужных местах отверстия, налегая всем телом на сверло, скрепила часть досок гибкими ветками, заделала трещины древесным волокном. Вообще-то для этих целей нужно было использовать шерстяную пряжу, но пряжи у нее не было. А еще нужно было просмолить доски, которые потом окажутся под водой, но Руна не знала, можно ли найти сосновую смолу зимой. Поэтому пока что она приколачивала доски друг к другу. Получавшееся сооружение ничем не напоминало корабль.

   В первые дни Руна отдавалась работе с восторгом, но постепенно ее воодушевление сошло на нет. Чтобы чего-то добиться, ей приходилось испытывать неудачу за неудачей и все начинать сначала.

   К тому же Руну терзали сомнения. Сможет ли она построить корабль, который будет держаться на воде? А если и так, то не утонет ли такое судно в шторм? А может, оно окажется слишком большим и Руне не удастся затащить его в воду?

   Когда сомнения окончательно одолели ее, Руна осмотрела плоды своего труда и решила, что не стоит пока задумываться о будущем. Чтобы выжить, нужно действовать шаг за шагом и не останавливаться. Так и при постройке корабля следовало все делать постепенно, не отчаиваться и каждый день с новыми силами браться за работу. Что ж, сил у Руны было предостаточно. Даже вечером она продолжала суетиться. Странное беспокойство не давало ей усидеть на месте. Вместо того чтобы отдохнуть у очага, девушка принялась выстругивать руль, а когда тот был готов, взялась за драконью голову – эта часть корабля должна была отгонять злых духов моря. Сложнее всего оказалось вырезать драконью морду. Дерево было слишком свежим, и к тому же Руна взяла сосновое полено, а не древесину лиственных пород, поэтому оно трескалось. В конце концов дракон получился довольно неплохо, но был совсем не страшным.

   Когда вырезать стало нечего, Руна починила старый ткацкий станок, найденный Гизелой в одном из соседних домов. Стул, основа станка и грузики у них уже были, а челнок, на котором нить скользила сквозь основу, и бердо, удерживавшее ткань, Руна изготовила сама. Не хватало только шерсти, и Гизела распустила одну из своих сорочек и соткала новое полотно. Она хвасталась, что новая ткань получилась намного прочнее и красивее. Глядя, как Гизела ткет, Руна думала о том, из чего же ей сделать парус. Подойдет ли для этого звериный мех? Еще она не знала, как сделать мачту и рею.

   Но северянка по-прежнему отгоняла сомнения. «Шаг за шагом, – говорила она себе. – Продвигайся вперед шаг за шагом». Чтобы не думать о том, что может пойти не так при постройке корабля, Руна разговаривала с Гизелой. Теперь, когда обе владели общим языком, можно было поболтать не только о еде и об одежде. Вечерами, сидя у огня, девушки рассказывали друг другу истории. Руна говорила о богах и великанах, о феях и троллях, а Гизела – о святых и об отшельниках, о Папе римском и об аскетах. Руна не понимала, что такое святость, а Гизела с трудом различала языческих богов, но какое это имело значение? Главное, обеим было хорошо и уютно у очага, в котором мерно потрескивали дрова.

   Жизнь стала проще и приятнее. Эта зима немного напоминала Руне зимы, проведенные с Азрун.

   А вот Гизелу временами мучила тоска по прошлому. Она рассказывала о своей матери (девушка очень скучала по Фредегарде), о жизни при дворе, о вкусной еде, которой ее потчевала Бегга. Принцессе никогда не приходилось самой добывать себе пропитание, не приходилось даже раздумывать над тем, откуда это пропитание берется.

   Руне очень хотелось, чтобы поскорее настала весна, и ее грезы не развеивала даже метель, укутывавшая все вокруг В снежное одеяло. Теперь северянка больше не боялась умереть.

   Однажды Руна вырезала на рукояти топора какой-то символ.

   – Что это? – удивленно спросила Гизела, с любопытством глядя на незнакомый знак.

   – Есть шестнадцать рун, – объяснила северянка. – Я, правда, все их не знаю… Вот это – символ бога Тюра. Воины обычно вырезают этот знак на рукояти меча, чтобы бог, укрощающий хаос, помог им обрести победу в битве. Я не буду использовать этот топор как оружие, но надеюсь добиться победы.

   Гизела зачарованно слушала.

   На следующий день Руна, ловко орудуя топором, прокричала:

   – Ты не победил, отец! Ты не победил, Тир! Ты не победил, Таурин! А я выжила. И я вернусь домой!

   Эгидия могла спать в мягкой кровати, сколько ей хотелось. Ее вкусно кормили. Но девушка не могла всем этим наслаждаться. Она валялась на лежанке не потому, что это было приятно. Эгидия слишком ослабела и не могла подняться. Сон не приносил ей новых сил, и она просыпалась усталой. Девушка почти не ела, потому что опасалась, что Поппа ее отравит. Любовница Роллона часто приходила к Эгидии, якобы узнать, как она себя чувствует. И всякий раз глаза Поппы вспыхивали от радости, когда она видела ее состояние.

   Сама невеста Роллона не винила Поппу в своей болезни. Иногда ей казалось, что лихорадка, терзавшая ее тело с начала зимы, была справедливой карой – за то, что она отказалась от жизни в монастыре, за то, что притворилась Гизелой, за то, что солгала Фредегарде. Эгидия не знала, за что наказывает ее Господь, да и имело ли это какое-либо значение? Девушка была слишком слаба, чтобы покаяться, и не сумела бы искупить свой грех. Да и исправить она ничего не могла, кроме разве что одного из своих проступков.

   В тот день ее навещал епископ Руана, и Эгидия решила в последний раз поступить правильно. Она более не рассчитывала отвратить от себя погибель; скорее девушка надеялась, что после этого смерть будет к ней благосклоннее.

   – Моя мать… – хрипло прошептала она.

   Витто склонился к больной. На его лице читалось равнодушие. Когда Эгидия заболела, он волновался, но сейчас муки девушки вызывали у него лишь раздражение. Если бы она умерла, можно было бы строить новые планы, подыскивать для Роллона новую невесту, рассматривать другие способы укрепить союз франков и норманнов. Но пока «принцесса» еще дышала, епископ вынужден был ждать. Ждать в бездействии.

   – Прошу вас… – пролепетала Эгидия. – Моя мать… Я хочу написать моей матери… В последний раз.

   Она была уверена, что епископ выполнит ее просьбу. Девушка не знала, хватит ли ей сил сжимать перо в руке, но если Господь справедлив, то он поможет ей опровергнуть ложь о том, будто Гизела до сих пор в Руане. И не важно, гневается на нее Бог или ему все равно, главное, что он любит истину.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Тишина. Тишина вернулась, на этот раз окончательно. Преисподняя исторгла этих воинов, устроивших побоище перед монастырем. Преисподняя же их и поглотила. Где звенели мечи, теперь шелестел в ветвях деревьев ветер, где свистели стрелы, теперь каркали вороны. Прислушиваясь к шорохам леса, настоятельница обычно думала о мире за стенами монастыря, но сегодня все эти звуки не славили жизнь. Нет, они воспевали смерть.

   Сестра-наместница зачарованно уставилась на ворота.

   – Господь спас нас! – с облегчением воскликнула она. – Он спас нас от врагов!

   Мать настоятельница кивнула. Впрочем, она не верила в слова своей заместительницы. Ее часто спасали другие люди, иногда она выкарабкивалась из беды сама, но Господь Всемогущий никогда не вмешивался в ход вещей. Молясь в церкви, настоятельница иногда представляла Его сидящим на троне, и тогда ей вспоминались легенды о дворце Бальдра, Брейдаблике, ибо там всегда было чисто. Конечно, думать о Господе и Бальдре одновременно было богохульством, к тому же христианский Бог был стар, а Бальдр – молод и силен. Но в чьем бы воображении они ни существовали, в мире фантазии христиан или язычников, оба божества находились в прекрасном, чистом месте. И настоятельница им завидовала. Она полагала, что ни Бог христиан, ни бог язычников не станут покидать свой опрятный мирок, чтобы помочь жителям мира земного.

   – Может, это уловка? – пробормотал Арвид, глядя на ворота. – Может, они решили не брать монастырь в осаду, а положиться на любопытство монахинь?

   Да, на любопытство сестер и вправду можно было рассчитывать. Тишина выманила женщин из церкви, и пока одни испуганно сбились в кучку, другие, посмелее, уже направились к тяжелым створкам. Впереди всех шла сестра-привратница, чей страх перед неизвестным пересилил все иные опасения. Она опустила ладонь на засов, не дававший воротам распахнуться.

   – Вы действительно хотите открыть ворота? – К аббатисе подошла Матильда.

   Настоятельница не хотела этого, но она не стала запрещать своим подопечным выглядывать за ворота. Если снаружи и вправду подстерегали враги, то она сама этого заслужила, и единственное, что ей оставалось, это отважно выйти им навстречу.

   – Спрячься! – приказала она Аренду. За юношу она сейчас волновалась больше, чем за себя. – Умоляю тебя, спрячься! Я посмотрю, что можно сделать.

   Парень не послушался ее. Он, казалось, оцепенел и не шелохнулся даже тогда, когда настоятельница взяла его под руку и легонько встряхнула:

   – Уходи! Спрячься в кладовой, или в церкви, или…

   Женщина осеклась: монахини распахнули скрипучие ворота и застыли от ужаса.

   – О Господи! – Возглас Аренда внезапно пронзил опустившуюся на землю тишину.

   Юноша не мигая смотрел за ворота. Медленно-медленно, предчувствуя недоброе, настоятельница повернулась.

   Нападавшие не подстроили чрезмерно любопытным монашкам ловушку. Они все были мертвы.

   Арвид сжал ладонь настоятельницы. Сейчас сестры, обычно не терпевшие прикосновений, держались друг за друга и не стыдились своей близости к чужому телу. Так и этот юноша не отпускал руку настоятельницы, направившись к воротам.

   Кто-то отворачивался, кто-то в ужасе закрывал лицо руками, но настоятельница не отводила взгляда. Это было ее наказание, ее жертва – смотреть на эти мертвые окровавленные тела, на остекленевшие глаза, на отрубленные руки, на всклокоченные волосы, на мокрые штаны – в момент смерти опорожнялись мочевой пузырь и кишечник. Пока что вонь еще не стала сильной, еще не появился сладковатый запах разложения. Смерть всегда торопится сразить свою жертву, но пожирает ее тело медленно, с наслаждением.

   Вздохнув, настоятельница подошла ближе, внимательно осматривая убитых. Их было больше, чем она ожидала. Разве Арвид не говорил о том, что у него всего один враг?

   Она уже хотела спросить его об этом, когда рядом изумленно охнула сестра-наместница.

   – Это же не язычники! – вскрикнула она. – Это франки!

Глава 9

Нормандия, весна 912 года

   В самые холодные дни даже море покрывалось корочкой льда. На льдины падал снег, и холмистая суша незаметно переходила в плоскую белую ледяную пустыню. Руна думала о том, как здорово было бы перейти море пешком, но лед потрескивал под ее ногами при первых же шагах, и девушке чудилось, будто какое-то страшное чудовище, подстерегающее ее в морских глубинах, готово вынырнуть на поверхность и проглотить ее.

   А потом дни стали теплее, лед тронулся, и на волнах закружили в медленном танце небольшие льдинки. Из белых они стали грязно-серыми, а потом и вовсе растаяли.

   Мир сделался ярче. Предзакатное солнце заливало небосклон розовым, а тонкие нити облаков темнели, становясь фиолетовыми. Так на белом фоне зимы проступили яркие краски. Жизнь еще пряталась под покровом снега, но он все больше истончался.

   Неспешной поступью приближалась весна.

   Ночи стали короче, а ветер – мягче.

   Кружившие в небе чайки громко кричали. Пришло время вить гнезда и откладывать яйца. Руна вспомнила, как когда-то искала с бабушкой птичьи яйца на берегу фьорда. Здесь это было намного сложнее – берег был круче и чайки гнездились на уступах между вершинами скал и морем. Гнезд там было много, однако добраться до них было непросто. Но Руна не боялась упасть – ее желание полакомиться необычным блюдом побороло страх. Северянка знала, что ей хватит сил на то, чтобы осуществить задуманное.

   Правда, Гизела была с ней не согласна. Принцесса с ума сходила от страха, глядя, как Руна привязывает веревку к хилому деревцу, тянущему трухлявые ветви к обрыву.

   – Может, ты и сильная, – ворчала она. – Но посмотри на это дерево! Ему ни за что не выдержать твой вес.

   – Значит, меня будешь держать ты! – выпалила Руна. Итак, они обвили веревкой не только дерево, но и Гизелу, которая по-прежнему во всем слушалась Руну. Теперь принцесса скорее напоминала пленницу, чем помощницу в этой тихой охоте.

   Руна перегнулась через край скалы, и веревка натянулась. Вначале девушка видела только серую шероховатую поверхность камня, но затем разглядела и гнезда. Норманнка обхватила веревку обеими ногами и вцепилась в нее одной рукой, высвободив другую. Внизу шумело море, вверху кричали чайки. Девушка принялась раскачиваться из стороны в сторону, и вскоре птицы поняли, чего она добивается. Вначале они равнодушно наблюдали за этим странным созданием, болтавшимся у их гнезд и безуспешно пытавшимся дотянуться до кладки. Но когда Руна протянула руку во второй раз, чайки встрепенулись и принялись клевать ей пальцы, так что северянке пришлось отбиваться, чтобы отогнать их. Гизела услышала, как ее подруга раздраженно бранится.

   Через какое-то время у Руны онемели ноги и руки, но злость и острое желание полакомиться яйцами придали ей сил. Девушка рванулась вперед в третий раз, не обращая внимания на птиц, хотя те кружили прямо над ее головой (впрочем, чайки не отваживались вступать в бой с таким крупным противником). И на этот раз ей удалось схватить яйцо! Правда, Руна ликовала недолго. Она не могла одновременно удерживать добычу в руках и выбираться наверх. Теперь девушка злилась уже не на чаек, а на саму себя. Птицы не заслуживали ее гнева, ведь они лишь повиновались порыву, приказывавшему им защищать свое потомство. Руна же была существом разумным и сама была виновата в том, что не додумалась повесить на шею кожаный мешочек, куда можно было бы складывать яйца. Разбив скорлупу, она выпила содержимое и поспешно вскарабкалась наверх. Губы у нее были перепачканы желтком.

   Гизела побледнела от страха за подругу. Увидев ее, Руна вдруг расхохоталась. Странное же они являли собой зрелище: одна привязана к дереву, другая качается на веревке с яйцом в руке и не может забраться наверх! Смех Руны был звонким и заливистым, он нисколько не напоминал ее привычное бормотание. Чем-то он походил на звонкоголосое пение Гизелы.

   Принцесса удивленно уставилась на свою подругу. Солнце светило прямо в глаза. Оно не только слепило, но и грело. «Пришла весна, – подумала Гизела. – Наконец-то пришла весна». Поддавшись внезапному порыву, принцесса радостно подпрыгнула.

   – Давай попробуем еще раз! – восторженно воскликнула она.

   Северянка вновь спустилась на веревке за край скалы.

   О постройке корабля в ближайшие дни нечего было и думать. Если раньше Руна как одержимая рубила деревья, строгала доски и прибивала их друг к другу, то теперь она увлеклась собиранием яиц. Северянка больше не спускалась к уступу без мешочка, куда можно было сложить добычу. Вскоре она привыкла карабкаться вниз по скале, поэтому руки у нее уставали уже не так быстро. Кроме того, Руна научилась ориентироваться, раскачиваясь на веревке, поэтому могла достать яйцо из гнезда с первого раза.

   Конечно, яйца уже не казались ей такими необыкновенно вкусными, как в первый день, – все утрачивает свою прелесть, если наслаждаться им слишком часто. Но чувство победы и радость остались. Радость оттого, что пришла весна. Что им удалось пережить зиму. Что крики чаек не смогли ее запугать. Что она вообще не боялась врагов.

   Однажды, когда Руна опять спустилась к уступу, ей почудилось, будто кто-то незримый наблюдает за ней. После зимы, проведенной наедине с Гизелой, это чувство казалось непривычным – и потому таким острым. Девушка оглянулась: море, небо, скалы, ветки на волнах, ил, водоросли… Она спустилась немного ниже. В голубом, сером, коричневом мире промелькнули вкрапления чего-то… пестрого. Оно лежало внизу, на узкой полоске берега между водой и скалами. Может, там распустились цветы, не боявшиеся солоноватой воды, а может, это был человек или какое-то тряпье, вынесенное на берег после кораблекрушения. Руна вскарабкалась по веревке вверх. Перевалившись через край скалы, она услышала, как угрожающе заскрипело деревце. Гизела вся взмокла от напряжения – она изо всех сил вцепилась в ствол и уперлась ногами в землю.

   – Что произошло? – Девушка заметила, что ее подруга раздосадована.

   – Нам нужно спуститься к берегу, – бросила Руна, не вдаваясь в подробности.

   Идти до берега было довольно далеко – приходилось огибать высокие скалы, а потом спускаться, цепляясь за острые камни.

   Когда девушки в конце концов добрались до берега, Руна не увидела там ничего пестрого, но ее вновь охватило ощущение, будто рядом есть кто-то чужой. Поэтому они пошли дальше, Руна впереди, Гизела чуть поодаль.

   Девушки замерли, увидев на берегу тело. Издалека оно казалось стволом дерева, трухлявым, подгнившим, вынесенным из моря на песок волнами. Но на самом деле это был мужчина. Он лежал неподвижно, точно мертвый, и лишь нагнувшись к нему, Руна заметила, как поднимается и опускается его грудь. Одежда мужчины была разорвана, кое-где ткань потемнела от запекшейся крови. А затем Руна увидела шрамы на его лице.

   Это был Тир!

   Руна, как обычно, узнала его быстрее подруги. Отпрянув, она обнажила нож. Гизела же все еще рассматривала норманна. Кожа Тира заскорузла от грязи и крови, и нельзя было понять, насколько сильно он ранен. Тело этого человека готово было рассыпаться в прах после перенесенных страданий (на его лице появились новые шрамы), тем не менее он был все еще жив.

   Если бы Руна подчинилась первому порыву, Тиру недолго осталось бы пребывать среди живых. Во взгляде девушки сверкала жажда крови. Слишком уж много горя причинил ей этот человек, и то, что у врага не было сил, а его тело было словно слеплено из нарывов, не удерживало северянку от мести.

   – Он ранен! – воскликнула Гизела.

   Оцепенение, завладевшее Руной, отпустило ее, и только пальцы сильнее сжались на рукояти ножа.

   – Вот и прекрасно, – пробормотала она. – Значит, скоро он сдохнет! А нет – так я ему помогу, – ее голос звучал хрипло и сдавленно, ничуть не напоминая звонкий смех прошлых дней.

   Руна медленно обошла вокруг Тира, будто выбирая место, куда удобнее всадить нож, чтобы нанести врагу смертельную рану.

   Мужчина по-прежнему лежал неподвижно, и только его грудь легко поднималась и опускалась. Его глаза запали, на груди копошился большой жук, выбравшийся из складок одежды.

   Руна медленно занесла нож.

   – Не надо! – воскликнула Гизела, хватая подругу за руку.

   Северянка изумленно повернулась к ней, и жгучая ненависть на ее лице сменилась непониманием. Впрочем, принцесса и сама не могла бы объяснить, почему защищает этого ужасного человека. Почему не боится его. Почему испытывает лишь усталость. Усталость от насилия и смерти. Усталость от кровопролития и жестокости. Гизела выпрямилась во весь рост, не отпуская руки северянки.

   – Ты все время говорила: либо мы, либо они. Но в этот раз нам не нужно выбирать. Этот человек совершенно беззащитен. И он не может нас убить. Поэтому и мы его убивать не станем.

   – Значит, не мы его убьем… а я.

   Гизела опустила руку; ей показалось, что она услышала стон.

   – Ты только посмотри на него!

   – Я и смотрю! И вижу воплощение зла! Нет в нашем мире существа чудовищнее! – с горечью выпалила Руна.

   Гизела не стала ей возражать, хотя по ее мнению Таурин был ничуть не лучше Тира.

   – Может, и так, – согласилась она. – И все же…

   Ей не приходили в голову слова, которыми можно было бы переубедить Руну, но в то же время она не могла побороть нараставшее в ней желание причинить Тиру боль, наказать его за все прегрешения. Желание отомстить чуть было не пересилило в ней отвращение к насилию. И все же Гизела сдержалась.

   – Diligite inimicos uestros, bene facite his, qui vos oderunt; benedicite male dicentibus vobis, orate pro calumniantibus vos. Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас.[15] – Если бы Гизела произнесла слова молитвы только на родном языке, она не поверила бы в них, но на латыни они звучали торжественно, прославляя завет, который был важнее ненависти и мести.

   – Что ты говоришь?! – набросилась на нее Руна.

   – Я говорю о милости Божьей, о милосердии Божьем. Да, Господь добр! Господь милосерден!

   Она отвернулась от Тира – возможно, потому, что его вид лишал ее слова внушительности, а может быть, потому, что на самом-то деле Гизела пыталась защитить не его, а саму себя и ее тирада не имела к норманну никакого отношения. Вернее, Гизела хотела защитить прежнюю себя. Зимой ей казалось, что от той, другой Гизелы почти ничего не осталось. Принцесса постоянно была на ногах, отдыхать ей было некогда. Она сама шила одежду, сама готовила еду, и некому было о ней позаботиться. А главное, она больше не пела и не молилась, и ее не терзало постоянное стремление угодить другим людям, порадовать ожесточившуюся от обиды мать и измученного отца. Той Гизелы, похоже, больше не существовало. Осталась лишь девушка, которая привыкла повиноваться Руне и собственной воле к жизни, чьи поступки были обусловлены необходимостью, чья жизнь напоминала простенькое льняное платье – практичное, но лишенное ярких красок и украшений.

   Но теперь наступила весна. Весна, заставившая Руну засмеяться. Весна, пробудившая в Гизеле желание совершать поступки не только полезные, но и добрые, прекрасные, исполненные любви и дружеской благосклонности.

   – Бог добр, – повторила она.

   Да, Гизела утратила веру в это долгими ночами, когда ей нечего было есть, но теперь вера возвращалась к ней, и девушка смогла произнести эти слова – здесь, под ослепительным солнцем, сиявшим в голубом небе, перед бирюзовым сверкающим морем, над тяжело раненным врагом, уже не пытавшимся уничтожить ее.

   Руна покачала головой. Она опустила нож, но ее ненависть к Тиру не угасла.

   – Наши боги не добры и красотой не отличаются… – прошипела она.

   Гизела озадаченно подняла на нее глаза.

   – Однажды бабушка рассказывала мне об Одине. Этот бог одноглаз и уродлив, он ходит в грязной синей накидке. Думаю, он похож на Тира. Вот только Один должен хранить мир от хаоса, а Тир стремится к разрушению.

   Едва она успела договорить, как Гизела вновь услышала стон. На этот раз ошибки быть не могло – звук доносился не с моря, его не принес ветер. Стон сорвался с губ норманна. Чайки, встревоженные происходящим, громко закричали, и эти пронзительные звуки окончательно разбудили Тира.

   Захрипев, он сжал руки в кулаки, повернул голову и открыл глаза. Правда, северянин тут же зажмурился – свет был слишком ярким. Но этого краткого мига хватило на то, чтобы пошатнулась вера Гизелы в милостивого и доброго Бога, вера в то, что настала весна, вера в то, что теперь можно снова быть прежней, вера в то, что этот человек ей больше не враг. И когда Руна опять занесла нож, Гизела не остановила ее.

   Но затем Тир вновь открыл глаза, и в них не было ни безумного блеска, ни холодной насмешки, ни дьявольской жестокости. Только пустота.

   – Одно неверное движение – и ты мертв, – прошипела Руна.

   Тир изумленно смотрел на нее. Его глаза были уже не черными, как помнилось Гизеле, а серыми, точно море зимой, море, чьи волны норовили утащить все, до чего могли дотянуться.

   – Кто ты? – удивленно спросил он.

   – Я женщина, которая хочет отомстить за своего отца! – прорычала Руна. Ее верхняя губа подрагивала, как у хищника, готового напасть.

   – А я кто? – Тир как будто не обратил внимания на ее слова.

   Гизела увидела, как Руна задохнулась от возмущения. Тир же тем временем приподнялся. Ему было нелегко оторвать голову от земли. Кожа, только что казавшаяся желтой, точно пергамент, посерела.

   – Кто я? – повторил он, застонав.

   – Ты забыл? – недоверчиво переспросила Руна. – Ты не знаешь, как тебя зовут?

   Тир покачал головой.

   В вышине закаркали черные птицы – среди чаек закружили вороны.

   – Хугин и Мунин… – пробормотала Руна.

   – Хугин и Мунин? – удивленно переспросила Гизела. На мгновение ей показалось, что подруга, как и Тир, сошла сума.

   – Хугин и Мунин – вороны Одина, – объяснила северянка. – «Хугин» – значит мысль, а «мунин» – память. Мне кажется, Мунин сейчас смеется на Тиром.

   «Это знак Божий», – подумала Гизела. Тир больше не знал, кто он. Зато она знала, кем хочет быть.

   Пока Тир смотрел на нее столь изумленно, Руна не могла поднять нож. Лишь отвернувшись и оставив Тира на берегу, она пожалела о том, что не убила врага. Теперь она не сможет успокоиться и будет все время думать о том, что делает это чудовище. Правда, судя по его жалкому виду, Тир сейчас мало на что был способен.

   Но то, что успокаивало Руну, тревожило Гизелу.

   – Если он останется на берегу, то умрет, – пробормотала она. – Он замерзнет. Или погибнет от голода.

   – Ну и что? – вскинулась Руна. – Что бы с ним ни случилось, мы не виноваты в том, что его ждет столь жалкая смерть. Только потому, что этот человек ничего не помнит, нельзя думать, будто он не несет ответственности за совершенные им чудовищные злодеяния.

   Гизела с сомнением посмотрела на подругу.

   – Может, он лжет нам. – Северянка пожала плечами. – Может, ему прекрасно известно, кто он такой и кто мы такие, – предположила она. – Ложь – вот его оружие.

   – Но его боль настоящая! Ты видела его раны?

   – Да, и радуюсь каждой из них. А теперь пойдем. – Схватив принцессу за руку, Руна потянула ее за собой и не разжимала пальцев до тех пор, пока они не дошли до двери дома.

   Всю дорогу Руна ощущала на себе пустой, исполненный непонимания взгляд Тира и не знала, какое чувство в ней сильнее – страх, тревога, жажда мести или злорадство.

   Много чувств теснилось в ее груди, смутных и не всегда понятных, и только одного не было среди них – сострадания.

   А вот у Гизелы сострадания было предостаточно. Хотя девушка и последовала за Руной в дом, собираясь, как обычно, приготовить обед, но едва от котла над огнем начал исходить соблазнительный аромат, как Гизела наполнила едой одну из мисок и направилась к двери. Руна не сразу поняла, что принцесса намерена делать, настолько невероятным показалось ей это предположение. Вскочив, северянка преградила ей путь:

   – Ты с ума сошла? Тебе нельзя идти к нему!

   Гизела молча смерила ее взглядом, и вдруг в ее лице Руна увидела что-то новое, что-то, ничуть не напоминавшее сострадание. То была гордость. Да, северянка знала, что Гизела – дочь короля, но пока что принцесса никак об этом не напоминала. Не было у нее ни особых талантов, ни отваги, ни силы. Но в это мгновение в Гизеле проснулось чувство собственного достоинства, то самое, которое способно победить силу упрямством.

   – Мы не звери, – тихо сказала принцесса, и в ее голосе прозвучала не только решимость, но и мольба. – Мы не звери!

   Только тогда Руна поняла, что Гизела пытается спасти не Тира, а саму себя.

   «Не звери», – эхом отразилось в ее сознании.

   Северянке вспомнились крикливые чайки, готовые отобрать еду у себе подобных и защитить свое гнездо. Оба эти стремления были знакомы Руне, они довлели и над ней. Но, в отличие от чаек, она чувствовала тоску по родине и потому построила корабль, чтобы вернуться домой. Так она доказала себе, что способна мыслить, способна ждать от жизии чего-то большего, чем ждет птица.

   Гизела же корабль не строила, и Руна догадалась, что, принося Тиру еду, принцесса выражает этим надежду на лучшую жизнь. И надежду вернуться на родину. Вот только ее родина была чем-то большим, чем просто земля.

   Руна нехотя пропустила ее, но и сама пошла следом за подругой. Раз уж она не могла удержать Гизелу от встречи с Тиром, она не оставит принцессу наедине с этим чудовищем.

   Свет дня уже начал угасать, море успокоилось, птицы утихли, а Тир все еще лежал на том же месте. Похоже, он даже не шелохнулся с того момента, как девушки оставили его. Глаза мужчины были закрыты.

   Гизела поставила перед ним миску с едой. Обед был более чем скромным – она сварила сушеные водоросли с яйцами и присыпала блюдо крошками хлеба, испеченного из березовой коры. Мяса в миске не было.

   – Вот, возьми, – пробормотала она. Тир не шелохнулся.

   – Ты сделала то, что должна была сделать! – воскликнула Руна. – А теперь нам нужно идти.

   От ее громкого голоса Тир проснулся. По его телу пробежала дрожь, а затем мужчина приподнял голову – чуть выше, чем в прошлый раз. Какое-то время он смотрел на девушек, затем перевел взгляд на еду. Может, Тир и вправду все позабыл, но он чувствовал голод и хотел его утолить. Схватив миску, норманн жадно съел все до последнего кусочка, жадно запихивая в рот еду.

   «Мы-то не звери, – упрямо подумала Руна. – В отличие от него…»

   Девушке хотелось уйти, увести отсюда Гизелу, но пока что они молча стояли на берегу, глядя на раненого. Пищи было немного, но она придала Тиру сил. Он сумел приподняться еще выше и прислониться спиной к скале. С его лица посыпался песок. Раны Тира были ужасными, зато смотреть ему в глаза стало легче – в них не было ни безумия, ни злобы, только растерянность.

   Тир перевел взгляд с Руны на Гизелу.

   – Как тебя зовут? – поинтересовался он.

   Помедлив, принцесса назвала свое имя.

   – Ты действительно не знаешь, кто я? – спросила она.

   Руна считала, что так поступать не следует. Имя казалось ей драгоценным сокровищем, которым ни с кем нельзя делиться.

   – Гизела… – повторил Тир, качая головой. – Нет, я не знаю, кто ты.

   – Ох, зато я знаю, кто ты! – крикнула Руна. – Тебя зовут Тир, и ты не человек, а дитя ледяных великанов! Ты злобен и хочешь все уничтожить.

   Тир простодушно посмотрел на нее, и эти слова показались северянке нелепыми. Судя по его виду, Тир – дитя не ледяных великанов, а Хель, уродливейшей из всех богинь. По преданию, тело Хель было справа черным, слева – багровым, точно освежеванная плоть, а сама богиня напоминала разлагающийся труп. Она жила в огромном дворце с высокими стенами и широкими вратами, и дворец тот именовался Моросью, ключ от него – Голодом, нож Хель – Истощением, ее слуга – Старостью, ее служанка – Ребячеством, а ее веретено – Напастью.

   Руна помотала головой, отгоняя эту мысль, подхватила миску, повернулась и пошла прочь. Гизела с готовностью последовала за ней. Тир молча смотрел вслед девушкам, карабкающимся на скалы.

   Таким же остался его взгляд и на следующее утро – растерянным и немного печальным. И в то же время Тир был рад Руне и Гизеле, с ними он был не один. Через три дня он впервые улыбнулся.

   Вначале принцесса приносила ему только еду, потом притащила несколько шкур и костяной гребень. Волосы Тира так и оставались всклокоченными – то ли он не пытался причесаться, то ли ветер тут же растрепывал их вновь.

   Но все остальное Тиру пригодилось – он кутался в мех, закрывая дыры в одежде, и жадно поглощал пищу. Покрытая шрамами кожа переменила цвет с серого на розовый.

   День ото дня ему становилось лучше, и день ото дня Руна злилась все сильнее. Всякий раз, отправляясь на берег, она надеялась, что северянин уже мертв – умер от ран или упал в море и не смог выбраться. И всякий раз ее ожидало разочарование. Раны Тира заживали, сил у него прибавлялось. Но норманн все еще не помнил, кто он и откуда.

   На четвертый день Тир смог подняться на ноги и встретил девушек, стоя у камня, а не лежа. Руна опасливо сжала рукоять ножа, а вот Гизела с надеждой уставилась на Тира.

   – Его тело вновь похоже на человеческое, – пробормотала она. – Может быть, теперь к нему вернутся воспоминания. – Принцесса повернулась к северянину. – Что ты помнишь?

   Тир растерянно оглянулся.

   – Боль, – наконец выдохнул он.

   Гизела и Руна не говорили о том, что, должно быть, случилось с Тиром. Собственно, они вообще о нем не говорили. Теперь же принцесса отвела подругу в сторону.

   – Я до сих пор не понимаю, как он смог пережить бой с людьми Адарика, – прошептала она. – Наверное, они взяли его в плен, пытали… Но ему каким-то образом удалось сбежать, пережить зиму и добраться сюда. – Гизела говорила об этом как о чуде.

   Руна скрипнула зубами.

   «Это не чудо, – подумала она. – Это проклятье».

   – Но если Тир случайно набрел на нас, то за ним могут последовать и люди Адарика! – Принцесса наконец-то отважилась высказать свои опасения.

   – Если бы они и правда были где-то неподалеку, то уже давно поймали бы нас, – фыркнула Руна. – С сегодняшнего дня Тиру придется самому заботиться о себе. Он может ходить, а значит, наша помощь ему больше не нужна.

   – Зато нам понадобится его помощь, – напомнила Гизела. – Пускай Тир и не в своем уме, зато он мужчина и очень силен. Он может помочь тебе построить корабль. И потом спустить его на воду.

   – По-твоему, я должна строить корабль вместе с Тиром? – Руна горько рассмеялась. – Вместе с убийцей своего отца? Да это все равно что строить драккар из прогнившего дерева!

   Гизела не стала возражать, да и Тир этим утром ничего не сказал, но когда девушки вернулись домой, Руна втайне признала, что Тир один на свете, как и она. Он все потерял и, возможно, тоже тоскует по родине. Конечно, ему нельзя доверять, и то, что он все позабыл, может оказаться одной из его злых шуток. Но болен он или обманывает их – его руки так же сильны, как и прежде. Тир разбирался в кораблях лучше, чем она, и знал, как привести судно в норвежские земли.

   Руна запретила подруге носить на берег еду, но Гизела продолжала это делать. И хотя северянка и заявила, что не хочет тратить время на Тира, она каждый день провожала принцессу.

   Правда, Руна всегда останавливалась подальше от больного и потому не слышала его разговоров с Гизелой.

   Тем утром Тир лежал рядом со своим камнем, словно и сам сделался таким же тяжелым и неподвижным, как валуны и скалы у линии прибоя. Гизела поставила миску с едой на ложе из водорослей.

   – Спасибо… – голос Тира напоминал карканье ворона.

   Девушка уже отвернулась, собираясь уходить, но услышав это слово, оглянулась. Сейчас Гизела испытывала не сочувствие, а любопытство. Как должен чувствовать себя человек, который ничего не помнит? Каково это – сбросить с себя старые воспоминания, точно ветхую грязную одежду, и предстать пред миром очищенным и обнаженным, словно новорожденный? А главное, Гизелу волновал вопрос о том, можно ли таким образом избавиться не только от былых горестей, но и от злобы. Принцесса вновь задумалась о Боге. Душа бессмертна, и все, что сделал человек, записано в книге Божьей. Господь Всемогущий помнит обо всем, и для Него не имеет значения, потерял грешник память или нет. Но ведь в то же время Бог может творить чудеса. И может превратить злого человека в доброго. К тому же даже злой человек способен покаяться и искупить свои грехи. Если грехов было много, то искупление дастся нелегко, но оно возможно, а значит, человек способен выкорчевать в себе зло, словно душа – это пергамент, с которого следует стереть ненужные слова и переписать текст заново.

   Взгляд Тира был пуст, следовательно, пергамент его души оказался чист. Там не было ни одного слова. Или это не так?

   – Ты совсем ничего не помнишь? – спросила Гизела, чувствуя, как растет ее любопытство.

   Если можно отбросить воспоминания, словно мусор, то, возможно, когда-нибудь Гизела позабудет о том, как из королевской дочери превратилась в нищенку, утратившую все, кроме жизни, да и за эту жизнь ей непрерывно приходилось бороться.

   – Кажется, мне приснился сон, – сказал Тир. – О моей матери.

   Гизела внутренне содрогнулась. Ей показалось немыслимым, что этот грязный, жалкий, покрытый шрамами человек когда-то появился на свет из теплой утробы. А ведь тогда он был чист и невинен! Скорее Тир напоминал создание, выброшенное волнами на берег, точно водоросли и ветки.

   – Какой она была… твоя мать? – Девушка подошла ближе.

   – Ох, она была очень злой женщиной! – вздохнул Тир. – Ей нравилось наблюдать за страданиями людей. Однажды она прокляла нашу соседку, и та родила сына-калеку…

   – Ты так много о ней вспомнил?

   – По-моему, это не так уж и много. И я не знаю, правда ли это. А еще… моя мать погибла. Ее сожгли на костре.

   Гизела пожала плечами. Она не знала, что ответить на это. Отвернувшись, девушка поспешно направилась к Руне. Ей хотелось поведать подруге о сне Тира.

   – Не смей мне ничего о нем рассказывать! – воскликнула северянка. – Таскай ему еду, если уж тебе так хочется, но я не желаю ничего о нем знать!

   – Добро, которое я… которое мы делаем, когда-нибудь вернется к нам, – прошептала Гизела.

   – Ты думаешь, добрый поступок – серебряная монета и им можно расплатиться?

   Принцесса задумалась. Слова Руны показались ей не особенно красивыми, зато правдивыми. Если она докажет миру… докажет Господу, что хоть она и живет в жалком крестьянском домике, но в душе она все та же Гизела, что она не испорчена злобой мира, что она не сломалась от испытаний судьбы… может быть, тогда Господь поймет ее, пожалеет и позволит вернуться в Лан.

   Руна выжидающе смотрела на подругу, но та так и не ответила. Вместо этого Гизела все-таки рассказала северянке о сне Тира.

   – Вовсе это не его мать! Я знаю это предание. Тир рассказал тебе о злой ведьме Одайне, – раздраженно фыркнула Руна.

   – О ведьме Одайне?

   – Эту историю знает каждый ребенок у меня на родине. Бабушка, бывало, рассказывала мне ее перед сном. Одайне нравилось смотреть на человеческие страдания. Она позволяла людям наслаждаться счастьем, только если они чем-то жертвовали. К примеру, влюбленные Арил и Астрид заплатили за свое счастье здоровьем ребенка, и тот родился калекой. То же произошло и с внуком Арила – ему пришлось пожертвовать любовью, чтобы стать красивым. Но в конце концов Одайну постигла справедливая кара: ее сожгли на костре.

   – Как странно, что к Тиру возвращаются именно такие воспоминания! – пробормотала Гизела.

   – В этом как раз нет ничего странного, – возразила Руна. – Это очень похоже на того Тира, которого я знаю. Он постоянно рассказывал истории о богах и великанах, и меня не удивляет, что ему нравится эта злобная ведьма. К тому же Тир любит поболтать. Но еще больше он любит пытать и убивать.

   Повернувшись, Руна пошла прочь.

   На следующий день Гизела колебалась, нести еду Тиру или нет, но все же решила не отступать. На этот раз она застала больного на ногах – он опирался локтями на камень, задумчиво подперев подбородок ладонями. Не успела Гизела спросить его, не вспомнил ли он что-нибудь еще, как Тир принялся рассказывать ей о том, что, мол, у него есть брат, очень сильный воин. Его нельзя сразить ни мечом, ни стрелой, и только на груди у него есть крошечный участок плоти, куда может войти сталь. Гизела удивленно выслушала его рассказ, но позже Руна объяснила ей, что этот воин – не брат Тира, а Бйорн, герой детской сказки, сын феи и возлюбленный Альвхильды, легендарной принцессы Альвхейма и покровительницы викингов.

   То, что Тир вспоминает не свою жизнь, а предания, все-таки пробудило в Руне любопытство. На третий день, подойдя к больному, она услышала историю о собаке, которая была у Тира в детстве. Этот пес был настолько диким, что его можно было укротить лишь силой, и становился очень опасным, если силы было недостаточно.

   Тир осторожно провел кончиками пальцев по лицу:

   – Может быть, это от него у меня остались шрамы? Гизела вопросительно посмотрела на Руну, и та покачала головой.

   – Я думаю, он говорит не о своей собаке, а о волке Фенрире, – объяснила она. – Фенрир – сын Одина, он отличался такой свирепостью, что его пришлось заковать в цепи. Вначале волку удавалось порвать все оковы, но затем гномы свили волшебную веревку, сумевшую удержать Фенрира. Когда они попытались поймать чудовище, волк притворился добрым. Он надеялся разжалобить гномов. Но те не поддались на его обман и связали Фенрира. – Девушка недовольно уставилась на Тира. – Может, нам его тоже связать?

   Но, конечно же, связывать Тира они не стали. По дороге домой Руна напряженно думала.

   – Интересно, какую историю вспомнила бы я, если бы не знала, кто я такая, – пробормотала она.

   Эта мысль вызывала у нее живой интерес, да и у Гизелы тоже. Правда, принцессу этот вопрос волновал по другой причине. Не важно, какая история из детства всплывет В твоей душе. Важно, легче ли тебе будет жить, не зная, кто ты. Или нет?

   – Эти гномы создали не только оковы для Фенрира, но и оружие для всех богов, – говорила тем временем северянка. – Но эта веревка – нечто особенное. Она сделана из мяуканья кошки, женского волоса, корня горы, мышцы медведя, дыхания рыбы и птичьей слюны.

   Ее черты разгладились, глаза заблестели, на губах заиграла улыбка. Может быть, Руна вспоминала бабушку, а может, ее радость свидетельствовала о том, что они не зря спасли Тира.

   На следующий день прошел сильный дождь. Отлившейся с неба воды все льдинки на воде растаяли, но воздух, казалось, стал холоднее.

   – Позволь ему переночевать в одном из сараев, – поразмыслив, попросила Гизела.

   Руна посмотрела на подругу скептически. Из-за дождя она сегодня осталась дома.

   – Это опасно, – заявила она. – Вдруг завтра Тир вспомнит не только истории из своего детства. И ни в коем случае не оставайся с ним наедине!

   – Я не собираюсь оставаться с ним наедине. Я просто хочу, чтобы он переночевал в сарае.

   Дождь барабанил по крыше.

   Руна, помедлив, согласилась, недовольно кивнув.

   – Как знаешь. Но он только ночью будет оставаться в сарае. Днем пускай убирается на берег!

   Так и произошло.

   Гизела видела, что Руна боится Тира, и сама испытывала перед ним страх. Но этот страх побеждали желание быть доброй и мысли о том, что же останется от нее, если она все забудет.

   Однажды Гизела, похоже, нашла ответ на этот вопрос. Теперь, когда весна уже почти победила зиму, теперь, когда в Тире не осталось былой злобы, теперь, когда Руна мастерила свой корабль… теперь Гизела вновь смогла запеть. И тогда она поняла, что будет петь, даже если все ее воспоминания исчезнут. Девушка пела вечером за шитьем и днем, гуляя по берегу и глядя на то, как играет на волнах солнце. Обычно Гизела умолкала, подходя к Тиру, но однажды продолжила пение.

   – Зачем ты это делаешь? – спросил он.

   – Зачем я пою? – Гизела покраснела от смущения.

   – Зачем ты даешь мне еду и одежду? Твоя подруга… ненавидит меня. А ты нет.

   Гизела не была уверена в том, что ее душа полностью свободна от ненависти. Но то ли от пения, то ли от дуновения весны злость уходила из ее сердца и все страдания, причиненные Тиром, казались лишь забытым сном.

   – Так надо, – уверенно ответила она. – «Любовь долготерпит, милосердствует… все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».[16] И мы должны быть такими же. Милосердными. Прощающими.

   Тир помолчал, а потом попросил Гизелу спеть ему еще. Но девушка совсем смутилась. Так и не выполнив его просьбу, она поспешно удалилась.

   Несмотря на «веру, надежду и любовь»,[17] Гизела предпочитала следовать совету Руны и не оставаться с Тиром наедине.


   Получившееся сооружение не очень напоминало корабль, но казалось устойчивым. Руне не удалось придать ему нужную форму, но она заделала все щели между досками, поэтому вода не просочилась бы внутрь. Мачта была не очень высокой, но на нее можно было повестить шкуру вместо паруса.

   Несомненно, этот корабль не был произведением искусства, но для выживания не нужна красота, и Руна гордилась им – настолько, что готова была его показать. Гизеле, конечно, а не Тиру. Чем больше проходило времени, тем легче было Руне поверить в то, что норманн и в самом деле ничего не помнит. Однако это нисколько не меняло того обстоятельства, что этот корабль принадлежит ей, ну, и Гизеле, но уж никак не ему.

   Но похоже, Гизела готова была отказаться от своих прав на это судно. Она осторожно обошла деревянную постройку, словно достаточно было одного неосторожного движения, чтобы корабль разрушился. Очевидно, она не решалась говорить – ни одного слова не сорвалось с ее губ. Не ответила она и на улыбку Руны.

   – Как мы сможем поплыть на этом корабле? – неуверенно спросила Гизела, давая понять, что не разделяет мечту Руны отправиться в Норвегию.

   Северянка гордо вскинула подбородок:

   – Пускай это будет моей заботой.

   Гизела, сжав губы, опустила глаза. Когда она посмотрела на Руну вновь, в ее взгляде не было восторга, который рассчитывала увидеть северянка, только страх. Страх и немного упрямства.

   – Но нам так хорошо тут… – пробормотала принцесса.

   До сих пор Руне удавалось скрывать свой гнев, вызванный тем, что подруге не понравился ее корабль. Но теперь, после этих слов, она потеряла самообладание.

   – Ты о чем? – крикнула северянка. Гизела опустила голову еще ниже.

   – Мы больше не мерзнем, – тихо, но решительно произнесла она. – Не голодаем. У нас есть крыша над головой. С тех пор как тут появился Тир, мы больше не одни. Зачем нам рисковать? Мы ведь можем утонуть, если выйдем в открытое море.

   Руна не смотрела принцессе в глаза. Отвернувшись, северянка уставилась на корабль, пытаясь отыскать в своем творении источник мужества, того самого мужества, которого ее лишили слова Гизелы. До сих пор Руну нисколько не смущало то, насколько уродливо это деревянное сооружение, теперь же она сумела взглянуть на него глазами Гизелы.

   «Твой корабль ни на что не годен…»

   Но помыслить такое – не то же самое, что произнести.

   – У нас есть старая поговорка, – выпалила Руна. – «Коли собираешься в славный поход, готовься к морскому путешествию». И еще. «Волк, который крутится у своей норы, не полакомится мясом. Так и человек ничего не добьется, если будет только грезить о победе».

   Лишь теперь Гизела подняла голову. Ей трудно было спорить с Руной, но с тех пор как она начала носить Тиру еду и устроила для него ночлег в сарае, девушка избавилась от былой робости.

   – О какой победе ты говоришь?

   Руна обошла вокруг корабля, шаркая ногами. В воздух взлетала пыль, а потом медленно оседала на землю. Во рту у нее горчило от злости, но еще горше было уныние – уныние, от которого раньше страдала только Гизела. Теперь же отчаяние окутало северянку с ног до головы; оно душило ее, точно густая болотная жижа.

   – Мой отец силой увез меня с родины, – голос Руны срывался. – Но последнее слово все равно будет за мной!

   Она всхлипнула и тут же испуганно прикрыла рот рукой, не успев подавить этот звук.

   Ее голос звучал хрипло. Голос же Гизелы звенел, точно колокольчик. Подойдя к подруге, принцесса ласково погладила ее по плечу:

   – Твой отец увез тебя с родины, мой же хотел отдать меня в жены своему злейшему врагу. А его лучший друг и советник пытался меня убить.

   Руне едва удалось сдержать слезы.

   – И это значит, что нам нужно бежать отсюда! – воскликнула она.

   Гизела покачала головой:

   – Это значит лишь то, что не всегда можно одержать победу. Не всегда последнее слово должно оставаться за тобой.

   Руна грубо стряхнула ее руку со своего плеча:

   – На нашем языке слово «дурак» звучит как heitnskr. И в нем слышится другое слово моего языка, heim. Оно означает «дом». Знаешь, почему так? Потому что те, кто остается дома, дураки! Да, ты дура, раз хочешь остаться здесь!

   – Но разве умно плыть на корабле, который обязательно перевернется? – тихо спросила Гизела.

   Руна топнула ногой, вдавливая пяткой в землю свежую траву. Пыль взметнулась еще выше. Северянке хотелось вырвать эту поросль, смять ее в своих мозолистых руках, потрескавшихся от тяжелой работы.

   – Я промучилась всю зиму! Да я в жизни так не трудилась! А ты отсиживалась в тепленьком домике. И теперь ты насмехаешься над плодами моего труда?! – в ее голосе послышались визгливые нотки.

   – Я не насмехаюсь! – Гизела задрожала. – Но мне страшно. – Ее глаза наполнились слезами, и крупные капли заблестели на щеках.

   Но это зрелище не успокоило Руну, а только еще больше вывело ее из себя. Гизела словно лишала ее права на печаль. Права на уверенность в себе. Права на веру в то, что она поступила разумно, построив этот корабль.

   – Тебе все время страшно! – кричала Руна. – Ты же всего боишься! И всех! Как по мне, оставайся здесь! Ты мне не нужна! И никогда не была нужна. Если бы меня не было рядом, ты бы не выжила! Но если бы тебя не было рядом, я избавилась бы от лишних хлопот и мне жилось бы намного легче!

   – Но я ведь вызволила тебя из темницы в Лане, – всхлипнула Гизела.

   – Да меня же туда из-за тебя и посадили!

   – Руна, прошу тебя! – Принцесса подошла к ней вплотную. – Не сердись на меня. Ты ведь единственный близкий мне человек… Ты мне как сестра…

   За все проведенные вместе месяцы они ни разу не говорили о том, что значат друг для друга. А еще они ни разу не ссорились. То, что теперь это происходило одновременно, сводило Руну с ума.

   – Да, – повторила Гизела, – ты мне как сестра.

   – Но у меня нет сестры! – завопила Руна. – И никогда не было! У меня была бабушка, и…

   – И она мертва. У тебя больше нет родины, – закончила за нее принцесса, рыдая.

   Руне казалось, что у нее разорвется горло, с таким трудом она сдерживала плач.


У тебя больше нет родины.
Твой корабль ни на что не годен.
Твоя бабушка мертва.

   Она открыла рот, но возразить ей было нечего. Руна медленно подняла руку, мозолистую, изъеденную шрамами руку, наверняка такую же отвратительную, как и лицо Тира. И влепила Гизеле пощечину.

   Звук эхом отдался у нее в ушах. Должно быть, принцессе было очень больно.

   Гизела, не издав ни звука, ударилась спиной о корабль. Этот отвратительный корабль…


У тебя больше нет родины.
Твой корабль ни на что не годен.
Твоя бабушка мертва.

   Руна больше не сдерживала слез. Зато Гизела теперь не плакала.

   – Мне жаль, – выдавила северянка, изумленно глядя на свою руку, словно та больше не была частью ее тела.

   Гизела отвернулась и побежала прочь.

   Ничто не причиняло ей столько боли – ни холод, ни голод, ни удар Адарика. Предательство Бегги подкосило Гизелу, но Бегга поступила так из слабости. Руна же не была слаба – ни духом, ни телом. Как же сильно она ее ударила! Щека Гизелы горела огнем, а тело дрожало от холода. Было слишком зябко, чтобы плакать, слишком зябко, чтобы жаловаться, слишком зябко, чтобы бежать прочь.

   Гизела добрела до берега и упала на песок, но тут же закашлялась и приподнялась – мелкие песчинки попали ей в горло.

   И тут на нее упала тень.

   Как и приказала Руна, Тир ночью спал в сарае, а днем возвращался на прежнее место. Там он и сидел сутра до вечера, глядя на волны. Может, он надеялся, что волны прибьют к берегу его воспоминания?

   Теперь же Тир склонился над Гизелой. Она впервые осталась с ним наедине.

   Мужчина присел рядом с ней на песок, придвинувшись ближе. Принцесса еще ни разу не прикасалась к его телу. Был Тир злым или добрым человеком, лишился он памяти или лгал своим спасительницам – только он сейчас и мог согреть Гизелу.

   – Почему ты плачешь, малышка?

   Девушка чувствовала тепло… и смутную опасность. От страха волоски у нее на руках встали дыбом. Но лучше страх, чем боль…

   Она не ответила.

   – Что ты тут делаешь?

   – Я не хочу видеть Руну. – Гизела покачала головой.

   – Да ты дрожишь! Пожалуй, я разведу костер.

   Да, принцесса и вправду дрожала. Может, оттого, что чувство опасности становилось все сильнее. А может быть, жизнь возвращалась в ее тело? Гизела не знала.

   Вернулась жизнь – вернулись и слезы. Соленые капли затуманили ей взор, слезы, а еще дым. Девушка не знала, как Тиру удалось развести огонь, ведь на берегу валялся только отсыревший хворост. Тем не менее за клубами дыма затеплился огонек, костер постепенно разгорался, пламя из желтого становилось красным.

   Гизела придвинулась к огню, Тир же тем временем обложил костер камнями, чтобы ветер не загасил пламя. Девушка кашляла от дыма, но она уже не дрожала. И не плакала.


   Руне хотелось последовать за подругой. Ярость и разочарование развеялись, даже стыд и угрызения совести прошли. Осталась только некоторая неловкость. Плохо, что Гизела пошла на берег в одиночку. И еще хуже, что она может оказаться там вместе с Тиром.

   Но затем Руна сказала себе, что Гизела уже не ребенок, да и она не мать этой девчонке. Если уж ей вздумалось вести себя так, то пускай сама разбирается с последствиями своего своеволия.

   К вечеру Руна начала волноваться. А еще ей захотелось есть. Северянка вернулась домой, подошла к погасшему очагу. Нет, ей не нужна Гизела, чтобы что-нибудь приготовить!

   Мяса больше не осталось, зато Руна нашла в погребе сушеную рыбу. Еще осенью девушки чистили рыбу, потрошили ее, отрубали ей голову, а затем подвешивали на деревянном крючке. Так она и сушилась. Рядом Руна обнаружила кувшин с плодами шиповника. Переведя взгляд с рыбы на шиповник, девушка почувствовала, что у нее пропал аппетит. И вновь ей подумалось, что обязательно нужно завести корову или хотя бы козу. Тогда они могли бы делать сыр, а главное, скир из кислого молока. Бабушка часто готовила скир… Руна облизнулась.


У тебя больше нет родины.
Твой корабль ни на что не годен.
Твоя бабушка мертва.

   Северянка помотала головой. Да, им нужна корова или коза. Им нужно молоко. Завтра она отправится на поиски какого-нибудь селения – там можно будет обменять меха и сушеную рыбу на, скажем, козу. Руна не могла себе представить, как они будут жить дальше без скира. Ах да, она же не хотела здесь жить. Она хотела построить корабль и уплыть отсюда.


У тебя больше нет родины.
Твой корабль ни на что не годен.
Твоя бабушка мертва.

   Гнев и разочарование вернулись к северянке – а вместе с ними и голод. И что-то еще. Страх. Этот страх был вызван каким-то звуком, доносившимся с улицы. Шаги…

   Руна подняла голову, отвлекаясь от горестных мыслей, и вышла из сарая, надеясь, что Гизела вернулась домой. Но это была не Гизела.


   Костер согрел принцессу, и теперь у нее проснулся аппетит. Но ей не хотелось вставать. Гизеле просто необходимо было остаться на этом берегу, на этом лоскутке мира, принадлежавшем только ей, а не Руне. Может, это место принадлежало еще и Тиру… Но не Руне.

   Норманн же тем временем с чем-то возился у соседнего камня. Только сейчас Гизела заметила, что в руках у него стакан – один из деревянных стаканов, которые Руна вырезала зимой. Когда же Тир украл его?

   «Украл». Какое некрасивое слово. Конечно же, Тир лишь взял стакан на время.

   – Выпей, это поможет тебе согреться, – предложил ей северянин, протягивая стакан.

   Девушка села, вновь закашлявшись от дыма. Напиток обжег ей язык.

   – Что это?

   Тир указал на мешочек, висевший у него на груди.

   – Я ношу его с собой, сам не знаю зачем. Внутри лежат зерна – если их съесть, увидишь прекрасные сны.

   – Тебе опять что-то приснилось? – спросила Гизела. – Теперь ты знаешь, кто ты?

   Его лицо расплывалось в дыму, становилось то больше, то меньше, то вытягивалось, то сплющивалось. Гизела больше не видела его шрамов, только белую гладкую кожу. И блеск глаз.

   – Похоже, во сне я вижу не историю своей жизни, а предания, которые когда-то слышал.

   Гизела выпила еще. Стакан опустел.

   Ее язык словно бы сжался, ссохся.

   Напиток был очень горьким, зато в желудке распространилось блаженное тепло. На мгновение по ее телу прошла судорога, затем все мышцы расслабились. Щека больше не болела.

   – Какая история приснилась тебе на этот раз? – У Гизелы заплетался язык.

   Тир сел рядом с ней и хотел обнять ее, но девушка еще сохраняла ясность сознания и воспротивилась этому. Она опустилась на песок, и вдруг ей почудилось, будто она тонет в песчинках, точно в море, погружается все глубже, как будто песок накрывал не твердую землю, а яму. Гизела зажмурилась, а когда опять открыла глаза, то не увидела лица Тира, ни узкого, ни сплющенного, ни со шрамами, ни без них, только серую пустошь, и эта серая пелена начала вращаться перед ее взором, все быстрее и быстрее.

   – Да, мне приснилось одно предание, – пробормотал Тир. – Предание об Идун, хранившей древо с плодами вечной молодости. Локи выманил Идун из мира богов, чтобы отдать красавицу полюбившему ее великану. Какой жеглупой была малышка Идун, какой легковерной! Неужели она не знала, что нельзя доверять Локи?

   И вновь Гизела почувствовала, что ей угрожает опасность, и на этот раз от страха у нее мурашки побежали по коже. Но она все падала и падала, погружаясь в песок, в эту яму, а потом, достигнув дна, почувствовала, каким легким стало ее тело, легким, точно пушинка, и эта пушинка взметнулась наверх, навстречу Тиру. Его лицо было совсем рядом. И оно вновь стало уродливым.

   Гизела закричала – хотела закричать, но с ее губ не сорвалось ни звука. Она не могла пошевелить языком.

   – Думаю, я расскажу тебе другую историю, – продолжил Тир, наклонившись к ней. – Это мое любимое предание, предание о конце света. Да, таково предназначение мира, он рожден из хаоса и в хаос же вернется, восстанет вновь и вновь погибнет. Наша судьба движется по кругу, и никто не волен уйти от нее. Тебе тоже не уйти от меня, глупенькая, легковерная малышка Идун…

   Почему он так называл ее? Гизела парила, парила, а потом ее тело превратилось в камень и шлепнулось на землю, не в яму под песком, а прямо на Тира, и теперь его тело было уже не мягким и теплым, а твердым. Тир усадил ее себе на колени и стал касаться волос, ощупывать ее, словно у него было множество рук – или даже не рук, нет, то были не руки, а волосатые паучьи лапки, тысячи лапок…

   – Да, я расскажу тебе о крушении мира, – прошептал он. – О Рагнареке, сумерках богов. Прошло три зимы, так и не сменившихся летом, и ожидали людей потопы и землетрясения. Небо потемнело, извергались вулканы, земля дрожала, а волки сожрали луну и солнце. Фенрир разорвал свои оковы. Змей Мидгарда, сжимавший прежде в зубах собственный хвост и так поддерживавший равновесие в мире, восстал из моря.

   Гизела не только слышала его слова, но и чувствовала их: холод зимы; волчьи клыки, впивавшиеся в ее плоть; волны наводнений, смыкавшиеся у нее над головой; землетрясения; частое дыхание Фенрира, рвавшего оковы; объятия Змея, сжавшего ее тело, как сжимал он когда-то Мидгард.

   Только потом принцесса поняла, что обхватывает ее тело. Вернее кто. Не Змей. Тир.

   – Отпусти меня…

   Может, он забыл, кто он, зато не разучился смеяться. Тир смеялся громко, пронзительно.

   – Когда начался Рагнарек, Локи освободился из пещеры, где его удерживали после смерти Бальдра. Яд больше не капал ему на голову. Боги были уже не властны над ним. Локи восстал. Он радовался последней великой битве. И стал сильнее, чем прежде.


   Руна подумала, что глаза обманывают ее, когда узнала стоявшего перед ней человека.

   Должно быть, он прокрался сюда, никем не замеченный. Теперь же, когда их взгляды встретились, мужчина замер на месте, пригнувшись, точно хищник, изготовившийся к прыжку. Это был не кто иной, как Таурин.

   Руна невольно отпрянула, слегка наклонив голову и согнув колени.

   Мир, казалось, затаил дыхание. Не пели птицы, не шумело море, не шелестел ветер в ветвях деревьев. Не было времени задавать вопросы. Почему Таурин жив? Зачем он здесь? Как нашел их? Не было ужаса, не было удивления, не было угрызений совести оттого, что Таурину удалось застать ее врасплох. Была только одна мысль: «Он хочет убить меня».

   У Таурина был меч, у Руны – нож. Франк был силен, но изможден, Руна же хоть и была слабее, но всю зиму тяжело трудилась на свежем воздухе, а ночами спала в тепле.

   Его глаза остекленели, как у мертвеца, Руна же чувствовала себя живой как никогда. Ее сердце гулко билось в груди.

   Да, он хотел ее убить. И он мог ее убить. Но только в том случае, если она допустит ошибку.


   – Ты вспомнил, кто ты? – пробормотала Гизела. – Ты все вспомнил?

   Теперь она вновь могла говорить, но приподняться ей не удавалось – тело Тира придавливало ее к земле. Во рту чувствовался привкус песка и пепла.

   – Я не лгал вам. Я и правда забыл, кто я. Но ты вернула мне воспоминания. Ты и никто другой.

   – Но… – Ее язык будто увеличился, веки стали тяжелыми.

   А еще Гизела чувствовала отвращение к Тиру. И как она могла смотреть на него без страха и ненависти?

   – Ты сказала мне, что хочешь быть доброй, – в его голосе не было насмешки, глаза сделались пустыми. – И вдруг я вспомнил, что ко мне никто не был добр. Ни мать – она умерла, рожая меня. Ни вторая жена моего отца – она бросила ребенка соперницы в реку, хотела утопить меня. Ни мой отец – он вытащил меня из воды, но бил каждый день. Ни воины великого короля Альфреда – я попал им в руки, когда поплыл с Роллоном в Англию. Эти воины хотели проверить, сможет ли выжить человек без носа, глаз и ушей. Прежде чем они все это отрезали, их король вмешался и защитил меня, но солдаты нанесли достаточно ран, чтобы у меня навсегда остались шрамы. Как по мне, король мог бы и не вмешиваться. Может, тому, кто не видит, не слышит, не чувствует запахов, лучше живется. Да, я отказался бы от ушей, глаз, носа. Я мог бы отказаться и от доброты. Никто никогда не был добр ко мне, и все же я еще жив. У меня столько шрамов, и все же я еще жив…

   Гизела никогда не слышала, чтобы он так кричал, и сколько бы равнодушия и презрения ни было в его словах, в голосе Тира звучало отчаяние, а на глазах выступили слезы, и принцесса поняла, что пусть и не всякий злой человек может стать хорошим, но всякий злой человек когда-то был безутешен.

   А потом Тир замолчал. Его пальцы сжались на ее плечах. Гизела не могла сопротивляться, тело не слушалось ее.

   – Прошу… отпусти меня.

   – И дело не только в том, что в доброте нет необходимости. Глуп тот, кто проявляет доброту, – прошипел Тир. – Ибо в начале мира не было добра, не будет его и в Рагнарек. Мир восстал из хаоса, и в хаос же вернется.


   Таурин до сих пор не мог поверить в то, что нашел их. Почему же он стоит на месте? Он так долго не мог обрести покой, он шел не отдыхая, гонимый зовом. Все это время он словно был в ловушке. Таурин не мог почувствовать себя свободным, пока не найдет этих двух девушек. Но страна была большой, а здешние жители боялись чужаков. Кого бы Таурин ни спрашивал, крестьяне отмалчивались.

   Когда зима закончилась, франк стал сомневаться в том, что беглянки еще живы. И все же он не прекращал поисков. Таурин шел к своей цели. Он больше не причесывался и не подстригал бороду, не мылся, не зашивал порванную одежду. Он провел много часов в лесу. Однажды, увидев свое отражение в луже между двумя деревьями, франк не узнал себя. Он вообще не мог бы сказать с уверенностью, кто отражается в водной глади, человек или зверь. Впрочем, его двойник в воде не очень-то походил на животное, скорее на отшельника, чей запущенный вид свидетельствовал о том, что ему удалось отречься от всего мирского. Но если монах-отшельник стремился к одиночеству, чтобы восславить Господа, то Таурин отправился на поиски беглянок, чтобы отомстить. Что ж, судя по всему, Господь был на его стороне, иначе как бы франк догадался пойти вдоль берега?

   Земли тут были пустынными. Кто бы ни жил здесь раньше, он бежал прочь в страхе перед набегами норманнов. А вот эти девушки не бежали. Они пережили зиму и обосновались в этом селении.

   Таурин застыл на месте, и только сердце рвалось у него из груди. Это было величественное мгновение. Сейчас время вновь начнет свой бег. Сейчас он вступит в бой. Но пока что мир остановился. Время остановилось. И вернулись воспоминания – как всегда бывало в тишине.


   Это зловоние… Как же там дурно пахло! Во дворце графа лечили раненых. Распространялся мор, свежей воды не хватало. Жители окрестных селений прятались на острове. Пылали пожары. Крики были такими громкими, но никто их не слышал. Его красавица медленно умирала… день за днем.


   Глаза Таурина сузились. Он занес меч, и мир сбросил оцепенение. Он будет сражаться, будет убивать. Он отомстит за свою возлюбленную.

   Таурин вперил в Руну мертвый, пустой взгляд, но затем что-то блеснуло в его глазах. Безумие? Или печаль? Северянке это было неведомо. Не знала она и того, что видит он в ее глазах.

   Девушка глубоко вздохнула. Сейчас начнется бой, а ведь они не перекинулись даже словом. Ему не нужно было объяснять свое желание убивать. Ей не нужно было объяснять свое желание сопротивляться.

   Грудь Руны разрывалась, натужно билось сердце, голова готова была лопнуть. Перед глазами у нее все окрасилось алым. Алым, как кровь.

   Слова Тира жгли ее огнем. Или нет… То был не огонь, то был яд змеи, обвившейся вокруг ее тела и вонзившей зубы в ее кожу. Или то были не зубы? Гизелу ранили шрамы, его шрамы, царапавшие ее нежную белую кожу. Это было его самое страшное оружие. Шрамы.

   – Отпусти меня! – жалобно протянула принцесса. – Не надо!

   Тир отстранился, хватка змеи разжалась, но теперь на грудь Гизеле прыгнул волк Фенрир. С его губ срывалось пламя, а из глаз и ноздрей валил дым.

   Тир же рассказывал ей о Рагнареке.

   Выдохнув, Руна обнажила нож. Ни к кому не подберешься так близко, как к человеку, которого хочешь убить. Противники стояли в центре деревушки, у колодца, и хотя тут было достаточно места для них обоих, северянке казалось, будто она очутилась на уступе скалы, где хватит места только для одного.

   Она хотела бросить нож, но подавила в себе это желание. Нож был ее единственным оружием, его нельзя было терять. К тому же нож был намного короче меча, а значит, ей не удастся подобраться к Таурину настолько близко, чтобы ранить его: он успеет попасть в нее раньше. Но у Руны было что ему противопоставить. Ловкость. И скорость движений.

   Когда Таурин двинулся в ее сторону, Руне почудилось, будто в ее теле не осталось ни одной твердой косточки. Дождавшись, когда противник подойдет ближе и замахнется, она уклонилась от удара.


   Тело Гизелы пропиталось ядом. Она ничего не могла поделать с Тиром, никак не могла защититься от него. Он сорвал с нее одежду. Или это была кожа?

   – Глупенькая маленькая Идун, – пробормотал он, глядя на девушку. – Глупенькая маленькая франкская принцесса…

   И вновь она не только услышала его слова, но и почувствовала их.

   Тир говорил о злых духах, которые восстанут из мира мертвых, и Гизела слышала их шаги. Тир говорил о Хеймдале, сыне Одина, зазвонившем в колокол, чтобы предупредить богов, и у Гизелы голова раскалывалась от колокольного звона. Ей хотелось зажать уши ладонями, но руки все еще не слушались ее. Хеймдалю не удалось вовремя предупредить богов. Ничто не могло задержать Рагнарек. Поздно было кричать, жаловаться, сопротивляться. Каким же гладким и красивым было тела Тира, совсем не таким, как его лицо. И таким тяжелым… Не то что у Гизелы.


   Руне удавалось уворачиваться от ударов противника. Она уклонялась вновь и вновь – пока Таурин не попал по ней. Правда, меч не отрубил ей голову и не вонзился в грудь, но рана на руке была довольно глубокой. Яркой молнией полыхнула боль.

   Северянка смогла быстро прийти в себя. Нельзя было недооценивать скорость Таурина: ненависть придавала ему сил. Когда противник начал очередную атаку, кое-что пришло в голову Руне: сейчас, когда она ранена и истекает кровью, Таурин думает, будто она ослабела. Он думает, что уже победил. Именно это и может стать ее спасением.

   Руна согнулась, словно боль заставила ее преклонить колени – Таурину должно было показаться, что вместе с кровью силы покинули ее.


   Тело Гизелы онемело. Она не чувствовала биения своего сердца. Не чувствовала, как течет по ее жилам кровь. В ней не осталось больше сил.

   Да и Тир устал, иначе почему он дышит так часто, словно тяжело работает?

   – Не бывать миру, не бывать примирению! – кричал он. – Как ты могла подумать, что я стал другим человеком? Как ты могла поверить, что меня можно победить добром? Я воин, а воины убивают.

   Тело Тира, казалось, готово было раздавить ее. Но может быть, если бы не его вес, ее крохотное тельце подхватил бы ветер и унес прочь, словно сухой лист, упавший с дерева. Ветер стонал вокруг. Стонал и Тир.

   – В Валгалле шестьсот врат, и все они открылись, выпуская воинов. Те воины сражались на поле боя, что звалось Вигрид. Сражались и умирали. Хеймдаль и Локи бились друг с другом, змей Мидгарда и Тор, волк Фенрир и Один. Победа их уподобилась поражению, тела их сожрало пламя, гнилое дерево Иггдрасиль вывернулось с корнем, и в конце концов все погибли.


   «Я хочу выжить, – думала Руна. – Я хочу выжить!» Таурин занес меч над ее головой. Сейчас клинок раскроит ей череп, если ей не удастся уклониться.

   И вдруг Руна поняла, что ради таких мгновений она и живет. И как только она могла подумать, что жить – значит строить корабль, ловить дичь или спасать принцессу франков? Нет, вот она, жизнь! Жить – значит убивать. Или быть убитой.

   Девушка пригнулась, притворяясь побежденной. Она уже чувствовала холодное дыхание клинка на своей коже, когда откатилась в сторону, занесла руку и всадила нож Таурину в бедро.


   Гизела уже не была обнажена: соскользнув с нее, Тир прикрыл ее одеждой. Кровь текла из ее тела, а его нежный голос доносился словно издалека.

   – Мир, – говорил Тир, – мир был создан для того, чтобы погибнуть.


   Таурин завопил от боли, в его глазах полыхнула ненависть. Он не отпустил меч, как надеялась Руна, но уже не так сильно сжимал рукоять.

   Девушка выдернула лезвие из его бедра и вновь всадила острый клинок в его плоть. На этот раз меч упал на землю. У Таурина подкосились ноги, и он медленно осел рядом с Руной.

   Ее сердце стало биться медленнее, а дыхание немного успокоилось. Только что ей казалось, будто она сражается с врагом на узком уступе скалы, теперь же Руна поняла, что стоит перед домом, где тепло и есть еда. Перед домом, где она сумела перезимовать. Перед домом, где можно жить и дальше.


   «Надо отдать Фредегарде должное, – подумал Гагон, – она не плачет. И говорит всегда уверенно».

   На самом деле раньше Фредегарда часто плакала и ее пронзительный голос всегда дрожал. Возможно, ей придало сил время, проведенное в монастыре? Или сегодняшнее возвращение в Лан, ставшее для всех неожиданностью? А может, силы ей придавала ненависть к нему?

   – Я все знаю, Гагон, – сказала Фредегарда чужим, решительным голосом. – Я знаю, что ты проведал о моем обмане. Что Гизела, притворившись Эгидией, бежала из Руана. Что она добралась до Лана, но ей вновь пришлось бежать, потому что ты вознамерился ее убить.

   Гагон даже не пытался спорить с ней. Сейчас он говорил с Фредегардой с глазу на глаз. Король – все еще или опять – был в Лотарингии.

   – Проклятая Бегга! – прорычал он.

   – Проклятый Гагон! – крикнула Фредегарда. – Ты мог заставить Беггу предать Гизелу, но меня она знает всю свою жизнь. Она никогда не предала бы меня! Бегга во всем мне призналась, едва я взглянула ей в глаза. Она рассказала мне все. А то, чего она не знала, я выяснила из предсмертного письма Эгидии.

   – Эгидии, которую весь мир считает Гизелой, – пробормотал Гагон. – О ее преждевременной кончине скорбит все королевство франков. Правда, я сомневаюсь в том, что пролитые по Эгидии слезы были искренними. Кое-кто, несомненно, думал, что каменный гроб подходит франкской девушке больше, чем постель Роллона.

   Фредегарда не обратила внимания на насмешку в его словах.

   – Где Гизела? – ледяным тоном осведомилась она.

   – Если бы я знал это, разве твоя дочь осталась бы в живых?

   – Нисколько не сомневаюсь в том, что ты послал за ней убийц, когда она бежала из Лана с той северянкой!

   Вот теперь голос Фредегарды дрогнул, маска равнодушия дала трещину. Ненависть к нему – и, конечно же, к королю, из-за которого все это началось, придавала женщине силы, но мысль о своем ребенке, беззащитном и одиноком, подкосила ее.

   – Так и есть, – без обиняков заявил Гагон.

   Правда, он не стал рассказывать Фредегарде о том, что уже много месяцев ничего не слышал об Адарике. Гагон не был уверен в том, что его брат еще жив. И что Гизела мертва. Возможно, Адарик оказался достаточно глуп, чтобы вступить в бой с норманнами.

   – Что тебе еще известно? – закричала Фредегарда. Ее слюна брызнула ему в лицо.

   – Ничего. Но я знаю наверняка, что зима была долгой, а у твоей дочери не очень-то крепкое здоровье.

   – Ты должен что-то предпринять, Гагон! Иначе король обо всем узнает, клянусь!

   Советник отер ее слюну с подбородка и задумчиво посмотрел на Фредегарду. Затем он одарил ее любезной улыбкой. Женщина поморщилась, будто эта улыбка причинила ей боль.

   – Откуда в тебе столько враждебности, милая моя Фредегарда? – спросил Гагон. – Может быть, в прошлом мы и были противниками. Теперь же я тоже хочу, чтобы Гизела выжила. Понимаешь, раз невеста Роллона скончалась, ему нужна новая, не так ли? А кто посмеет усомниться в том, что ты родила королю двух дочерей?

   Плечи Фредегарды дрогнули.

   – Ты не посмеешь! Не смей даже думать об этом! – прошипела она.

   Гагон обошел вокруг нее все с той же улыбкой на устах.

   – Но ты ведь позволишь мне отправить в Нормандию отряд… а лучше два? Они перевернут там все вверх дном, чтобы отыскать твою дочь. Позволишь, Фредегарда?

   Женщина опустила глаза. Ее лицо окаменело, а кожа словно превратилась в лед.

   – Не жди, что я буду молить тебя об этом. Высылай отряды!

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Сестра-наместница пошатнулась. Двух монахинь, последовавших за ней, вырвало рядом с трупами. Мать настоятельница тоже почувствовала едкий привкус во рту, но сумела подавить тошноту.

   – Если вам невыносимо смотреть на это, уходите в церковь! – приказала она сестрам.

   Монахини повиновались. Спотыкаясь, они скрылись во дворе. А вот сестра-наместница осталась рядом с ней.

   Судя по звукам борьбы, тут сражались целые армии, но мертвых было всего пятеро.

   Мать настоятельница подумала о том, что кто-то из выживших мог бежать. Или же от испуга слух подвел ее, и потому она представила себе более кровавую битву, чем было на самом деле.

   Сестру-наместницу же волновало вовсе не количество павших.

   – Наверное, это связано с восстанием Риульфа,[18] пробормотала она.

   Мать настоятельница пожала плечами. Риульф был язычником. Пару лет назад он приплыл сюда из северных земель и сразу собрал вокруг себя северян-язычников, которым был не по душе правитель Нормандии Вильгельм. Они считали, что сын Роллона слаб. К тому же он был христианином, а значит, не стал бы в полной мере представлять интересы норманнов. По словам Риульфа, Вильгельм был скорее франком, чем северянином. Риульф взял в осаду Руан и чуть было не захватил этот город, но Вильгельм оказался не так слаб, как полагал Риульф, и в конце концов сын Роллона одержал победу. С тех пор прошло четыре года, но мертвецы у ног матери настоятельницы свидетельствовали о том, что язычество еще не утратило влияния на этих землях.

   Женщина смотрела на павших и думала о том, действительно ли ее прошлое и тайна Арвида стали причиной этого сражения, или же они оказались втянуты в совершенно другое противостояние, никак не связанное с тем, что в жилах Арвида текла кровь и христиан, и язычников.

   Сейчас же кровь, казалось, застыла в его жилах. Юноша пошатнулся, его лицо сделалось пепельно-бледным, на лбу проступили капли пота.

   – Франки, – пробормотала мать-настоятельница. – Мертвые франки. Ты знаешь, что это значит? Это те люди, которые напали на тебя?

   Щеки Аренда так и не порозовели, но юноша вздрогнул, возвращаясь к жизни. Он кивнул – по крайней мере, она восприняла его движение как кивок. Не успев сказать то, что намеревался, юноша опять замер и склонил голову к плечу, прислушиваясь.

   Сестра-наместница тоже удивленно повернулась. За деревьями послышался хруст веток. Заржала лошадь.

   – Уходи! – крикнула ей мать настоятельница.

   Она нисколько не сомневалась в том, что означают эти звуки. Не все нападавшие были мертвы. Один, а может, несколько из них вернулись.

   Холодный пот стекал по ее спине. Арвид беспомощно ухватился за амулет.

   Сестра-наместница действительно скрылась в церкви. Посмотрев ей вслед, мать настоятельница медленно повернулась.

   Под деревьями стоял конь. Всадник, сидевший в седле, спешился и двинулся ей навстречу.

   За все эти годы у матери настоятельницы было много врагов. Но этот… этот был худшим из всех, поняла она, узнав его.

Глава 10

Нормандия, весна 912 года

   Проснувшись, Гизела оглянулась. Она не могла понять, где находится. В голове гудело после долгого сна. Впрочем, девушка не знала, спала ли она на самом деле. Может быть, она просто потеряла сознание. Или ее отравил яд Тира.

   Над землей сгустились сумерки, костер погас, а Тир ушел. Гизела чувствовала, что промерзла до костей, но когда она села на песке, кровь прилила к ее ногам. В затекших пальцах закололо.

   Принцессу затошнило. Желудок болезненно сжимался, голова раскалывалась от боли. Но хуже всего было ощущение, словно ее разорвали надвое. Внезапно Гизелу охватила паника – и в то же время в ней затеплилась надежда на то, что все это не произошло на самом деле, а было лишь кошмарным сном. В конце концов, мир ведь не разрушился, Тир не утащил ее на дно морское, Змей Мидгарда, волк Фенрир и воины Валгаллы не встали на смертный бой.

   Когда тошнота отступила, а головная боль немного прошла, Гизела опустила глаза. И тут она с ужасом увидела кровь на своих ногах. Она не сумела воспротивиться змеям и волкам… Она плохо сражалась… Она не смогла дать отпор… и позволила этому произойти.

   Ее взгляд упал на мешочек, который Тир обычно носил на груди. Теперь же этот мешочек валялся на песке. Гизеле в голову пришла мысль о том, что случилось. Мысль трезвая и холодная, как вечерние сумерки. Тир опоил ее ядом, изнасиловал и бросил на берегу, не думая о том, что она может замерзнуть насмерть. Впрочем, об этом он как раз подумал, ему было не все равно, ведь он прикрыл ее тело одеждой. Ткань была порвана, и когда Гизела встала, платье соскользнуло с ее плеч. Холодный ветер обвевал ее кожу. Гизела была обнажена. Она уже не была такой, как прежде. Она больше не была женщиной, которая сумела выжить, полагаясь на собственные силы. Гизела вновь стала ребенком, беззащитным, покинутым, лишенным материнской опеки. Где же руки, руки, что согреют ее, руки Бегги, руки Фредегарды, руки, что обнимали ее, когда ей было одиноко или когда она страдала от боли?

   «Мама, – подумала Гизела. – Где же ты, мама?»

   Сегодня утром мир, казалось, замер, теперь же он двигался вновь, все быстрее и быстрее. Мир двигался – а Гизела остановилась, уверенная в том, что умрет, стоит ей только допустить ошибку. И не важно, какие поступки она совершала, правильные или нет, достойные христианки или язычницы – ничто не изменит случившегося. Ничто не изменит того, что ее сделка с Богом провалилась. Она думала, что добро вернется к ней, если она сама будет дарить миру доброту. Но это было не так.

   – Руна…

   Откуда-то из глубин памяти всплыло имя ее подруги. У Гизелы кружилась голова, но она уже могла ясно мыслить. Если кто-то и был достаточно силен, чтобы удержать этот рванувший вперед мир, то только Руна. Гизела побежала по берегу. Она должна была найти северянку.

   – Руна…

   Девушка не чувствовала, куда ступала, шла она по водорослям или по камням, по песку или по веткам, вынесенным волнами на берег.

   Когда Гизела дошла до дома, ветер развеял ее головную боль, и все же образы окружающего мира плыли у нее перед глазами, ибо ей чудилось то, чего быть не могло. Не мог сидеть там Таурин, связанный, побежденный. Не мог его меч лежать на земле. Не могла Руна, зажимая рану на руке, смотреть на своего поверженного противника.

   Обычно именно так выглядела Руна, вернувшись с удачной охоты или после строительства корабля, но на этот раз чувство триумфа в ней было намного сильнее. А вот взгляд Таурина был исполнен ярости – по крайней мере, в тот момент, когда он посмотрел на Гизелу. Но уже через мгновение ярость сменилась ужасом. Наверное, она и вправду представляла собой жуткое зрелище, способное запугать даже злейшего врага.

   Руна проследила за его взором. Поддавшись желанию победить Таурина, она не заметила исчезновения Гизелы. И только сейчас северянка, казалось, поняла, что мир, в котором она была сильна и побеждала врагов, был не таким уж большим, как ей представлялось. И этот мир не включал в себя берег, откуда вернулась Гизела.

   Принцесса рухнула на колени. Она почувствовала, как камни впиваются в ее кожу.

   – Тир… – сорвалось с губ Руны.

   Гизела была благодарна подруге за то, что ей не пришлось произносить это имя самой. Она была уверена в том, что оно разорвет ей горло, как норманн разорвал ее платье.

   Принцесса едва заметно кивнула.

   Таурин присвистнул. Он натянул путы, но Руна связала ему руки и ноги так крепко, что он не сумел ослабить веревку. Северянка раздраженно пнула его. Таурин перестал ворочаться, и ее гнев угас.

   – Но ты… ты сама хотела, чтобы я оставила его в живых, – пробормотала Руна.

   Она догадалась о том, о чем Гизела не смогла бы ей поведать.

   – Это ты хотела помочь ему…

   Принцессе нечего было ей возразить. Ее тело стало таким тяжелым… Гизела оперлась на ладони, но так и не сумела удержать этот груз – груз тела и груз воспоминаний о случившемся.

   Но она не успела упасть – Руна подхватила ее. Северянка понимала, что сейчас неподходящий момент для того, чтобы осыпать подругу упреками. Руна притянула принцессу к себе и заключила в объятия.

   Таурин уставился на девушек. Он не знал, что именно Тир сотворил с Гизелой, но видел, что принцесса плачет. Как же низко она пала, подумалось ему, раз позволяет себе рыдать на глазах у постороннего человека. Раньше Таурин думал, что ненависть задушит его – ненависть к Руне за то, что она победила, ненависть к себе за то, что он позволил себя победить. Но сейчас его гнев угас, уступив место холодному удовлетворению. Неудивительно, что Гизела очутилась здесь. Все Каролинги были слабыми, недостойными короны. Эта принцесса была таким же ничтожеством, как и ее отец, которому пусть и удалось отвоевать корону, отобранную у него в детстве, но сейчас его страна была окружена соседями более сильными, чем он. Даже норманны потешались над ним, ибо его тело не прошло испытания битвами.

   Король пренебрегал своим долгом правителя из любви к роскоши. Все, чем он мог похвастаться, это умение писать. Наверное, все дело в том, что он вырос без отца. Отец научил бы его сражаться, а не писать. С другой стороны, никто не учил Таурина сражаться, и все же он сумел стать искусным воином. Таурин никогда не сдавался, не бежал от опасности, обеими руками хватался за мечту отомстить. Отомстить за свою любовь. И сегодня вновь лишился этой возможности.

   При мысли об этом удовлетворение отступило и чистая ярость разлилась по его венам. Таурин ожесточенно потянул за путы, понимая, что это бессмысленно – от его резких движений раны на бедре, пусть и не смертельные, но болезненные, начинали кровоточить сильнее. Он попытался подавить стон, но черноволосая девушка, Руна, все равно услышала его. Оставив королевскую дочь, она подошла к нему, сжимая в руке нож. Таурин был уверен в том, что Руна убьет его. Он даже хотел этого. Но северянка остановилась перед ним и опустила нож. Выражение ее лица свидетельствовало скорее о растерянности, чем о решимости.

   Гизела перестала плакать. От изумления она, похоже, позабыла о своем горе.

   – Почему ты не убьешь его? – спросила она.

   Сколь бы жалкое зрелище она собою ни являла, ее голос оставался твердым и холодным.

   Руна поджала губы.

   «Да, – подумал Таурин. – Убей меня, тогда все закончится». Но Руна не подняла нож.

   – Значит, по-твоему, я должна его убить. Но ты ведь не хотела, чтобы я убивала это чудовище, Тира.

   – Это была ошибка! – всхлипнула Гизела. Ее голос больше не был холодным. – Я была не права. Убей хотя бы… его.

   Нож выскользнул из рук Руны. Клинок упал достаточно далеко от Таурина, пленник не смог бы до него дотянуться, но все равно легкомысленно было не подобрать нож сразу.

   – Я не твоя рабыня, – пробормотала Руна. – А ты не моя госпожа, которая может приказать мне убить человека или сохранить ему жизнь. Если ты так хочешь этого, убей его сама. С меня довольно.

   Будто окаменев, северянка стояла на месте. Гизела подошла ближе и подняла нож. Она держала оружие подальше от себя, словно, прожив столько лет в мире, где побеждал сильнейший, еще не видела клинков.

   Таурин расхохотался.

   – Ты никогда не сможешь сделать этого! – воскликнул он.

   Франк знал, что нужно много сил, чтобы всадить нож в тело здорового человека. И еще больше сил требуется в том случае, если собираешься убить кого-то впервые: нужно заставить замолчать голоса, которые кричат тебе о непоправимости такого решения.

   Гизела подняла голову, изумленно глядя на пленника. Она словно не могла понять, как человек, которого она так боялась, может говорить.

   – Ты никогда не сможешь сделать этого! – повторил он.

   Девушка выпустила нож из рук и побежала прочь. Далеко она не убежала – уже через пару шагов у нее подкосились ноги, а порванное платье соскользнуло с плеч, обнажив грудь.

   – Останься здесь, – приказала ей Руна. – Тебе нужно вымыться.

   Но Гизела не послушалась. Прикрыв грудь, она побрела к выходу. Руна и Таурин вновь оказались одни.

   Они молча смотрели друг на друга. В глазах северянки больше не было напряжения, только усталость. И что-то еще, что-то, что разделял и Таурин, что-то, отличное от ненависти и других сильных чувств. Что-то слабое, негромкое. Растерянность. Усталость.

   Хотя Руна спрятала меч франка и постоянно проверяла его путы, она все еще опасалась Таурина. Северянка была уверена, что не сможет глаз сомкнуть, зная, что он рядом. И все же Руна не изменила своего решения сохранить пленнику жизнь.

   Она и сама не знала, что удерживает ее от убийства. Зато прекрасно понимала, насколько тяжело ей будет жить бок о бок с этим человеком.

   В первый вечер Руна подумала о том, что нужно перевести Таурина в сарай, где раньше спал Тир. Но затем она решила, что лучше не спускать с пленника глаз, и привязала его к одной из балок, поддерживавших потолок.

   На следующее утро ей предстояло решить несколько других проблем: например, как Таурин в таком положении будет справлять нужду.

   Они с Гизелой вырыли для этих целей яму в земле неподалеку от дома и накрывали ее деревянными досками. Но водить туда Таурина было слишком опасно, ведь тогда пришлось бы развязать путы у него на ногах. В конце концов Руна просто принесла ему ночной горшок. Девушка опасливо наблюдала за его реакцией. Таурин не шевелился, и Руна истолковала это как упрямство, но потом поняла, что пленник и не мог шелохнуться. Вчера она обвила веревку вокруг его горла, чтобы быть уверенной в том, что франк не сбежит. Удавку она распускать не стала, но руки Таурину освободила. Пленник все еще не шевелился, и в его глазах промелькнуло что-то, чего Руна вовсе не ожидала. Стыд.

   – Ну хорошо, – пробормотала она. – Я отвернусь. Но у меня в руке нож. Одно движение – и ты мертв.

   Отвернуться ей было так же нелегко, как ему – помочиться в ее присутствии. Таурин испытывал унижение, но в то же время он слишком устал для того, чтобы противиться, чтобы сражаться с Руной.

   Время шло. Раны на его ноге зажили, и в какой-то момент его ненависть стала засаленной, как его пропитанная потом одежда, прогорклой, как исходивший от его волос запах, грязной, как его лицо. Да, его ненависть лишилась былой чистоты и свежести. Таурин привык к новому распорядку дня, сделался вялым.

   Три раза в день Руна приносила ему поесть и попить и да – вала облегчиться.

   Однажды она поставила перед пленником ведро со свежей водой, чтобы он смог помыться. Для этого она опять развязала ему руки.

   Таурин сидел неподвижно, глядя на воду. В темной гладкой поверхности отражались очертания его лица и борода, ниспадавшая на грудь. Франк не поблагодарил Руну за эту утеху, он даже не собирался мыться.

   Северянка полагала, что понимает его чувства. Когда он попытался убить ее, его постигла неудача. А неудачникам незачем поддерживать чистоту.

   – От тебя воняет! – крикнула она, замахиваясь на него ножом. – Мы все страдаем от этого. Так что уж будь добр, помойся.

   Руна сама не ожидала от себя таких слов. На самом деле ей было все равно, воняет от Таурина или нет. Ей приходилось терпеть запахи и похуже.

   Тем временем пленник изумленно уставился на нее.

   – Так убей меня, закопай мой труп, и после этого никакая вонь тебе не помешает.

   Это были первые слова, произнесенные им с тех пор, как он появился у колодца.

   – Как по мне, лучше вонь, чем кровопролитие, – пробормотала Руна, отворачиваясь.

   Отойдя на пару шагов, девушка услышала плеск.

   Когда она испуганно оглянулась, то увидела, что Таурин опустил голову в ведро. Руна подумала, что он хочет утопиться. Она не знала, что делать. Если франк покончит жизнь самоубийством, это будет его решением. Ей же нужно будет решить, помешать ему в этом или нет.

   Но прежде чем Руна успела что-либо предпринять, пленник, отфыркиваясь, поднял голову. Вода стекала по его лицу, шее, спине. Волосы липли к телу. Он все еще был грязен, но из-под серой пелены проглядывала розовая кожа.

   – Ты все-таки хочешь помыться, – сказала Руна.

   «Ты все-таки хочешь жить», – подумала она.

   С тех пор северянка каждое утро приносила пленнику ведро с водой для умывания.

   Жить рядом с Таурином было непросто, но гораздо больше Руну беспокоили мысли о Тире. Каждый день она ходила на берег и искала его следы, но камень, у которого Тир раньше всегда сидел, и кострище оставались холодными. Норманн исчез. Со временем у Руны появилась надежда на то, что Тир больше не вернется, удовлетворившись содеянным.

   Северянка знала, что не следует связывать эти два события, но никак не могла отделаться от ощущения, будто заключила сделку, обменяв Таурина на Тира. И этой сделкой она была довольна.

   Гизелу же не утешало то, что Тира больше нет рядом. В первые дни она сидела, не двигаясь с места, окаменев от пережитого. Потом много плакала. Теперь же принцесса страдала без слез. Руна беспомощно взирала на нее. Она знала, что должна утешить подругу, но не испытывала сострадания к ней. Да, за то, что Тир совершил с Гизелой, нужно было винить, ругать и проклинать его. Но всякий раз, глядя на принцессу, Руна спрашивала себя, как эта девушка могла быть такой легковерной, откуда в ней столько доброты? Не ее вина в том, что она родилась нежной принцессой, что выросла под чутким присмотром других, но она виновата в том, что не поняла простого закона: «Либо ты, либо они. Либо ты их, либо они тебя».

   Впрочем, Руна сама не могла убить Таурина. Как же она могла упрекать Гизелу в том, в чем сама была виновата?

   В один из дней припасы на зиму закончились и северянка решила отправиться на охоту. Это означало, что Таурину придется остаться с Гизелой. Вначале Руна волновалась – передала принцессе нож, потуже затянула путы Таурина. Уйти во второй раз ей было гораздо легче, а уж в третий необходимость обернулась удовольствием. Руна с наслаждением гуляла по лесу, позволяя ветру развеивать дурные мысли о Гизеле и Таурине.

   Принцесса никогда не рассказывала, что происходило за время ее отсутствия, но Руна подозревала, что Таурин насмехался над Гизелой. Однажды, когда северянка вернулась, ее подруга плакала, а Таурин довольно улыбался, радуясь чужому горю. В тот вечер принцесса отказалась от ужина. Руна не стала расспрашивать пленника о том, что случилось, но именно тогда в ее душу впервые закрались подозрения о том, что Таурин не менее зол, чем Тир.

   Впрочем, она все еще колебалась. Каждую ночь Таурину снились кошмары. По его телу пробегала судорога, пленник метался во сне, насколько ему позволяли веревки. Он вопил, иногда даже плакал – точно так же, как и Гизела. Однажды он принялся что-то бормотать, но Руна не смогла разобрать его слов. Она видела капельки пота у него на лбу и слезы на щеках. Днем Таурин смотрел прямо перед собой и молчал. Но разве злого человека могут преследовать кошмары?

   То ли из-за его присутствия в доме, то ли из-за его кошмаров Руне и самой не спалось. По ночам она часто вставала с лежанки, садилась поближе к очагу, рассматривала спящего Таурина и думала о нем. На самом деле она знала только его имя, а еще то, что Поппа поручила ему убить Гизелу. Но северянке было неизвестно, ни сколько ему лет, ни что же он такое пережил, из-за чего его сон полон страха. Наверное, с ним приключилось что-то ужасное, как, в сущности, со всеми ними, решила она.

   Однажды ночью Руна в очередной раз проснулась от стона Таурина. Его лицо исказила болезненная гримаса, и девушка не смогла этого вынести. Подойдя к пленнику, она тряхнула его за плечо. Таурин сонно помотал головой, еще не придя в себя от ночного кошмара, но затем к нему вернулась былая ненависть. Он отшатнулся в ярости.

   – Я убью тебя! – прошипел франк. – Твой народ повинен во всех несчастьях.

   Руна отпрянула. Она не хотела этого слышать – да и сам Таурин больше не желал говорить с ней.

   Но несколькими днями позже ему приснился другой кошмар, и теперь на его лице отразилась уже не боль, а тоска. В нем не было ненависти и бессилия, лишь печаль. Пленник вновь заговорил во сне, но на этот раз Руна разобрала его слова, хотя в них и было мало смысла.

   Таурин говорил о своей возлюбленной. О том, как ее повергли, бросили в грязь, как враги топтали ее тело. Он говорил, и речь его перемежалась всхлипами:

   – Кони, к нам скачут кони… Да, эти всадники… Опасно… – Образы проносились перед его глазами, слова не поспевали за ними. – Смерть, смерть, всюду смерть… Флот Зигфрида… приближается… Ноябрь… Осада… И никто не помог, никто, никто, никто…

   В его голосе было столько отчаяния! Выносить это было еще тяжелее, чем его ненависть. Руна подошла к нему, тряхнула за плечо, и Таурин вновь испуганно вздрогнул, просыпаясь. В его остекленевших глазах было уныние. Силы его духа не хватило даже на то, чтобы отстраниться.

   Ладонь Руны лежала на его щеке.

   – Твоя возлюбленная… твоя жена… она мертва? – спросила северянка.

   – Моя жена? – удивленно переспросил Таурин. – Ты думаешь, я страдаю из-за женщины?

   – А из-за чего же тогда? Кто она, твоя возлюбленная? Что было уничтожено? Кто попал в руки врагов?

   – Не женщина, нет… – Таурин помолчал, а потом заговорил вновь, и в его словах слышалось благоговение, словно он читал священный текст: – Лежишь ты предо мною, воды Сены омывают тебя, ты, о столица богатого королевства франков, ты, город над городами. Ты, словно королева, затмеваешь всех своим сиянием. Все узнают тебя по твоей красоте. Счастлив остров, ведь ты украсила его собой. Река обнимает тебя, ее притоки ласкают стены твои…

   Руна опустила ладонь. Ее удивили не его слова, а скорее тон: будто они могли говорить друг с другом, будто демоны прошлого отступили и не стремятся более терзать их плоть.

   – Нет, я говорю не о женщине. – Франк опустил глаза. – Я говорю о Лютеции…

   К утру Руна наконец заснула, а когда проснулась, солнце уже давно взошло. Таурин старался не смотреть ей в глаза. Она не знала, что пленник сейчас испытывает, ненависть или смущение, но ей не хотелось это выяснять. Лежанка Гизелы была пуста, и северянка вышла наружу, собираясь найти подругу.

   Свежий ветерок остудил ее разгоряченное после сна лицо. Пару раз глубоко вздохнув, Руна почувствовала, как спадает напряжение у нее в груди. Правда, откуда оно взялось, она и сама не знала.

   Только потом она увидела, что Гизела стоит неподалеку. Принцесса была необычайно бледна.

   Руна подошла ближе к ней.

   – Кто такая Лютеция? Или что это такое? – спросила она.

   Гизела с недоумением посмотрела на подругу, удивленная этим вопросом:

   – Так римляне называли раньше Париж.

   – Париж?

   – Париж – это такой большой город. Очень большой. В нем двадцать тысяч жителей.

   – А где он расположен? – поинтересовалась Руна.

   Гизела пожала плечами.

   – Не знаю точно. Я только помню, что рядом с Парижем протекает широкая река, Сена. А еще туда ведет много дорог. Непременно приходится ехать через Париж, если направляешься на север, в Суассон, Лан, Бове или Реймс; на восток, в Труа, Осер или Сане; на юг, в Орлеан, Буа или Бурж.

   Похоже, этот вопрос пробудил в Гизеле приятные воспоминания. Пускай она сама и не видела городов, о которых рассказывала Руне, но они были частью привычного для нее мира.

   – Париж был разрушен норманнами?

   Гизела побледнела еще сильнее. Покачнувшись, она схватилась за стену дома, чтобы не упасть. Только сейчас Руна заметила, как сильно она исхудала. Принцесса всегда была хрупкой, теперь же под пепельно-белой кожей выступали кости.

   – Норманны взяли Париж в осаду задолго до моего рождения, – прошептала она. – Осада длилась несколько месяцев, и это было ужасно. Тогда мой отец еще не был королем, но правителя франков тоже звали Карлом. Карл Толстый, вот как его называли. А еще говорят, он был не только толстым, но и сумасшедшим.

   Гизела вздрогнула, и Руна поняла причину ее тревоги. Сумасшедшим – как Тир.

   – Северяне все-таки завоевали город?

   Принцесса покачала головой:

   – Жители Парижа ожесточенно сопротивлялись. Им удалось удержать город – благодаря епископу и графу Эду Парижскому, который потом стал королем. И благодаря настоятелю монастыря Сен-Жермен. Это был очень большой монастырь. Норманны все-таки захватили его и разрушили до основания, но в город так и не вошли. А почему ты спрашиваешь?

   – Значит, они не взяли город, – подытожила Руна.

   – Но во время осады многое было разрушено. – Гизела вновь пожала плечами. – Бегга рассказывала мне страшные истории об этих сражениях, хоть мама и не хотела, чтобы я их слышала. Норманны сжигали мосты, забрасывали снарядами городские стены. Были и открытые сражения. Люди умирали от мора, от голода – или от стрел и мечей.

   По телу Гизелы пробежала дрожь, и северянка сперва подумала, что принцессу потрясла мысль о судьбе этого несчастного города, и только потом поняла, что девушку мучают не истории, рассказанные Беггой, а тошнота. Бледное лицо Гизелы позеленело. Она вцепилась в стену и резко наклонилась вперед. Ее вырвало. Рвоты было немного – в это время дня ее желудок был еще пуст. На земле остался лишь комок желтоватой слизи.

   Руна отпрыгнула, чтобы не запачкаться. Ей стало все равно, что снилось Таурину, о какой возлюбленной он горевал, что сталось с жителями Парижа, или Лютеции.

   – Скажи мне, что я ошибаюсь! – завопила она.

   Гизела смущенно смотрела себе под ноги. Ее лицо покрылось каплями пота. Девушка отерла лоб и рот и растерянно взглянула на Руну.

   – Скажи мне, что я ошибаюсь! – повторила северянка. Гизела молчала.

   – Ты больше не одна.

   Новая волна тошноты пробежала по телу принцессы. Девушка присела на корточки, и ее вновь вырвало. Ее волосы прилипли ко лбу.

   – Что это значит? – спросила она.

   – Так говорят женщины моего народа, когда они… когда они… – Руна не решалась произнести это вслух. – Когда они ждут ребенка.

   Это была неправда. Это не могло быть правдой, Руна ошибалась!

   Конечно, это стало бы заслуженным наказанием за ее легкомыслие. За то, что она доверилась Тиру.

   Но хотя Гизелу рвало каждое утро, она и подумать не могла о том, что в ее исхудавшем теле растет ребенок. Как она могла создать новую жизнь, когда чувствовала себя столь обессиленной и уставшей? Такой человек, как Тир, не мог породить вместе с ней новую жизнь! И не потому, что она была принцессой франков, а он – ничтожным разбойником из племени норманнов. Гизела в своей усталости, а Тир в своей злобе скорее походили на иссохшие деревья, чем на молодые побеги, на пепел, а не на землю, на серый лед, а не на чистую воду.

   Этого не может быть! Гизела не хотела думать об этом, не хотела представлять себе это. Но хотя принцесса почти не ела и ее все время рвало, через несколько недель ее грудь заметно увеличилась, бедра стали шире, а лицо – полнее. До этого Руна не заговаривала о том, что Гизела ждет ребенка, но теперь не могла не обратить внимания на то, как изменилось тело ее подруги.

   Руна кипела от гнева – гнева, о котором Гизела даже не подозревала.

   – Зачем ты вообще осталась с ним наедине? – кричала северянка. – Разве я не говорила тебе держаться от него подальше? Для чего тебе непременно нужно было приносить ему еду? Зачем было позволять ему спать в сарае рядом с нами? – Одних слов было мало. Руна схватила подругу за плечи и встряхнула ее.

   – Почему ты так злишься на меня? – возмутилась Гизела. – Он ведь меня изнасиловал, не тебя! Это я страдаю от последствий своего поступка!

   Руна схватила нож, и на мгновение принцесса испугалась, что северянка набросится на нее. Но Руна просто принялась размахивать оружием перед ее лицом.

   – Он изнасиловал тебя, потому что ты не сопротивлялась! – кричала Руна. – Я показала бы тебе, как метать нож, но ты не хотела учиться!

   – Он чем-то опоил меня! – оправдывалась Гизела. – Я не смогла бы сопротивляться, даже если бы знала, как метать нож! Я была не в себе!

   Руна резко мотнула головой:

   – Я бы никогда не выпила то, что дает мне Тир. И даже если бы я была не в себе, я бы знала, как защититься. Потому что я умею это делать. Потому что я тренировалась. Потому что я всегда начеку.

   Гизела опустила глаза.

   – Ты ударила меня в тот день! – пробормотала она.

   – А ты сказала, что мой корабль никуда не годится! – Руна немного успокоилась.

   – Может, твой корабль не так уж и плох, – прошептала принцесса, хотя сама не верила в свои слова.

   Северянка отстранилась:

   – Даже если бы мой корабль был хорошим, мы не смогли бы выйти в море! Как мы совершим это, учитывая твое состояние?! И потом, когда родится ребенок… – Она топнула ногой. – Оставить бы тебя здесь! Ты это заслужила. Дура!

   Руна замахнулась, но ее лицо исказила гримаса отчаяния. Так ничего больше и не сказав, она повернулась и побежала прочь от дома. Гизеле хотелось последовать за ней, но принцесса осталась. Она боялась того, что Руна еще раз обзовет ее дурой, а может, даже ударит.

   Только сейчас она поняла, что Таурин слышал их ссору. Теперь он знал, что Гизела ждет ребенка. У нее родится бастард.

   Во взгляде Таурина сквозила насмешка.

   Принцесса не смотрела на него. Не было ничего страшнее, чем родить ребенка от Тира, поэтому даже исполненный ненависти взор франка не пугал ее. Она и сама себя ненавидела. Гизеле даже подумалось, что этой ненависти достаточно, чтобы она сгорела дотла. Но ее тело почему-то не вспыхнуло.

   Нож Руны лежал на полу – должно быть, северянка выронила его, когда выбежала. Гизела подняла оружие, нанесла отметину на деревянную стену и принялась метать клинок. Вначале лезвие летело мимо. В какой-то момент оно все-таки ударилось об отметину, но нож не вошел в дерево. И только спустя часы упорных тренировок клинок попал точно в цель. Гизела раз за разом поднимала нож или вырывала его из доски и бросала снова и снова. Она хотела научиться попадать в цель с закрытыми глазами.

   День клонился к вечеру, а Руна все не возвращалась.

   В этот день Гизела не пролила ни слезинки.

   Руна все бежала и бежала, сама не ведая куда. И вдруг она поняла, что очутилась рядом со своим кораблем. С тех пор как в деревню пришел Таурин, а к Тиру вернулась память, северянка не принималась за постройку судна. Теперь же она ожесточенно взялась за работу: задраила оставшиеся щели, поставила мачту. В конце она приделала к носу корабля резную драконью голову. Только тогда Руна позволила себе остановиться и окинуть взглядом свое творение. Дракон смотрел на нее недобро, как Тир. Руна, сжав руки в кулаки, принялась поносить норманна.

   – С самого начала ты мешал мне вернуться на родину! – вопила она. – Ты всегда и всем мешаешь! Ты все хочешь разрушить, всем испортить жизнь, чтобы люди поняли, что в этом мире их может постичь только неудача!

   Да, Руне все-таки пришлось признаться себе в этом: ей не удалось построить стоящий корабль. Она не сможет вернуться домой.

   Зажмурившись, девушка изо всех сил ударила кулаком по драконьей голове. Кожа на костяшках лопнула, полилась кровь. Руна завопила от боли – и взглянула правде в глаза. Ее намерение с самого начала было обречено на провал. Дело было не в том, что она не способна построить хороший корабль. Руна не сумела бы дотащить его до берега. И она понятия не имела, в какую сторону им нужно плыть. Ее родина находилась на севере, но она не знала, где именно.

   Всю зиму она жила этой мечтой – грезой о том, что она не умрет, если проявит мужество; что жизнь ее не одолеет, если она воспротивится; что одной лишь силой воли можно изменить ход вещей. Но мир подобен бурному потоку, и этот поток оказался сильнее ее отчаяния и надежды. Руне оставалось только плюнуть в реку жизни и наблюдать со стороны, как умирают храбрые и сильные, а сволочи вроде Тира выживают. Воля могла помочь в этом потоке только тем, что позволяла не утонуть.

   Но в реке жизни нельзя определить, в какую сторону тебе плыть. Руна не могла уйти от своей судьбы, как и Гизела. Принцесса не получила награды за то, что была добра с Тиром. Руна не получила награды за то, что день за днем строила этот корабль, на котором хотела доплыть до норвежских земель.

   Вначале мысль об этом ввергла северянку в отчаяние, но затем она подняла топор и срубила с носа корабля драконью голову. Потом она схватила тесак и принялась молотить им по доскам, при этом еще и пиная свое творение. Сейчас она понимала Тира, понимала, что, когда уничтожаешь что-то, жить в мире становится немного легче. Может быть, сея разрушение, можно даже воспротивиться стремительному бегу жизни. Да, если ты разрушал все вокруг, тебя могло утянуть под воду, но если при этом ты играл с обломками чужих жизней, то смерть и уничтожение можно было превратить в прекрасный танец.

   – Мне так жаль, бабушка, – всхлипнула Руна. – Так жаль…

   Ей хотелось вспомнить лицо Азрун, но она видела перед собой только печальные глаза Таурина, чувствовала горечь его утраты и его тоску по родине. Много лет прошло с тех пор, но его горе не развеялось.

   «Неужели и я не смогу примириться с тем, что разлучена со своей родиной? – вдруг мелькнуло в голове у Руны. – Неужели и во мне проснется желание мстить – мстить Гизеле, Тиру, Таурину? Неужели ненависть будет расти во мне, пока не вытеснит все человеческое? Или я сдамся?»

   И вновь Руна обрушилась с тесаком на то, что осталось от корабля. Ее окутало облачко пыли.

   – Что ты делаешь?

   Замерев, Руна оглянулась. С пораненной руки капала кровь, со лба – пот. Только сейчас девушка поняла, что уже сгустились сумерки.

   Перед ней стояла Гизела.

   Прежде чем Руна смогла что-либо ответить, принцесса подняла руку и метнула нож. Она попала в глаз дракону.

   Северянка не могла поверить в то, что увидела, но сейчас она слишком устала, чтобы думать об этом. Нагнувшись, она погладила рукоять ножа, а потом дерево – дерево, которое она срубила, очистила, обработала. Все это стоило ей стольких усилий!

   – Я никогда не вернусь в норвежские земли, – сказала она. – Может быть, я умру молодой. Или доживу до старости. Может быть, я буду жить в лесу. Или на берегу. Может быть, я останусь одна. Или вокруг меня будут люди. Мне это неведомо. Я знаю лишь, что больше никогда не ступлю на землю своих предков.

   Домой девушки шли молча. Гизела не решалась посмотреть на Руну. Она всегда надеялась, что ее подруга откажется от своей мечты вернуться в Норвегию и предпочтет остаться здесь, но теперь, когда Руна разрушила свой корабль, принцессе стало грустно. События этого дня потрясли ее.

   Когда девушки вошли в дом, Таурин злобно уставился на Гизелу.

   – Почему ты меня ненавидишь? Почему ты хотел меня убить?

   Таурин поджал губы.

   К изумлению принцессы, вместо него ответила Руна:

   – Он изо всех сил стремится разрушить мир между норманнами и франками. Все должны поплатиться за то, что он потерял Лютецию. – Северянка встала перед пленником. – Но будет мир или война, убьешь ты нас или нет, твою родину этим не вернуть.

   – Да, – сдавленно прошептал Таурин. – Потому что это вы меня ее лишили!

   – Кто тебя ее лишил?! – крикнула Руна. – И кого из этих людей ты видишь перед собой? Девушку, которую собственный отец увез на чужбину? Девушку, которой пришлось наблюдать за тем, как ее отец убивает ее же бабку? Девушку, которой не суждено больше поплавать в темных водах родного фьорда? Девушку, которой не суждено больше вернуться на родину? Эта девушка – я! А Гизела? Она королевская дочь, но отец продал ее, точно скотину! Вот уже много месяцев ей приходится скитаться по свету! Ее изнасиловал северянин, которому нравится разрушать все хорошее! Где ты видишь своих врагов?!

   Таурин открыл рот, собираясь ответить, но с его губ сорвалось лишь утробное рычание.

   В этот день Гизела ни разу не заплакала, но слова Руны тронули ее. Они были исполнены печали, ужасны, безутешны, но в то же время давали силы противиться этому жестокому миру. Девушка всхлипнула.

   – Не реви! – прикрикнула на нее Руна. – Ты больше не одна! Слезы ослабляют ребенка в твоем теле. И тебя тоже. А ты должна быть сильной, чтобы выносить в своем чреве дитя. И ребенок твой должен быть сильным, чтобы выжить в этом мире!


   Адарик грел ладони над костром. После всего пережитого тепло, источаемое пламенем, казалось настоящей роскошью. Иногда в последние месяцы франк думал, что святой Ремигий и правда решил наказать его, отомстить за смерть Гизелы – пролилась при этом королевская кровь или нет. Впрочем, над ним могло довлеть проклятие не только Ремигия, но и того уродливого северянина, покрытого шрамами.

   Вначале Адарик счел, что им повезло с этим пленником. Солдаты пытали норманна, пока на его теле не осталось живого места, но необходимости в этом не было. Северянин и так рассказал им все о культуре норманнов, об их законах, о богах, об особенностях боя. Адарик внимательно слушал, подмечая то, что ему потом пригодится. Потом, когда перемирию настанет конец. Да, такое время придет. Мир был преходящим, как чувство сытости, как наслаждение от теплых солнечных лучей. Всегда возвращался голод, всегда небо затягивали тучи, начинался дождь и поднимался ледяной ветер.

   Так или иначе, Адарику не суждено было долго радоваться новообретенному знанию.

   Прежде чем его люди успели убить этого урода, на них налетел отряд норманнов. Северян было больше, чем франков, и они были не готовы выслушивать оправдания Адарика, который говорил, что находится на их землях по праву. Франкам оставалось только сдаться без боя.

   Их отвезли в Руан, но встретиться с Роллоном не дали. Пленники оказались в тюрьме и просидели там много недель – много недель холода, страха смерти и отчаяния. Родство с Гагоном тут и ломаного гроша не стоило. Никто не слушал Адарика, когда тот говорил, что лишь пытался защитить франкскую границу.

   К счастью, вскоре Роллону предстояло принять крещение. В этот день всех франков, находящихся в темнице, помиловали. Жаль только, что никто из северян не позаботился о том, чтобы вовремя исполнить приказ о помиловании, поэтому пленники просидели там еще какое-то время.

   И когда в нос Адарику наконец ударил запах земли, а не гнилой соломы, после долгого сидения в темнице он едва сумел сделать первые шаги к свободе.

   Конечно же, лошадей норманны оставили себе, зато оружие вернули, поэтому отряд франков мог добывать себе пропитание охотой.

   Вот и сегодня, через несколько дней после выхода из темницы, солдаты подстрелили вепря и жарили его мясо над костром. Слышались потрескивание дров и шипение жира. Все молчали – долгое заточение сделало их немногословными. Воины не смотрели друг другу в глаза, они сидели неподвижно, уставившись на свои руки. Адарик продолжал сутулиться – в камере он привык сидеть, наклонив голову.

   Поэтому он сам немного удивился, когда сумел молниеносно вскочить на ноги, едва услышав какой-то подозрительный звук – треск ветвей и шелест листьев. Адарик еще не обнажил свой меч, когда с дерева напротив что-то упало. Вернее… не упало… а повисло на ветке. Существо, вцепившись в ветку обеими руками, болтало ногами.

   – Кто это?! – прорычал Адарик.

   Долгое заточение сделало его пугливым и ослабило зрение. Только спустя какое-то время он разглядел, что существо, повисшее на ветке, было человеком. Или демоном.

   Едва узнав его, Адарик понял, что здесь что-то не так. То ли проклятье Ремигия все еще висело над ним, то ли Люцифер решил над ним пошутить, то ли тут не обошлось без жестоких языческих богов – ведь они, в отличие от Христа, любили посмеяться.

   – Черт возьми! – крикнул он.

   – А что мне будет? А что мне будет? – захихикало создание.

   Его голос был настолько визгливым, что Адарику захотелось перерезать этому человеку… этому существу горло. Но демон висел слишком высоко, чтобы до него можно было достать.

   – А что мне будет? А что мне будет? – визжал он.

   Тир.

   Покрытый шрамами северянин.

   Тогда, вступив в бой с норманнами, они просто оставили его, уверенные в том, что Тиру не выжить. Но возможно, он не мог умереть. Не мог умереть, потому что в нем не было жизни. Тир с самого начала был нежитью. Нечистым. Злым духом.

   – А что мне будет?

   Желание убить Тира осталось, но к нему прибавилось любопытство.

   – Что тебе будет? – удивленно переспросил Адарик.

   Только теперь Тир разжал руки. Он шлепнулся на землю, перекувыркнулся и тут же вновь вскочил на ноги, словно не испытывая боли от падения. Норманн стал еще уродливее, чем прежде, но был не настолько слаб, как при прошлой встрече. Каким-то образом ему удалось пережить боль от пыток и холод.

   Адарик занес меч, но Тир даже не попытался уклониться. Прежде чем лезвие коснулось его горла, северянин воскликнул:

   – А что мне будет, если я помогу тебе их найти?!

   Франк опустил оружие:

   – Кого? Кого найти?

   Тир сделал вид, будто задумался. По выражению глаз Адарика он понял, что тот уже не собирается его убивать, а значит, можно потянуть время.

   – Говори! – гаркнул воин.

   – Гизела и Руна еще живы. – Тир зашелся безумным хохотом. – И я знаю, где они сейчас.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Он изменился, хотя мать настоятельница и не могла бы сказать, как именно. Конечно, он постарел. Легкая, кошачья походка стала тяжелее, мускулистое тело ссутулилось, над поясом нависал небольшой живот, волосы сделались белыми. Но изменилось не только это. Чужими стали его глаза. Раньше он смотрел на нее настойчиво, с отчаянием и ненавистью. Теперь же все было иначе. Люди, любившие его, назвали бы такой взгляд спокойным. Те, кто его ненавидел, – лукавым.

   Но пусть он и постарел, и изменился, он оставался ее врагом.

   Какими бы ни стали его глаза, глазами ястреба или кошки. И кошка могла царапать и кусать.

   До сих пор ни он, ни она не произнесли ни слова.

   Женщина выпрямилась и пошла ему навстречу, махнув рукой в сторону Арвида.

   – Уходи! – приказала она юноше.

   В отличие от сестры-наместницы, Арвид не послушался. Он стоял на месте, глядя на своего врага. Парень не мог позволить себе проявить страх, и мать настоятельница почувствовала гордость за его мужество и поблагодарила Господа за то, что Он вселил отвагу и в ее душу. Она не дрожала, не испытывала нерешительности. Женщина знала, что это один из самых страшных ее врагов, но только он и остался жив.

   Гагона постигла бесславная смерть – чрезмерным властолюбием он навлек на себя гнев сильных мира сего. Поппа была мертва уже много лет – и умерла не любовницей, а женой Роллона. Их брак был заключен не по христианскому обряду, а по more danico, датскому обычаю, поэтому в глазах Церкви Поппа так и осталась наложницей норманна. Но даже Церковь не осмелилась оспаривать права на законное наследование его сына Вильгельма и дочери Герлок. Да и сам Роллон уже умер. Он никогда не был ее врагом и даже не подозревал, что его невесту на самом деле подменили.

   Как бы то ни было, все они умерли, и только этот враг выжил, хотя и был уже очень стар. Судя по тому, что было известно матери настоятельнице, этот мужчина прожил шесть десятков лет – он был на двадцать лет старше ее самой.

   Она сделала еще один шаг вперед и чуть не споткнулась о труп. Женщина до сих пор не понимала, почему этих людей убили. Это не могло быть делом рук ее врага, ведь он был франком. Но если их перебили другие, почему он еще жив?

   Однако у нее не было времени это обдумать.

   – Газела.

   – Таурин.

   Эти имена прозвучали как объявление войны.

   Он все еще хотел отомстить.

   Она все еще хотела жить.

   И хотела, чтобы жил Арвид.

Глава 11

Нормандия, весна, лето и осень 912 года

   Вскоре после того, как Гизела узнала, что беременна, весна вновь сдала свои позиции. Небо посерело, недавно взошедшая трава трепетала на ветру. Краски поблекли, мир стал пепельно-бледным. Изменчивое солнце обмануло землю, как обманул Гизелу Тир.

   Мерзнуть после первых теплых деньков было тяжелее, чем посреди жестокой зимы, но Гизела воспринимала все это как наказание и не жаловалась.

   Однако весна вернулась. Теперь ее поступь была неспешной, зато луга зазеленели, а море, нарядившись в блестящую пенную вуаль, уже не шумело так грозно. В прозрачной лазури порхали птицы, взмывая в неведомую высь, точно пытаясь проверить, добротно ли натянут полог небес. И только мир Гизелы оставался тусклым и холодным. Девушка чувствовала себя мертвой.

   Эта серая стена между ней и миром была слеплена не из отчаяния и ужаса, а из равнодушия.

   Что подумал бы о ней отец?

   Поразмыслив, Гизела пришла к выводу, что для ее отца предпочтительнее было бы, чтобы она умерла, а не осталась в живых с норманнским ублюдком в животе. С точки зрения принцессы, это было несправедливо. В конце концов, отец хотел, чтобы она вышла замуж за северянина, а значит, и родила ему детей. Даже если бы их с Ролл оном сыновья и были благословлены Церковью и родились бы в законном браке, они все равно остались бы детьми норманна.

   Гизела думала не только о своем отце, но и о матери. Она не знала, что стало бы для Фредегарды большим ударом: то, что ее дочери пришлось пройти через все это и что план защитить ее провалился, или то, что все случилось так, как хотел король. Гизела возлегла с язычником. Воля отца оказалась сильнее, и Фреде гарда ничего не могла ей противопоставить. Точно так же она ничего не могла поделать с тем, что оставалась всего лишь любовницей Карла, а не его женой. Поппа пыталась избежать такой судьбы, и Фредегарда должна была бы понять ее, как никто другой, хотя упорство и решительность Поппы и навлекли на ее дочь все эти беды.

   Умерла ли Эгидия? Добилась ли Поппа своего? Принял ли Роллон крещение?

   Впрочем, эти вопросы нисколько не тревожили Гизелу. Ничто не могло изменить того, что случилось: она носила под сердцем дитя Тира. И у этого ребенка никогда не будет отца, как сейчас не было отца у самой Гизелы. У нее осталась только Руна, да и та не хотела с ней больше разговаривать.

   В домике было тихо. Женщины не беседовали друг с другом, а Таурин, казалось, погрузился в летаргический сон. Лишь иногда он вздрагивал, скаля зубы – то ли насмешливо улыбался, то ли показывал, как хочет растерзать девушек.

   Гизела целыми днями сидела на лежанке. Вначале молчание Руны еще можно было выносить, но вскоре тишина и безделье стали угнетать принцессу. Однажды незначительное происшествие сумело пробить брешь в стене равнодушия: в деревушку заехал бродячий торговец. Услышав его шаги и скрип тележки, принцесса Гизела пришла в ужас – и это чувство оказалось для нее животворящим. Девушка вцепилась в Руну, испуганно глядя на подругу. Но та не растерялась. Выйдя торговцу навстречу, она спросила:

   – Тебе есть что предложить?

   Мужчина был удивлен тем, что набрел в этой пустоши на селение. Еще удивительнее было для него то, что в деревне стояло так много домов, а жило в ней всего три человека.

   – Где остальные? – полюбопытствовал он.

   Руна не ответила ему, и торговец не стал повторять свой вопрос: он привык к тому, что страдания сделали людей немногословными.

   – Я отдам тебе пару птиц, которых я подстрелила, – предложила ему Руна, – если ты обменяешь их на сукно и пряжу.

   Торговец согласился на обмен, но сразу после сделки покинул деревню, так и не рассказав, кто он, откуда и что привело его сюда.

   Гизела осторожно провела кончиками пальцев по фризскому полотну. Давно у нее не было такой дорогой вещи.

   – Я сошью платье, и на нем не будет ни одной заплаты! Оно не свалится с моих плеч! – радостно воскликнула она.

   Но чтобы сшить платье, принцессе нужно было обмерять свое тело. Ее живот уже округлился. В ближайшие месяцы он будет расти, и вскоре платье станет ей мало. Видя, что подруга пала духом, Руна догадалась о ее опасениях.

   – Почему бы тебе не сшить платье так, как делают это женщины моего народа: без рукавов, но с двумя тесемками, которые пришивают на уровне груди и закрепляют на шее либо брошью, либо кожаной повязкой. Если становится холодно, под такое платье можно надеть тунику, а в жару плечи остаются открытыми.

   Действительно, можно было сшить очень широкое платье, которое скрывало бы тело, но благодаря бретелькам не соскальзывало с плеч.

   Гизела приступила к работе – и с тех пор обращала на свое тело все больше внимания, раздумывая над тем, кто растет под ее изборожденной синими прожилками кожей, человек или демон. Вдруг его лицо тоже покроется шрамами, едва лишь дитя увидит солнечный свет?

   Мысль о родах казалась Гизеле невыносимой. Она мало что знала о рождении детей – только то, что это очень больно и при этом многие женщины умирают.

   – Когда придет пора? – однажды спросила она у Руны.

   – К концу осени, – ответила северянка.

   Почему-то в один из дней из тела Гизелы полилась кровь. Кровотечение было слабым, но не останавливалось. Принцесса скрывала это от Руны, но в маленьком домике утаить такое было просто невозможно.

   Руна беспомощно посмотрела на кровь.

   – Женщины моего народа тяжело трудятся и тогда, когда носят под сердцем дитя, – пробормотала она. – Потом рожают и работают дальше. Если ребенок сильный, он выживает, а если нет, то… – она запнулась.

   – Что происходит, если дитя рождается слабым? – обеспокоенно переспросила Гизела.

   Руна помедлила. Она явно не хотела огорчать подругу ответом, но потом, видимо, решила, что раз жизнь принцессу не пощадила, то не стоит лишний раз беречь эту девушку от потрясений:

   – У нас есть обычай убивать новорожденного, если он слишком слаб. Если семья отказывается это сделать, ребенка подвергают испытанию: оставляют на день в лесу. Если после этого ребенок останется жив, его забирают домой, ведь он доказал, что способен выжить в этом мире.

   Гизела слушала ее рассказ, и жестокость этого обряда нисколько не потрясла ее. Она думала о том, подвергли бы такому испытанию ее ребенка от Роллона или же это дитя было бы слишком ценным и ему позволили бы выжить в любом случае.

   Через пару дней кровотечение прекратилось. Живот Гизелы становился все больше, и девушке было тяжело вставать с лежанки, поэтому в основном она оставалась дома.

   А вот Руну вновь охватила тревога. С тех пор как она перестала строить корабль, делать ей было нечего. Она охотилась и ходила на рыбалку, но когда северянка возвращалась с уловом или добычей, день еще не клонился к закату, и тогда Руна приступала к немного странным, с точки зрения Гизелы, занятиям. Например, девушка брала три ножа и подбрасывала их в воздух, не давая ни одному из них упасть.

   – Один из парней, плававших с моим отцом, умел жонглировать тремя кинжалами. Я тоже хочу научиться.

   Не только Гизела, но и Таурин следил за ней. Усталость прошлых дней развеялась, сменившись угрюмостью и упрямством. Руна не обращала внимания на его дерзкие взоры, а вот принцесса смущалась.

   – Почему ты так смотришь на меня? – как-то спросила она.

   – Тебе не стыдно? – возмутился он.

   Гизела подумала, что Таурин полагает, будто она недостаточно сожалеет о своей горькой судьбе. Но затем франк принялся поносить ее на чем свет стоит, и принцесса поняла, что его возмущает ее новый наряд, обнажавший плечи. Потеплело, Гизела надевала платье на голое тело – и этого зрелища Таурин почему-то не мог вынести.

   – Помолчи! – прикрикнула на него Руна.

   Вместо того чтобы огрызнуться, Таурин опустил голову. Его гнев прошел.

   Ночью ему опять снились кошмары. Гизела лежала в темноте, слушала и думала: а вдруг она тоже вот так стонет, всхлипывает и кричит во сне?

   Его сны становились все страшнее. Таурин натягивал путы, балка дрожала, крыша и стены скрипели. Иногда он задыхался, иногда рыдал, иногда отбивался во сне. И Гизеле чудилось, что не только в ней, но и в нем живет демон.

   Однажды ночью Таурин закричал так громко, что Руна встала и разбудила его. Она гладила его по лицу, и франк не оттолкнул ее. Казалось, ее ласки помогли ему выбраться из темного мира снов. Гизела не понимала, откуда у Руны взялось мужество подойти к пленнику так близко и коснуться его, но она была рада тому, что ее подруга обладает такой властью над Таурином. Очевидно, Руна умела укрощать демонов – того, что жил в нем… и того, что жил в Гизеле.

   Северянка все больше заботилась о принцессе. Она часто варила ей крепкий бульон, и горячий напиток шел на пользу не только Гизеле, но и ребенку. Принцесса старалась не касаться своего округлившегося живота, но малыш начал двигаться, каждый день он толкался все сильнее, и Гизела не могла не обращать на это внимания. Когда это происходило, девушка закрывала глаза и старалась думать о Лане, о маме и Бегге, о том, как ее отправляли в кровать при малейших признаках болезни. Мама укладывала ее на лежанку под одеяло и приказывала развести огонь в камине. Гизела потела, но никогда не спорила, как будто еще в те времена подозревала, что однажды ей придется долго мерзнуть.

   Что ж, время холода прошло. Летом наступила душная жара, а вместе с ней и скука. Было очень тяжело оставаться на лежанке день за днем, она казалась слишком маленькой и узкой. Скорее случайно, чем намеренно Гизела начала напевать – вначале робко, затем все громче. Оказалось, она не разучилась это делать. С ее губ слетали звонкие серебристые звуки, чистые, как пение птиц в небесах и в зелени деревьев, птиц, не тревожившихся о том, что когда-то наступит зима.

   И Гизела чувствовала, как пение возвращает ее к жизни.

   Сев, она увидела, что Руна куда-то вышла и они с Таурином остались одни. Девушка не обращала на него внимания – она вообще сейчас старалась ни на что не обращать внимания.

   В домике было темно и жарко, но ее песня была легкой и светлой. Музыка взлетала к потолку, проходила сквозь крышу и устремлялась в небеса. Вначале Гизела напевала мелодию, но затем с ее губ слетели слова псалма. Они поднимались из глубин ее памяти – сокровищницы молитв, ждавшей своего часа. Молитв, славивших Господа. Молитв, исполненных скорби о горькой судьбе людей. Да, Гизела скорбела, но скорбь ее была светла. Псалом взмывал все выше. Он отринул этот мир, и на мгновение, на одно только мгновение отринула его и Гизела.

   – Deus, Deus meus, quare me dereliquisti? Longe a salute mea verba rugitus mei. Deus meus, clamo per diem, et non exaudis, et nocte, et non est requiesmihi. Tu autem sanctus es, qui habitas in laudibus Israel. Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего. Боже мой! я вопию днем, – и Ты не внемлешь мне, ночью, – и нет мне успокоения. Но Ты, Святый, живешь среди славословий Израиля.[19]

   И вдруг легкий, светлый, теплый поток оборвался.

   – Прекрати!

   Гизела подняла голову. Лицо Таурина покраснело и покрылось каплями пота. Он исхудал, хотя кормили его хорошо. Если тело Гизелы росло, то его ссыхалось.

   Девушке хотелось опустить глаза, но она чувствовала в себе достаточно уверенности, чтобы петь, значит, могла и поговорить с Таурином. Сейчас она могла хоть немного поверить в то, что люди милосердны, а мир справедлив.

   – Ты ведь христианин, – сказала она. – Почему же тебе не нравится, что я взываю к Господу?

   – Тебе нельзя этого делать! Ты недостойна этого!

   Шлюха! Гизела вздрогнула. Его слова пристыдили ее – и в то же время возмутили.

   «Я не шлюха! – хотелось крикнуть ей. – Это несправедливо!»

   Она открыла рот, чтобы возразить Таурину, но не слова сорвались с ее губ, а пение. Мелодия, светлая и легкая, мелодия, которую нельзя связать веревкой, нельзя отравить грибной настойкой, нельзя предать. И мелодия эта текла из ее проклятого тела.

   Гизела посмотрела на Таурина и увидела в его глазах ужас, который был намного искреннее, чем его упрек в том, что она шлюха. Таурин сейчас испытывал не ненависть, а страх. Может быть, он боялся демона, который буйствовал в его душе.

   Сама не понимая, что делает, Гизела встала с кровати и подошла к пленнику. Ее влекло не столько удивление, сколько любопытство. Неужели другой человек мог быть несчастнее ее? Наверное, так и есть.

   Таурин сидел не двигаясь, но когда Гизела сделала еще шаг ему навстречу, франк резко натянул путы и схватил принцессу за край платья. Она пыталась вырваться, но неудачно повернулась и ударилась головой о балку. Мир закружился у нее перед глазами, а когда остановился, пальцы Таурина сомкнулись на ее горле.

   – Прекрати! – завопил он. – Прекрати петь!

   Его руки были сильными и холодными. Гизела пыталась расцепить его пальцы, отбивалась, но ей не удалось оттолкнуть Таурина. Сознание принцессы медленно погружалось во тьму. И в этой тьме мелькнула какая-то тень, порождение скорее морока, чем яви. Может, это душа Гизелы расставалась с телом?

   Таурин отпустил ее, и она упала на пол, больно ударившись головой. Зато удушье прошло, и девушка вновь могла дышать. Словно сквозь туманный полог Гизела увидела, как над ней кто-то склонился. Но только когда серая пелена перед глазами рассеялась, принцесса узнала Руну.

   Таурин прислонился к балке, ссутулившись и опустив голову. Виду него был жалкий. Гизела больше не видела перед собой полного ненависти безумца, и все же она почувствовала, как сердце разрывается у нее в груди, как болит горло, как разгорается гнев.

   – Он с ума сошел! – крикнула она, растирая ноющие колени. – Зачем ты оставила его в живых?! Убей его наконец! Убей!

   Желание увидеть бездыханное тело Таурина душило ее точно так же, как его руки мгновение назад. Руна осторожно положила ладони на ее щеки и заставила Гизелу посмотреть ей в глаза. Только тогда принцесса немного успокоилась. Малыш в ее животе толкался. Он хотел жить, и это желание объединяло их.

   – Выйди из домика, – попросила Руна подругу. – Выйди!

   – Убей его!

   – Если ты так жаждешь его смерти, тебе придется убить его самой.

   Гизела отпрянула. Ей хотелось опуститься на лежанку, но этот дом перестал быть для нее безопасным местом. В любой момент на нее мог упасть злобный взор Таурина, в любой момент ее могли ранить его насмешки.

   – Выйди! – повторила Руна.

   Гизела направилась к двери, но на пороге оглянулась. И не поверила собственным глазам.

   Руна стояла перед Таурином на коленях. На мгновение принцессе показалось, что северянка выполнит ее просьбу и задушит франка, но потом она увидела, что руки Руны не сжимают горло пленника, а гладят его лицо. И это прикосновение было не грубым, а нежным.

   Таурин же поднял руки, но не для того, чтобы оттолкнуть Руну, а чтобы обнять ее, схватиться за ее запястья, как будто он тонул в болоте и только она могла его вытащить.

   – Выйди, – повторила Руна.

   И Гизела ушла. Что бы сейчас ни происходила в безумном сознании Таурина, принцесса не хотела иметь к этому никакого отношения.


   Этот звук был ужаснее звона смертоносных клинков.

   Таурин мог вынести все – хохот Тира, вопли умирающих, мольбу несчастной девицы, дочери короля. Но не ее пение. Пение было для Таурина чем-то привычным, но никак не связанным с войной. Война гасила огонь желания, песня же раздувала его вновь. Стремление отомстить могло удерживать его горе, его боль в узде, но эта музыка… Она разрушала его самообладание, выбивала почву из-под ног. То, что пела Гизела… То были звуки Лютеции. Нет, не самого города, а монастыря, куда привез его отец. Таурину было тогда восемь лет. Отец сказал ему, что монастырь находится рядом с одним из самых больших и самых красивых городов христианского мира. Так отец пробудил в нем любопытство и прогнал страх перед неизвестным. Отец часто говорил Таурину, что Господь наделил его особым даром: мальчик был очень умен, он быстро учился. Он был словно создан для жизни в монастыре. Мысль о том, чтобы жить вдали от семьи, пугала Таурина, и он воспринимал свой дар скорее как неподъемный груз, чем как благословение небес, но чем дольше отец говорил о прекрасном городе и великолепном монастыре, тем легче было мальчику смириться со своей судьбой.


   – Успокойся, успокойся же!


   Чей-то голос словно прорывался сквозь пелену воспоминаний.

   Только сейчас Таурин заметил, что рыдает. Подняв голову, он увидел лицо женщины, и хотя он знал, кто это и как ее зовут, она показалась ему чужой. Чужим был и этот дом. Чужой была вся его жизнь. Он жил так вот уже тридцать лет, но не такова была его судьба. Таурину была уготована жизнь в монастыре, он должен был восславлять Господа, переписывать манускрипты, молиться… и петь. Но не убивать.

   К этому его принудили язычники. Народ этой женщины. Но Таурин все еще цеплялся за ее тело, смотрел ей в глаза. Как иначе он мог бы отогнать образ Лютеции, такой же отчетливый, как в тот день, когда Таурин приехал туда со своим отцом? Как он мог сдержаться и не рассказать ей об этом?

   Слова рекой лились изо рта Таурина. Он все говорил и говорил – о крепких крепостных стенах, построенных еще римлянами, о башенках и зубцах, гордо тянувшихся к небесам.

   – Между городскими стенами и могучим потоком реки простирались узкие линии берега, и рыбаки построили там свои хижины. Из дерева. Но все дома на острове были каменными. Дворец графа, рядом Сен-Этьен, замок епископа с огромным залом, церкви – Святого Марциала, Сен-Мартьяль, и Святого Жермена, Сен-Жермен-ле-Вье. С противоположным берегом остров соединяли два моста. Понмажор, то есть главный мост, хоть и покоился на мощных сваях, но был разводным, его можно было поднять посредине. Он был украшен арками, сделанными в римском стиле, а на предмостных укреплениях возвышались две башенки. Второй же мост, Понминор, являл собой уже не столь величественное зрелище, ибо был построен из дерева.

   Древесину привозили из окрестных лесов, а там, где их уже выкорчевали, простирались небольшие селения, жавшиеся к острову. Там жили крестьяне, торговали в лавках купцы, возились в мастерских ремесленники. И все они платили дань монастырям, возвышавшимся неподалеку от Парижа, монастырям Сен-Жермен-л'Осеруа и Сен-Жермен-де-Пре.

   Второй из этих монастырей, Сен-Жермен-де-Пре, находился не в лесу, а в степи, и оттуда открывался потрясающий вид на остров и возлюбленный город Таурина.

   – Одного из монахов монастыря Сен-Жермен-де-Пре звали Аббон,[20] – продолжил Таурин. – Он писал красивее всех. Именно он встретил меня в тот день, когда мы с отцом приехали в монастырь и я впервые увидел Лютецию. Я больше не тосковал по семье и дому. Монахи стали моей семьей, монастырь – домом, а Лютеция была самым прекрасным местом на земле.

   Девичьи руки гладили его лицо, возвращая пленника к яви, не позволяя ему утонуть в болоте прошлого. Но если только что они дарили покой, то сейчас прикосновения отдавались болью. Таурин отпрянул. Ему хотелось ударить эту девушку, ударить самого себя, только бы прошла боль в груди. Он отчаянно натянул путы. Это было бессмысленно, но если ему и не удастся освободиться, то, может быть, он сумеет обрушить балку, и тогда потолок упадет и избавит его от боли. Его – и эту девушку.

   В этой новой жизни возле Лютеции… в монастыре Святого Жермена девушкам места не было, а тем более девушкам с севера. Собственно говоря, мужчинам-язычникам тоже. Но однажды норманны все-таки пришли. И напали на его любимый город.

   До этого Таурин провел в Сен-Жермене целый год. За это время он привык к монастырскому распорядку. Аббон считал его своим лучшим учеником. Таурин знал наизусть все псалмы, свободно говорил и писал на латыни, начал изучать древнегреческий.

   Настала осень. На землю опустился холод.

   Северяне пришли рано утром.

   Вот уже несколько недель в монастыре ходили слухи об опасности. Братья молились и надеялись на то, что им не придется перенести это испытание. Но не минула их чаша сия. Испытанию суждено было длиться много месяцев.

   Флотом драккаров командовал некий Зигфрид, и этот флот в сентябре напал на Руан, а в октябре причалил к Понтуазу. Новости дошли до Парижа. Там отчаянно отстраивали городские стены. К ноябрю работы по дополнительному укреплению города завершились. И тогда пришли эти звери.

   Таурин задыхался, все сильнее натягивая веревки. Так он передавит себе руки, и они почернеют, а потом и вовсе отвалятся, но ему не было до этого дела, ему не нужны были его руки. Господь создал эти руки, чтобы Таурин писал, а не держал в них оружие. И не душил девушку.

   Собственно, он ведь не задушил Гизелу, только попытался это сделать, а Руну он бы и пальцем не тронул… Она вновь погладила его по лицу. Это было пыткой для Таурина.

   – Уходи! – крикнул он. – Уходи!

   Но она не ушла.

   – Ты… Ты из этого чертова отродья! Твой народ явился из преисподней!

   Но во взгляде Руны было лишь удивление.

   У Таурина болело горло. У него не осталось сил, чтобы кричать. Он мог только говорить, рассказывать о том, что было дальше.

   – Они пришли в ноябре. Корабли встали на якорь на берегу. Вокруг колыхался камыш, целое море камыша… Язычники не хотели входить в город, просто требовали не мешать им. Они хотели грабить и убивать по ту сторону Парижа. Граф не позволил им пройти. И тогда они взяли столицу в осаду.

   Таурин закрыл глаза. Эти видения преследовали его с тех самых пор.


   Горящие стрелы… Сражения на предмостных укреплениях… Мор в городе… Голод… Тараны, в стены бьют тараны… На врагов льется кипящая смола…


   – Дальше, что было дальше? Что с тобой произошло? – голос Руны был тихим, но достаточно настойчивым, чтобы эти образы поблекли.

   Зато появились другие.

   – Когда пришли норманны, – продолжил Таурин, – мощи святого Жермена перенесли в город. Их обнесли вокруг городских стен. Святому Жермену молилась вся Лютеция, люди взывали к нему, просили защитить их. И святой Жермен защитил нас, по крайней мере на какое-то время. Говорили, он творил чудеса, чтобы не дать врагам войти в город. Так, у ворот стоял колодец, из которого язычники брали воду. Но у них во рту эта вода превращалась в кровь. Да, святой Жермен превратил воду в кровь, как Иисус некогда превратил воду в вино на свадьбе в Кане Галилейской. Не знаю, почувствовали ли язычники разницу. Может, для них кровь слаще вина. – Таурин замолчал.

   Замешательство отразилось на лице Руны, она явно не поняла, о чем толкует Таурин, говоря о вине, воде и крови, но переспрашивать не стала.

   – Как ты… попал к ним?

   Всхлипнув, Таурин сгорбился.

   Все остальные монахи тогда очень боялись. Того, что Лютеция падет. Того, что их убьют – заколют клинками или повесят. Того, что их захватят в рабство и им придется гнуть спину на язычников.

   Но Таурин не боялся. Лютеция ведь была одним из самых больших и самых красивых городов христианского мира. Так сказал его отец. Она не падет пред дикарями этого мира, сколь бы страшными они ни были. Стены действительно оказались крепкими, ворота не поддавались. Только иногда граф Эд с небольшим отрядом рыцарей выезжал из города, а потом возвращался с отрубленными головами норманнов. Всякий раз народ боялся, что их правитель погибнет. Но умер кое-кто другой – Жосселен, епископ Парижа и настоятель монастыря Сен-Жермен. Преемником Жосселена стал его племянник, Аббон, чьим лучшим учеником был Таурин.

   И Таурин верил в то, что все обернется к лучшему. Другие умирали от болезней, от голода, от стрел врагов, но мальчик выжил. Он жил надеждой на то, что Лютеция, его прекрасная Лютеция, пусть и пострадает за время осады, но не падет.

   – Когда… Когда ты попал в рабство? – спросила Руна. Таурин поднял на нее глаза.

   – Не сразу… – хрипло пробормотал он. – Лютеция и ее жители… Весь мир бросил их в беде. Королем тогда был Карл Толстый, и знать требовала от него освободить страну от норманнов. Однако же вместо того, чтобы сражаться, Карл Толстый пошел на переговоры. Вместо того чтобы спасти Лютецию, он отдал свой народ на растерзание. Кто бы мог подумать, что столь славное королевство, столь сильное, столь богатое, будет унижено? Кто бы мог поверить в то, что франков победит трусливый и ничтожный народец? А трусом в итоге оказался король Карл. Зато вот граф Эд Парижский трусом не был. Он отражал нападения. Много месяцев. Он отражал атаки врагов вновь и вновь, и норманны наконец устали от боя. Оставив свое намерение, они поплыли на юг. И все стало хорошо.

   Да, Таурин жил надеждой, и его надежда оправдалась. Лютеция была сильнее языческих орд, а его вера – сильнее страха. Теперь можно было похоронить погибших, отстроить разрушенные мосты, устранить последствия осады. Можно было сбросить весь мусор в реку, очистить улицы и посадить новые деревья вместо срубленных.

   – Но прежде чем моя красавица снова засияла, – продолжил Таурин, – прежде чем запах смерти и крови успел выветриться, язычники вернулись. Они разрушили Сане, но так и не утолили жажду золота. Когда на Сене вновь показались драккары, я жил в монастыре. Я вернулся к привычному для себя распорядку, переписывал тексты, молился и пел.

   За все это время Таурин не забыл ни одного псалма, он по-прежнему умел говорить и писать на латыни. Каждый день он учил новые буквы древнегреческого письма. Но не успел выучить их все, когда началась повторная осада Парижа. Она была не такой долгой и не такой жестокой, но на этот раз…

   – Братья из монастыря Сен-Жермен сбежали в город, ведь там их защитили бы крепкие стены, – выдавил Таурин. – И я бежал с ними. Но на этот раз мы забыли реликвии святого Жермена, реликвии, которые норманны осквернили бы, сбросили бы в Сену или закололи бы ими ни в чем не повинных христиан. Поэтому аббат вынужден был послать кого-то за этими реликвиями. Но он выбрал для этих целей не взрослых монахов, а двух послушников. И меня. – Таурину не хватало воздуха, он задыхался. – Едва мы успели подойти к монастырю, как налетели северяне. Мы не смогли защитить реликвии. Мы и себя-то защитить не сумели. Они забрали все, что попалось им на глаза: дароносицы, золотые кубки, золоченые распятия, вяленое мясо, муку и вино из подвалов. – Он запнулся.

   – И тебя, – прошептала Руна.

   – Да. – Таурин кивнул. – И меня.

   Он больше ничего не мог сказать. Невозможно было выразить словами то, что он чувствовал. Страх, бессилие, отчаяние. Нет, у него не было слов, и воспоминаний о тех днях тоже не осталось. Только тьма.

   Таурин не знал, что делал в первые недели рабства. Знал лишь, что хотел умереть, но не мог. Он был совсем мал тогда, ему не исполнилось и десяти лет. Но он был крепким мальчиком. И очень, очень умным.

   Постепенно его дыхание успокоилось, к нему вернулся дар речи.

   – Я больше не учил древнегреческий. Не читал наизусть псалмы. Я учил язык северян.

   Таурин оказался для норманнов ценной добычей: он стал их переводчиком. Только поэтому его оставили в живых. Мальчика держали в плену и брали с собой в походы. Вначале он переводил для Зигфрида, потом для другого вождя северян, Роллона. С Роллоном Таурин пришел в Байе, и, в отличие от Лютеции, этот город вскоре был завоеван. Таурин видел, как убивали мужчин и насиловали женщин, как сжигали дома, и вновь ощущал страх, бессилие, отчаяние. Но это были уже не его чувства, а чувства других людей.

   – В Байе я познакомился с Поппой, дочерью графа. Когда шел бой и вокруг бушевал пожар, она причесала волосы, надела самое красивое платье и попыталась улыбнуться, выйдя навстречу Роллону и с мольбой упав к его ногам. Улыбнуться ей не удалось, но ее кожа была нежной, как персик, груди – пышными и округлыми, губы – алыми, и Роллону она понравилась и без улыбки. – Таурин поднял голову. – А я понравился Поппе, потому что тоже не мог улыбаться, как и она, зато говорил на языке ее детства. Она выучила язык северян, как и я, но в душе оставалась франкской девушкой, а не норманнкой. – Дышать было все еще тяжело, но давление в груди было уже не таким сильным. Таурин смог посмотреть Руне в глаза. – Я больше не учил древнегреческий. Не читал наизусть псалмы. Я учился притворяться, как будто позабыл о прошлом.

   Вначале он только переводил для своих врагов. Но когда Таурин стал старше и сильнее, Роллон подарил ему свой клинок. Таурин подчинился Роллону, как подчинилась ему Поппа. Поппа обманывала Роллона, став его любовницей. Таурин обманывал Роллона, став одним из его лучших воинов. Роллон смотрел им в глаза и не видел правды. Он считал Поппу пышнотелой красавицей и не замечал, что душа ее прогнила. Он считал Таурина отважным юношей и не подозревал, что тот полон ненависти.

   – Я больше не учил древнегреческий. Не читал наизусть псалмы, – повторил Таурин. – Я учился сражаться. Вначале я был в отряде, охранявшем Роллона, затем возглавил личную гвардию Поппы. Она часто обещала мне свободу, но не свобода была мне нужна.

   Таурин устало замолчал. Ему казалось, что он еще раз прожил свою жизнь со всеми ее лишениями и разочарованиями, и жизнь эта длилась так долго, что он успел превратиться в седовласого старика. Франк больше не мог говорить, он мог только плакать. И он плакал.

   Руна уже не гладила его лицо, не вытирала его слезы. Она обняла своего пленника, прижала его к груди. Ее грудь была не мягкой и пышной, как у Поппы, а маленькой и твердой, и все же Таурин уже давно не испытывал такого удовольствия. Он не отстранился.

   Когда слезы иссякли, Таурин поднял голову и отвернулся, насколько позволяли ему путы.

   Ему было стыдно.

   Как он мог расплакаться перед ней?

   Как он мог искать ее объятий?

   Как он мог столько ей рассказать?

   Но взглянув на нее, Таурин увидел не врага, а девушку, с которой он несколько месяцев прожил под одной крышей. Девушку, приносившую ему еду и чистую одежду, дававшую ему воду, чтобы помыться, и отвязывавшую его от балки, чтобы он мог справить нужду. Девушку, на чьей груди он мог погрустить.

   – Если ты дашь мне слово, что не убьешь нас, я отпущу тебя, – сказала она.

   Его гнев испарился. Как и стыд. Осталась только усталость.

   – Ты не можешь мне доверять, – прошептал Таурин. – Ты язычница. Солгать тебе – не грех.

   – Тогда не лги мне. Скажи правду.

   Таурин задумался. В голове у него было пусто, слезы вымыли все здравые мысли. Он молчал.

   Руна встала. Момент был упущен.

   Северянка обессилено отвернулась. Иногда она тоже чувствовала истощение – после битвы, после охоты, после ночи, проведенной на холоде, после длительного голодания. Но сегодня все было иначе. В ее жилах бушевала буря, буря, с которой не справился бы ни один человек. Глядя в глаза Таурину, Руна еще могла вынести его горе, но едва выйдя на улицу, поддалась порыву, охватившему ее тело. Ноги у нее подкосились, и Руна уткнулась лицом в колени.

   Слезы полились у нее из глаз, и Руна не знала, по ком она плачет – по себе, по Таурину или по ним обоим. Северянка знала лишь, что это не привычная грусть, тихая и неспешная, нет, эта печаль не подкрадывалась к жертве. Скорбь обрушилась на нее, словно смертоносное оружие, и впилась в ее плоть.

   Когда вечность спустя Руна отерла слезы, она удивилась тому, что на ее руках не осталось крови, только соль. Слезы успокоили ее, дрожь прошла. Но девушка не стыдилась своей слабости. Она вспоминала историю о прекрасном Бальдре, погибшем из-за подлости Локи. Богиня Хель готова была отпустить Бальдра, если все на свете заплачут по нему. Как слезы могли быть признаком слабости, если они могли вызволить доброго бога из царства смерти? Из-за того что Локи не плакал по Бальдру, ему не суждено было ожить. Но Руна была уверена, что и она, и Таурин вернутся в царство живых.


   Гизела не знала, как Руне удалось успокоить Таурина, но когда она вечером вернулась домой, мужчина неподвижно сидел, прислонившись к балке, и молчал.

   Принцесса ходила на берег. В последнее время она избегала этого места, места, где Тир так обошелся с ней. Но сегодня важно было лишь то, что берег был пуст. Гизела была одна. Вернее, она была там с ребенком.

   Иногда принцесса думала, что Тир был слишком безумен и потому не мог зачать настоящее дитя. Возможно, все это уловка и ей только чудится, что она носит ребенка под сердцем. Может, это дитя – не более чем дуновение ветра, игравшего над волнами. Гизела стояла на берегу и смотрела на море, спокойное, равнодушное, прославляющее законы, которые древнее человечества, законы, по которым за смертью идет становление, а за становлением – смерть. И чем дольше девушка взирала на морские просторы, тем отчетливее понимала, что лгала самой себе.

   Руна тоже молчала, отводя глаза. Гизела не понимала, что изменилось в ее подруге. Может быть, молчание – это знак примирения? Распорядок дня и налаженный быт не допускали никаких сбоев.

   Но на следующий день молчание стало невыносимым. Поведение Руны казалось Гизеле странным. Северянка не смотрела Таурину в глаза, но старалась подольше находиться рядом с ним. Принося пленнику еду, она не ставила миску на пол и не отбегала, как раньше, а сидела рядом с франком, точно ожидая чего-то. Руна чаще приносила ему свежую воду и смотрела, как он моется. Она шила ему одежду, хотя шитьем обычно занималась Гизела. С каждым днем удивление принцессы росло. Она пыталась объяснить такое странное поведение тем, что Руна больше не строила корабль и поэтому ей нужно было как-то скоротать время. Но это не объясняло, почему Таурин так смотрел на Руну – не с ненавистью, как раньше. Его глаза светились, как два уголька.

   Гизела боялась. Отказался ли Таурин от мести? Или он сошел с ума, как Тир? Что, если когда-нибудь он зайдется столь же пронзительным, столь же невыносимым смехом, как и ее мучитель? Но время шло, а Таурин не впадал в безумие.

   Ночью, слыша его плач, Гизела с головой укрывалась меховым одеялом и беспокойно ворочалась, пока не находила позу, в которой можно было лежать, не испытывая боли в огромном животе и налившихся грудях.

   Она все еще думала о том, почему Руна не убила Таурина.

   Гизела не знала, думала ли об этом северянка, но с каждым днем напряжение росло. Руну начали тревожить странные вопросы. Раньше ей было не важно, чистое ли у нее тело. Теперь же она выходила из себя, видя на тунике из новой ткани пятна от жира.

   – Нужно отстирать ее! – раздраженно кричала Руна. Гизела смотрела на подругу, не понимая ее волнения.

   – Недостаточно полоскать одежду в воде! – возмущалась Руна. – От этого она не становится чистой!

   Конечно, Руна была права, но до сих пор ее это не волновало.

   – Как у вас стирают одежду? – набросилась на Гизелу северянка. – Моей бабушке всегда удавалось все отстирать.

   Она рассказала принцессе, что на севере стирали с помощью навоза.

   – Вообще-то это странно, – задумчиво подытожила она. – Как навоз может сделать одежду чистой?

   Гизела пожала плечами:

   – А я слышала, что для стирки используют пепел.

   – Странно, – повторила Руна. – А пепел-то как может что-то сделать чистым?

   Какое-то время она сидела неподвижно, а потом вдруг вскочила и опрометью выбежала из дома.

   Гизела покачала головой. Может, с ума сходил не только Таурин, но и Руна? Лишь ей, пусть и самой слабой среди них, самой испуганной, да к тому же еще и беременной, удавалось совладать со своими чувствами.

   Шли дни, и теперь Гизелу угнетала не только тишина, но и жара. Холодной зимой ей так хотелось согреться, теперь же тепло стало для нее невыносимым. Даже ночью их рубашки не высыхали, оставаясь мокрыми от пота.

   Гизеле было труднее всех. Каждый день она выходила из дома и брела к морю. Она не заходила в воду глубже, чем по колено, а вот Руна с радостными возгласами запрыгивала в лазурные волны, ныряла, заплывала на глубину. Северянка наслаждалась плаванием. Гизеле тоже хотелось бы окунуться, но она знала, что тут же пойдет на дно. Ребенок не даст ей выплыть, тяжелый, словно камень. Она часто представляла себе свое дитя именно таким – серым и безжизненным, как камень. Тогда оно не могло бы смеяться над ней, как Тир.

   Прошел уже год с тех пор, как Карл и Роллон заключили мир в Сен-Клер-сюр-Эпте, и Гизела часто думала, что произошло бы за этот год, если бы она не сбежала из Руана. Может быть, она носила бы под сердцем ребенка Роллона? Или Таурин уже убил бы ее? Таурин… Руна ослабляла его путы, чтобы он мог не только сидеть у балки, но и вставать и разминать затекшие мышцы. Гизела не одобряла решения подруги, но и не возражала. И только раз она вышла из себя.

   Это было после душной ночи. Утром Руна предложила отвязать Таурина, чтобы он мог поплавать в море.

   – Пообещай, что ты не причинишь нам вреда, – попросила она.

   – Я не могу тебе этого обещать, – печально ответил Таурин.

   Вскочив с лежанки, Гизела схватила Руну за руку.

   – Ты с ума сошла? Как ты можешь предлагать такое?! – возмутилась она.

   – Что бы он там ни говорил, я уверена, он не сделает нам ничего плохого, – ответила Руна.

   На ее лице застыло упрямство, но не только. В ней горело то же черное пламя, что и в Таурине. Боль. Растерянность.

   – Как ты можешь доверять ему?! – кричала Гизела. – Ты! Ведь это ты упрекала меня в том, что я доверилась Тиру!

   Она отпустила Руну, но теперь северянка вцепилась в нее.

   – Ты не можешь их сравнивать!

   – Почему? Они оба хотели убить нас! Они опасны! Смерть – всегда смерть, и не важно, от чьей руки ты погибнешь!

   – Да, Таурин хотел убить нас, но…

   Руна не договорила.

   Крики Гизелы разбудили ребенка. И не только ребенка, но и жуткую боль.

   По ее телу пробежала судорога, в пояснице кольнуло сильнее, чем обычно. Ноги подогнулись, и Гизела упала на колени, обхватив ладонями живот. Ее словно пырнули ножом, и лезвие проворачивалось вновь и вновь. Под ней расползлась большая лужа.

   – О Господи! – закричала принцесса.

   Она сунула ладонь между ног и посмотрела на руку.

   – Слишком рано, – растерянно пробормотала Руна. – Время еще не пришло!

   Жидкость, стекавшая по бедрам Гизелы, была теплой. Сначала принцесса подумала, что это кровь, но она была бесцветной, как вода. Бесцветной, как слезы.


   Адарик смотрел на всадников. Они застали его спросонья – франк прислонился к камню и задремал. А главное, они застали его в одиночестве.

   Услышав конский топот, воин понял, что умрет. Теперь же, когда всадники окружили его, он был уверен в этом. Это было так несправедливо! Почему проклятие Ремигия настигло его именно сейчас? Да, он приказал своим солдатам последовать за Тиром и найти женщин, сам же решил остаться подальше от кровопролития. Да, на этот раз франкской принцессе не выжить. Солдаты не столкнут ее со скалы в воду, а позаботятся о том, чтобы в ее теле не осталось жизни.

   К его изумлению, всадники не слезли с лошадей. А он не умер.

   Прикрыв глаза ладонью от солнца, Адарик посмотрел на незнакомцев.

   – Кто… кто вы такие? – Он вскочил на ноги.

   Один из мужчин, спешившись, указал вначале на свой меч, а потом на меч Адарика. Оружие было одинаковым. Всадники оказались франками.

   «Как странно, – подумал Адарик. – Мы узнаем друг друга не по говору, не по улыбке, не по жестам, а по оружию».

   – Мы из Лана. Нас прислал Гагон… – объяснил мужчина.

   Адарик с облегчением вздохнул.

   – Да, когда-то он прислал сюда и меня. Мы бы давно вернулись на земли франков, но попали в плен и провели там несколько месяцев. Как бы то ни было, поручение, данное мне Гагоном, выполнено.

   «Вернее, будет выполнено в ближайшие часы», – про себя добавил он.

   – На самом деле мы здесь как раз для того, чтобы предотвратить смерть принцессы.

   Адарик изумленно распахнул глаза:

   – Она… должна выжить?

   Ему никогда не нравилась мысль о том, что нужно убить Гизелу – ни тогда, когда он приказал утопить ее в море, ни сегодня, когда он отправил своих парней вместе с Тиром. И все же сейчас в нем вспыхнуло иное чувство. Возмущение.

   Как же омерзительно оказаться лишь игрушкой в руках нерешительного правителя, колеблющегося между приказом о казни и помилованием! Всю свою жизнь Адарик сражался, потому что так ему приказывали другие. Теперь же он понял, что в этом ужасном, жестоком мире невозможно идти прямой дорогой. Его вынуждали метаться из стороны в сторону.

   – Так и есть, – заявил другой всадник. – Нам поручено отыскать Гизелу и вернуть ее домой.

   Только сейчас возмущение уступило место ликованию. Пусть Гагон и изменил свое решение, все шло своим чередом.

   – Вы пришли слишком поздно, – покачал головой Адарик. – Слишком поздно. Гизела уже давно мертва. И не пытайтесь найти ее. – Он помедлил, но затем решил, что и так уже слишком долго пробыл на землях норманнов. – Я вернусь с вами в Лан и лично доложу Гагону о том, что случилось.


   Вначале змея свернулась в клубок, холодная, твердая, как камень, потом же начала расти, и Гизеле показалось, что ее тело сейчас лопнет. Затем змея вытянулась и выпустила яд. Боль взвилась от поясницы к шее, разлилась по всему телу. Принцесса то стонала, то кричала. Перед ее внутренним взором стояло лицо Тира, тот самый образ, который она отгоняла от себя все эти месяцы. Тир склонился над ней, надавил ей на грудь. Он хотел мучить ее, насмехаться над ней. Тир крепко сжал ее в объятьях, затем его пальцы скользнули к горлу Гизелы. Он душил ее, давил ей на грудь и живот, но ребенка выдавить из ее тела не мог.

   – Ты не должна сдаваться, ты справишься, – ласково уговаривала ее Руна.

   В голосе северянки звучали тревога и сострадание – чувства, которые она не проявила ни разу за все эти месяцы. Девушка села рядом с роженицей и крепко сжала ее руку. У Гизелы слезы хлынули из глаз – пропасть между ней и ее подругой исчезла, но ни дружбы, ни любви было недостаточно для того, чтобы унять боль.

   – Ты должна дышать спокойнее, – посоветовала Руна. – И тебе нужно сесть! У нас женщины рожают сидя… – Она потянула Гизелу за руку.

   В ее голосе слышалась неуверенность. Руна знала о родах очень мало, и этого явно было недостаточно. Принцесса послушалась ее, стараясь дышать ровнее, но садиться ей не хотелось. Будет она сидеть или лежать – змею это не успокоит. Сначала гадина жалила ее лишь время от времени, но сейчас ее укусы участились. Гизелу не утешало даже то, что Руна держит ее за руку. Слезы высохли, но принцесса видела все словно сквозь серую пелену, а домик, ставший ей родным, вдруг показался девушке чужим и неприятным. Они жили в грязи, точно нищие! И лежанка была такой твердой… Ах, если бы Гизела лежала сейчас на пуховой перине, а мама и Бегга утешали бы ее, подложили бы ей под голову подушку, развели бы огонь в камине… Тогда и боль была бы не такой мучительной.

   Но Бегга предала ее, а мать пришла бы в ужас оттого, что она зачала ребенка от норманна… или от демона.

   Гизела, обводя взором комнату, вдруг увидела Таурина. В его глазах больше не было ненависти. Равнодушно, нисколько не впечатленный ее страданиями, франк наблюдал за происходящим. Наверное, его радовала ее боль. Да, она ведь заслужила это – падшая дочь короля. Слабое дитя слабого отца. Отца, который не смог защитить свою страну от норманнов, вступив с ними в честный бой, и заключил мир – унизительный мир.

   Таурин не выказывал ненависти, но он не спускал с Гизелы взгляда. Выжидал. Наверняка он хотел украсть у нее ребенка, как только она родит!

   – Прогони его! – завопила Гизела. – Убей его! Он хочет отобрать моего ребенка!

   Принцесса впервые заговорила о своем ребенке. До сих пор это дитя было для нее камнем, демоном, теперь же девушка осознала: она хочет, чтобы малыш выжил. И хотела выжить сама.

   Руна, не послушавшись ее, и дальше сжимала руку подруги, гладила ее по лицу и что-то бормотала.

   – Что… что ты говоришь? – выдавила Гизела.

   Не ответив, Руна запела. Ее голос был не тонким и звонким, как у Гизелы, а низким и хриплым. Может, северянка молилась своим богам? Но ее боги не могли помочь Гизеле! Они были злы и уродливы и стремились только к разрушению. От них нельзя было ждать ничего хорошего. Сохранить ей жизнь могла бы разве что святая Маргарита. Да, и еще святая Доротея… Но Гизела была чересчур слаба, чтобы просить святых заступниц о помощи, а Таурин был слишком зол, чтобы помолиться за нее.

   Очередная схватка сжала ее тело. Подняв голову, Гизела увидела, как из нее хлынула кровь. Свежая алая кровь. Может быть, ребенок был не камнем, не демоном, не человеком, а огромным сгустком крови?

   Принцесса пронзительно завопила – на этот раз не только от боли, но и от гнева на то, что змея никак не оставит ее в покое, – и откинулась на лежанку.

   Глаза ей застила уже не серая, а багровая пелена, а за ней виднелось что-то настолько ужасное, что это не могло быть правдой. На самом деле она мечется в лихорадочном бреду и ей все это снится.

   Змея не только жалила ее, не только душила, но и навевала на нее морок!

   Не могла Руна в этот момент отпустить ее руку.

   Не мог кто-то в доме смеяться так, как это делал Тир.

   Не мог Таурин – или то был демон? – разорвать свои путы и очутиться посреди комнаты.


   Гизела рассказала Руне, что Тир говорил с ней о Рагнареке, но только сейчас северянка поняла, каково это, когда твой мир разлетается на множество осколков и погружается в хаос.

   Рагнарек приходит не сразу, его предвещают особые предзнаменования. А сегодня одно несчастье следовало за другим. Вначале Руна думала, что у нее хватит сил предотвратить беду, но сейчас пред ней разверзлась бездна, глубокая, темная, невиданная.

   Вернее, то была не бездна. Это чудовище распахнуло перед ней свою пасть, обрамленную острыми зубами. И эти колоссальные челюсти готовы были сомкнуться, а Руна не знала, хватит ли у нее сил их разжать.

   Первым, что подкосило ее сегодня, была растерянность: Руна не знала, как помочь Гизеле во время родов. Северянка могла держать ее за руку, могла подбадривать ее, отирать покрытый капельками пота лоб. Но этого было недостаточно, а дитя не желало выбираться из чрева самостоятельно, подобно тому как по утрам солнце встает над миром, как лето следует за зимой.

   Гизеле было больно, но тут уж ничего не поделаешь – ничто в этом мире не проходило безболезненно. Но принцессе не только было больно, она истекала кровью, и что-то подсказывало Руне, что крови больше, чем должно быть. Гизела так ослабела, что уже не могла кричать и только тихонько скулила.

   Руна все еще пыталась успокоить ее, шептала волшебные заклинания, всплывшие из глубин ее памяти, повторяла бабушкины песни, хотя ее голос и не годился для этого. Но все тревожнее билось ее сердце, все болезненней сжималось горло, и наконец Руна почувствовала себя так, как в тот день, когда она вытащила Гизелу из Эпта и наблюдала за тем, как жизнь покидает это хрупкое тельце. Она была бессильна. Беспомощна.

   Отойдя от принцессы, северянка беспокойно прошлась по комнате и посмотрела на Таурина. Лицо франка оставалось равнодушным, но возможно, за этой маской мужчина пытался скрыть отвращение – и неловкость.

   Руна остановилась.

   – Что же мне делать?! – в отчаянии воскликнула она, не стесняясь признаться в собственной слабости.

   – Я умею молиться, писать и сражаться, – пробормотал Таурин. – Но принимать роды – это женское дело.

   Как будто у женщин это знание в крови! Как будто боги наделили их даром укрощать чудовищ, подобных тому, что бушевало в чреве Гизелы! Да, это создание не хотело выбираться наружу, оно пыталось разорвать удерживавшую его плоть.

   Подойдя к лежанке, Руна увидела, что с каждой схваткой из тела Гизелы выливается новая порция крови. И вдруг наружу показалась детская ручка. Пальчики были сжаты в крошечный кулачок. Это означало, что в теле Гизелы все-таки находится ребенок, а не демон, но то, что первой вышла рука, было неправильно. Совсем неправильно. Руна мало что знала о родах, но сначала должна идти головка, это уж точно.

   Северянка уставилась на маленькую ручку. Что же делать? Потянуть за нее? Или запихнуть обратно в тело? Вообще нужно ли что-нибудь предпринимать или следует ждать? Что, если из-за ее нерешительности Гизела и ребенок погибнут? Или напротив, своим бездействием она спасет их, ведь природа – лучшая повитуха?

   Сбросив оцепенение, Руна склонилась к Гизеле и сжала крошечную ручку. Она была теплой и скользкой от крови. А вот тело принцессы казалось восковым – одно прикосновение, и оно растает. Девушка даже не стонала.

   – Держись! И тужься! – крикнула Руна.

   Но Гизела ее уже не слышала. Ее глаза были закрыты, тело обмякло. Она не могла помочь Руне, не могла решить за нее, вытягивать ребенка или нет.

   Но если она будет тащить ребенка, кто-то должен держать Гизелу, поняла северянка.

   Кровь капала с ее рук, когда она оглянулась. Во взгляде Таурина больше не осталось холода, только смятение.

   Гизела ступила на узенькую тропу между жизнью и смертью, Руна последовала за ней. Теперь же и Таурин ступил на этот путь, но не по собственной воле, а лишь потому, что он был пленником в этом доме. Чтобы не сорваться с пути над пропастью, нужно было отбросить лишний груз – ложную гордость и упрямство, презрение и боль. Нужно было отдаться на волю той силы, что царила в этой комнате, силы бурной и могучей, силы, подобной морскому ветру. Ее дуновение развеяло ложные чувства, приковывая внимание к следующему шагу над бездной смерти.

   Руна встала. Сама того не замечая, она подошла к Таурину:

   – Ты поможешь мне принять роды?

   Он не ответил, но Руна подозревала, что сейчас творится у франка в голове. Ему хотелось бы пообещать ей помощь, но он не мог этого сделать.

   Ибо Таурин плененный – не тот же человек, что Таурин свободный. И у одного нет власти над другим.

   Взяв нож, Руна судорожно сжала рукоять и нагнулась к путам пленника. Сейчас их взгляды не встретились, как раньше. Франк и северянка не смотрели друг на друга, словно не были знакомы.

   «Сделай это!» – кричал ее внутренний голос. «Не делай этого!» – вопил он через мгновение.

   Но прежде чем Руна успела принять решение, на нее обрушилось новое несчастье.

   Тихонько застонала Гизела – и точно эхом, отголоском ее стона зазвучал смех.

   Смех страшный.

   Смех разрушительный.

   Это был смех Тира.

   Этот звук был слишком громким, чтобы Руна могла поверить в то, что ей это всего лишь чудится.

   Нож выскользнул у нее из рук. Девушка бросилась к двери.

   «Рагнарек, – думала она. – Близится Рагнарек, медленно, но неотвратимо».

   На самом краю мира безумный бог Локи вез на своем корабле демонов разрушения.

   У Тира не было корабля, он передвигался пешком, но северянке почудилось, что это он распахнул врата подземного мира и выпустил чудовищ.

   Руна отпрянула, но она двигалась недостаточно быстро.

   Тир шел медленно – но в последний момент совершил молниеносный прыжок вперед. Руна хотела поднять свой нож, но норманн уже заломил ей руку за спину. Только сейчас Руна поняла, что сопротивляться бессмысленно. Пускай в Тире и было больше жажды разрушения и безумия, чем силы, но все же он был сильнее, чем она. Она не впервые сталкивалась с ним, но еще никогда не чувствовала себя такой слабой, как в этот день. Девушка завопила от ярости и боли.

   Тир втолкнул ее в дом. Согнувшись, Руна ничего не видела, но она представляла себе, какое зрелище открылось его взору. Таурин, связанный, бессильный. Гизела, измученная, корчащаяся от боли. И никого, кто мог бы оказать сопротивление.

   – Почему ты вернулся? – выдохнула Руна. – Почему ты не можешь оставить нас в покое?

   Ей еще многое хотелось сказать ему. Например, что ребенок Гизелы – от него, и потому он должен пощадить это дитя. Но Тир и сам мог бы догадаться об этом, к тому же такому, как он, были неведомы отцовские чувства.

   – Будь моя воля, – с напускным сожалением протянул Тир, – мне не было бы дела до того, живете вы в покое или нет. Вот только я и сам хочу жить. И жить хорошо. Добиться же лучшей жизни я могу только одним способом – продав знание о том, где вы.

   Он позволил Руне выпрямиться, и она увидела, что Гизела слегка согнула ноги в коленях. Глаза принцессы были закрыты. В отличие от Таурина. Когда их взгляды встретились, Руне почудилось, будто она смотрит в зеркало: в его глазах плескалась ненависть к Тиру, непонимание того, как норманн очутился здесь, страх перед тем, что это означает.

   Руна предпочла бы не знать ответа на этот вопрос, но уже в следующий миг она услышала ржание лошадей, приближавшихся к дому. Она не могла бы сказать, сколько там всадников, но была уверена в том, что теперь всякая надежда для нее и Гизелы утрачена.

   Глаза Тира сделались пустыми.

   «Пускай все закончится быстро, – подумала Руна. – Пускай моя смерть не будет мучительно медленной. Пускай он не болтает, как обычно, прежде чем нанести удар».

   Но сама она сдержаться не смогла.

   – Как тебе удалось набрать новую шайку? – спросила северянка.

   Тир почти отпустил ее, и сейчас Руна смогла разглядеть свежие шрамы на его лице. Удивительно, что этого побитого жизнью человека можно было ранить еще сильнее.

   Тир пожал плечами.

   – Боюсь, это не мои люди. Слишком много чести.

   Снаружи зазвучали голоса. Всадники говорили не на северном наречии, а на языке франков.

   – Я не смог набрать новую шайку. Я случайно наткнулся на Адарика и его парней и предложил им сделку. В мировом хаосе лишь один закон незыблем: моя жизнь для меня дороже, чем ваша.

   Во рту у Руны пересохло. Краем глаза она видела, как натянул путы Таурин. Он произнес имя, которое северянка никогда не слышала раньше:

   – Иуда!

   У нее же в голове вертелось совсем другое имя.

   Адарик.

   Там, снаружи, стоял Адарик. Он сам или присланные им солдаты. И сейчас они не допустят ту же ошибку, что и в прошлый раз. Они не станут сбрасывать пленниц со скалы.

   Почему-то они ждали снаружи, почему-то не входили в дом. Наверное, Тир договорился с ними. Наверное, он хотел убить их собственноручно. И дело было не в том, что Тир жаждал их смерти. Нет, он хотел отомстить Руне за предательство…

   Но все эти размышления ничуть не помогали. Она была бессильна.

   Руна даже не успела подумать о том, как отыскать путь к Хель. В царстве этой богини было холодно и темно, зато там Руна повстречает Азрун.

   Удивительно, но в этот миг Тир не смеялся. Его лицо оставалось серьезным. На нем не было насмешки, безумия, жажды насилия – только решимость отражалась в его чертах, решимость сделать то, что должно. Тир занес секиру. Глядя на сверкающее лезвие, северянка подумала, что ее враг впервые повел себя достойно. Он не превращал убийство в игру, не пытался задушить ее голыми руками, а хотел подарить ей смерть воительницы, выказав этим особое почтение.

   Руна закрыла глаза. Смеялся Тир или нет – она не хотела видеть его лицо перед смертью. Она постаралась представить лица бабушки, отца, Гизелы, Таурина.

   – Тир!

   Северянка не поняла, кто произнес это слово. Таурин? И почему он кричал?

   В следующий миг ее толкнули, но острое лезвие не взрезало ее кожу – это кулак ударил ее в живот. Девушка пошатнулась. Повернувшись и открыв глаза, она увидела, что Таурин вскочил на ноги. В одной руке он держал разрезанную веревку, в другой – нож. Тот самый нож, который Руна уронила – достаточно близко, чтобы пленник сумел дотянуться до него и освободиться.

   Их взгляды снова встретились, и Руна поняла, о чем он думает.

   «Это моя месть».

   Таурин не был жаден, он с готовностью делился с Руной своим праведным гневом, наслаждением от боя с Тиром.

   Руна невольно повторила его движение. Отец однажды рассказывал ей, что Один перед каждой битвой жертвовал каким-нибудь новым оружием, например копьем, которое он бросал над рядами врагов. Таурин метнул нож, и этот клинок не пролетел над Тиром, но почему-то Руне почудилось, что это оружие принадлежит сейчас двум мирам, миру людей и миру богов.

   Она почувствовала дуновение ветра, когда нож просвистел рядом с ней и впился Тиру в горло.

   Всего мгновение назад северянке казалось, что на теле Тира нет ни одного участка кожи, не испещренного шрамами. Теперь же, за миг до того, как лезвие вошло в его плоть, Руна увидела, что шея врага была белой и гладкой, как у ребенка.

   Хлынула теплая кровь. Послышался хрип, в горле у Тира заклокотало – возможно, он хотел что-то сказать, но не мог. Когда хрип утих, а тело Тира медленно осело на пол, Руна поняла, что норманн не собирался ничего говорить – он хотел в последний раз рассмеяться, не над ее смертью, так над своей собственной.

   Гизела скорчилась точно так же, как и Тир. Взглянув на нее, Руна подумала, что принцесса мертва. Из ее тела вылилось еще больше крови, кожа сделалась восковой. Глаза были закрыты.

   Это было жуткое зрелище, но Руне стало немного легче. Гизелу убило ее дитя, а не люди Адарика. Да, ее смерть была болезненной, но не насильственной.

   Затем она прислушалась к разговору франков за дверью. Хотя Руна уже прекрасно говорила на их наречии, она не могла разобрать ни слова. Более того, она не понимала, почему Таурин выдернул нож из горла Тира, но не напал на нее, теперь, когда ненависть к северянину больше не роднила их, теперь, когда их не объединяли общие чувства, не связывали решимость и стремление к победе.

   Подойдя к окну, Таурин пересчитал врагов. На мгновение мир, казалось, замер, а потом время рванулось вперед с новой силой: дверь распахнулась, кто-то шагнул на порог, но в тот же миг его сразило смертоносное лезвие. Прежде чем Руна успела разобрать, кто это был, кто убил этого человека и почему, что-то полетело в нее. Это был нож, ее нож, и на лезвии еще виднелась кровь Тира. Клинок ей бросил Таурин, но не для того, чтобы ранить – он хотел, чтобы Руна тоже была вооружена, тоже могла сражаться.

   Не раздумывая над происходящим, девушка схватила нож и метнула его в воина, ворвавшегося в дом. Она не почувствовала такого удовлетворения, как после смерти Тира, но мощь бурлила в ее жилах, алая молния ударила в ее тело, и оно вспыхнуло яростью и жаждой разрушения.

   Воин упал, и Руна успела выдернуть нож из его груди, прежде чем на нее набросился мечник. Опередив врага, северянка ранила его в ногу. Удар был болезненным, но не смертельным. Закричав, франк вновь занес меч. Руна пригнулась, отпрыгнула в сторону, но не смогла метнуть нож – на мгновение она словно оцепенела.

   И тогда она увидела, что Таурин сжимает в руках топор. Тот самый топор, которым она рубила деревья для своего корабля, корабля, которому не суждено было увидеть море. Этим топором Таурин зарубил франка, франка, которому не суждено было увидеть мир между двумя народами. Тогда Руна поняла, что Таурин сражается на ее стороне. Норманны взяли его в плен, сделали рабом, но это франки обрекли его на такую участь. Это франки отправили его за реликвиями. Это франки оставили его на произвол судьбы. И Таурин разделил свою участь с Руной – но не со своим народом. Таурин плакал вместе с Руной о своей возлюбленной столице франкского королевства, но не о жителях тех земель.

   Таурин резко повернулся, когда в дом вбежал очередной солдат, и не успела Руна и глазом моргнуть, как он уже сжимал в руках меч.

   Когда Таурин нанес смертельный удар, Руна сбросила оцепенение и ринулась в гущу сражения.

   Тир принес сюда хаос и разрушение, и это пробудило в северянке гнев. А гнев давал ей силы.

   Бой шел не на жизнь, а на смерть.

   Таурину непросто было пойти на убийство франков, но его ненависть была сильнее. Он ненавидел этих франкских воинов, потому что для них он не был своим. Он был норманном. И они убили бы его, даже если бы поняли, что он их соотечественник.

   Они знали, что ему известно, кто такая Гизела. Этого было достаточно, чтобы подписать ему смертный приговор.

   Кто он такой, откуда родом, на каком языке говорили его предки, чему он научился, почему столь блистательно владеет латынью и греческим – все это было не важно, ни тогда, ни сейчас. И это ему не поможет, как не помогло тогда.

   Его отправили за реликвиями, потому что жизнь ребенка стоит меньше жизни взрослого монаха, которого обучали много лет. Потому что талант стоит меньше умения. Потому что чужая жизнь стоит меньше жизни собственной.

   И этот закон был справедлив и для демона Тира. И для этих франков. И для него самого.

   Но не для Руны.

   Она защищала не только собственную жизнь, но и жизнь Гизелы, хотя принцесса франков не шевелилась и неясно было, нужно ли кого-то защищать.

   Руна повела мечом – и каким ловким, быстрым и точным было это движение!

   Они сражались бок о бок, повергая одного противника за другим. Таурин и Руна знали каждый уголок этого дома и могли использовать не только оружие павших, но и все остальное, находившееся в этой комнате. Так, Руна бросила одному из врагов под ноги лавку, тот споткнулся, и она отрубила ему голову. Таурин швырнул в другого воина горшок и воспользовался этим отвлекающим маневром, чтобы всадить врагу меч в живот. От резкого движения он потерял равновесие, но успел выпрямиться перед нападением очередного противника.

   Звуки войны всегда были одинаковыми. Шипение. Стоны. Вскрики. Звон клинков.

   И всегда на войне будут выжившие и погибшие. Будет кровь и грязь. И холод. Холод в сердце.

   Таурин знал, что сейчас настало время его мести. Мести предателям и трусам, слабым правителям и подлым убийцам. Таурин не рассчитывал на то, что сможет отомстить. По крайней мере так. И все же ему это удалось.

   И вдруг воцарилась тишина. Может быть, враги снаружи притаились, раздумывая над тем, как бы их одолеть? Или все их противники были мертвы? Таурин посмотрел на Руну. Девушка стояла у двери, вращая окропленным кровью мечом – так изящно, так красиво. Как жестокость и разрушение могут быть столь прекрасными?

   Тишину ничто не нарушало. Руна опустила меч. Дыхание Таурина успокоилось.

   Они постояли какое-то время, а потом осторожно выглянули наружу, чтобы удостовериться в том, что выживших кроме них не осталось.

   С лежанки донесся тихий стон. Подбежав к Гизеле, Руна увидела, что в принцессе еще теплится жизнь. Новый поток крови излился из ее тела. Гизела изогнулась, и Руна увидела, как что-то показалось из ее тела.

   – Руна, помоги мне! – крикнула принцесса.

   И Руна помогла.

   На руках северянки еще не высохла кровь убитых франков, но других рук у нее не было. Она схватилась за то, что торчало из тела Гизелы – неясно было, ножка это, голова или вторая рука – и осторожно потянула. Северянке не удалось рассчитать свои силы. Как она могла быть нежной, если только что убивала? Но может быть, именно поэтому в ее руках было столько мощи?

   Гизела снова закричала, и ребенок наконец-то вышел из ее чрева. Это зрелище испугало Руну, и она отшатнулась, но затем заставила себя наклониться к малышу. Крошечное создание, перепачканное кровь, соединялось с телом Гизелы синеватой пуповиной, но это тело больше не могло питать его.

   По рассказам бабушки Руна знала, что сейчас нужно делать. Преодолевая отвращение, девушка вздохнула, взяла нож и перерезала пуповину.

   Малыш лежал неподвижно.

   «Нет, – пронеслось в голове у Руны, – нельзя, чтобы сегодня умер кто-то еще! Только не сегодня!»

   Что бабушка рассказывала ей о рождении ребенка? Дитя должно закричать. Его нужно поднять за ножки, чтобы оно сделало первый вдох.

   Руна осторожно подняла крохотное существо – оно и вправду походило на человека, только очень маленького. И этот маленький человечек не шевелился.

   – Живи! – крикнула Руна, тряся ребенка. – Слышишь?! Ты должен жить!

   Это было бессмысленно. Ребенок был мертв; возможно, он умер еще в чреве Гизелы. Может быть, он был обречен на смерть с самого начала. На самом деле Руна никогда не думала, что принцесса сможет родить это дитя. И может, даже лучше, если ребенок Тира не выживет.

   Но потом Руна почувствовала, как что-то в ней приняло решение в пользу жизни. Она, убившая столько человек, могла вернуть к жизни этого мертвого ребенка.

   Ее подстегивала не ложная надежда, не вера в милость богов, не мольбы о пощаде, а сила, решимость, несгибаемость.

   – Живи, живи же! – взмолилась она.

   Ребенок все еще висел вниз головой и не шевелился. Руна осторожно уложила его, отерла ему лицо, а потом прижалась ртом к его губам, пытаясь вдохнуть в него жизнь.

   Северянка не видела ничего вокруг. Существовали только она сама и это дитя, которому она была и матерью, и отцом.

   Нет, Руна не хотела признавать, что проиграла. Она изо всех сил старалась вернуть эту кроху к жизни.

   Подняв голову, она набрала побольше воздуха и вновь прижалась ко рту ребенка.

   Наконец малыш дернулся, шевельнул ручками и ножками.

   Отстранившись, северянка изумленно уставилась на него. Ребенок не кричал, но тихонько ворковал. Он был жив. И она была жива. Руна убивала в этот день, но и сохранила кому-то жизнь. Она воспротивилась смерти.

   По обычаю, ребенка нужно было окропить водой и поднять его над головой, выражая таким образом благодарность могущественным силам природы, но Руна не последовала этой традиции. Она принесла природе уже достаточно жертв, и потому ей не нужно было ублажать эти силы. Они и так перешли на ее сторону. И на сторону ребенка.

   Северянка взяла кроху на руки и прижала к себе. Только тогда она осознала, что они не одни на этом свете. Рядом с ней, закрыв глаза, стоял Таурин. Гизела же не отрываясь смотрела на свое дитя. В ее взгляде читалась усталость, но губы растянулись в улыбке.

   – Сын… – пробормотала Руна.

   Она не могла сказать: «Это твой сын». Конечно, это был сын Гизелы и Тира. Но в какой-то мере это дитя было сыном Руны и Таурина.

   Принцесса слишком ослабела, чтобы взять ребенка на руки, и потому норманнка закутала малыша в кусок ткани и прижала его к себе. Нужно было принести чистой воды, но девушка не хотела оставлять ребенка одного и потому взяла его с собой.

   Таурин последовал за Руной во двор и присел на пороге. Его глаза были открыты, но взгляд остекленел, словно франк пребывал сейчас в другом мире.

   Северянка подошла к колодцу и замерла в нерешительности. Так и не набрав воды, она резко повернулась и пошла в лес.

   Руна не выполнила ни одного ритуала, чтобы возблагодарить силы природы за это дитя. Теперь же в ней росло желание соблюсти обычай, а какое место подходит для этого лучше, чем поляна среди деревьев, пустивших корни в глубь земли?

   Подняв голову, она посмотрела на кроны деревьев. Сочная зелень радовала взор после алых рек крови.

   «Ребенку нужно дать имя», – подумала Руна.

   На севере принято было называть своего отпрыска в честь предков – так ее назвали в честь Азрун и Рунольфра. Но для малыша эта традиция не годилась – Руна не хотела, чтобы ребенка постигла та же судьба, что и Гизелу, и Тира, и ее саму. Он не должен стать изгнанником, не должен жить вдали от родины и близких. Нет, ему не подойдет старое имя, нужно придумать новое.

   Сквозь густую листву пробивался солнечный свет, в зарослях шелестел ветер.

   – Может, назвать тебя именем волка? – прошептала она.

   Нет, волчье имя малышу не подойдет. Нельзя, чтобы его называли в честь зверя, крадущегося по лесу. Лучше назвать его как птицу, ибо той суждено парить в небесах, расправив крылья.

   – Да, пускай твоя жизнь пройдет в полете, как у орла. И пускай ты пустишь корни, как дерево, – пробормотала Руна, глядя на крохотный сверток.

   Арвид. В этом имени звучали отголоски слов «орел» и «лес» на языке норманнов.

   – Арвид, – уже в полный голос произнесла Руна.

   Она выбрала для него имя. Как выбрала для него жизнь, а не смерть.


   Гизела тонула в багряном море боли, то выныривая на поверхность, то погружаясь. Теперь же она лежала на берегу, усталая, но живая. Принцесса могла открыть глаза, могла выпрямиться, могла понять, что произошло. Или, по крайней мере, догадаться.

   Мертвые. Столько мертвых. Франки.

   А Руна ушла и унесла ребенка. Наверное, она хотела спасти его от врага, который выжил. От Таурина.

   Он неподвижно сидел на пороге, но Гизела знала, что он все равно убьет ее, что Руна могла спасти только одного и выбрала ребенка. Это было правильное решение – ведь принцесса, в отличие от малыша, могла за себя постоять.

   Она слишком долго противилась смерти, чтобы теперь сдаться.

   Таурин поднял голову.

   И тут Гизела увидела на полу рядом с лежанкой нож Руны. Оружие показалось ей необычайно тяжелым, она не была уверена в том, хватит ли у нее сил на бросок, но принцесса была исполнена решимости напасть на Таурина, как только он попытается убить ее.

   Однако франк ничего не предпринимал. Он поднялся на ноги, но держался подальше от Гизелы.

   – Ты не сможешь, – сказал Таурин, увидев нож в ее руке.

   Девушка облизнула искусанные губы.

   – Смогу, – хрипло ответила она.

   – Нет!

   В этот момент в дом вошла Руна.

   Оружие выскользнуло у Гизелы из рук и со звоном упало на пол. Девушка откинулась на лежанку.

   – Я же говорил, что не сможешь, – равнодушно произнес Таурин.

   Когда принцесса вновь подняла голову, франк уже вышел из дома.

   Гизела обвела взглядом мертвые тела:

   – Что… что произошло?

   Она помнила лишь боль – чудовищную, невыносимую боль, окутавшую ее, будто черный саван. И этот саван закрыл от нее все, что творилось вокруг. Только одного эта пелена не скрыла. Тира. Гизела знала наверняка: Тир был здесь, он смеялся, он сражался.

   Руна не ответила. Она подошла ближе, и Гизела наконец смогла разглядеть своего ребенка. Дитя было не из камня, как ей думалось раньше, а из плоти и крови. Не было оно и жутковатым демоном, насмешливым и хитрым. Нет, это было крошечное и нежное создание. Живое человеческое дитя. Гизела едва ли могла отважиться на то, чтобы взять его на руки.

   – Почему ты не убила Таурина? – спросила Гизела. Она уже не впервые задавала этот вопрос. – Он ведь нам враг. Он…

   Принцесса запнулась, поскольку в этот миг Руна опустила ребенка рядом с ней на лежанку и Гизела засмотрелась на его голубые глаза и сморщенную, перепачканную кровью кожу. Пальчики сжались в кулачки, в уголках рта пенилась слюна. Ребенок дышал. Принцесса протянула к нему руку – ту же руку, которая только что сжимала нож. Глядя на малыша, Гизела не могла поверить в то, что только что собиралась кого-то убить.

   Руна присела рядом с ней на лежанку. Похоже, сейчас северянка думала о том же. Погладив ребенка по голове (нежно и ласково, точь-в-точь как Гизела), она сказала:

   – Я больше никого не убью.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   Гизела. Таурин.

   Они стояли лицом к лицу, не произнеся больше ни слова.

   Отзвуки этих имен еще звучали у нее в ушах – имен, которыми давно уже никто не пользовался. Мать настоятельница смотрела на лицо Таурина, чужое и в то же время знакомое, и в душе ее теснились сотни вопросов. Какое отношение Таурин имеет к этим мертвым франкам? Кто они вообще такие? Почему он выжил? Новые вопросы уступали место старым, не оставлявшим ее все эти годы. Почему Руна не убила его тогда? Почему он не убил ее, а просто ушел? А главное, почему она не метнула в него нож, который тогда уже сжимала в руке? Если бы не это, сейчас Таурина здесь не было бы. И жизни Аренда ничто бы не угрожало.

   В ней разгорелась злость – злость на него и на себя саму.

   – Ты охотился за мной, – выдохнула Гизела. – Ты хотел убить меня. Несмотря на то что я дочь короля.

   Прошло столько лет, но тема их разговора не изменилась.

   – Кровь Каролингов слаба, – прошипел Таурин. – Они не смогли спасти Париж. Вспомни, как погиб твой отец.

   Кровь, слабая или нет, бурлила в ее жилах. Таурин замолчал, но принцессе чудилось, будто она слышит и другие его насмешки: слова о знати, которая пошла против ее отца за то, что он оказался в тени человека без чести. Слова о скандалах, о жадности и тщеславии. О подаренном аббатстве. О могущественных врагах, решивших избавиться от Карла – и не столько от Карла, сколько от его ненавистного советника, наглеца Гагона. О том, как корона оказалась вначале у Роберта, а затем у Рауля, правителя Бургундии…

   Он прав, подумала Гизела. Он прав, говоря так о моем отце. Говоря так обо мне.

   Король Карл был слаб – и слаба была Гизела, иначе она не спряталась бы в этом монастыре.

   Но в этот день она прятаться не собиралась. Как не собиралась быть слабой. В этот день она докажет Таурину, что он ошибается.

   Гизела смотрела на Таурина, на врага, преследовавшего Аренда, но перед ее внутренним взором на мгновение предстало лицо Руны. В случае опасности Руна способна была действовать молниеносно. Она сразу же понимала, что нужно делать, как можно спастись, как победить врагов.

   Краем глаза Гизела увидела на поясе одного из убитых кинжал – воин успел сжать рукоять оружия за мгновение до смерти. Не раздумывая Гизела упала перед Таурином на землю, делая вид, что молит его о пощаде. Под презрительным взором франка она перекатилась в сторону, схватила кинжал и выпрямилась – уже с оружием в руках. Прошли десятилетия с тех пор, как Гизела в последний раз метала нож, но прикосновение к оружию казалось привычным.

   Таурин сделал шаг вперед.

   – Ты не сможешь убить меня. – Он уговаривал ее, словно ребенка. – Не смогла тогда, не сможешь и сейчас.

   Гизела замахнулась.

   – Нет! – закричал Арвид.

   Она услышала страх в его голосе. Да, юноша впал в смятение, узнав, что его матерью была она, а не Руна, но сейчас он боялся за ее жизнь.

   За жизнь женщины, сражавшейся ради него. За жизнь женщины, защищавшей его.

   – Ты не сможешь, – повторил Таурин. – Ты не посмеешь.

   – Нет! – вновь сорвалось с губ Арвида.

   Не раздумывая, Гизела метнула кинжал. Наверное, что-то подобное испытывает хищная птица, камнем падающая на добычу. Или волчица, сжимающая зубы на горле добычи. Или змея, выпускающая свой яд.

   – Нет, – сказала Гизела. – Нет, на этот раз посмею.

Глава 12

Нормандия, осень 912 года

   Руна согрела воду, вымыла Гизелу, привела все в порядок. Ребенок уснул, насытившись. Принцессу лихорадило.

   Северянка не знала, хватит ли у Гизелы молока на то, чтобы прокормить это крошечное создание, родившееся слишком рано. Как бы то ни было, сейчас и мать, и дитя уснули, и сон пойдет им обоим на пользу.

   Руна не хотела думать о том, что ей придется сделать, но другого выбора у нее не было. Она старалась не смотреть на лица мертвых, в особенности на Тира, и щурилась, чтобы видеть только их очертания. Но мертвых нужно было похоронить.

   И вдруг рядом легла какая-то тень. Руна вздрогнула – ей почудилось, будто один из врагов на самом деле не умер, а только притворялся мертвым и сейчас поднялся, чтобы отомстить ей. Но на самом деле это был не кто иной, как Таурин.

   – Ты все еще здесь, – пробормотала она.

   Не ответив, франк принялся помогать ей. Они вместе отнесли убитых в лес. Работа была нелегкой, но Таурин, как и Руна, делал то, что должно.

   Северянка старалась не обращать внимания на тело Тира, но в какой-то момент дошла очередь идо него, и тогда Руна заставила себя посмотреть на норманна. Удивительно, но это зрелище не вызвало у нее отвращения. Приятно было знать, что Тир больше никому не навредит. Даже в смерти его рот растянулся в улыбке, и Руна невольно задумалась о том, где сейчас Тир. В темном царстве Хель? В Валгалле – он ведь умер как воин? Или в той пещере, где томился в плену Локи?

   Они начали рыть могилу. Вечерело, подул прохладный ветерок, но на их лицах поблескивали капли пота. Руна и Таурин копали молча, не произнося ни слова.

   Погребение объединило их больше, чем месяцы, проведенные вместе, чем рассказ о Лютеции, чем бой с франкскими воинами.

   Когда работа была закончена, Руна прошла по лесу, перебралась через скалистый откос и очутилась на берегу. Море молчало. От спокойной воды веяло прохладой, но Руне этого было недостаточно. Нетерпеливо сорвав с тела грязную одежду, она окунулась в теплый поток, позволив волнам сомкнуться над ее головой.

   Отфыркиваясь, она вынырнула и увидела на берегу Таурина.

   Франк тоже начал раздеваться, но не торопливо, как она, а медленно, будто остерегаясь чего-то. Руна отвернулась, нырнула вновь. Когда она подняла голову, Таурин уже последовал за ней в воду. Руна поплыла прочь, но потом вернулась. Однако она не подплывала к нему так близко, чтобы почувствовать тепло его тела, казавшегося в воде таким темным.

   Когда они вышли из моря, закатное солнце окатило их тела бронзовыми лучами. Таурин так и не снял набедренную повязку. Он не торопился одеваться. Руна же не собиралась отворачиваться.

   Его тело было жилистым, мускулистым, оно словно опровергало слова Тира о том, что все христиане столь же слабы, как и их божество. В конце концов, этот христианин оказался достаточно сильным, чтобы убить Тира.

   Руна чувствовала, как от песка и гальки веет жаром – и чувствовала жар, исходивший от тела Таурина. Франк подошел к ней сзади. Он стоял совсем близко.

   – Что ты теперь будешь делать? – спросила Руна не поворачиваясь.

   – Я свободен, – пробормотал он. – Но это не имеет никакого значения, ни для меня, ни для кого-либо еще.

   – Неправда. – Северянка все-таки оглянулась.

   Вода стекала по ее соскам. Руна ощущала на себе взгляд Таурина.

   – Без тебя мы все погибли бы. И ребенок тоже.

   – Это дитя спасла ты. Не я.

   – Мы оба убивали. Значит, мы оба спасли этого ребенка.

   Они стояли так близко друг к другу. Преодолеют ли они это расстояние? Коснутся ли друг друга?

   Да, они сжали друг друга в объятьях. И больше не отпускали.

   Руна отогнала все мысли. Ей не хотелось ни о чем думать, хотелось только чувствовать – чувствовать саму жизнь.

   Силы оставили ее, колени подогнулись, руки задрожали, движения сделались медленными.

   А с силой ушли и болезненные воспоминания, и судорожная жажда жизни, и тревога о будущем, и тоска по родине.

   Все заботы испарились, как испарялась сейчас вода с ее кожи, разлетелись, как слетало дыхание с ее губ. Руна опустила руки на плечи Таурина, чувствуя его надежное тело, его теплую кожу… И тогда она сама сделалась легкой. Галька не колола ей ноги. Руна словно взлетела в небеса.

   После сотворения мира солнце и луна бродили по небу бесцельно, но боги приставили к ним по два волка, и те гнали небесные светила по предначертанному пути. Так и Руну сейчас что-то вело. То, что они делали, было таким естественным. Так естественно ее рука коснулась его щеки. Так естественно он прижался к ней…

   Все горести и тревоги отступили, когда Таурин впился поцелуем в ее губы.

   Франк знал, что совершает грех, но, обнимая Руну, целуя ее, лаская, он не находил слов, способных очернить его деяние, упрекнуть его в содеянном. Нет, иные слова всплывали в его памяти – слова Священного Писания, слова Библии, слова, которые он не произносил уже столько лет, он, уже не послушник, а раб северян, не слушавший больше мессу. Песнь Песней, слова царя Соломона, наполняли его душу, и он молился так, как не молился еще никогда, не словами, но телом, прижимавшимся к телу Руны.

   Ибо ласки твои лучше вина.

   Да, таким было вино, горячим, пьянящим, игристым.

   Я смугла, ибо солнце опалило меня…

   …любит душа моя.

   Да, Таурин чувствовал любовь в своей душе. Он не застыл, не окаменел, он мог ощутить ее горячее дыхание.

   Чувство легкости и полета отступило, Руна вернулась на землю, но морской берег встретил ее объятиями Таурина. Она знала, что лежит на песке и гальке, но вокруг пахло свежевспаханной землей, плодородной, животворящей. А может быть, так пахла не земля, а его тело? Волоски на его коже поднялись под дуновением прохладного ветерка, и Руна согрела его жаркими поцелуями, а когда Таурин поцеловал ее в ответ, с ее губ сорвался странный звук – не тихое слово, не вскрик, скорее мурлыканье кошки. Или рыси. Да, ведь именно рыси тянули колесницу Фрейи, прекраснейшей из богинь, богини страсти, ненасытной в своей похоти и бесконечно плодородной. Ее дары – не война, не хаос, не смерть. Ее дары – весна, любовь, счастье. И чары. Теперь же богиня очаровала и Руну, превратив из волчицы в кошку, ласковую и страстную.

   О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна… и ложе у нас – зелень…

   Что лилия между тернами, то возлюбленная моя.

   Ее кожа была такой гладкой, такой нежной. Таурин ожидал увидеть шрамы, но шрамов не было, и своих шрамов он не чувствовал, как не чувствовал больше ни усталости, ни голода.

   Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви… и плоды ее сладки для гортани моей. Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало.

   Руна зажмурилась и открыла глаза, когда Таурин уже склонился над ней, рассматривая ее тело, словно бесценное сокровище. Этот взгляд пробудил в ней то, что невозможно было описать. Словно узел завязался в ее груди, и к этому узлу тянулось множество нитей. Корни проросли из ее тела в землю, но само оно парило над землей. Фрейя, богиня страсти, не только ездила в запряженной рысями повозке. Иногда она принимала облик сокола и взлетала над землей, и тогда воздух был теплым и свежим. Руна плакала, как плакала богиня любви, и слезы ее были золотыми, ибо все дары ее тела были великолепны.

   О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Как лента алая губы твои, два сосца твои – как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями. Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе! Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей.

   И на шее у Фрейи – драгоценное ожерелье, ожерелье Брисингамен. Оно блестит и переливается в лучах солнца, легкое, но в то же время невероятно длинное. Руне казалось, что его звенья щекочут ее кожу. А потом ожерелье обернулось вокруг них обоих. Их тела прижались друг к другу, она открылась ему, и он вошел в нее, во влажное тепло, а Брисингамен сжимал их все крепче, накаляясь. Таурин поцеловал ее.

   Блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами… Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино… и волосы на голове твоей, как пурпур.

   Как могли они, дети разных народов, рожденные в разных землях, так просто и естественно отыскать этот ритм, как могли объединиться в единое целое, как могли понять, что жили ради этого мгновения? Понять, что жизнь – не только стремление спастись, но и страсть, и голод, и единение. И забвение. Важно было только то, что они нашли друг друга, христианин из рода франков и дочь севера. Скади, богиня охоты и зимы, и Ньерд, бог моря, тоже не подходили друг другу. Он ненавидел горы, она же ненавидела море. Но они любили друг друга. Их дочерью была Фрейя, ответившая на холод зимы матери своей и холод моря отца своего весенним солнцем. Теплым, как лучи того солнца, стало тело Руны. Пламя охватило ее, но не болезненное и мучительное, а нежное, ласковое пламя страсти, сладкое, блаженное. Руна больше не думала о богах. Мир, в котором она жила, уменьшился настолько, что там осталось место только для нее и Таурина. И с последним страстным стоном, с последним жарким вздохом этот мир распался на мириады крошечных сияющих искр.

   Слова умерли в Таурине. Он больше не мог думать, не мог молиться; он мог лишь отдаться Руне, как она отдавалась ему. Таурин больше не властвовал над своим телом, он дрожал, извивался. Что-то надломилось в нем, что-то, напротив, исцелилось. Он изогнулся со стоном, зажмурился и увидел тьму – тьму смерти, как ему подумалось.

   Но эта тьма не была холодной и глубокой, и когда Таурин открыл глаза, он был все еще жив, а Руна лежала под ним. Он приник к ее волосам. Может, он действительно умер, но… – мысли постепенно возвращались в его сознание, – …крепка, как смерть, любовь.

   Таурин вдавливал ее в песок, но Руна не чувствовала его веса. По ее телу продолжали расходиться волны блаженства. Она гладила его по спине, по шее, по волосам. Отстранившись, Таурин лег рядом с ней. Они смотрели вверх. На небосклоне сошлись луна и солнце. Когда наступит Рагнарек, оба небесных светила упадут на землю, и тут их сожрут волки. Но солнце и луна знают, что произойдет, и потому вовремя сотворят новую луну и новое солнце, и те взойдут над новым миром.

   Когда на море опустилась ночь, Таурин поднялся на ноги.

   – Я не могу остаться, – пробормотал он. – Не могу умереть, так и не увидев Лютецию.

   Руна подтянула колени к груди – она замерзла. Новая жизнь вновь стала старой.

   – Я знаю, – ответила она, вставая. – А мне нужно присмотреть за Гизелой и малышом.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   – Мет! – крикнул Арвид.

   Но Гизела его не слушала. Она метнула в Таурина нож – в точности так, как показывала ей Руна.

   «Либо мы, либо они», – сказала Руна когда-то.

   «Либо я, либо он», – пронеслось в голове у Гизелы.

   Сейчас, в этот миг перед принятием решения о том, кто же выживет, в мире не осталось никого, кроме Таурина и Арвида.

   Франк не отпрянул, он смотрел на принцессу, и презрение на его лице сменилось изумлением, насмешка – недоумением.

   По крайней мере, так почудилось Гизеле.

   На самом же деле все произошло так быстро, что Таурин, должно быть, до последнего не верил в то, что принцесса попадет в него.

   Но она попала.

   Рукоять ножа торчала из груди Таурина – в том месте, где было сердце. Лезвие пробило одежду, кожу и плоть. Франк замер, оцепенел, затем медленно опустился на колени. Рана была смертельной, но умереть ему суждено было не сразу. Он еще ловил губами воздух, и его предсмертный хрип скорее напоминал смех, чем просьбу о помощи.

   – Нет! – еще раз закричал Арвид.

   В следующее мгновение он уже был рядом с Таурином, подхватил истекающего кровью, прижал его к себе, а затем осторожно опустил на землю.

   Гизела чувствовала себя опустошенной. Словно все эти годы, все эти десятилетия она не молилась, не переписывала рукописи, а сжимала в руках нож. И убивала.

   – Беги от него! – крикнула она Арвиду, уверенная в том, что Таурин и на последнем дыхании попытается уничтожить врага.

   Но Арвид не бежал. Он склонился над стариком, вглядываясь в его изможденное лицо.

   Гизела больше не слышала хрипа Таурина, видела лишь, как поднимается и опускается его грудь.

   – Отойди! – крикнула Гизела. – Он еще может быть опасен, он…

   – Ты считаешь, что он мой враг? – Арвид вперил в нее горящий взор. – Ты считаешь, что это от него я бежал, что это он ранил меня?

   – Ну конечно! – крикнула Гизела. У нее подогнулись колени, руки задрожали. – Остальные твои враги мертвы.

   – Как и все те, кто мог защитить меня! Он был единственным моим союзником. Эти франкские воины… Это Таурин убил их.

   Гизела не знала, что в его словах было самым удивительным – то, что Таурин перебил этих солдат, или то, что именно он защищал ее сына.

   – Не он мой враг, – продолжил Арвид. – Не он, а сам король хотел убить меня.

   – Какой король? – удивленно переспросила Гизела.

   Она знала, что происходило в Западно-Франкском королевстве после бесславной кончины ее отца, но сейчас ее разум словно погрузился в беспробудный сон.

   – Людовик Заморский,[21] ответил Арвид.

   Он отвернулся, поддерживая голову умирающего Таурина.

   И Гизела все поняла.

   В январе этого года умер король Рауль – тот самый король, который отобрал корону у ее отца. Но у Рауля не было детей, не было наследников. В отличие от Карла Простоватого. У того был сын, Людовик, которого прозвали Заморским за то, что он рос в Англии, за морем. Его мать Огива, вторая жена короля Карла, бежала с сыном в Англию и все это время стремилась к тому, чтобы посадить Людовика на престол. Теперь же, после смерти Рауля, ей удалось добиться этого, без интриг и сражений, просто потому, что надеть корону было больше некому. Знать привезла Людовика Заморского в страну, и теперь он стал новым королем.

   Брат Гизелы.

   Дядя Аренда.

   Для нее он был незнакомцем, ведь они никогда не виделись.

   Для Аренда он был врагом.

   Только что Гизела чувствовала себя такой сильной. Теперь же и она опустилась на колени. На губах Таурина выступила розовая пена. Она постепенно окрашивалась алым. Смерть двигалась неслышно и неспешно, как ночь, как осень. Гизела не могла подняться.

   – Люди короля Людовика охотились за мной, – пробормотал Арвид. – Это они ранили меня. Это они меня преследовали.

   – Но почему…

   – Я же сказал, они хотели убить меня!

   – О Господи! Я не понимаю…

   Гизела запнулась – в этот момент Таурин попытался что-то сказать, но изо рта у него хлынула кровь.

   – Людовику Заморскому мало было надеть корону Западно-Франкского королевства. Он хочет вернуть Нормандию, сделать ее частью своего королевства, как было до правления Роллона, – объяснил Арвид.

   Гизела покачала головой.

   – Но ведь Людовик стал королем в первую очередь благодаря Роллону и его сыну Вильгельму! – воскликнула она. – Насколько мне известно, именно Вильгельм уговорил дворян посадить Людовика на престол. Без него Заморский никогда бы не вернулся на земли франков! Он никогда бы не вернулся в Лан! А теперь он хочет лишить Вильгельма его владений?

   Арвид молчал, но все и так было понятно. Одержимому жаждой власти королю была не свойственна благодарность. Его ребенком изгнали с родных земель – и теперь справедливость стала для него пустым звуком.

   – Да, он хочет вернуть Нормандию, – повторил сказанное Арвидом Таурин. Его голос был слаб, но слова прозвучали разборчиво.

   Гизела больше не могла оставаться слепой к тому, что происходит. Истина заключалась в том, что Людовик Заморский воспринимал Вильгельма не как союзника, а как соперника. И таким же соперником мог стать для него Арвид, пусть и не столь опасным. Арвид, сын Гизелы. Арвид, сын невесты Роллона. И какая разница, что брак между ними так и не был заключен? Какая разница, что Роллона обманули и он получил не ту девушку? Какая разница, что вовсе не могущественный правитель Нормандии был отцом Аренда, а разбойник Тир?

   Арвид был королевских кровей. Он был наполовину франком, наполовину норманном. Во времена, когда границы менялись каждый день, когда земля пропитывалась кровью, людей убивали и не за такое.

   Король Людовик узнал о том, что у Гизелы есть сын, и увидел в нем не племянника, а соперника. Поэтому он послал за Арвидом наемников, чтобы те утопили в крови возможные притязания юноши на Нормандию.

   – Это моя вина… – прошептал Таурин.

   Гизела вопросительно посмотрела на Арвида и увидела, что на глазах у юноши выступили слезы.

   – Он всегда защищал меня, – запинаясь, произнес Арвид. – Он хотел, чтобы я вернулся в монастырь. Когда Людовик Заморский стал королем, Таурин подумал, что я как родственник короля смогу добиться покровительства Людовика. Он сам поехал в Лан, чтобы рассказать королю обо мне. Таурин хотел как лучше. Он думал, что меня ждет великое будущее. Вскоре в монастырь приехали люди Людовика. Но не для того, чтобы признать меня, не для того, чтобы отвезти ко двору в Лане. Они попытались убить меня.

   – Но почему… – Гизела осеклась.

   Не важно было, почему Таурин защищал Арвида. Почему Арвид жил в монастыре, как и она. Главное, что Таурин умрет – и по ее вине.

   – Я не хотела… – Гизела в ужасе зажала рот рукой.

   Не успела она понять, что происходит, как голова Таурина уже покоилась у нее на коленях.

   – Хорошо умирать вот так! – Кровь вытекала у него изо рта. – Я уже давно болен, и ты избавила меня от долгой и мучительной смерти…

   Он простил ее. Таурин говорил с ней так искренне, словно Гизела была его давним другом, которому можно доверить все. Словно это не Гизела навлекла на него смерть. Словно больше никого в мире и не было.

   И почудилось Таурину, что этот мир залили яркие лучи света. Он распахнул глаза, глядя на что-то невероятно красивое. Его губы растянулись в улыбке, улыбке, исполненной покоя.

   И он произнес какое-то слово, назвал то, что видел, то, что в смерти подарило ему счастье.

   Но Гизела не сумела разобрать это слово.

   Лютеция… или Руна.

Глава 13

Нормандия, осень-зима 912 года – весна 913 года

   Она не смогла убить Таурина, и все же он исчез из ее жизни. Когда Гизела проснулась на следующее утро после рождения ребенка, его место пустовало. Не было его и рядом с Руной, когда та вернулась в дом.

   Принцесса удивленно посмотрела на подругу, но та ничего не сказала. Руна склонилась к малышу, взяла его на руки и прижала к груди. Кроха еще ни разу не закричал, только тихонько кряхтел – такие звуки могли бы издавать животные, но не люди.

   Гизела откинулась на лежанку. Не то чтобы ей не хотелось полюбоваться ребенком. Она уже не боялась того, что увидит в малыше Тира. Дитя было маленьким и нежным. Не то что Тир.

   Но у принцессы не было сил.

   – Ты должна покормить сына, – сказала Руна.

   Гизела не шевельнулась, и Руна сама сдвинула в сторону ворот ее платья, обнажая грудь. Прохладный ветер обвевал ее кожу. «Наступает зима, – подумала Гизела. – Еще одна зима. Опять зима».

   – Он выживет? – встревоженно спросила она.

   – Ну конечно! – воскликнула Руна. – Ты только посмотри, какой он сильный. Маленький, но сильный!

   Принцесса почти не чувствовала веса крошечного тельца. Оно было таким легким, таким мягким, таким нежным. А аромат, доносившийся от его темечка? Самый сладкий аромат на свете… Но когда ребенок начал сосать, у Гизелы заболела грудь. Тянущая боль отдавалась внизу живота, и она почувствовала, что у нее стало мокро между ног – она вновь истекала кровью. Или, может, это молоко проступило у нее между ног, молоко, которым она кормила малыша? Возможно, ее сил не хватит на то, чтобы спасти двоих, и она выкормит это дитя, но сама погибнет.

   – А Таурин? – спросила принцесса. – Таурин жив?

   – Он ушел. – Руна отвернулась и немного помолчала. – Вернулся в Лютецию, – добавила она.

   Ее голос предательски дрогнул. Это оттого, что Таурин мог вернуться на родину, а она нет? Но потом Руна посмотрела на ребенка. Улыбнувшись, она снова вдохнула его прекрасный запах и почувствовала, какой он – теплый, мягкий, нежный, невинный.

   Руна расправила волчью шкуру и разложила на ней инструменты, иголки и посуду, а затем связала все это в узел.

   – Что ты делаешь? – опешила Гизела.

   – Нам нужно уходить, – заявила норманнка. – Мы перебили много франков, но я не уверена, что никому не удалось сбежать. Если известие о том, что мы живы, дойдет до Адарика… или до Гагона… нам не поздоровится.

   Ребенок зачмокал. Гизела вздохнула:

   – Но куда нам идти? Я ведь не могу…

   – Мы отправимся в путь не сейчас, – успокоила ее Руна, – а только завтра. Я пойду на охоту. Тебе нужно много есть, чтобы набираться сил.

   Без лишних слов Руна вышла из дома.

   «Как странно, – подумалось Гизеле, – что она отправляется на охоту именно сейчас. Разве она не только что пришла? Где же она была утром?»

   Но когда Руна вернулась, Гизела уже спала, а потом принцесса забыла спросить подругу об этом.

   Когда они отправились в путь, ребенка несла Руна. Они медленно продвигались вперед – приходилось все время останавливаться, чтобы Гизела могла отдохнуть. Она уже не теряла так много крови, но молока было мало. Его хватало, чтобы немного успокоить ребенка, но не настолько, чтобы малыш мог насытиться.

   Ребенок часто плакал, и тогда Гизеле казалось, что у нее голова лопнет от этого крика. А вот Руне плач не мешал – для нее этот звук означал не только голод, но и желание жить.

   В первые два дня она заворачивала малыша в ткань, теперь же прижимала его голым к своей груди, кутаясь в меховую накидку. Гизела не понимала, зачем она так делает.

   – Разве не нужно пеленать младенца, чтобы он развивался, как положено? – неуверенно спросила она.

   Но Руна покачала головой:

   – Главное, чтобы малышу было тепло, а никакая тряпка не согреет его лучше моей кожи.

   Гизела была рада тому, что Руна оберегает ее дитя. Сама она не сумела бы этого сделать. С каждым шагом, отдалявшим ее от привычного селения, ей становилось все холоднее.

   Принцесса смотрела на крошечное создание, зная, что не должна падать духом. Нужно было идти, пока они не окажутся в безопасности, там, где ребенок сможет вырасти. Но Гизела все еще чувствовала неуверенность. Что, думала она, сулит им будущее? Увидит ли она когда-нибудь Лан? Увидит ли Лан ее ребенок? Девушка почувствовала желание опуститься на мягкий мох и заплакать. Она не хотела идти дальше. Она не могла идти дальше. Еще одна зима вдали от родины… Это уже слишком.

   Руне становилось все труднее уговаривать Гизелу идти вперед. Все медленнее были ее шаги по палой листве.

   Жалобно хныкал малыш, свистел ветер.

   – Я умру, – шепнула ветру Гизела. – Не сегодня, но скоро.

   Они провели ночь в зарослях камыша. На следующее утро принцесса была еще жива. «Я не умру и сегодня», – подумала Гизела.

   Как и раньше, они пошли вдоль берега. Потом Руна свернула в сторону, удаляясь от моря.

   Гизела думала о том, почему ее подруга приняла такое решение – потому ли, что вид моря вызывал в ней тоску по родине, или же северянка предполагала, что дальше от берега растут леса, которые смогут защитить их от ветра, непогоды и враждебных взоров?

   Руна прижимала к себе ребенка, и Гизела часто слышала, как она говорит ему:

   – Ты справишься. Ты должен жить.

   Но слова не заменяли молока, и Гизела волновалась из-за того, что умрет не только она, но и ребенок. Она не говорила о своих опасениях, убеждая саму себя в том, что Руна этого не допустит.

   И когда вечером вдалеке показалась деревня, Гизеле почудилось, что селение было там не случайно. Это Руна призвала его силой своей мысли.

   – Слава Богу! – пробормотала принцесса, опускаясь на колени.

   – Надеюсь, они не сразу нас прогонят, – с сомнением протянула Руна.

   Люди, которые вышли поглазеть на двух путниц, смотрели на них недоверчиво, но беззлобно. Гизела всего этого уже не видела. Едва они вошли в деревню, как она потеряла сознание.

   В деревне было с полдюжины домов, и навстречу Руне вышло примерно столько же людей. Обведя жителей селения взглядом, северянка обратилась к женщине, показавшейся ей самой полной и самой здоровой. На щеках у женщины играл румянец.

   – Прошу вас, помогите нам, – сказала Руна. – Я буду трудиться, сколько потребуется. Я умею выполнять любую работу. Но моей спутнице и ребенку нужна крыша над головой, еда и молоко. – Она помедлила. – Мы крестьянки. Пришли с побережья. Наши мужья погибли, а мы не смогли управиться с хозяйством.

   Она надеялась, что люди не прогонят ее, что улыбка женщины искренняя, что не повторится история с Бертрадой, которая накормила их, а потом предала, так и не назвав своего имени.

   Впрочем, эта крестьянка своего имени не скрывала.

   – Я Одинга, – сказала она. – А вас как зовут?

   Руна заметила, что жители этой деревни говорили на странном языке – смешении норманнского и франкского, и это придало ей мужества.

   – Это Гизела, а я Руна. Она из народа франков, я – северянка.

   Одинга нисколько не удивилась этому. Похоже, она привыкла к тому, что дети разных народов могут быть вместе.

   – Тогда идите ко мне – если можете.

   Гизела лежала на траве и не шевелилась, поэтому Руна вначале внесла в дом Арвида, а потом свою подругу – та показалась ей не намного тяжелее ребенка.

   Войдя в дом, северянка увидела, что Одинга приложила Арвида к своей груди. У стола сидело несколько сопливых детишек, младшему было не больше двух лет – это его Одинга еще кормила грудью.

   Опустив Гизелу на лежанку, Руна почувствовала, что ей на глаза наворачиваются слезы. В последние дни тревога не позволяла ей думать о Таурине, тосковать по его ласкам, теперь же, когда Арвиду ничто не угрожало, Руна заскучала по мужчине, который когда-то был ее злейшим врагом, а теперь стал близким человеком.

   Северянка украдкой вытерла слезы.

   – Где мы? – спросила она у Одинги. – Как называется эта деревня?

   Единственное, что Руна знала об этих землях, – что они поросли густым лесом и потому тут почти никто не живет.

   Дети, сорвавшись со своих мест, стали с воплями носиться вокруг стола, но крестьянке это не мешало. Ничто не могло развеять ее покой, ничто не выводило ее из себя. Она была упитанной, как и ее дети, а значит, урожай в этом году был богатым: еще одна причина для того, чтобы не волноваться.

   – Тут, на востоке Нормандии, мало кто живет, – рассказывала Одинга. – Там, где земля не такая скалистая, есть и другие поселения, но все они расположены далеко друг от друга.

   Чем дольше она говорила, тем заметнее становилось влияние языка норманнов на ее речь. В каждую фразу, произнесенную на франкском, попадало норманнское словечко, и наоборот. Это было немного странно, но Руне такая речь была привычна, ведь именно так она говорила с Гизелой. Наверное, так говорили все люди, утратившие родину и поселившиеся здесь.

   – Хоть мы и живем вдали от городов, – продолжила Одинга, – северяне нас не пощадили. Вначале они приплывали сюда, грабили, жгли дома, убивали… Моего мужа, царство ему небесное, зарубили… – На мгновение она замолчала, но затем продолжила, как ни в чем не бывало: – Потом правители заключили мир и здесь поселились северяне. Вместо того чтобы закладывать собственные поселения, они приходили в деревни, где жили франки. И брали себе в жены местных женщин, потому что норманнки остались у себя на родине. Один из таких северян поселился и у нас. Его зовут Альфр. Он стал моим мужем.

   Одинга не сказала, хотела она становиться женой Альфра или же ее принудили к этому. Ее голос оставался спокойным, а лицо если не счастливым, так уж точно безмятежным.

   – Не важно, с кем возлечь, с франком или с норманном. Главное, что в доме есть мужчина, способный вспахать поле. И детям нужен отец.

   Они были женаты уже довольно давно, и Альфр говорил на ее языке, а она на его. «На нашем языке, – подумала Руна. – На нашем общем языке».

   – Альфр… Он родом из Норвегии? – осторожно осведомилась она.

   Руна не знала, радоваться ей или пугаться, если окажется, что в этой деревне живет человек, знававший когда-то темные воды фьорда и заснеженные горы, скалистые склоны и одиночество ее родины.

   – Нет. – Одинга покачала головой. – Альфр – датчанин, как и большинство здешних северян. Из Норвегии тут никого нет.

   Она отняла Арвида от груди, прижала его к плечу и похлопала по спине, пока ребенок не срыгнул. Затем Одинга передала малыша Руне, и в комнате ненадолго воцарилась тишина. Гизела лежала неподвижно, но дышала. Арвид удовлетворенно икнул – впервые с тех пор, как появился на свет, он наелся досыта. Сложно было поверить в то, что еще вчера его личико было багровым от крика, так ему хотелось есть.

   Руна была благодарна.

   Разве могло произойти что-то плохое теперь, когда Аренда кормила женщина, так легко назвавшая имя ее родины?

   Одинга встала и принялась возиться у печки. Вскоре она поставила перед Руной миску с едой. Глядя на то, как северянка набросилась на угощение, она продолжила свой рассказ.

   – Я была не единственной, кого северяне взяли в жены. Наших мужей и сыновей увели в рабство или убили, в деревнях почти не осталось мужчин. Поэтому места наших мужей должны были занять другие. Моя сестра – она живет в соседнем доме – замужем не за норманном, а за ирландцем. Он попал сюда вместе с северянами, которые захватили его в рабство. Благодаря упорному труду вначале он смог обрести свободу, а затем и получить собственную землю.

   – А где сейчас твой муж? – поинтересовалась Руна.

   – Пошел к берегу. Там растет виноград и можно найти соль. Все как прежде. Женщины остаются в деревнях одни. Раньше мужчин не было, потому что их убили, теперь же мужикам просто не сидится на месте.

   – Я могу работать не хуже любого мужчины, – заявила Руна.

   – Это хорошо, – кивнула Одинга.

   Гизела открыла глаза. Ее лихорадило.

   – Где я? – пробормотала она в бреду.

   – Все в порядке, – сказала ей Руна, понимая, впрочем, что подруга ее не слышит. – Ты в безопасности. И ребенок тоже. Теперь тебе нужно побольше есть, чтобы набраться сил. Ты должна держаться – ради малыша.

   Руна была уверена, что Гизела выживет.


   Келья Фредегарды в монастыре в Шелле была простой, лежанка – твердой, а платье было сшито из конопляной ткани. Раньше женщине хотелось быть красивой, утонченной, нарядной – не ради себя, а для того, чтобы нравиться королю. И она ему нравилась, пусть и недостаточно для того, чтобы он дал ей желаемое. Фредегарда любила короля, пусть и недостаточно для того, чтобы простить его за то, что он продал свою дочь врагу. Но все это теперь не имело значения – ни красивые наряды, ни сам король. Важна была только Гизела. Фредегарда смотрела на пергамент, который держала в руках, и раз за разом читала имя своей дочери. И не только. Гизелу искали много недель. Надежды на то, что она жива, не было. По крайней мере так писал Гагон.

   Строки расплывались у Фредегарды перед глазами. Когда Гагон писал это, играла ли у него на губах все та же лживая улыбка, что и всегда? Хватило бы у нее сил ударить его, если бы Гагон пришел к ней и сказал ей это в лицо?

   Как бы то ни было, у Фредегарды хватило сил не упасть, подавить отчаяние и безысходность, судорожно сжать пергамент в руках и принять решение.

   Может быть, Гагон и прекратил поиски, но пока она собственными глазами не увидит тело Гизелы, она не сдастся. Люди Гагона прочесали леса, опросили крестьян, поговорили с северянами. Но обошли ли они монастыри на землях норманнов? После крещения Роллона многие из них были восстановлены, а значит, ее дочь могла укрыться там.

   Фредегарда слышала, что сегодня в монастырь на ночлег попросились несколько монахов, совершавших паломничество на север. Бросив письмо на пол, Фредегарда вышла из кельи. Нужно было поговорить с этими пилигримами.


   Урожай в этом году, как и предполагала Руна, был очень богатым. Одинга верила, что это знак Божий – мол, Господь одобрил мир между норманнами и франками. Наверное, Господу понравилось крещение язычников даже больше, чем само перемирие. К тому же богатый урожай был следствием того, что крестьяне применили новый способ вспашки, которому их обучили северяне.

   Тон Одинги не менялся, она все время говорила медленно и спокойно, о чем бы ни рассказывала: о смерти ли первого мужа, о жизни ли со вторым, о новых ли плугах.

   – Раньше, – говорила она, – мы пахали без волов и быков, потом начали использовать этих животных, но плуг не менялся. Знаешь, такой плуг, похожий на грабли. Он не переворачивает землю, а делает в ней борозды.

   Руна знала, что это означает. Так поверхность поля только немного разрыхлялась, и семена уносил ветер.

   – Норманны привезли нам другие плуги, – продолжила Одинга. – Тяжелые, с обитым железом лемехом, который врезается глубоко в землю.

   Впрочем, хлеб, как и раньше, жали серпом. В этом году урожай был уже собран, но злаки еще не помололи. В деревне разгорелся спор о том, нужно ли отнести зерно на ближайшую мельницу, или стоит поостеречься разбойников. Верх взяли те, кто призывал никуда не ходить, и поэтому зерно толкли в ступе, пока оно не превращалось в муку, не отделенную от плевел. Но хлеб, испеченный из такой муки, все равно был вкуснее лепешек из березовой коры и пепла.

   Руна с удовольствием помогала Одинге, слушая, о чем та говорит, ведь это давало ей возможность отвлечься от пусть и не трудной, но мучительно скучной работы.

   Когда Одинга не болтала об урожае и не нахваливала своего нового мужа, с которым ей якобы очень повезло, она говорила о Роллоне – Альфр много рассказывал о своем предводителе.

   – Он настоящий правитель и во многом похож на франков, – восхищалась женщина. – Все свободные северяне равны и могут возражать своему вождю. Роллон же решил, что не все люди равны, а он самый главный, и те, кто следует за ним, должны ему служить. – Она улыбнулась. – Но если кому-то что-то не нравится, его успокаивают земельными наделами. И чем важнее воин, тем больше земли ему дарят.

   «Наверное, Альфр был не таким уж и хорошим воином, раз ему дали только этот двор», – подумала про себя Руна, но вслух ничего не сказала.

   – Роллон не только следит за тем, чтобы его уважали, но и требует соблюдения всех законов. Наказания за нарушения очень суровые. Я слышала об одной женщине, которая закопала свой плуг, чтобы не делить его с северянами. Когда это обнаружилось, женщину казнили и ее мужа тоже, потому что он несет ответственность за свою жену и не важно, знал он о ее проступке или нет. – Впервые в голосе Одинги прозвучало уважение.

   Наверное, ей легче было смириться с новым мужем, новым языком и казнями за столь мелкие прегрешения, потому что ее жизнь шла своим чередом и был кто-то, кто поддерживал порядок.

   Руне тоже нравился порядок. Она наслаждалась днями, проведенными в доме Одинги. Конечно, немного непривычно было выполнять чужие поручения, но Арвид прекрасно себя чувствовал, и уже не нужно было приказывать ему жить.

   Однажды домой вернулся Альфр. Одинга как раз кормила ребенка грудью, и Руна испугалась. Что, если Альфр рассердится из-за того, что его жена пустила в дом чужих людей? Но ее опасения оказались напрасными. Альфр не обратил на нее никакого внимания. Приемные дети и малыш, которого родила ему Одинга, казались ему чужими, он даже не мог их различить.

   Альфр хотел пустить часть зерна на медовое пиво, и, когда Одинга призналась, что не умеет варить пиво, Руна вскочила на ноги.

   – Я умею! – воскликнула она и тут же взялась за работу.

   Альфр не разговаривал с Руной, но сваренное ею пиво мил с удовольствием.

   Как бы то ни было, надолго в деревне он не задержался, его вновь потянуло в дорогу – на этот раз не на берег, а в лес.

   Альфр сказал, что хочет заготовить дров, чтобы зимой его семье не пришлось мерзнуть, но Руна полагала, что ему просто больше нравится проводить время со своими друзьями, а не с женой. Да и Одинге так было лучше: она чувствовала себя увереннее, когда мужа не было дома.

   Осень присыпала зелень листвы позолотой, подули холодные ветра. Вскоре деревья утратили свой праздничный наряд. По утрам земля покрывалась инеем, а вечером рано темнело. Руна все чаще носила Арвида на груди, чтобы согреть малыша, но иногда за ребенком ухаживала и Гизела. Она благоговейно взирала на свое дитя: ей казалось, что он выжил лишь благодаря чуду. Жаль только, что этого чуда не хватило на то, чтобы спасти жизнь ей самой – так она думала.

   Гизела ела, помогала Одинге по хозяйству, молола зерно, шила, ткала и готовила. Но, в отличие от Руны, спокойная жизнь не пошла ей на пользу. Принцесса с каждым днем становилась все бледнее, все изможденнее, она по-прежнему страдала от лихорадки.

   Руна смотрела на нее, качая головой, и не понимала, почему подруге стало так плохо именно сейчас, когда им жилось хорошо как никогда. Почему у нее до сих пор кровотечения, ведь после родов прошло уже столько времени?

   Однажды они вместе сидели у очага и Гизела баюкала Арвида. Он уже мог держать головку, поэтому его не нужно было поддерживать, как раньше. Волосики у малыша оказались белесыми, они напоминали белокурые локоны Гизелы. Огромные глазищи были голубыми. Ребенок радостно улыбался.

   В сердце Руны вновь зародилась надежда. Гизела вскоре поправится…

   – Забери его, – вдруг хрипло прошептала принцесса. На глазах у нее выступили слезы.

   Руна протянула руки, но Гизела покачала головой.

   – Забери его себе. Навсегда. Завтра. Я не могу позаботиться о нем. Я и о себе-то позаботиться не могу. Если я буду так жить и дальше, то скоро умру.

   Руне нечего было на это ответить.

   На следующий день они с Одингой, как обычно, приступили к работе: вскипятили молоко, отжали в деревянной цедилке творог, замочили в сыворотке овощи на зиму.

   Зима стучалась в дверь, но затем отступала, сменяясь последними теплыми деньками. Со временем таких дней становилось все меньше. В воздухе явственно чувствовался запах снега.

   – Давай заново перекроем крышу! – предложила Руна, глядя на стены из дерева и глины. – Она сделана из хвороста, и ветер легко сдует ветки. Нужно покрыть крышу торфом.

   Одинга с сомнением покачала головой. С нее было довольно того, что в деревне появились новые плуги, зазвучала чужая речь, а в доме у нее жил муж-северянин. Женщине не хотелось никаких других изменений, в том числе и крыши из торфа.

   – Я и сама справлюсь! – настаивала Руна.

   – Раздобыть торф не так просто. Это тяжелый труд, – напомнила ей Одинга.

   – Неужели ты думаешь, что меня это испугает?

   – Ну, слабой тебя не назовешь, – признала женщина. Так она впервые показала, что считает Руну непохожей на местных девиц.

   У Руны уже отросли волосы, но фигура так и осталась мальчишеской – девушка была широкоплечей, с плоской грудью и сильными руками.

   – У тебя сил в избытке, не то что у твоей подруги, – отметила Одинга. – Хорошо, что это ты родила дитя, а не она.

   Руна изумленно уставилась на крестьянку. Ей и в голову не приходило, что Арвида могут принять за ее сына. Это ведь Гизела все еще страдала после родов. Но, с другой стороны, Руна все время нянчилась с Арвидом. Спорить с Одингой она не стала.

   – Гизела… не обычная женщина, – неуверенно протянула она. – Она не простая крестьянская дочь, а…

   Северянка запнулась – ей не хотелось открывать Одинге правду, но нужно было, чтобы та поняла, почему Гизела не могла тяжело работать.

   Но, как оказалось, Одинга вовсе не упрекала девушку за лень.

   – Я так и думала, – кивнула она. – Гизела не крестьянка, а монахиня, верно? Язычники разрушили многие монастыри, их не остановили даже каменные стены. – Впервые Одинга заговорила так, словно между двумя народами не всегда царил мир. – Некоторых служительниц Господа нашего даже обесчестили, – продолжила она, понизив голос. – Но об этом не принято говорить. Кое-кто из сестер вернулся к своим семьям, другие же до сих пор блуждают по землям северян, оставшись без крыши над головой. Правда, ходят слухи, что монастыри не останутся в руинах. Роллон их восстановит. – Ее глаза заблестели, как в тот момент, когда женщина рассказывала о вновь восстановленном порядке. – Он отдал земли церквям и епископствам. Неподалеку отсюда возвышается такой монастырь. Раньше мы с мужем раз в год ходили туда, чтобы получить благословение сестер. Потом всех монахинь разогнали и получать благословение стало не у кого. Ну а сейчас там опять живут сестры, но Альфру их благословение ни к чему. – И она пожала плечами, вернувшись к приготовлению сыра.

   Закончив с работой, Руна решила обмерить крышу, чтобы понять, сколько ей понадобится торфа.

   Открыв дверь, девушка охнула. Она ожидала увидеть Гизелу на лежанке, но, судя по всему, принцесса вышла помочиться, да так и не вернулась в дом. Дрожа всем телом, Гизела стояла перед ней.

   – Что ты тут делаешь? Немедленно ложись под одеяло! Ты ведь заболеешь и умрешь! – накинулась на подругу Руна.

   Но принцесса не послушалась.

   – Ты можешь жить там, внутри, а я нет, – тихо сказала она.

   – Конечно, и ты можешь! Все будет хорошо. Когда боль пройдет, когда ты выздоровеешь, когда вновь наступит весна… – произнесла северянка.

   Гизела подняла руку, призывая подругу замолчать.

   – Я слышала ваш разговор. – Она вдруг подалась вперед, приблизив лицо к уху Руны. – Арвид… Арвид должен знать, что он королевских кровей. Пообещай мне!

   – О чем ты?

   – Пообещай, что расскажешь ему, кем была его мать!

   – Ты сама ему расскажешь. Ты…

   Гизела вновь подняла руку, и в этом жесте было столько силы, что Руна не решилась ей возразить.

   – На мне лохмотья, но я говорю на латыни, умею читать и писать. Если я скажу, что я монахиня, то сестры из этого монастыря меня примут.

   Руна изумленно покачала головой.

   – Но ты не одна из них!

   – Это правда. – Принцесса грустно улыбнулась.

   – Тогда почему ты хочешь там поселиться? Почему?

   На этот раз Руну остановили слова Гизелы, а не ее жесты.

   – Ты ведь позаботишься об Арвиде, правда? Ты о нем позаботишься? В каком-то смысле он скорее твой сын, чем мой.

   В ее голосе звучала такая мольба, что Руна не могла с ней спорить. Северянка молча кивнула.

   Они вместе вошли в дом. Гизела склонилась к Арвиду, но не стала брать ребенка на руки, а только провела ладонью по его голове и, отдернув пальцы, поднесла их к груди, словно пытаясь сохранить запах малыша, это бесценное сокровище.

   – Я поступаю так не только ради себя, – сказала она. – В первую очередь я поступаю так ради него. Я стала для вас обузой, и, пока я буду рядом с тобой, тебе придется заботиться обо мне. О нас обоих. Без меня тебе будет легче. И ему тоже. – Гизела вздохнула. – Можешь назвать меня трусливой и слабой. Да, я не погибла после того, что сотворил Тир, и родила Арвида. Но это ты пробудила его к жизни, а не я.

   В тот день, когда они пошли в монастырь, выпал первый снег. Их шаги по белым дорогам были легкими. Девушки ступали мягко, почти не оставляя следов. Пока монастырь не показался на горизонте, Руна шла впереди, затем они с Гизелой поменялись местами. Арвид остался у Одинги, и принцесса была рада, что уже попрощалась с ним.

   Расставание с Руной было тихим, как и их шаги. Они больше не перемолвились и словом, только смотрели друг на друга, вспоминали все хорошее и плохое, что с ними приключилось. Они думали о холодных водах Эпта и моря, о первом разведенном в лесу костре, о жестком мясе и о рыбе с большим количеством костей, о сладких плодах, о темницах Руана и Лана, о пожаре, о Тире, о смерти, обо всех тех смертях, и о жизни, и о рождении Арвида, и о его первом крике.

   А потом девушки обнялись. Руна и Гизела так часто прижимались друг к другу, когда им было холодно или страшно, но еще никогда они не обнимались. Теперь же их объятья были долгими и искренними, и, когда Гизела отстранилась, она поняла, что больше никого не сможет так обнять.

   Гизела так и не заставила себя посмотреть Руне в глаза, она глядела на ее амулет. И только когда северянка отвернулась и пошла прочь по белому снегу, когда ее темная фигурка исчезла, растворилась в этой белизне, Гизела направилась к монастырю.

   Все оказалось намного проще, чем она ожидала. Принцесса солгала о своем происхождении, но рассказала правду о своих умениях. Ей поверили. Ее руки свидетельствовали о том, что ей приходилось тяжело трудиться, но ее тело явно было не создано для крестьянской работы. Было видно, что ей суждено искупить первородный грех молчанием, постом и молитвой, а не трудом в поте лица своего.

   Гизела сказала, что она монахиня из монастыря Сент-Аман в Руане, рассказала о том, что творилось в городе, когда его захватил Роллон, о том, как бежала оттуда и не решилась вернуться.

   Монастырь, посвященный святому Амброзию, был довольно большим. По приказу Роллона его стены отстроили заново, но монахинь тут было мало, всего семеро. Две из них были слепыми и старыми, и потому они не могли восстановить это сооружение во всей его красе.

   Гизела вновь показала сестрам свои руки. Да, она не должна искупать свои грехи тяжелым трудом и все же готова пойти на это, чтобы монастырь вновь сделался символом святости…

   Оказавшись в монастыре, Гизела первым делом написала письмо своей матери, Фредегарде, полагая, что та все еще находится в монастыре в Шелле. Гизела сообщила, где она, но не упомянула о том, при каких обстоятельствах тут очутилась. Она намекнула на то, что их план сработал, и заявила, что хочет остаться в монастыре.

   Пока что у принцессы не было возможности отправить матери это письмо, но девушка все время носила его с собой. Оно стало для нее напоминанием о том, что со временем все войдет в свое русло. Все наладится. Все будет так, как и хотела Фредегарда.

   Когда настала весна, в монастырь постучались монахи из Западно-Франкского королевства. Они направлялись в Руан, чтобы вернуть реликвии, утраченные во время разграбления епархий. При этом братья хотели выполнить поручение Фредегарды и расспросить жителей монастырей о Гизеле и об Эгидии.

   Все эти месяцы Гизела ни разу не плакала, не разрыдалась она и сейчас. Принцесса упала на колени и возблагодарила Господа и добрых братьев, подаривших ей возможность передать матери весточку. Сообщить ей о том, что она еще жива, что все обернулось к лучшему. По крайней мере, передавая монахам письмо, которое она так долго носила с собой, Гизела думала, что это так.

   И только когда братья покинули монастырь, в душе принцессы вновь вспыхнула боль: ее мать узнает, что с ее ребенком все в порядке, Гизеле же оставалось только надеяться на то, что Руна позаботится об Арвиде.

   Несколько недель спустя принцесса получила ответ – и не только. С тех пор Фредегарда постоянно посылала в монастырь серебро, ткани, еду, разнообразные подарки, полученные ею от короля. Она часто просила дочь приехать к ней в Шелль, но Гизела упрямо отказывалась, отвечая, что ей по душе новая родина, дарованная ей Господом. На самом же деле она чувствовала, что остаток жизни проведет в одиночестве. Не здесь был ее дом, ее родина. И все же Гизела не хотела встречаться с матерью, все еще видевшей в ней маленькую, беспомощную девочку. Как рассказать Фредегарде о том, что с ней случилось? Как умолчать об этом?

   Переписываться было намного легче. Легче было поддаться сладкому обману, словно Гизела осталась прежней и все сложилось так, как и было задумано.

   Благодаря дарам Фредегарды монастырь обогатился. Сюда приезжало все больше монахинь. Они считали, что Гизела родственница короля, а подарки воспринимали как доказательство ее высокого происхождения. Это стало одной из причин, по которой Гизелу сделали настоятельницей этого монастыря.

   Ее жизнь была безмятежной. Новая аббатиса была спокойной, неназойливой и решительной. Она редко проявляла чувства и не поддавалась ни на какие искушения. Тело Гизелы оставалось слабым, до конца ее жизни оно расплачивалось за пережитые в юности лишения. Но тело ничего не значило в монастырской жизни, а дух принцессы был закален временем, проведенным вместе с Руной. Решение оставить сына с подругой, а самой отрешиться от мирской жизни было не напрасным.

   За покой и безопасность, обретенные в монастыре, Гизела дорого заплатила – она никому не могла рассказать о своем горе. Принцесса носила печаль в своей душе. Она взвалила на себя этот груз и была исполнена решимости нести его в одиночку до конца.

   И все же ее снедала тоска по сыну. Гизела представляла себе, как вырос Арвид, каким он стал, и тихо плакала, ведь Руна могла защитить ее малыша, а сама она никогда не сможет позаботиться о нем.


   Первый снег растаял, и в селение пришел сборщик податей. Альфр, зная о его скором появлении, вернулся в деревню и долго торговался по поводу размера дани – как оказалось, успешно. Вместо четырнадцати мешков зерна Альфр отдал десять, вместо четырех поросят – двух, а вместо кур и вовсе отделался мешочком льняного семени и мешочком чечевицы.

   Одинга была счастлива – когда землей владели франки, торговаться со сборщиками податей не приходилось. Она не знала, почему в этот раз все сложилось так удачно. Может, у норманнов не принято мелочиться, а может, Альфр был настолько сильным воином, что никто не решался с ним ссориться.

   Но как только сборщик податей ушел, Альфра вновь потянуло в лес, к друзьям и кутежу. Одинга с облегчением попрощалась с ним. Малыши и Руна тоже были рады.

   Северянка думала, что ею овладеет такое же беспокойство, как и Альфром, ведь она тоже привыкла к бродяжнической жизни. Но ей не было тесно и скучно в этом доме, пока Арвид подрастал, а у нее было вдоволь работы.

   Даже в холодные зимние месяцы, когда не нужно было ни сеять, ни убирать урожай, ни молоть муку, Руна находила себе работу по дому.

   Весной, когда снег смешался с грязью, Одинга решила на время оставить дом и пойти вместе с Руной в соседнее селение на ярмарку. Женщина уже давно там не была и не знала, живут ли в той деревне люди, но теплые лучи солнца пробудили в ней желание это выяснить.

   Да, люди там жили. Каждую пятницу тут была ярмарка и в деревню сходилось много людей. Франкский язык мешался с норманнским.

   Одинга принесла с собой кур (те отчаянно вырывались и кудахтали) и свежие яйца и сумела обменять их на товары, принесенные горшечником и кузнецом.

   На ярмарке обменивались не только товарами, но и последними новостями. Тут Руна узнала, что Роллон расправился с последними бандами разбойников и сейчас уговаривал франкских крестьян поселиться на юге его земель, потому что норманны все же предпочитали оставаться на берегу.

   Шум толпы сводил Руну с ума. Она уже давно не видела так много людей в одном месте. Но ей нравилось, что никто не спрашивает ее о прошлом и о ее родине. Словно здешние жители хотели построить на руинах старой жизни новое будущее и понимали, что в стране, где войны больше нет, зато есть сильный правитель, можно начать все сначала.

   С тех пор женщины постоянно ходили на ярмарку.

   Когда снег полностью сошел, в воздухе сладко запахло весной, а зелень лугов украсили алые и желтые цветы, Руна стала больше времени проводить на улице. Арвид сидел в траве, глазея на пчел. Он уже научился ползать. И называл ее мамой.

   Руна думала о том, что она обещала Гизеле рассказать Арвиду о его королевской крови. Она не решалась нарушать это обещание, но в то же время хотела оставаться его матерью. И потому однажды она выдумала высокородного франка, родственника короля, увы, давно павшего в боях, и сказала ребенку о том, что этот франк был его отцом. В тот же день она надела на шею Арвиду свой амулет.

   Весна сменилась летом, и, когда становилось жарко, Руна шла в лес, жадно вдыхала запах земли, мха, коры и болота и чувствовала себя здесь, в этом опасном с точки зрения Одинги месте, как дома.

   Северянка больше не хотела бродяжничать, как раньше, думая лишь о том, чтобы выжить, но в лесу можно было насладиться тишиной и отдохнуть от непрерывной болтовни Одинги. Иногда Руне казалось, что лесные звери и даже деревья ей ближе, чем весь род людской – за исключением Арвида.

   Гизелы больше не было в жизни Руны, и она смирилась с этим. Но однажды – стояла осень, Арвид учился ходить, – в ее жизнь вернулся другой человек. Как и в прошлый раз, тогда, на побережье, он подошел к ней неслышно, будто возникнув ниоткуда.

   Ей его возвращение показалось абсолютно естественным. Ему показалось абсолютно естественным то, что он отыскал ее.

   Они оба не удивились.

   Руна взяла Арвида на руки.

   – Что ты здесь делаешь? – хрипло спросила она.

   – Я был в Лютеции.

   – Весь прошлый год?

   – Нет, всего пару дней. Все остальное время я искал вас.

   Арвид недовольно засучил ножками, и Руне пришлось опустить его на землю, где малыш увлеченно принялся вырывать траву и цветы.

   – Почему ты не остался в Лютеции?

   Таурин сделал шаг вперед. Северянка заметила, что его волосы поредели и подернулись сединой. На щеках Таурина пролегли глубокие морщины, борода отросла, а руки огрубели. Его ноги покрылись мозолями, спина сгорбилась. Но глаза оставались молодыми.

   – Лютеция стала для меня чужой. Я никого там не знаю. Уже ничто не кажется мне знакомым. Это больше не моя родина.

   Тоска в его голосе передалась и ей.

   – А я… я больше не помню бабушкиного лица.

   Как и Таурин, Руна незаметно опустила голову и украдкой вытерла слезы. Она не знала, плачет она по Азрун или же это слезы счастья – счастья оттого, что он вновь был рядом с ней.

   Они помолчали, переглянулись.

   – Я не знаю, куда мне теперь податься, – сказал Таурин.

   – Тогда оставайся здесь, – ответила Руна.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

   На лице Таурина был покой: наконец-то он вернулся домой, где бы ни была его родина. А вот Гизела не могла смириться с его смертью. Она смотрела на мертвое тело и думала о том, что смерть – не друг, смерть – не праздник, хотя в монастыре и славили Господа, когда он забирал к себе сестер, и негоже было впадать в уныние. Скорбь – признак слабости, знак того, что человеку не хватает веры в вечную жизнь.

   И все же Гизела скорбела по Таурину.

   Взяв у Арвида накидку, настоятельница накрыла тело Таурина, чтобы никто не увидел, отчего умер франк. Тем не менее она понимала, что сама никогда об этом не забудет. Ей придется и дальше жить с мыслью о том, что она убила человека. Что она перестала верить в добро.

   Они стояли над телом, а Арвид, запинаясь, рассказывал о годах, когда он считал Руну своей матерью. Он не был уверен в том, насколько крепкой была связь между Руной и Таурином, соединяла их жизни одна только нить или целое переплетение. В первое время, когда Арвид был еще ребенком, Таурин жил в лесу, а Руна – в доме Одинги и Альфра. Ее считали обычной крестьянкой, а его – отшельником. Может, он и вправду решил удалиться от мирской суеты и посвятить себя Господу? А может быть, Таурин только притворялся набожным, чтобы никто не узнал о его любви к северянке, северянке-язычнице?

   – Иногда мне казалось, что по ночам Руна ходит к нему в лес. Но, возможно, она просто охотилась или хотела побыть одна. Утром она возвращалась с добычей, ее щеки горели, в волосах торчали веточки. Несла ли она любовь в сердце своем – о том мне неведомо.

   – Значит, они так и не поженились, – пробормотала Гизела.

   Аренд пожал плечами:

   – Руна часто рассказывала мне историю о Скади и Ньерде. Скади любила горы и ненавидела море, Ньерд же любил море и ненавидел горы. Но они оставались вместе. Ньерд ходил к Скади в горы, а Скади спускалась к Ньерду в море. Скади была сильнее, и потому они больше времени проводили в горах. Именно поэтому в Норвегии зима длится восемь месяцев, а лето всего четыре. Руна и Таурин… Они были как Скади и Ньерд.

   – Но Руна и Таурин не жили вместе… ни летом, ни зимой.

   – Да, это так.

   Казалось, Арвид хотел сказать что-то еще, но тут сзади послышались шаги. Из церкви вышли монахини. Впереди шествовали сестра-наместница и Матильда, и Гизела вновь превратилась в мать настоятельницу и больше не расспрашивала Арвида о том, что происходило на самом деле. Ей нужно было солгать своим сестрам.

   Они похоронили Таурина на следующий день – на кладбище, расположенном рядом с церковью, так, чтобы Христу в день Страшного Суда недолго пришлось искать эту могилу. Всего пару недель назад они прощались на этом кладбище с одной из старых сестер. Ее уложили в каменный саркофаг, наполненный сокровищами, необходимыми для путешествия в мир иной. Впрочем, многие считали обычай класть в гроб сокровища простым суеверием, мол, важны лишь добрые поступки.

   Для Таурина у них не нашлось ни саркофага, ни сокровищ. Его уложили в могилу, завернув в накидку, даже без гроба. Гизела смотрела на человека, которого она убила, и этот поступок больше не казался ей жестоким, скорее невероятным, и на мгновение ей почудилось, что она хоронит не Таурина, а Руну.

   Все эти годы принцесса думала, что умрет раньше Руны, ведь северянка была сильной женщиной. Но Гизела ошибалась.

   Если бы Руна была жива, она защитила бы Арвида от врагов и убила бы врага, а не друга, как Гизела.

   – Руна ведь была счастлива, правда? – спросила принцесса у Арвида.

   – Она ни разу не говорила о том, что несчастна, и мне так никогда не казалось. Я не сомневался в том, что Руна была счастлива, но ведь у меня не было сомнений в том, что она моя мать, а мой отец – знатный франк, родственник короля… Я всегда считал Таурина другом своего отца.

   – Как Руна жила дальше? И как… как она умерла?

   – Она десять лет спокойно прожила в селении, а потом едва не началась новая война.

   Гизела смутно припоминала, что однажды мир между франками и норманнами оказался под угрозой. Тогда Роллон поддержал язычника Регнвальда, напавшего на Бретань, а Рауль, король франков, перешел со своими рыцарями Эпт и разгромил войска Роллона. Вначале удача улыбнулась Раулю, но Роллон отважно сражался за свою жизнь и свои земли. В конце концов страх перед новым кровопролитием взял верх и обе стороны сложили оружие.

   – Что же случилось? – спросила Гизела.

   – Мы вынуждены были бежать из селения и провели зиму в лесу. Потом мы возвратились, но лето выдалось неурожайным. Следующую зиму мы встретили уже в доме, но она была суровой. Руна заболела, долго сражалась со смертью, на какое-то время одержала победу, но так до конца и не оправилась.

   Гизела печально улыбнулась:

   – Руна была воительницей. И очень упрямой.

   – Болезнь не оставляла ее. Тем временем слухи о Таурине дошли до людей Церкви, и монахи из монастыря Жюмьеж, того самого, который норманны разрушили, а Роллон потом приказал восстановить, пригласили нашего «отшельника» присоединиться к ним. Таурин отказался, но подумал, что этот монастырь может обеспечить мне хорошее будущее. Руна всегда считала меня сыном, но я был не похож на нее. – На губах юноши появилась грустная полуулыбка. – Я не годился ни в крестьяне, ни в охотники, ни в воины. Я слишком медлителен, слишком нерешителен, может быть, слишком труслив. Наверное, я должен был раньше догадаться, что не ее кровь течет в моих венах.

   – И Таурин решил, что тебе нужно стать монахом? – Гизела содрогнулась, думая о том, как она ошибалась в этом человеке.

   – Руна рассказала мне о своих богах, а Таурин – об Иисусе и о жизни в монастыре. Я много часов провел в его хижине в лесу. Он научил меня латыни и древнегреческому. Благодаря ему я выучил все псалмы.

   – И ты отправился в Жюмьеж?

   – Не сразу. Руне становилось все хуже, и Таурин решил отречься от своей судьбы отшельника. Он отправился в Фекан, город на побережье, где много времени проводит сын Роллона, Вильгельм. Поскольку Таурин умел читать и писать, он стал писарем при дворе Вильгельма. На заработанные деньги он сумел прокормить Руну, ведь та больше не могла охотиться и собирать урожай.

   Сложно было представить себе Руну, которая чего-то не может.

   – Я не хотел принимать решение, пока она была жива, но после ее смерти – с тех пор прошло два года – отправился в Жюмьеж. Монахи приняли меня послушником, постриг я до сих пор так и не принял.

   Гизела подумала о том, что она никогда не принимала постриг и солгала не только другим монахиням, но и самому Господу.

   – Ты должен вернуться в монастырь, – сказала она. – А что касается короля Людовика и исходящей от него опасности… Я лично напишу ему письмо и пообещаю раскрыть кое-какие порочащие его подробности, если он когда-либо посмеет угрожать тебе.

   – Но чем мне это поможет? – неуверенно протянул Арвид. – Что, если он заставит замолчать не только меня, но и тебя?

   Гизела кивнула. Она и сама думала об этом прошлой ночью. Бессонной ночью.

   – Ты послушник – а я настоятельница монастыря, – сказала она. – Убить аббата или аббатису – страшное кощунство, и Людовик это знает.

   Арвид промолчал.

   – Конечно, это означает, – продолжила Гизела, – что я не смогу отказаться от своей должности, как собиралась. После всего случившегося сестры обрадуются, если я больше не стану поднимать этот вопрос.

   Женщина опять кивнула. Какое значение имеет то, что она считает себя недостойной быть настоятельницей? Какое значение имеет то, что эта должность ей в тягость? Она взвалила на себя тяжелый груз, когда решила защищать Арвида – в тот самый миг, когда убила Таурина. Но об этом Гизеле думать не хотелось. Она осторожно опустила ладонь на руку Арвида. Юноша не отстранился.

   – Останься здесь на пару недель – для своей же безопасности. А потом отправляйся в Жюмьеж и прими постриг. Если ты этого хочешь, конечно. Большинство людей не могут делать то, что хотят, а многие даже не знают, на что они способны. Знать свой путь и следовать ему – великое благо.

   Сейчас Гизела смотрела уже не на могилу, а на свои руки. «Да, – подумала она. – Не всегда получаешь то, чего хочешь. Руна хотела вернуться домой. Я хотела быть хорошей. Таурин хотел мести. Тир хотел убивать. Но Руна так и не увидела свою родину. Я стала убийцей. Таурин оказался хорошим человеком, а мести так и не добился. А Тир не только отнимал жизнь, но и породил ее». Гизела покачала головой, но ей так и не удалось избавиться от этих мыслей.

   – Нет, не все получают то, что хотят, – уже вслух произнесла она. – Может быть, язычники и правы. Не Господь создал мир, а боги северян, и дерево Иггдрасиль прогнило. – Настоятельница посмотрела на Арвида.

   – Почему прогнило? – удивился юноша. – Руна любила меня. Таурин любил Руну. Ты убила его, защищая меня. Это был жестокий… и в то же время очень отважный поступок.

   Гизеле не хотелось спорить с ним – не потому, что она верила его словам, скорее ей не хотелось, чтобы юноше показалось, будто она его не понимает.

   – Не знаю, настолько я отважна. Знаю только, что отвага необходима всем, кто живет в Нормандии. Особенно теперь, когда Людовик Заморский хочет захватить эти земли.

   – Но это наша страна. Нормандия. Не Западно-Франкское королевство. Нет, эти земли называются Нормандией…

   Гизеле было все равно, как называются эти земли. Она невольно закрыла глаза и впервые прочитала молитву от чистого сердца:

   – Agnus dei, qui tollis peccata mundi. Miserere nobis. Et dona nobispacem. Смилуйся над нами, Агнец Божий. Даруй нам мир. Этой земле, мертвому Таурину, мне самой, а главное – Аренду.

   Открыв глаза, она увидела удивленный взгляд Арвида и поняла, что не прошептала слова литургии, а пропела их. Да, впервые за долгие годы Гизела запела.

Послесловие

   Северные народы, с седьмого века совершавшие набеги на южные земли, сейчас называют викингами. Это самоназвание воинов, происходящее от глагола vigja – «бить», либо от выражения fara'i v'ikingu – «быть в пути», либо от слова «Вик» – географического названия норвежской области, расположенной неподалеку от залива Осло-фьорд. Но в то время, речь о котором идет в романе, в христианских источниках писали о датчанах или варварах, пиратах или язычниках, неверующих или nordmanni – северянах или норманнах. Именно такое название я употребляю в этой книге, ведь от слова «норманны» произошло название области – Нормандия. Впрочем, во времена Роллона это название еще мало использовалось, обычно говорили о норманнских землях или «землях северян».

   Что касается других имен собственных в этой книге, мне пришлось принимать решения в зависимости от контекста. Так, в отношении имен я предпочитаю немецкую, а не французскую транскрипцию (Карл, а не Шарль, Гизела, а не Жизель), поскольку lingua romana, разговорный вариант латинского языка, на котором говорили в Западно-Франкском королевстве, больше похож на классическую латынь, чем на современный французский язык. А вот в отношении географических названий (Руан, Лан, Сен-Клер-сюр-Эпт) я придерживалась принятых на сегодняшний день наименований. Может, они звучат несколько анахронично, но позволяют облегчить читателю понимание того, где происходит действие романа. Единственное исключение составляет Норвегия, которую я иногда называю норвежскими землями – чтобы показать, что это было не государственное, а исключительно географическое образование.

   Проводя исторические исследования во время сбора материала для других моих книг, я впервые узнала историю о принцессе франков Гизеле, и с тех пор меня увлекла судьба этой девушки, вынужденной выйти замуж за захватчика-северянина, которого все считали тогда бичом Божьим. Мысль о том, что следует превратить эту историю в материал для романа, зрела во мне много лет. Но когда я наконец-то приступила к обработке источников, чтобы выяснить все, что только возможно, о принцессе Гизеле, я столкнулась скорее с белыми пятнами в истории, чем с конкретными данными. Все дело в том, что события в Сен-Клер-сюр-Эпте и обручение Гизелы с Роллоном скрыты во мраке времен. Один из немногих, кто пишет об этом, – Дудо Сен-Кантенский, но этот историк жил на несколько десятков лет позже, а значит, не был очевидцем событий. В летописях норманнов, известных как «Руанские анналы», это событие описано, но большая часть их была утрачена и впоследствии с большим трудом восстановлена историками. «Анналы Сен-Вааста» обрываются в 900 году, а «Анналы Флодоарда» начинаются с 919 года. Из-за нехватки исторических данных и из-за того факта, что нам ничего не известно о дальнейшей судьбе Гизелы, возникают оправданные сомнения в том, был вообще заключен брак между Роллоном и Гизелой или это всего лишь легенда. Даже само существование принцессы Гизелы не является подтвержденным историческим фактом: хотя во французских источниках и говорится о том, что у короля Карла Простоватого была дочь с таким именем, но она якобы родилась только в 907 году, а значит, не могла быть невестой Роллона.

   Многие историки предполагают, что обручения, а уж тем более свадьбы Роллона и Гизелы никогда не было и все сводится к одному историческому недоразумению – дело в том, что другой предводитель викингов, Готфрид Харальдссон, тридцатью годами ранее заключил мир с королем Карлом Толстым и женился на франкской знатной даме по имени Гизела.

   И все же, несмотря на нехватку доказательств существования принцессы Гизелы, я не могла отказаться от этой темы. Судьба этой девушки казалась мне типичной, ведь многим женщинам в прошлые века приходилось жертвовать личным счастьем во имя политических интересов своей страны. Таких женщин против их воли выдавали замуж за заклятых врагов, после чего списывали в расход истории. Большинство из них ожидало полнейшее забвение.

   То, что с образом Гизелы и событиями с Сен-Клер-сюр-Эпте связано так много тайн, кажется мне характерным для истории, в которой подвиги воинов играют большую роль, чем страдания женщин.

   Тем не менее мне хотелось обратить внимание читателей как раз на женские судьбы той эпохи, поскольку в образе Гизелы, на мой взгляд, выкристаллизовывается основной конфликт того времени – то, что сегодня называют Clash of Civilisations,[22] столкновение культур. В X веке на севере современной Франции культура северных народов-язычников столкнулась с западно-христианской культурой, и столкновение это было жестоким и болезненным. Представителям этих культур нередко приходилось переживать мучительную разлуку с родиной и утрату собственной идентичности, приходилось приспосабливаться к новым условиям жизни.

   Исходя из пробелов в истории, смутных предположений и немногочисленных исторических данных, я создала образ Гизелы, внебрачной дочери короля Карла Простоватого (неоспоримый факт, что у этого короля было много бастардов, в частности сыновья Арнульф, Дрого, Рорико и дочь Альпаиса). В моей версии Гизела «исчезла» незадолго до приезда в Сен-Клер-сюр-Эпт, перед запланированной свадьбой. При описании тех событий мне приходилось полагаться на собственное воображение, но иногда я обращалась к дошедшим до нас легендам. Например, существует история о двух франкских воинах, которых я назвала в книге Фаро и Фульрадом. Они должны были защищать Гизелу в Руане, но потерпели неудачу и в конце концов были обезглавлены.

   Собственно, известно много легенд о жизни Роллона, но большинство из них противоречит друг другу. Мы до сих пор не знаем, был он родом из Норвегии или из Дании и почему перебрался на юг – был ли Роллон изгнанником или же, как и многие его собратья, соблазнился богатством новых земель. В отличие от историков, которые могут противопоставлять в научных монографиях различные толкования событий, мне нужно было принять один из вариантов. И я предпочла выбрать норвежский.

   Исторически достоверно и существование Поппы, любовницы, а потом и жены Роллона, которая родила ему сына и наследника Вильгельма. Однако существует множество предположений относительно ее происхождения: некоторые называют ее кельтской рабыней, другие считают, что Поппа была дочерью графа де Байе, которая попала в руки Роллона после захвата норманнами ее родного города.

   Еще одна историческая личность, упомянутая в книге, – Гагон, влиятельный советник Карла Простоватого. Именно властолюбие Гагона не в последнюю очередь привело к бесславному концу короля. То, что Гагон входил в число приближенных короля еще в 911 году, представляется сомнительным, ведь первое упоминание о нем в исторических источниках датируется 917 годом. И все же я не хотела отказываться от столь представительного образа. А вот брат Гагона, Адарик, был придуман мной, ведь литераторам приходится прибегать к фантазии, чтобы залатать дыры в сюжете.

   Нам довольно многое известно о быте викингов: как они жили, что ели, во что одевались, как строили свои корабли. Все это мы знаем не только из летописей, но и благодаря разнообразным археологическим находкам. Но что касается их религии, тут все осложняется тем, что у норманнов не было письменных священных текстов, их вера основывалась на устных преданиях, сагах и мифах. Эти предания лишь изредка становились предметом описания христианских авторов, но даже в этом случае о вере викингов писали весьма тенденциозно и уже в более позднее время. Упоминая в тексте о богах норманнов, о загробной жизни, о конце света и так далее, я тешила себя надеждой на то, что верно передаю тогдашнее мировоззрение северян, однако полной и окончательной уверенности в этом у меня нет.

   Зерно истины есть и в описании судеб других главных героев этой книги. Образ Руны соответствует записям во франкских хрониках, где речь идет о женщинах-воительницах из войска викингов. Таурин – один из тех христианских рабов, которые, несмотря на свое положение, могли многого достичь в обществе норманнов. Образ Тира основывается на традиционном для тех времен стереотипе хитрого викинга, который добивался своего не бездумной силой, а продуманной тактикой и ловкими манипуляциями. В то же время у него много общего с безумными воителями – берсерками, которые приводили себя в состояние бешенства при помощи ядовитых грибов.

   Почти все предания о викингах объединяет одна и та же тема – их отвага в дальних странствиях и готовность приспособиться к жизни на чужбине. Викинги не хотели разрушать чужую культуру, они готовы были перенять ее. Это стало одной из главных причин, почему Нормандия и после смерти Роллона сохранила целостность, а франкская знать приняла его приемников Вильгельма и Ричарда как равных себе.

   Но все это – уже другая история, о которой я с удовольствием поведаю в следующих книгах о Нормандии…


Примичания

Примечания

1

   Текст «Второй песни о Гудрун» приведен в переводе А. И. Корсуна по изданию: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах, Перевод А. И. Корсуна. Примечания М. И. Стеблин-Каменского. – М.: Худ. лит., 1975. – БВЛ – Т. 9. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

   Имеется в виду Харальд Прекрасноволосый (ок. 850 – ок. 933), первый король Норвегии.

3

   Хель – в скандинавской мифологии правительница мира мертвых.

4

   Роллон (ок. 860 – ок. 932) – первый герцог Нормандии.

5

   Один и Мимир – персонажи скандинавской мифологии. Великан Мимир охранял колодец, вода из которого дарит мудрость и знания. Бог Один пожертвовал своим правым глазом, чтобы Мимир позволил ему пить эту воду.

6

   Нифльхейм – в скандинавской мифологии один из девяти миров, родина ледяных великанов.

7

   Lingua romana (лат.) – латынь

8

   Имеется в виду Карл Третий Простоватый (879–929).

9

   Имеется в виду король Эд Парижский (ок. 856–898).

10

   Хундей – вождь норманнов, дядя Роллона.

11

   Имеется в виду король Людовик Четвертый Дитя (893–911).

12

   Имеется в виду граф Фландрии Бодуэн Второй Лысый.

13

   Имеются в виду Поппа де Байе, будущая жена Роллона, и их сын Вильгельм Первый Длинный Меч, будущий герцог Нормандии.

14

   Фульк (ум. в 900 г.) – епископ Реймса, канцлер короля Карла Простоватого.

15

   Здесь и далее цитаты из Библии даны в русском синодальном переводе.

16

   Первое послание к коринфянам [13: 4–8]. (Примеч. ред.)

17

   Автор намекает на продолжение предыдущей цитаты из Библии: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь».

18

   Риульф – историческая личность; а 934 г. поднял восстание против герцога Вильгельма.

19

   Псалтырь [21:1–4].

20

   Имеется в виду Аббон Горбатый, автор поэмы «Об осаде города Парижа»

21

   Людовик Четвертый Заморский (920–954) – король Западно-Франкского королевства.

22

   Речь идет о работе Сэмюэля Хантигтона «Столкновение цивилизаций».