Письма к госпоже Каландрини

Аиссе

Аннотация

   Предлагаемая читателю книга – признанный «маленький шедевр» французской прозы. Между тем литературным явлением он сделался лишь полвека спустя после смерти его автора, который и не помышлял о писательской славе.

   Происхождение автора не вполне достоверно: себя она называла дочерью черкесского князя, чей дворец был разграблен турками, похитившими её и продавшими в рабство. В 1698 году, в возрасте четырёх или пяти лет, она была куплена у стамбульского работорговца французским посланником в Османской империи де Ферриолем и отвезена во Францию. Первоначальное имя черкешенки Гайде было изменено на более благозвучное – Аиссе, фактически ставшее её фамилией.

   Письма Аиссе к госпоже Каландрини содержат множество интересных сведений о жизни французской аристократии эпохи Регентства, написаны изящным и одновременно простым слогом, отмечены бескомпромиссной нравственной позицией, искренностью и откровенностью. Первое их издание (в 1787 году) было подготовлено Вольтером; комментированное издание появилось в 1846 году.




Аиссе
Письма к госпоже Каландрини

МАДЕМУАЗЕЛЬ АИССЕ
Гравюра Ф. Г. Вексельберга
Кабинет эстампов Национальной-библиотеки (Париж).

   Перевод подписи к портрету м-ль Аиссе:


Лик Аиссе явил Эллады образец,
А элегантность, речь и острота суждений
Напоминают галльский гений.
Я не знаток чужих сердец;


Ее же мне всего милее;
И край, где благостно ей жребий пал взрастать.
Златому веку лишь под стать
Иль светлым временам Астреи [1].

Письмо I

   Из Парижа, октябрь 1726.

   Яне отваживалась писать вам [2] ранее, с грустью предвидя, что у вас все равно не будет возможности читать мои письма; вот я и решила повременить, пока уляжется суета первых дней после вашего возвращения [3]. А теперь подайте мне весточку о себе, сударыня. Оправились ли вы уже после утомительного путешествия? Я так горячо желала вам благоприятной погоды, что, право, самый страстный любовник не мог бы желать вам этого сильнее, и уж, конечно, не был бы столь опечален вашим отъездом и так поглощен мыслями о вас. Солнце, дождь, ветер – все это в моем воображении претворялось в лесные пожары, в наводнения, в ураганы, и я только тогда вздохнула с облегчением, когда наступил наконец благословенный для друзей и родных ваших день вашего с ними воссоединения. Пожалуйста, напишите мне подробно, как вас там встретили: я чувствую себя как бы причастной ко всем знакам внимания, которые вам оказываются. Ах, я не могу проехать мимо дома, где вы останавливались, без того чтобы у меня не сжалось сердце и слезы не навернулись мне на глаза.

   Я только что воротилась из Аблона [4], где провела несколько дней вдвоем с госпожой де Ферриоль. [5] Я непрестанно думала там о вас, и вот однажды утром говорю ей, что сожалею, что вам так и не пришлось побывать в этом загородном домике, и в эту самую минуту в гостиную вдруг входит ваша дочь. [6] Вообразите себе мою радость. Она завернула к нам по пути в Жакиньер [7], была здесь где-то по соседству. Почтенная наша дама как раз пила кофе; она хотела подняться навстречу гостье, дочь ваша бросилась к ней, чтобы этому помешать, и тут наша черная собачонка, довольно дурно воспитанная, вдруг тявкает, прыгает на чашку и опрокидывает ее на свою хозяйку – та в отчаянии: косынка испачкана, светлое платье в кофейных пятнах. Представляете себе положение госпожи де Рие? Она рада была бы оказаться за сто лье отсюда. Меня же, признаюсь, разбирал смех, и ваша дочь понемногу успокоилась. А после этих первых минут неловкости ей был оказан наилюбезнейший прием. Она нашла, что госпожа де Ферриоль превосходно выглядит, да та и в самом деле была хороша, несмотря на свой неприбранный вид.

   Я то и дело завожу разговор насчет поездки в Пон-де-Вель [8], которая доставит мне счастливую возможность вас навестить. Надеюсь, что такими разговорами все же подвигну их в конце концов на это путешествие. Все мысли мои заняты только им; люди не могут жить без каких-либо желаний. До сих пор я почитала себя маленьким философом; но, видно, никогда не научусь я рассудительно относиться к тому, что касается до чувств.

   Пон-де-Вель [9] чувствует себя немного лучше; он просит передать вам свой нижайший поклон. Д'Аржанталь [10] пребывает на волшебном острове [11] у своей подруги, получившей изрядное наследство; вернуться он должен к Мартынову дню [12].

   Легран [13] на днях давал здесь комедию, которая провалилась с таким треском, какого я и не упомню [14]. Совсем иначе прошла опера, сочиненная двумя скрипачами на сюжет о Пираме и Тисбе [15]; там была красивая декорация; им много аплодировали.

   Я провожу время, охотясь на мелкую дичь [16],и это мне весьма полезно. Телесные упражнения и рассеяние мыслей – превосходное лекарство от ипохондрии и всякого рода горестей – после этих прогулок у меня прекрасный аппетит и хороший сон. Во время охоты волей-неволей приходится много двигаться, и хотя возвращаюсь я с разбитыми ногами, но мне приятна легкая испарина, которая появляется после ходьбы. Загорела я, как галка, вы испугались бы, увидев меня сейчас, но я согласна была бы и на это. Какое бы это для меня было счастье, сударыня, не «расставаться с вами! Признайтесь, ведь и вы тоже непрочь были бы еще погостить в Париже? А уж я-то отдала бы пинту [17] собственной крови, чтобы только вновь оказаться подле вас – я бы о многом вам порассказала, я была бы счастлива, что вижу вас. А вместо этого счастья – одни воспоминания. Какая огромная разница!

   Шевалье [18] сейчас в Перигоре, где, как мне кажется, он скучает; здоровье его по-прежнему слабо, а сердцем он все более нежен. Я с удовольствием послала бы вам копии с его писем; впрочем, нет, там попадаются места, которые могут вам не понравиться, мне стыдно, чтобы вы это читали. Несколько дней назад аббат [19]встретил у меня госпожу де Рие и влюбился с первого взгляда. Назавтра он снова появился у нас в Аблоне; он мне сказал, что никогда в жизни не видел женщины прекраснее, никакие розы и лилии не могут-де даже сравниться с ней. Скромный и кроткий ее вид до того пленил беднягу, что теперь стоит ему только меня увидеть, как он сразу же заводит о ней разговор. А ведь он был предупрежден. Когда о ней доложили, я шепнула ему: «Сейчас вы увидите одну из самых красивых женщин Парижа». И тем не менее он был поражен.

   Г-н Бертье [20] вас по-прежнему любит, хотя по отношению ко мне он своим дружеским чувствам изменил. Вас любят ради вас самой, а не ради кого-то. Вы это прекрасно знаете и просто кривите душой, когда утверждаете обратное. Да и можно ли, положа руку на сердце, знать вас и не любить? Пусть судит о том ваше сердце.

   Прощайте, сударыня, любите меня и верьте, что никто на свете не любит и не почитает вас больше вашей Аиссе.

Письмо II

   Из Парижа, ноябрь 1726.

   Я получила письмо, которое вы так добры были написать мне из вашего имения. Не сомневаюсь, что вам доставил живейшее удовольствие оказанный вам любезный прием. Ведь все эти изъявления радости по поводу вашего возвращения не могут быть притворными: таким образом, сударыня, вы вкусили счастья, которого не знают и сами короли. Вы скажете, Что могли бы быть любимой и не претерпевая подобных невзгод, и вас любили бы точно так же, и даже больше, будь вы в более благополучных обстоятельствах. Опыт в самом деле показывает, что злосчастье и бедность не очень-то людям по вкусу и сами по себе доблести и заслуги обычно немногого стоят и ценятся лишь тогда, когда человек при этом еще и богат; и однако перед истинными добродетелями всякий склоняет голову. Вы правы, они должны быть очень значительны, чтобы возместить в глазах наших ближних отсутствие богатства; таким образом, ничто, сударыня, не может быть более лестным для вас, чем ласковый прием, который был вам оказан. Он сторицей воздает вам за незаслуженные удары судьбы. Я очень рада, что вы чувствуете себя лучше – ничто не способствует так здоровью, как сознание, что имеешь право быть довольным собой. Я изо всех сил стараюсь убедить г-на и госпожу де Ферриоль [21] отправиться в Пон-де-Вель, они говорят, что и сами туда собираются, но поверю я в это лишь тогда, когда мы будем уже сидеть в карете. Не проходит дня, чтобы я так или иначе не заводила разговора о том, что им необходимо побывать в своих владениях, что им на время следует покинуть Париж.

   Г-н де Боннак [22] собирается в Солер [23]. О вашей любезной сестре [24] я с ним говорила; госпожа де Боннак надеется, что будет иметь возможность часто видеться с ней во время своего пребывания в тех краях. Это ведь не так далеко от Женевы, и мы вместе с вами сможем навестить их. Вы не возражаете? Г-н и госпожа де Ферриоль, а также Пон-де-Вель просят передать вам тысячу нежных слов и добрых пожеланий. Что до д'Аржанталя, то он все еще пребывает на волшебном острове и никому не ведомо, когда он его покинет. А я сейчас занимаю его комнату, потому что свою велела обновить, она получится очаровательной – какая жалость, что вы не сможете ее увидеть. Обойдется мне это приблизительно в сто пистолей [25].Я видела г-на Саладена-младшего [26] и почувствовала к нему такую нежность, о которой по» мыслить бы не могла еще полгода назад. Да я, кажется, испытывала бы нежность даже к г-ну Бюиссону [27], будь он еще жив. Мне дороги все, с кем я у вас познакомилась. Дочь вашу я давно уже не видела – она была за городом, да и я тоже, но в другом месте. На праздники [28] мы все ездили в Аблон: мадемуазель де Вильфранш [29], госпожа де Сервиньи [30], г-н и госпожа де Ферриоль, а еще гг. де Фонтене [31], Ла Мезанжер, [32] шевалье и Клемансе [33]. Мы изрядно там повеселились и покутили. Вас это удивит. Но теперь ведь этого уже долго не будет. Хозяйка дома при Ла Мезанжере держалась весьма чинно. Ни разу она не осмелилась при нем кликнуть Клемана, свою черную собачку, ни Шампаня [34], но при всем том настроена была весьма благодушно, так что поездка удалась. Ла Мезанжер держался очаровательно. Г-н де Фонтене просил вам кланяться.

   Надобно немного рассказать вам о спектаклях. Два скрипача малого оркестра – Франкер и Ребель сочинили оперу на сюжет о Пираме и Тисбе. В отношении музыки она весьма недурна, но слова там прескверные, декорация же необычная! В первом акте изображена городская площадь с аркадами и колоннами, и это восхитительно. Превосходно дана перспектива, и соблюдены все пропорции [35]. Бедняга Тевенар [36] сдал до такой степени, что не пройдет и полугода, как его станут освистывать. Зато у Шассе [37] настоящий триумф, он в этой опере играет, роль свою исполняет превосходно, берет две полных октавы. Антье [38] от него без ума. Мадемуазель Лемор [39] вернулась; а Мюрер [40],который сильно хворал, уже здоров. Тут ходили слухи, будто он собирается постричься в монахи, но ему слишком мило его ремесло, так что он из Оперы [41] никуда не уйдет. Появилась новая актриса, имя ее Пелисье [42], она теперь делит с Лемор успех у публики. Я-то предпочитаю последнюю – голосом и игрой она нравится мне больше, нежели мадемуазель Пелисье; у той голосок слабый, и на сцене она всегда его напрягала. Правда, она очень хороша в пантомиме, все жесты ее точны и благородны, но их так много, что мадемуазель Антье рядом с ней кажется деревянной. На мой взгляд, актрисе, играющей роль влюбленной, надобно выказывать скромность и сдержанность, сколь бы драматичными ни были изображаемые обстоятельства. Страсть должна выражаться в интонации и звуках голоса. Чрезмерно резкие жесты следует оставить мужчинам и колдунам. Юной принцессе надлежит держаться поскромнее. Таково мое мнение на сей счет. Согласны вы со мной? Публика отдает должное мадемуазель Лемор, и когда она после болезни возвратилась в театр и показалась в амфитеатре, весь партер [43] к ней повернулся и целых четверть часа ей рукоплескал. Она очень тому была рада и низко кланялась партеру в знак благодарности. Герцогиня де Дюрас [44], которая покровительствует Пелисье, была в бешенстве и знаками стала мне показывать, что это-де мы с госпожой де Парабер [45] наняли каких-то людей, чтобы те аплодировали. А назавтра все это повторилось сызнова, и мадемуазель Пелисье с досады чуть не лопнула.

   Комедия [46] вернулась из Фонтенебло, где нынче празднуется юбилей; мы здесь его не праздновали из-за кардинала де Ноайля [47]. Все соскучились по трагедии, ведь в Фонтенебло игрались одни фарсы [48]. Что до Итальянской комедии [49], там идет сейчас пародия на оперу [50],говорят, презабавная. Бедняжка Сильвия [51] чуть было не отдала богу душу; говорят, у нее есть любовник и она его обожает, а муж из ревности так зверски ее избил, что она выкинула на третьем месяце, причем двойню. Совсем была плоха; сейчас ей уже лучше. Мадемуазель Фламиния [52] имела жестокость открыть мужу глаза на похождения его жены. Если вы вспомните, как относился партер к Фламинии, то можете представить себе, как после этого он с ней обошелся. Вскорости должны начаться балы [53], но на них, без сомнения, будет так же мало народу, как и в прошлом году.

   А теперь позвольте мне чуточку полюбезничать с вашим почтенным супругом. Я чрезвычайно растрогана записочкой, которую он вложил для меня в ваше письмо; и даже если вы из ревности его поколотите, все равно я признаюсь ему в любви!

Вашей любезной дочери [54]
...

   Я уверена, мадемуазель, что вы питаете ко мне некоторую долю дружеских чувств – порукой тому служит мне ваша исключительная правдивость. Это естественно – не может благородное сердце не отвечать любовью на любовь. Прошу вас, продолжайте время от времени говорить с вашей матушкой обо мне и, будьте добры, выбирайте для этого часы, когда вы садитесь за трапезу, чтобы я могла мысленно участвовать в вашей беседе. Дай бог, чтобы это сбылось и наяву! Прощайте, мадемуазель, нежно вас обнимаю.

   Прилагаю письмо к г-ну Вуазену [55] от одного служащего из Дома Инвалидов [56],в коем он испрашивает позволения жениться.

...

   «Милостивейший государь,

   Полагая, что всем надобно следовать наставлениям святого Павла, особливо в той части их, где говорится, что лучше вступать в брак, нежели разжигаться [57], беру на себя смелость просить ваше высокопревосходительство позволить мне сочетаться браком с мадемуазель д'Оваль [58],девицей доброго нрава и отменного поведения, что могут засвидетельствовать вашему высокопревосходительству все, кто ее знает. Между тем наш управитель запретил мне с оной девицей встречаться и пригрозил в случае ослушания уволить со службы. Я сему запрету подчинился, а ежели ваше высокопревосходительство найдет сей брак неуместным, я настоятельно прошу его ради спасения души моей подыскать мне другую девицу или же послать моему духовнику отцу Паскалю [59] предписание, чтоб отпускал он мне грехи всякий раз, как я являюсь к нему на исповедь, а то он мне в этом отказывает. Я все свои силы прилагаю, дабы угодить сему доброму пастырю, но все напрасно, ибо не дал мне господь в мои тридцать восемь лет дара воздержания. Словом, милостивейший государь, если в том раю, который вы сулите мне, не будет женщин, то, доведись мне умереть раньше вашего высокопревосходительства, я до тех пор не дам богу покоя, пока не уготовит он вам в своем раю местечко, достойное ваших высоких добродетелей.

   Остаюсь и т. д.».

Письмо III

   Из Парижа, декабрь 1726.

   Нет для меня большего удовольствия, как беседовать с вами, а поскольку мне хотелось бы, чтобы письма мои были немного более живыми и занимательными, пишу я в них лишь о том, что хорошо мне самой известно. Мне не хотелось бы пересказывать вам все парижские сплетни. Вы ведь знаете, сударыня, я не терплю лжи и преувеличений, так что все, что я здесь напишу, будет чистой правдой. Вчерашнего дня получила я письма из Англии, в которых меня уведомляют о бракосочетании мадемуазель Сент-Джон с г-ном Найтом [60], сыном казначея Индийской компании; говорят, он несметно богат. Деньги, деньги! Сколько подавляете вы честолюбий! Каких только не смиряете гордецов! Сколько благих намерений обращаете в дым! Могли ли вы представить себе, что милорд, столь кичившийся своим высоким родом, да и столь богатый, выдаст единственную дочь за какого-то дворянчика, это ее-то, которой на роду написано было выйти за какого-нибудь пэра? Она теперь собирается сюда, в Париж, чтобы повидаться с семьей своего мужа – это очень милые люди, но совсем другого круга. Ей предстоит увидеть всех этих мелкотравчатых англичан, что поселились во Франции [61]. Думаю, ей скучно станет и ее многое будет коробить.

   Шевалье чувствует себя уже лучше и вскорости должен вернуться сюда. Вот вам маленькая история, довольно забавная. Некий каноник собора Парижской богоматери, семидесяти лет от роду, известный янсенист, человек большого ума и безукоризненной репутации, профессор нескольких университетов, гроза молинистов [62] и любимец парижского архиепископа, пал жертвой своего желания посмотреть комедию [63]. Не раз говорил он друзьям своим, что мечтает хоть перед смертью побывать в театре, ибо страстно желает воочию узреть то, о чем беспрерывно слышит толки. Однако слова его каждый раз принимались за шутку. Между тем лакей каноника не однажды опрашивал у него, что собирается он делать со старыми платьями своей покойной бабушки, которые до сих пор у себя хранит, а тот всякий раз отвечал, что они могут еще пригодиться. В конце концов, будучи не в силах долее Противиться своему желанию, каноник признался этому лакею, старому своему слуге, коему всецело доверял, что намерен, воспользовавшись бабушкиными нарядами, переодеться в женщину. Лакей был поражен; он пытался отговорить своего господина от безрассудного этого маскарада, доказывая ему, что наряды эти старомодны и тотчас всем бросятся в глаза, тогда как, оставаясь в собственной одежде, ничьего внимания не привлечет, поскольку в театре всегда полным полно аббатов. Но каноник его доводам не внял – он боялся быть узнанным своими студентами. Он уверял, что ввиду его преклонных лет немодное платье не вызовет удивления. И вот он напяливает на себя высокий чепец, обряжается в платье с приподнятой юбкой и всякого рода оборочками, которые в прежние времена употреблялись вместо панье [64], и, явившись в таком виде в Комедию, садится в амфитеатре. Как вы понимаете, фигура эта вызывает удивление. Соседи начинают между собой шептаться, поднимается шум. Арман [65], актер, в тот вечер игравший Арлекина, заприметил каноника, прошел в амфитеатр, поглядел на сию странную особу, затем, приблизившись, сказал: «Сударь, мой вам совет – улепетывайте-ка отсюда, вас распознали, над вашим уморительным нарядом уже смеется весь партер; боюсь, что это кончится скандалом». Бедняга, очень смущенный, благодарит комедианта и умоляет помочь ему выйти из зала. Арман велит ему следовать за собой, но, торопясь вернуться на сцену, где уже приближается его выход, идет так быстро, что в дверях каноник теряет его из виду. Он слышит позади себя взрывы хохота, он выбегает на площадку, от которой идут вниз две лестницы – одна на улицу, другая в комнату полицейских. Незнакомый с расположением театра, каноник на беду свою пошел не в ту сторону и угодил прямо в эту комнату. Дежурный полицейский как раз находился там. При виде странной женской фигуры с виноватым, испуганным выражением лица он решил, что перед ним переодетый мошенник, тут же арестовал его и препроводил к начальнику полиции г-ну Эро [66]. Бедный наш профессор, заливаясь слезами, предлагал полицейскому сто луидоров, чтобы тот его отпустил, он рассказал ему всю свою историю, назвал себя, но негодяй был неумолим – должно быть, впервые в жизни отказался он от мзды, чтобы учинить этот ужасный скандал. А начальник полиции, увидев каноника в подобных обстоятельствах, был рад-радехонек, поскольку сам принадлежит к придворным молинистам, – он принялся во всю его распекать и в присутствии многих людей назвал его имя. Янсенист плакал навзрыд. Теперь ему послано королевское предписание [67], по коему обязан он выехать из Парижа за шестьдесят лье от города, не знаю уж точно куда именно.

   На этих днях г-н де При [68], находясь в покоях короля, облокотился о стол и от свечи у него загорелся парик. Он поступил так же, как поступил бы на его месте любой – стал топтать его ногами, чтобы затушить, после чего снова надел на голову. В комнате от этого распространилась изрядная вонь. В эту минуту вошел король [69]; удивившись неприятному запаху и не понимая его происхождения, он сказал безо всякой задней мысли: «Что-то здесь скверно пахнет, похоже палеными рогами». При этих словах, как вы догадываетесь, все стали смеяться – короля и все благородное собрание так и трясло от хохота. Бедному рогоносцу ничего не оставалось, как спастись бегством.

   Вот эпиграмма Руссо на Фонтенеля: [70]


Пастух нормандский тридцать лет в салонах
Пример всем острословам подает;
Внушительность своих бесед ученых
Он разрежает блесками острот,
Причем прекрасный пол – его оплот.
Седой, пленяет женщин он доселе,
Доселе в благородных семьях нет
Жеманниц, кои бы пред ним не млели.
Болтушки правы: он и в самом деле
Педант, милей каких не видел свет.

   Госпожа де Парабер рассталась с г-ном первым конюшим [71], и г-н д'Аленкур [72] теперь находится неотлучно при ней, хотя я уверена, что любовником ее он никогда не станет. Со мной она чудо как мила. Она хорошо понимает, что я не хочу, чтобы меня считали ее наперсницей; а так как она знает, что всем известен малейший ее шаг, она уже и не предлагает мне участвовать в своих увеселениях. Она постоянно твердит мне, что для нее нет большего удовольствия, чем видеть меня у себя, и всякий раз как я только пожелаю, будет несказанно мне рада – ее карета всегда к моим услугам. Не кажется ли вам, что с моей стороны было бы просто нелепо совсем отказаться видеть ее? Да у меня ведь и нет собственно причин быть на нее в обиде, напротив, разве не оказывает она мне то и дело тысячу любезностей? Никто не заподозрит меня в том, что мы с ней закадычные подруги, если я все же буду время от времени с ней встречаться. Словом, постараюсь вести себя как можно осмотрительнее. Но, говоря по совести, сударыня, я ничего не заметила такого, что подтвердило бы слухи о ее новом увлечении: держится она с ним весьма учтиво, скромно и совершенно холодно. Единственное, что может показаться подозрительным, это то, что, невзирая на все толки, она продолжает его принимать. Но она говорит, что вовсе не намерена похоронить себя заживо; что откажись она сегодня принимать д'Аленкура, завтра понадобится отказать от дома кому-нибудь еще, и так мало-помалу придется разогнать всех, а от пересудов это все равно не спасет – останься она даже в полном одиночестве, все равно станут говорить, что она прогнала всех только для виду; так что она, по ее словам, предпочитает вовсе не оправдываться, а положиться на время. Прощайте, моя дорогая, мне, как всегда, бесконечно жаль расставаться с вами; но почта отправляется с минуты на минуту.

Письмо IV

   Из Парижа, 6 – 10 января 1727.

   Вас должно быть удивляет, что я так долго не писала. Но я питаю к вам слишком большую привязанность, сударыня, чтобы не льстить себя надеждой, что, несмотря на мое молчание, вы не усомнитесь во мне. Я очень часто о вас думала, и ежели уж ни разу не выразила вам своих чувств, значит, и в самом деле не было у меня ни минутки свободной. Сердце мое занято вами беспрестанно, и печаль разлуки ничуть не уменьшилась с того дня, как вы покинули Париж: каждое мгновение чувствую я, чего лишилась. Обрести друга, подобного вам, и оказаться с ним в разлуке – может ли быть что-нибудь горше? Об этом слишком мучительно думать. Поговорим лучше о другом.

   Вчера вечером скончался принц де Бурнонвиль [73] смерть его была неизбежна; он умер и очень молодым, и очень дряхлым. Его жалеют, но никто о нем не скорбит, ибо положение его было столь горестным, что для него же самого лучше было окончить свою жизнь, нежели продолжать влачить ее в таких страданиях – он ведь уже не в силах был ни говорить, ни дышать. Мне кажется, трудно было его душе расставаться с телом – ведь в сущности тела-то уже не было. В завещании, составленном еще четыре года тому назад, он отказал мне две тысячи экю. Я очень рада, что оно не сохранилось. Ведь те, кто ничего не знает о дружеском его ко мне расположении в ту пору, когда он бывал частым гостем г-на де Ферриоля, бог знает что стали бы болтать по этому поводу. Своей наследницей он назначил герцогиню де Дюрас; он весьма щедро вознаградил своих слуг, ни один не забыт. Вас это немало удивит, сударыня, но уже через четверть часа после его кончины было решено и объявлено, что его вдова выходит замуж за герцога де Рюффека [74]; а еще больше поразит вас то обстоятельство, что зачинщиками сего неприличия явились кардинал де Ноайль и маршальша де Грамон [75], матушка госпожи де Бурнонвиль (она рожденная де Ноайль). Герцог де Рюффек – сын г-на де Сен-Симона [76], ему двадцать пять лет. У него всего двадцать пять тысяч ливров ренты, и происхождения он, как видите, не бог весть какого, а у госпожи де Бурнонвиль рента в тридцать три тысячи ливров Она молода, хороша собой и принадлежит к высшему свету как по рождению, так и по покойному мужу А госпожа де Сен-Симон в большой дружбе с кардиналом де Ноайлем Она не раз говорила о герцоге де Бурнонвиле, что он человек обреченный, и как она была бы счастлива, если бы после его кончины вдова согласилась выйти за ее сына. И в тот самый час, когда герцог отдает богу душу, она спешит к кардиналу и, не дав ему даже закончить обеда, понуждает его тут же отправиться к госпоже де Бурнонвиль просить для сына ее руки. Маршальша де Грамон дала свое согласие на этот брак и сказала кардиналу, что очень этому рада, однако следует до времени держать это в секрете. Однако кардинал сказал, что вовсе молчать не намерен, а, напротив того, будет всем об этом рассказывать, и таким образом известие об этом браке распространилось еще до того, как г-н де Бурнонвиль был предан земле. Умер он 5-го, а 9-го были посланы извещения всем родственникам и друзьям. Все возмущаются. Свадьба будет по прошествии сорока дней. Назавтра после похорон герцогиня де Дюрас и госпожа де Майи [77], сестры покойного, нанесли вдове визит – она встретила их в траурном платье, под густым слоем румян, и тут же находился и ее суженый, явившийся в качестве будущего супруга. Брак этот заключается отнюдь не по сердечной склонности, любовью здесь и не пахнет. Вокруг всего этого много разговоров.

   Борьба между поклонниками мадемуазель Лемор и сторонниками мадемуазель Пелисье ото дня ко дню все больше разгорается. Обе комедиантки бешено между собою соревнуются» благодаря чему Лемор становится очень недурной актрисой. Случается, что в партере вспыхивают споры, да такие жаркие, что еще немного – и дело дойдет до шпаг. Обе дамы ненавидят друг друга как жабы, а уж болтают они обе просто прелесть что такое! Мадемуазель Пелисье особа очень наглая и очень взбалмошная. На днях в Бульонском дворце [78] она за столом в присутствии неких крайне подозрительных особ во всеуслышание возвестила, что дорогой ее супруг г-н Пелисье – единственный в Париже мужчина, который не носит рогов. Что касается Лемор, то она глупа как пробка, зато голос у нее удивительный, не сравнимый ни с чьим другим, и играет она с большим чувством, в то время как игра Пелисье – это прежде всего большое искусство. Последнюю, переиначив ее имя, иные называют Подлянкой. Мюрера вот уже три месяца как перестала бить лихорадка, теперь им овладело благочестие. 14-го сего месяца будут давать «Прозерпину» [79]. Цереру играет Антье, Прозерпину – Лемор, Аретузу – Пелисье, Плутона – Тевенар, Асколафа – Шассе. Таково распределение ролей; говорят, оно как нельзя более удачно. И все же я сомневаюсь, чтобы эта опера имела успех – речь идет там о покинутой любовнице, вспоминающей дни былой любви, о маленькой девочке, которая собирает цветы и плетет из них гирлянды, о старике-вознице, грубом и влюбленном. Один только эпизод – «Алфей и Аретуза», пожалуй, еще довольно трогателен, все же остальное холодно, тягуче и скучно. Г-н де Носе [80] на днях уверял меня, будто это лучшая опера на свете – в ней-де заключена аллегория [81], и в этом ее очарование. Я на это ответила ему, что, возможно, она доставила удовольствие особе, для коей была сочинена, но что до меня, то я никакого почтения к оной особе не испытываю, никогда ее не видела и ее разрыв с королем, ее пени, ее печали – все это неспособно меня растрогать. Комедия приходит в упадок, все хорошие актеры собираются покинуть ее, а дурные играют из рук вон плохо и никаких надежд не внушают.

   Король сейчас в Марли [82], где по вечерам ужинает с придворными; а у королевы теперь по утрам завтракают. Такого заведения еще не бывало – никогда прежде королева не вкушала пищу вместе с придворными дамами. Идут разговоры о войне [83], наши кавалеры весьма ее жаждут, дам же наших она не слишком пугает. Давненько не тешили они себя тревогами и радостями военных кампаний; видно им охота проверить, очень ли будут они печалиться в разлуке со своими милыми. Г-н де Нель [84]весьма грубо посмеялся над принцем де Кариньяном [85], который скверно говорит по-французски. Принц вышел из терпения и сказал ему, что придется отколотить его палкой; у них в Савойе никто и понятия не имел, какой это трус: г-н де Нель стал рассыпаться в извинениях и всячески унижался – с ним частенько это случается, что не способствует его доброй славе.

   Сию минуту узнала, что будут сокращать бессрочные ренты [86]. Ни у меня, ни у вас ее нет – этим и утешаюсь. Последнее время мне что-то неможется. Вчера я велела отворить себе кровь. Я принимаю железо, я похудела; надеюсь, это не будет иметь дурных последствий. Прощайте, сударыня, не оставляйте меня и далее своим добрым расположением – оно служит мне лекарством от всех моих недугов, как телесных, так и душевных. Кстати, здесь имело место одно происшествие, от которого волосы встают дыбом [87] – до того мерзкое, что невозможно написать о нем. Но все, что ни случается в этом государстве, предвещает его гибель. Сколь же благоразумны все вы, что не отступаете от правил и законов, а строго их блюдете! Отсюда и чистота нравов. А я что ни день, то все больше поражаюсь множеству скверных поступков, и трудно поверить, чтобы человеческое сердце было способно на это. Иной раз мне кажется, что уже ничто не способно поразить меня, но назавтра же я убеждаюсь, что ошибалась.

Письмо V

   Из Аблона, 5 мая 1727.

   Как поживаете, сударыня? Не сообщите ли что-либо о себе? Или вы решили наказывать меня за долгое молчание? Слишком уж суровая кара со стороны такой справедливой особы, как вы, и к тому же она несоразмерна вине. Ведь не можете же вы усомниться в моем сердце? Для этого вы слишком хорошо его знаете. Ваше молчание сродни неблагодарности и забвению. Ради всего святого! Не забывайте, что на всем божьем свете нет у меня никого, кого бы я любила и почитала больше, чем вас; вам следует любить меня если не по велению сердца, то хотя бы из здравого смысла. Дочь ваша несколько раз оказывала мне честь своими посещениями; не будь я до такой степени занята, мы виделись бы с ней чаще – я ведь всегда очень ее любила, а теперь, признаться, полюбила еще больше. Эту фразу люди неблагожелательные могли бы истолковать неверно в том смысле, что вы-де злонамеренно старались отдалить нас друг от друга. Но людям здравомыслящим и знающим человеческое сердце легко понять, что чем дальше от нас предмет нашей любви, тем дороже становится нам все, что до него относится.

   Я все это время жила надеждой на путешествие в Пон-де-Вель, которое позволило бы мне съездить повидаться с вами. Однако. с грустью убеждаюсь, что до тех пор немало еще воды утечет. Меня все кормят обещаниями, и чует мое сердце, что они решили пока этого путешествия не предпринимать. Очень мне это досадно; им доставляет удовольствие обнадеживать меня, чтобы вслед затем эти надежды разрушать. Иногда я твердо решаю выказывать перед ними полное безразличие по этому поводу, но всякий раз мне так и не удается скрыть свою радость или печаль.

   У нас более чем когда-либо, толкуют о войне, наши воины опасаются, как бы не пришлось подолгу стоять лагерем: они рады бы сразу в бой, единым духом взять несколько городов и через неделю обратно – в Париж.

   Принц де Конти [88] вечером вчерашнего дня скончался от воспаления в легких. Перед смертью он говорил с женой своей самым любовным и чувствительным образом. Он просил ему простить необоснованные его подозрения касательно ее поведения, назвал ей имя того лакея, который, будучи к ней тайно приставлен, возвел на нее напраслину, и поклялся, что никогда не доверял его донесениям. Своей любовнице госпоже де Ла Рош [89], бывшей в известной мере причиной его неладов с женой, он велел передать, чтобы та незамедлительно покинула его дом. Он завещал по две тысячи ливров пенсии четырем лицам, из коих я запомнила только двоих – гг. де Монморанси и дю Белле [90]. Г-ну Матону [91], которого он всегда очень любил, оставил он бриллиант ценою в две тысячи ливров. Президенту де Люберу [92] – свой портрет во весь рост, а двум его дочерям [93] по золотой табакерке со своим портретом. Что касается слуг, то он завещал принцессе де Конти наградить их по собственному усмотрению. Принцесса очень убивалась, когда он захворал, даром что перед этим они были в ссоре и даже собирались расстаться. Он выказал ей столько любви и раскаяния, что она уже не помнит о горестях, кои он ей причинял. И однако, я думаю, через несколько дней она утешится. У герцога [94] был небольшой удар, но он уже выздоравливает. На рынке говорят, что вот-де кривого и смерть не берет оттого, что слишком злой, а принц оттого умер, что был добрым. Эти бедные люди, бог знает почему, приписывают ему доброту – должно быть потому, что никогда не видели от покойного ни добра, ни зла.

   Как только представится к тому случай, пришлю вам одну книгу, которая имеет здесь большой успех – «Путешествие Гулливера», перевод с английского, автор ее доктор Свифт. [95]Книга весьма забавная – много в ней остроумия, выдумки и тонкой насмешливости. Детуш написал премилую комедию «Женатый философ» [96], есть в ней и чувство и хороший вкус, но до таланта Мольера ему далеко. Еще идет «Критика» того же сочинителя [97] – это панегирик «Женатому философу», и, говорят, довольно плохо.

   Ваше поручение постараюсь выполнить как можно скорее. Вы обижаете меня, полагая, будто оно может сколько-нибудь меня обременить. Нет, сударыня; да прикажи вы завтра, чтобы я из любви к вам ходила на голове, я с радостью вам повинуюсь, верьте этому, если не хотите смертельно меня огорчить. То место вашего письма, где вы пишете, что мы больше не увидимся, заставило так сжаться мое сердце, что я чуть не заплакала. Нет, что бы ни случилось, я непременно вас увижу, если, конечно, до тех пор не умру. Но ведь здоровье мое не столь уж дурно; так что позвольте мне надеяться, что я не раз еще обниму вас, прежде чем умру.

   Вы спрашиваете меня о шевалье. Он в Перигоре, со здоровьем у него там, как всегда, довольно скверно. Но он уверяет, что причин для беспокойства нет. Ко мне он относится нежнее, чем когда-либо, и письма пишет такие же, как те, что я давала вам читать в карете незадолго до вашего отъезда. Когда бы я посмела, я послала бы вам с них копии, но слишком уж он меня в них хвалит; однако они так превосходно написаны, что если не знать, о ком в них идет речь, поистине могут привести в восхищение. Никаких парижских новостей я не знаю, сюда они ко мне не доходят, живу здесь словно на краю света – работаю на винограднике, тку пряжу, из которой буду шить себе рубашки, охочусь на птиц. Получила несколько писем от госпожи Найт. Она пишет, что в замужестве своем счастлива, и с тех пор как они поженились, живет в Баттерси; а вот г-н Болингброк [98], сдается мне, не слишком доволен. Не иначе как на милорда нашло умопомрачение, что он так выдал замуж свою дочь. Вы бы поступили разумнее. Надобно было предоставить вам действовать по вашему усмотрению и ни на чем не настаивать. Прощайте, сударыня, не лишайте меня и впредь вашего расположения.

Письмо VI

   Из Парижа, 1727

   Я получила письмо, которым вы были так добры почтить меня; не нахожу слов, чтобы выразить, какое оно доставило мне удовольствие. Ваши письма я показываю одному только человеку, который относится к ним с живым интересом и, читая их, испытывает то же наслаждение, что и я. Благосклонность особы, подобной вам, столь же лестна для него, как и для меня, и он разделяет со мною все тревоги по поводу состояния ваших дел. Вы первая, о ком он выразил сожаление в связи с этим проклятым сокращением пожизненных рент [99].To, что не я одна являюсь жертвой сего печального обстоятельства, отнюдь не служит мне утешением – нет ничего горестнее, чем видеть в несчастье друзей своих. Клянусь, я легко примирилась бы с собственной участью, когда бы эта перемена не коснулась и вас. Моя поездка в Пон-де-Вель в самом деле состоится и будет длиться долее, чем предполагалось. Но в каких бы стесненных обстоятельствах я ни оказалась, вас-то я навещу непременно, и это будет одним из счастливейших событий моей жизни. А если бы мне случилось выйти замуж, то я и в брачный контракт внесла бы статью о своем праве беспрепятственно ездить в Женеву, когда и насколько мне заблагорассудится.

   Госпожа де Тансен [100] по-прежнему больна, но я очень боюсь, как бы почтенная ее сестрица не преставилась раньше. Она со дня на день становится все более прижимистой. Чувствую я себя не слишком хорошо, все худею. А ведь здоровье – главное наше достояние; оно позволяет нам выносить тяготы жизни. Горести действуют на него пагубно, как это явствует из вашего примера, и не делают нас богаче. Впрочем, в бедности нет ничего постыдного, когда она есть следствие добродетельной жизни и превратностей судьбы. С каждым днем мне становится все яснее, что нет ничего превыше добродетели как на сей земле, так и в мире ином. Сама я, на свое несчастье, не всегда могла похвалиться благонравием, но я преклоняюсь перед людьми добродетельными, я восхищаюсь ими, и лишь горячему желанию быть к ним причастной обязана я всякого рода лестными отзывами о себе; сострадание, с коим все относятся ко мне, позволяет мне чувствовать себя не столь уж несчастной. Мне теперь останется не более двух тысяч франков [101], и я уже примирилась с тем, что придется отказаться от вещиц, доставлявших мне более всего удовольствия. Украшения и бриллианты мои проданы, но ведь вы, сударыня, вы уже давно отрешились от всего этого. У вас куда больше, чем у иных, всяких причин для огорчения, и вы более иных достойны жалости, но вас должно утешать сознание, что вам не в чем себя упрекнуть – вы исполнены добродетели, вы любимы и почитаемы, а значит, у вас и больше друзей. Берегите их, сударыня, и берегите свое здоровье – то и другое суть сокровища неподдельные.

   Госпожа де Парабер, бросив своего любовника, ныне возложила сию обязанность на д'Аленкура. Г-н де Нель позволил себе по отношению к принцу де Конти довольно неуместные шутки, и хотя принц приказывал ему замолчать, тот все не унимался. Его высочество, разгневавшись, хотел бросить ему в лицо тарелку. Г-н де Нель принес принцу свои извинения, которые встречены были довольно нелюбезно – принц в ответ сказал, что-де напрасно погорячился, потому что с трусами надлежит поступать, как с назойливой собакой, попросту дать пинка; а ежели г-н де Нель этим ответом не удовлетворен, то знает, где его найти, У госпожи де Нель состоял в любовниках г-н де Монморанси [102] – связь эту устроил в свое время Рион [103], теперь он счел своевременным ее разорвать и подсунул своему приятелю госпожу де Буффлер [104]. Госпожа де Нель в отместку, дабы поставить его в глупое положение, пустила слух, будто Рион зарится на королеву. Тот был этим так задет, что поспешил к кардиналу [105],чтобы оправдаться. Видите, чем забавляются наши прекрасные дамы и наши кавалеры. Герцог со своей стороны наслаждается жизнью в Шантильи [106]. Госпожа де При выслана в свои владения [107], где выплакала себе все глаза, и утешается, читая и перечитывая сей прелестный указ о рентах. Наш король все так же привержен к охоте. Королева в тягости. Вот вам и все светские новости. Как непохож ваш город на Париж! Там у вас царствуют здравомыслие и добрые нравы, здесь о них не имеют понятия.

   Не так давно произошел любопытный случай, вызвавший много толков; хочу вам о нем рассказать. Месяца полтора назад Изе, [108] здешний хирург, получил записку, в которой просили его прибыть к шести часам вечера того же дня на улицу По-де-Фер, что возле Люксембургского дворца [109]. Он отправился туда; там уже ждал человек, который привел его в какой-то расположенный поблизости дом, ввел в сени, а сам вернулся на улицу, заперев снаружи дверь; Изе начал удивляться, почему же его не ведут к больному. Но тут появился привратник и сказал, что его ждут на втором этаже, пусть он поднимается туда. Открыв дверь, вошел он в прихожую, всю обтянутую белым; навстречу ему вышел лакей, писаный красавец, весь в белом, завитой и напудренный, с белым кошельком для волос [110], двумя белыми тряпицами в руке и заявил, что ему приказано обтереть хирургу башмаки. Изе отвечал, что в этом нет нужды, он-де только из носилок [111],и башмаки у него чистые. Однако лакей возразил, что в этом доме соблюдается особая чистота и сия предосторожность необходима. После этой церемонии препроводили его в комнату, тоже всю обтянутую белым, и другой лакей, одетый точно так же, как и первый, снова проделал всю церемонию с башмаками. Затем ввели его в обширные покои, где всё решительно – постель, ковер, обивка стен, кресла, стулья, даже пол были белыми. Здесь, у камина перед огнем сидел какой-то высокий человек в белом ночном колпаке, белоснежном халате и в маске – тоже белой. При виде Изе сей странный призрак буркнул: «А в меня бес вселился» и больше ни звука не произнес, а взял со столика лежащие там шесть пар белых перчаток и начал одну за другой натягивать их себе на руки – и так целых три четверти часа. Изе сделалось жутко, но еще больше напугался он, когда, оглядевшись, заметил в комнате различное огнестрельное оружие; тут его стало так трясти со страху, что он принужден был сесть, чтобы не упасть. Наконец, встревоженный молчанием фигуры в белом, спрашивает он, зачем его сюда призвали, пусть скажут, чего от него хотят, его ждут другие больные, время его принадлежит им. На это фигура в белом сухо отвечает: «Какое вам до них дело, коли здесь вам хорошо заплатят» и опять замолкает. Еще четверть часа проходит в молчании; наконец привидение дергает шнурок звонка. Являются оба белых лакея; он велит им принести бинтов и приказывает лекарю, чтобы тот отворил ему кровь и выпустил пять фунтов крови. Изе, удивившись такому количеству, спрашивает, какой врач прописал ему столь обильное кровопускание. «Я сам», – отвечает привидение. Опасаясь, как бы от волнения не поранить пациента, Изе предпочел отворять ему кровь не на руке, а на ноге, что менее опасно. Приносят горячей воды; белое привидение снимает с себя пару белых нитяных чулок, очень красивых, затем вторую, затем третью и так одну за другой шесть пар и, наконец, касторовые карпетки на белой подкладке, после чего взору Изе открывается красивейшее колено и красивейшая нога, и у него при этом вовсе нет уверенности, что это не женская ножка. Он пускает кровь; когда наполняется второй тазик, больному становится дурно. Изе хотел было снять с него маску, чтобы открыть доступ воздуху, однако лакеи этому воспротивились. Больного в обморочном состоянии кладут на пол, Изе накладывает ему на ногу повязку. Придя в себя, человек в белом велит согреть себе постель, и после того как это было сделано, ложится в нее. Изе щупает ему пульс, слуги выходят. Раздумывая над странным приключением, он направляется к камину, чтобы почистить свой ланцет, как вдруг слышит позади себя шум и в висящем над камином зеркале видит человека в белом, который скачет вслед за ним на одной ноге и вот-вот его настигнет; Изе цепенеет от ужаса, а призрак берет с доски камина пять экю, протягивает их ему и спрашивает, доволен ли он. Изе, весь дрожа отвечает ему, что да, доволен. «Ну, а теперь убирайтесь!». Изе не заставил себя долго просить и со всех ног бросился вон из комнаты; в передней его встретили оба лакея, которые, освещая ему путь, то и дело отворачивались, давясь от смеха. Потеряв терпение, Изе спросил их, что означает все это издевательство. «Сударь, – отвечали они ему, – чем вы недовольны? Разве вам не доплатили? Разве вы потерпели какой-либо ущерб?». Они довели его до самых носилок, а он себя не помнил от радости, что все кончилось благополучно. Сначала он решил было об этом приключении молчать, но назавтра явились к нему справиться, как он себя чувствует после того, как пускал кровь человеку в белом. Тут уж он всем стал рассказывать эту историю, не делая из нее больше тайны. Она наделала много шуму; о ней узнал король, а кардинал заставил Изе пересказать ему все с начала до конца. Было множество всяких предположений и догадок – а я так думаю, что все это попросту шутка, которую учинили над хирургом какие-нибудь молодые люди, чтобы его напугать.

   Прощайте, сударыня, не сомневайтесь, прошу вас, в моей глубокой вам преданности.

Письмо VII

   Из Парижа, 1727.

   Напрасно вы, сударыня, обвиняете меня в том, будто я вас забыла, надобно иметь лучшее мнение о друзьях ваших, особливо обо мне, которая так высоко ценит вашу дружбу. Могу поклясться: дня не проходит, чтобы я не вспоминала вас, не пожалела о том, что вы от меня далеко, не строила бы планов о своей к вам поездке, и я буду делать все от меня зависящее, дабы исполнилось то, чего я так пламенно желаю. Ради вас я без сожаления готова покинуть здесь все и всех. Я сейчас в ужасном расстройстве, и это сказывается на моем здоровье – я до того исхудала, что самой страшно. Ведь на меня одно за другим все обрушилось – и смерть моего благодетеля г-на де Ферриоля [112],и болезнь шевалье, который вот уже три месяца страдает астмой, и сокращение пожизненных рент. Вот какое письмо написал он от моего имени кардиналу де Флери. Я не сомневаюсь, что вы найдете его превосходным.

...

   «Милостивейший государь,

   Не смею льстить себя надеждой, что ваше высокопреосвященство вспомнит, что я имела честь встречаться с ним, однако хочу надеяться, что необычность моего положения вызовет в нем чувство сострадания и он простит мне свободу, с коей я решаюсь изложить свои обстоятельства. Г-н де Ферриоль привез меня из Турции, когда мне было четыре года и, воспитав как собственную дочь, в довершение своих благодеяний пожелал оставить мне некоторое состояние, которое позволило бы мне вести образ жизни в соответствии с полученным мною воспитанием. С одобрения и согласия всего семейства де Ферриоль он завещал мне четыре тысячи ливров пожизненной ренты. Ныне, милостивейший государь, у меня сокращают более половины упомянутой суммы, вследствие чего я потеряю то, что доселе доставляло мне спокойствие и независимость, коими моему благодетелю угодно было обеспечить меня. Осмеливаюсь умолять ваше высокопреосвященство, чтобы со мной поступили не по всей строгости закона; не допустите, чтобы лишили меня состояния, являющего собою свидетельство великодушия французов. Если вы пожелаете навести обо мне справки, вам подтвердят, что нет у меня ни склонности, ни способности к обогащению. Прикажите же, чтобы мне оставили то, чем до сих пор я владела на законных к тому основаниях. Тем самым вы дадите мне возможность испытывать к вам то же чувство благодарности, которое испытываю я к тем, кому обязана всем, чем ныне владею, и вечно буду пребывать вашей покорною слугой и т. д.».

Письмо госпожи де Ферриоль
...

   Аиссе ни за что не прервала бы своего писания, если бы не я – у меня не хватило терпения дожидаться, пока она кончит, и я отняла у нее письмо, чтобы в свою очередь написать вам несколько слов. Боже вас упаси позабыть меня; а я так же не устаю вас вспоминать и сожалеть о нашей разлуке. Ни перенесенные за это время болезни, ни путешествия, которые с тех пор мне пришлось совершить, не могли затмить эти воспоминания. Надеюсь, что мне предстоят еще новые путешествия и одно из них непременно – в Пон-де-Вель, где я буду иметь счастье свидеться с вами. Мне необходимо лелеять эту надежду, чтобы легче переносить огорчение, которое причиняет мне ваше отсутствие. Надеюсь, вы до тех пор еще сообщите мне о себе, и прошу вас не сомневаться в чувстве нежной к вам дружбы, которую я сохраню на всю жизнь.

Продолжение письма мадемуазель Аиссе

   Мне возвратили мое перо. Воспользуюсь этим и перескажу несколько новостей. Госпожа де Тансен все еще больна: никто у нее почти не бывает, кроме священников да ученых. Д Аржанталь больше в нее не влюблен и уже не столь усерден в своих посещениях. Среди придворных дам были волнения: они решили устроить спектакль, чтобы позабавить королеву. Мужские роли должны были играть гг. де Нель, де Ла Тремуй, Грези, Гонто, Таллар, Виллар, Матиньон [113]. На женские роли не хватало одной актрисы; и еще нужен был кто-нибудь, чтобы научить играть всех остальных. Кто-то предложил Демар [114], она ныне на театре уже не играет. Этому воспротивилась госпожа де Таллар, она заявила, что не станет играть рядом с комедианткой, разве что в спектакле будет участвовать сама королева. А тогда маленькая маркиза де Виллар сказала, что мол госпожа де Таллар права, и она тоже согласна играть лишь в том случае, если роль Криспена [115] будет отдана императору. Вся эта свара кончилась всеобщим смехом. Госпожа де Таллар до того разобиделась, что ушла из труппы. А Демар играла, и спектакли удались на славу.

   Милорд Болингброк решительно отрицает, будто это он является автором писем к г-ну Уолполу [116]. До вас уже, конечно, дошли разговоры об этом. А он говорит, что пусть мол на него сколько угодно нападают, все равно отвечать он не собирается, письма эти подложные, и он решил сохранять хладнокровие, сколько бы публика ни изощрялась. Супруга его все еще нездорова. Лондонский воздух не идет ей на пользу. Кто-то пустил слух, будто они с мужем между собой не ладят; это совершеннейшая ложь. С каждой почтой я получаю письма и от него, и от нее, они, мне кажется, в самых лучших отношениях. Судя по беспокойству, которое выказывает он по поводу ее здоровья, и по тому, как печется о нем она, они вовсе не похожи на супругов, недовольных друг другом. Прощайте, сударыня. Уверенность в вашем ко мне расположении доставляет мне слишком большую радость, чтобы я могла о нем усомниться.

Письмо VIII

   Из Парижа, 1727.

   Видела нынче утром г-на Троншена [117], сударыня, который сообщил мне о завещании этого бедного г-на де Мартина [118]. Можете представить себе, как рада была я узнать, что он оставил вам, равно как и вашей дочери, доказательство своей к вам приязни. Он умер, как и жил, неизменно доброжелательным и великодушным к друзьям своим. Его друг повел себя с родными покойного со всей присущей ему честностью. Не знаю, останутся ли они довольны, но нет. сомнения, что именно ему обязаны они всем тем, что им оставил г-н де Мартин. Сам он ими отнюдь не был доволен; обязан он им ничем не был, поскольку ничего из родительского наследства не получил и состоянием своим обязан был исключительно своим добродетелям и талантам. Г-н Троншен оказывал ему разные услуги, он был ему другом. Что может быть справедливее, чем благодетельствовать тому, кого любишь, если ты в состоянии это сделать. Немало я встречала людей, которые честят теперь г-на Троншена дураком за то, что он-де не сумел в полной мере воспользоваться расположением своего друга. Но он был движим более благородными помыслами. Он уговорил г-на де Мартина оставить что-нибудь своей семье, чего, повторяю, тот никогда бы не сделал без г-на Троншена. Умер он семидесяти восьми лет от роду; я-то считала его более старым. Он очень хорошо распорядился в отношении своих кузин; слугам он велел выдать жалование за год вперед; вот этого, мне кажется, недостаточно.

   Мы чаще, чем когда-либо, говорим о поездке в Пон-де-Вель, меня даже уверяют, будто мы проведем там зиму. Если бы это в самом деле случилось, я, как ни грустно мне надолго уезжать отсюда, так рада была бы возможности свидеться с вами, что с радостью перенесла бы горесть разлуки. Обещать я ничего не обещаю, ибо желания госпожи де Ферриоль изменчивы, как море. Но до чего же мне хочется оказаться в вашем загородном домике, где вы живете такой счастливой, чистой и бесхитростной жизнью – я нарочно так живо воображаю себе все это, чтобы сильнее ощутить чувство скорби, что меня там нет. Мне бы хотелось, чтобы у вас был маленький птичий двор. Когда я окажусь у вас, то непременно настою на том, чтобы вы его у себя завели, нет ничего более забавного. По-прежнему ли вы играете в кадриль? [119] А я так совсем перестала. Я провела четыре дня на даче и там купалась – стояли как раз самые жаркие дни. Есть ли у вас поблизости какая-нибудь речка?

   У нас никаких новостей, если не считать беременности госпожи Тулузской [120] и остроумного отзыва короля о только что прочитанном им жизнеописании Генриха IV. [121] Его спросили, какого он мнения о сей книге, он ответил, что более всего ему пришлась по вкусу любовь Генриха IV к народу. Дал бы бог, чтобы он и в самом деле так думал и стал бы в этом ему подражать! Деньги еще редко у кого появляются, но вот что поистине не часто встретишь и чего вам никогда видеть не приходилось, это то, что первого министра все очень одобряют. Это самый честный человек на свете [122], без всякого сомнения, пекущийся о благе государства. Наконец-то у нас появился первый министр, достойный уважения, бескорыстный и желающий лишь одного – чтобы вновь воцарился порядок. Первые распоряжения его были весьма суровы; но все дальнейшее доказывает, что действовать иначе он и не мог. Он занялся делами: город платил шесть тысяч ливров, отныне новых прибавок больше не будет, он восстановит прежние порядки. Он упразднил пятидесятую долю и на два миллиона сто тысяч ливров увеличил подушный сбор [123]. Все это доказывает, у нас теперь министр, который хочет блага народа. Да продлит господь его дни, дабы он мог осуществить свои добрые намерения! Единственное, что он, на мой взгляд, сделал дурного, – это то, что он урезал вашу пожизненную ренту. Вас его деятельность коснулась лишь с этой плохой стороны, и вам не дано испытать на себе тех благ, кои она принесла другим; но вам вообще не везет – неужто судьба никогда не устанет преследовать вас?

   «Прозерпина» успеха не имеет. Оперу находят неплохой, но слишком уж печальной; долго она не продержится. Два раза в неделю играют «Прозерпину», а два раза – «Четыре стихии» [124]. Пелисье нынче уже здорова. Она чуть было совсем не потеряла рассудок, одни объясняли это ее небывалым успехом, другие тем, что ее, столь кичащуюся своей добродетельностью, заподозрили в любовной связи. Во Французской комедии играют пьесу под названием «Женатый философ», очень милую, которая имеет небывалый успех – уже раскуплены все ложи на одиннадцатое представление. Автор ее – Детуш. Говорят, будто он изобразил в ней свою собственную историю. Как только она будет напечатана, я ее вам пришлю. Все уверяют, что Кино [125] играет хорошо, но я этого не нахожу. Представьте себе, что перед вами г-н Бертье – та же осанка, те же движения, словом, полная его копия, только голос более громкий. Ваша милая дочь почувствовала бы просто отвращение, увидав «Женатого философа».

   У нас здесь сейчас такая же неистовая мода на вырезывание раскрашенных эстампов, как в ваше время на бильбоке [126]. Все решительно, от мала до велика, занимаются вырезыванием. Вырезанные фигурки наклеиваются па картон, а сверху все покрывается лаком. Таким вот способом мастерят обои, ширмы, экраны [127]; существуют сборники эстампов, которые стоят до двухсот ливров, и иные дамы доходят до такого безумия, что вырезывают эстампы по сто ливров штука. Если и дальше так пойдет, того и гляди начнут вырезывать картины Рафаэля. Я уже стара, и надо мной мода не властна.

   Прощайте, сударыня, позвольте мне обнять вашего мужа и любезную вашу дочь. Я уже устала писать вам обо всех этих новостях, в сущности безразличных нам обеим.

   Посылаю вам письмо маркиза де Ла Ривьера к мадемуазель Дезульер и ответ последней [128]. И то и другое все находят очень милым.

Письмо маркиза де Ла Ривьера к мадемуазель Дезульер.

Вы потому душой орлица,
Что и родитель ваш – орел.
В вас продолжает нам светиться
Его достоинств ореол.
При вас у всех светлеют лица.
Любимица богов самих,
Вы говорите языком их,
И сладостен мне образ их
В глазах пленительно знакомых.
Я вам пишу из года в год.
Вот новое из сих посланий,
Хоть возраст у меня уж тот,
Когда не платят чувству дани.
«Уместны в юности поэзия и пыл», —
Благопристойность мне вещает,
Но в сердце пышет жар, и он мой ум пьянил,
И пренебречь годами наущает.
Когда бы знали вы, как мне огонь мой мил!
Пусть вам я покажусь нескромен,
Однако сей души феномен
Ведь и в художестве таков:
Чем время убежало дале,
Тем красочней заполыхали
Полотна старых мастеров.
А вы коль всем добро творите,
То и фортуне сей же час
Мои глаза лишь подарите.
О. как она возлюбит вас!

Ответ мадемуазель Дезульер.

Пребудьте в пустыни своей;
Страшны мне ваши объясненья
И мука вечного сердечного влеченья.
Все возрасты знакомы с ней.
Не вашего ли возвращенья


Сама ждала я столько дней!
И вот вас вижу каждый день я,
Но пусть спасет вас от крушенья
Благоразумия Борей.
Пребудьте в пустыни своей.


Амур – изменник и злодей.
Я так боюсь его затей!
Он то и дело в ваши сети
Заманивал красавиц всех на свете,
И в душу мне любови эти
Легли бы тысячью теней.
Пребудьте в пустыни своей.


От ваших пламенных речей,
Которые, как прежде, смелы,
Хочу укрыться поскорей.
Мне кажется, амура стрелы
Не стали для меня тупей.
Пребудьте в пустыни своей.


Ах, право, водворить сумей,
Божок крылатый, мир меж нами скорый
И нашими сердцами овладей,
То что сказала бы та дама, пред которой
И лев бы стал овцы смирней,
Та, чьи бессмертные стихи ручья звончей?


Ведь громким именем обязана я ей.
Вы мысленно к ней обратите взоры
И вмиг увидите, что я от дамы сей
Взяла лишь нежный блеск ее очей.
Но, чтоб не встретить их укоры,
Пребудьте в пустыни своей.

Письмо IX

   Из Парижа, август 1727.

   Позавчерашнего дня получила я дружеское ваше письмо; в нижеследующих строках вы найдете ответ на все ваши вопросы. Начну с парижских новостей. Королева разрешилась от бремени двумя младенцами [129] – весьма огорчительно, сударыня, что нет в их числе мальчиков. Весь Париж ликовал, когда известно стало, что королева в тягости, но известие о рождении двух принцесс встречено было с куда меньшей радостью; родились они за шесть недель до срока. Канцлер вернулся из ссылки, но печати еще не получил [130]. Принц де Кариньян все так же влюблен в свою Антье. Эта тварь увлеклась генеральным откупщиком г-ном де Ла Поплиньером [131], острословом и слагателем песенок, – впрочем, собой он весьма нехорош. Г-н де Кариньян свел с ним дружбу, как это делают мужья в отношении любовников своих жен. Но принц – итальянец, а значит приметлив и до невозможности ревнив. Несколько дней назад он попросил Антье, чтобы та приехала к нему в его загородный домик, что в Булонском лесу [132]; она согласилась, но пожелала, чтобы был приглашен Ла Поплиньер. А тот вовсе этого и не хотел – принцу долго пришлось его уламывать, пока он согласился. Во время ужина Антье с откупщиком обменивались красноречивыми взглядами, что принцем было замечено и привело его в весьма дурное расположение духа. Пришло время ложиться спать, и поскольку домик очень мал и в нем всего две кровати, Антье легла с принцем, а Ла Поплиньер в соседней с ними комнате. Но сия особа пожелала и со своей стороны оказать откупщику гостеприимство, и как только принц уснул, отправилась к соседу. Когда г-н де Кариньян проснулся и обнаружил, что его голубка упорхнула, ему не пришлось далеко ее искать. У него хватило духу выслушать самые невероятные оскорбления – он же еще остался в дураках. Многие уверяют, будто этот бездельник Ла Поплиньер вооружен был двумя пистолетами и стращал ими отвергнутого беднягу, и тот вернулся в Париж вне себя от бешенства и в отчаянии бросился к своей жене и, так как весь кипел от негодования, выложил ей все, что с ним приключилось. Та стала ему говорить, что вот-де, он давно уже несчастлив из-за этой твари, что таких особ надо примерно наказывать, чтобы другим повадно не было, что она просит у него позволения подать жалобу и добиться предписания на заключение ее в смирительный дом. Принц был в такой ярости, что дал свое согласие. А принцесса, не теряя ни минуты, отправилась в Версаль и получила у кардинала предписание; вслед за тем красотку арестовали – она была в неописуемом отчаянии. Дома у нее было сорок тысяч ливров золотом, но, когда она захотела взять их с собой, ей разрешили взять из них только триста и препроводили в Сент-Пелажи [133], где она пребывает и поныне. А принц теперь в отчаянии, что не может больше с ней видеться: он сделал все, что было в его силах, чтобы вызволить ее оттуда и отомстить Ла Поплиньеру, засадив его в Бастилию. Однако на это у него не хватило влияния; тому только предложили совершить поездку по своей округе, то есть отправиться в Прованс.

   Вот вам еще одно приключение, но на этот раз более печальное. Где-то вблизи Виллер-Котре некий дворянин следовал верхом в сопровождении своего слуги из одного селения в другое; в лесу на него напал какой-то молодой человек, который отнял у него кошелек с пятьюдесятью луидорами [134], часы с золотым брелоком и забрал обеих лошадей, оставив его вместе со слугой в самом затруднительном положении. Они пошли пешком и дошли до какого-то дома, вид которого внушил им доверие. Дворянин послал слугу узнать, кто в нем живет, и с радостью услышал имя офицера, с которым когда-то вместе служил и был связан дружбой. Он счастлив был, что в этих трудных для себя обстоятельствах встретил своего товарища, которого знал за безупречно честного человека. Тот принял его самым радушным образом, они потолковали о злосчастном случае, которому обязаны были удовольствием вновь свидеться, и хозяин дома предложил другу располагать его кошельком как своим собственным. За несколько минут до ужина в комнату взошел юноша, в котором дворянин узнал того самого человека, который его ограбил, и с изумлением услышал, что хозяин дома представляет его как своего сына. Дворянин ни слова не сказал и сразу же после ужина удалился в отведенную ему комнату. Перепуганный слуга сказал ему: «Сударь, мы с вами в разбойничьем вертепе, сын здешнего хозяина тот самый злодей, что давеча нас обобрал, лошади наши стоят у них в конюшне». Дворянин велел ему обо всем молчать, а рано поутру, когда все в доме еще спали, отправился в комнату друга и, разбудивши его, сказал, что с великим прискорбием вынужден открыть ему: сын его и есть тот самый разбойник, который накануне ограбил его; что, по зрелом размышлении, пришел он к выводу – пусть уж лучше от него узнает друг о гнусном ремесле сына, нежели от Правосудия, перед коим неминуемо рано или поздно тот не замедлит предстать. Отчаянию отца не было пределов – неожиданность известия и вызванная им душевная боль были столь велики, что он лишился чувств. Придя в себя, в бешенстве бросается он наверх в комнатку, где спит или притворяется спящим его сын, и там на столе видит часы и печатку с гербом своего друга. Услышав шум, сын вскакивает, хочет спастись бегством. На столе лежат пистолеты; не помня себя от гнева, отец хватает один из них, стреляет и убивает своего несчастного сына наповал. Свершив сие, он тотчас же явился с повинной. Все судьи сошлись на том, чтобы оказать ему снисхождение. Поступок его достоин помилования, ибо свершен был в порыве справедливого гнева. Узнать, что родной твой сын – разбойник с большой дороги, для честного человека столь тяжкое потрясение, что есть от чего потерять голову.

   Госпожа де Ферриоль по-прежнему все собирается в Пон-де-Вель; но поскольку она рассчитывает пробыть там не более полутора месяцев, я с ней не поеду, игра просто не стоит свеч. Нашему другу [135] предоставлено на выбор пять или шесть невест, но мы ведь жаждали получить приданое и вовсе не жаждали иметь жену. С Бертье я больше не вижусь; его одолевает честолюбие, он добивается места посла в Константинополе [136]. Турки слишком простодушны, чтобы суметь по достоинству оценить надутый вид нашего приятеля.

   Шевалье уехал в Перигор, где рассчитывает пробыть месяцев пять. Вы очень удивитесь, сударыня, когда я скажу вам, что он предложил жениться на Мне. Вчера он очень ясно объяснился со мной по этому поводу в присутствии одной знакомой дамы. Поистине такой странной любви не сыщешь на всем белом свете. Видится он со мной раз в три месяца, я же ровно ничего не делаю, чтобы привязать его к себе. Я слишком совестлива, чтобы извлекать для себя пользу из того, что сейчас владею его сердцем. Но как ни велико было бы счастье назваться его женой, я должна любить шевалье не ради себя, а ради него. Подумайте сами, сударыня, как отнеслись бы в свете к его женитьбе на девице без роду без племени, у которой нет иной опоры, кроме родни г-на де Ферриоля. Нет, мне слишком дорога его репутация, и в то же время я слишком горда, чтобы позволить ему совершить эту глупость. Каким позором были бы для меня все толки, которые ходили бы по этому поводу! И разве могу я льстить себя надеждой, что он останется неизменен в своих чувствах ко мне? Он может когда-нибудь пожалеть, что поддался безрассудной страсти, а я не в силах буду жить, сознавая, что по моей вине он несчастлив и что он разлюбил меня. Говорил он со мной самым обходительным образом, очень горячо и как-то странно и до того договорился, что у него-де одно желание – чтобы мы с ним так или иначе жили вместе. Фраза эта меня неприятно поразила, я ему сказала об этом; тут он рассердился и стал уверять, что в его словах ничего для меня нет обидного, ничего бесчестного он не предлагает, а только то хотел сказать, что ежели я согласна за него выйти, то это в моей власти, а ежели нет, то мы могли бы, когда ни у него, ни у меня не будет уже ни перед кем никаких обязательств, коротать вместе остаток наших дней; он закрепит за мной большую часть своего состояния, потому что родственниками своими недоволен, за исключением одного брата [137], в отношении которого он намерен поступить должным образом. И чтобы мне легче было принять его предложение, он заявил, что тот из нас, кто переживет другого, унаследует оставшееся имущество. Тут я стала смеяться, говоря, что кроме старых нижних юбок, кои являются единственным моим достоянием, ничего после меня он не получит. Так шутками наш разговор и окончился. Прощайте, сударыня, устала я писать. Верьте моей нежнейшей вам преданности.

Письмо X

   Из Парижа, август 1727.

   Судьба слепа, она благосклонна лишь к тем, кто недостоин ее милостей. Если бы те сто тысяч экю, которыми она столь щедро наградила вашу кузину, достались мне, я лучше распорядилась бы этим даром. Какое бы я доставила себе удовольствие! Вы были бы здесь, сударыня, вместе с вашим супругом и милой дочерью, я видела бы вас счастливыми и знала, что это благодаря мне, а поскольку я понимаю, какие узы удерживают вас в Женеве, я заказала бы носилки – хорошо закрытые, покойные, удобные и посадила бы в них вы знаете кого [138]. И привезла бы его сюда, и доставила бы ему такие развлечения, что он позабыл бы о родимом крае. Мы стали бы приглашать всякого рода таланты, всяких знаменитых людей, чтобы позабавить его. И если бы даже понадобилось несколько смазливых рожиц, я и их постаралась бы ему раздобыть. Занятие это не из приятных, но


Чтоб залучить того, кто мил,
Не все ль равно, какой ценою? [139]

   Вот как я распорядилась бы на месте вашей уважаемой кузины. Поговорим, однако, о другом. Герцог де Жевр [140] хворает и усердно лечится. Сейчас он у себя в Сент-Уане [141], куда на поклон к нему ездит вся Франция, он возлежит на своем ложе, весь в кружевах и лентах, занавеси раздвинуты, постель усыпана цветами, с одной стороны у него картинки для вырезывания, с другой – вышивание. И в эдаком виде он принимает посетителей. Вокруг его постели толпится человек двадцать придворных, а его батюшка и братец всю эту честную компанию усердно потчуют. Постоянно накрыто два, а то и три стола на двадцать приборов каждый. Г-н д'Эпернон [142] там днюет и ночует. Для завсегдатаев дома заведена особая зеленая одежда, так что ежели на ком зеленый камзол, зеленые чулки, башмаки и шляпа, тот беспрепятственно может в любое время взойти к герцогу – всего роздано около тридцати таких зеленых нарядов. Король по этому поводу как-то сказал, что стоит им переменить камзолы на больничные халаты, что, кстати, было бы для них даже удобнее, поскольку все они не в полном здравии, и будет точь-в-точь как в Шарите [143], где тоже все ходят в зеленом. Несколько дней назад была там одна моя знакомая; хозяина дома она застала за вышиванием – он возлежал на кушетке, обитой зеленым штофом, под искусно расшитым зеленым покрывалом в серой шляпе с зеленой каймой, зеленым плюмажем и с огромным пучком руты [144]. Герцог д'Эпернон, тот помешался на хирургии – каждому встречному и поперечному он норовит отворить кровь и сделать трепанацию черепа. Какой-то кучер на днях разбил себе голову, так он просверлил ему череп. Уж не знаю, остался ли бы бедняга в живых, не сделай он ему этой операции, но нет сомнения, что отправлен он на тот свет стараниями сего хирурга. И это еще не все. Вздумалось им как-то потешить себя сельским праздником, и герцог де Жевр дал одной девице приданое; и вот в ночь после свадьбы г-н д'Эпернон вдруг возжелал отворить новобрачному кровь. Несчастный всячески этому противился. Чтобы добиться его согласия, герцог де Жевр дал ему сто экю. Вот, сударыня, что происходит на наших глазах, на виду у всего света, и это при весьма строгих установлениях. Между тем нельзя отказать обоим нашим правителям [145] в благоразумии и даже благочестии. И однако самые знатные и благопорядочные господа прилежно ездят на поклон к этому чудовищу, а дабы оправдаться в своем раболепии, говорят, будто он – человек благородных мыслей и всякому готов услужить. Те, кто близко с ним знаком, знают, что он не столько любит оказывать услуги, сколько принимать их от других, а щедр он за счет своих кредиторов, да еще тех денег, что приносят ему игорные столы, а ведь это позор для королевства. Я вся киплю от негодования, уж простите меня. Что касается двора, то тут все ведут себя пристойно: никто на людях не срамится.

   Не хотите ли теперь послушать о людях вам известных? Г-н де Ферриоль все такой же, милейший человек, он по-прежнему находится в добром здравии, и дела у него все те же; по-прежнему ко всему на свете равнодушен; неравнодушен он к одним только молинистам: тут выказывает он превеликое рвение; он относится к ним со страстью, доходящей до неистовства. Когда случается ему беседовать с кем-либо, кто держится иных взглядов на сей предмет, он просто впадает в ярость. Иной раз до того растревожится, что и сон его не берет. Он поднимается в восемь часов утра, чтобы поделиться своими соображениями или какой-нибудь чепухой, услышанной накануне. Просто смех берет, глядя на него. Что до госпожи де Ферриоль, то она на этот счет весьма разумна и об этом говорит лишь в выражениях пристойных; а впрочем, и у нее все те же волнения. Она в точности такая, какой вы ее оставили, разве что еще больше потолстела, – все так же переменчива в своих решениях и все так же не выносит, чтобы кто-нибудь поступал ей наперекор; а тут еще эта собачонка, которая удирает, когда она ее кличет, и этот старый слуга, дерзкий и ворчливый, который обращается с ней безо всякого почтения, – ведь до того доходит, что он ей говорит: «Вы сами не знаете, чего вам надобно». Я в такие минуты готова швырнуть в него каминными щипцами, а она его дерзости выслушивает с таким терпением, что это просто нестерпимо. Клянусь, он прибил бы меня, когда бы посмел. Что До остальных слуг, то они весьма недовольны, что их вечно бранят, но держатся они с подобающей почтительностью, и вот к ним она постоянно придирается. Бывает, что доводит их до слез, а я тогда утешаю их, как могу. С сыновьями у нее все по-прежнему. Одному она решительно все спускает, и тот делает что хочет. Здоровьем он не слишком крепок. Это премилый малый, он и умен, и остроумен; все любят его, и он вполне этого заслуживает. Д'Аржанталь очень занят; свои обязанности выполняет усердно: все утро проводит во Дворце Правосудия [146], после обеда и до пяти часов занимается дома. Одно из самых любимых его развлечений – это театр. Мне сдается, он ни в кого не влюблен и лучше, нежели прежде, знает теперь свет. С женщинами он неизменно учтив и в разговорах с ними никогда не позволяет себе никаких нескромностей. Г-н и госпожа Найт поочередно болеют лихорадкой. Мне кажется, она не столько дорожит мужем, сколько своим положением замужней дамы. Очень избалована, не терпит, чтобы ей в чем-либо перечили. Вообще брак этот вряд ли будет долговечен. Она то и дело плачет, а так как муж все еще влюблен в нее, она каждый раз оказывается правой. Боюсь, ему еще предстоит с ней немало хлопот. Не передавайте только, пожалуйста, моих слов вашей любезной сестре, но напрасно она так избаловала свою дочь. Получи она строгое воспитание, из нее вышел бы больший толк, сейчас же она просто невыносима. Ничего не желает знать, все должно делаться так, как хочет она, а чуть что не по ней, тотчас же выходит из себя, начинает браниться и просто теряет здравый смысл. Право же, это очень жаль, она могла бы стать в высшей степени приятной особой.

   Госпожу де Тансен время от времени начинает бить лихорадка. Говорят, что, несмотря на это, она порядком растолстела. Я по-прежнему с ней не вижусь и полагаю, что так будет продолжаться до конца наших дней, разве что архиепископ [147], вернувшись, потребует нашего примирения. Но я твердо решила в этом не уступать. Я просто счастлива, что нет больше необходимости выполнять эти тягостные обязанности, и к тому же не стало никаких поводов для волнения; их ведь не избежать, когда сталкиваются люди, которые друг друга терпеть не могут. Г-на Бертье я теперь не вижу. По совести говоря, он редко застает меня дома, и ему надоело ходить понапрасну. Мы собираемся провести часть этого месяца в Аблоне. Меня замучили ломота во всем теле и частые простуды. Я просто в отчаянии, что вы не можете увидеть моей комнаты. Вы бы ее просто не узнали, она прелесть как хороша и убрана куда лучше прежнего, потому что нет ничего очаровательнее той прекрасной круглой чаши, которую вы мне подарили. На днях был у меня Ла Мезанжер и сказал: «Какой прекрасный у вас фарфор, особенно эта чаша». Мебель у меня самая простая, хотя и сделана лучшими мастерами. Ко мне приходят теперь просто из любопытства, чтобы взглянуть на чашу. Мне очень хотелось бы, последовав вашему примеру, выбранить тех, кто пользуется ею как плевательницей. Вот какое длинное и бестолковое письмо я вам написала. Нежно обнимаю вас.

Письмо XI

   Из Парижа, 10 июня 1728

   Говорят, мы все же поедем наконец в Пон-де-Вель. Госпожа де Ферриоль никак не может на это решиться. Все причины, которые она выставляла, отпали одна за другой. Сначала у ее мужа был безотлагательный судебный процесс – процесс перенесли на будущий год; затем она стала говорить, что муж никогда не согласится ехать с ней, а без нее он станет тратить много денег. Муж успокоил ее, что поедет вместе с ней – в дилижансе или носилках, как она пожелает. Тогда она сказала, что не хочет уезжать, пока ей доподлинно не будет известно, приедет ли сюда летом леди Болингброк. Госпожа Болингброк сообщила, что рассчитывает приехать не раньше начала зимы, да и то готова отложить свой отъезд до будущего лета, ежели госпожи де Ферриоль в то время не будет в Париже. Пришлось придумывать новые причины. Она заявила, что у нее нет денег. Брат ей их предложил. Так что, как видите, теперь она загнана в тупик и уже, кажется, решилась. Но теперь ей еще вздумалось до отъезда попить баларюкской воды [148], а воду еще не привезли. Так что у нас новая задержка. Думаю, что в конце концов она все же решится. Все уже измучились от этих колебаний. А дело все в том, что ей попросту неохота расставаться с маршалом [149], хотя он-то о ней нисколько не думает и шага бы ради нее не сделал. Но она воображает, будто близость к нему придает ей веса в обществе. А никогда никто и не думает к ней обращаться, когда надобно чего-нибудь добиться у старого маршала. Ей частенько приходится оставаться в одиночестве. Дела у нее по-прежнему из рук вон плохи, она ни за что не платит, ни на что денег не расходует, безалаберна и скупа просто до невозможности. Я раз сто на дню вынуждена напоминать самой себе, что обязана ее уважать. Нет ничего горше, как выполнять свой долг из одного только чувства долга.

   Шевалье по-прежнему нездоров, но мне показалось, что он немного менее угнетен. Мне страшно покидать его, но не могу же я не сопровождать госпожу де Ферриоль в ее теперешнем состоянии. Необходимо уговорить ее полечиться бурбонскими водами [150], а она никогда не станет пить их, если не поедет в Пон-де-Вель. Чувство долга, любовь, беспокойство и преданная дружба беспрестанно борются между собой как в мыслях моих, так и в сердце, я жестоко терзаюсь; тело мое изнемогает от этой тоски и тревоги – если с этим человеком случится несчастье, такого страшного горя я не перенесу. Он привязан ко мне сейчас больше, чем когда-либо, он призывает меня быть мужественной и уговаривает выполнять свой долг. Иной раз я не могу скрыть от него, что ежели ему станет хуже, мне невозможно будет его покинуть; он бранит меня за это, он и слышать не хочет о том, чтобы я даже в мыслях своих уклонилась от своего долга, он говорит, что ничто не будет мне оправданием, если я останусь здесь, в то время как госпожа де Ферриоль уедет так далеко. Он ее не любит; но он озабочен моей репутацией. Простите вашему несчастному другу все эти слабости.

   Мне пришлось прервать это письмо, у меня было множество неприятностей. Шевалье по-прежнему сильно недомогает. Признаюсь, на меня минутами просто ужас находит. Боюсь, как бы в конце концов не сделалось у него гнойное воспаление в легких. Я не дерзаю судить о сем предмете и не смею даже ни с кем заговорить об этом. Но меня преследуют мрачные мысли, я безутешна. И нет у меня никого, кому я могла бы раскрыть свое сердце. Какое несчастье для меня, что вас нет здесь со мной. Ваше присутствие придало бы мне силы. Может быть, тогда, сударыня, под воздействием ваших советов, моих угрызений совести и любви моей к вам я сумела бы обрести мужество, чтобы побороть страсть, с которой не в силах совладать мой разум, хоть он и осуждает ее.

   У госпожи де Тансен снова лихорадка. Последние две недели у нее не было ни одного приступа, она решила, что совсем выздоровела, и принялась жаловаться на весь божий свет, а более всего на шевалье, и говорила о нем такие бессовестные вещи, что госпожа де Ламбер [151], которой она вздумала изливаться, не выдержала и пересказала ему все, что она говорила о нем, а тот просил передать госпоже де Тансен, что никогда ничего дурного о ней не говорил, это-де чистейшая ложь, он не из тех, кто бьет лежачих; что будучи с ней незнаком, он мог бы, как и все в городе, злословить по поводу истории с Ла Френе [152], однако этого не делал никогда, главным образом из уважения к ее сестре и ко мне.

   Госпожа де Тансен сказала своей сестрице, что находит весьма странным, как это я, живя с ней в одном доме, не прихожу справляться о ее здоровье, за последние полгода она-де видела меня всего один раз; что она теперь запрещает мне у нее появляться, отныне меня станут пускать только вместе с госпожой де Ферриоль, а ежели вздумаю пожаловать одна, меня приказано не принимать. Так, значит, и запишем, и впредь я не намерена больше терпеть от нее оскорблений. Мне до нее и дела нет, и я только благодарю судьбу за сей праведный гнев. В Пон-де-Вель я не поеду – госпожа де Ферриоль говорит, что пробудет там всего три недели, только чтобы уладить некоторые дела Мне очень грустно это из-за вас. Я могла бы иметь счастье вас обнять, а я ради подобного счастья готова снять с себя последнюю рубашку. Но рано или поздно я вас, конечно, увижу! Мадам дурит еще больше, чем прежде. Только что она кончила пить баларюкскую воду; на днях ей сделали сильное кровопускание. Крайне за нее беспокоюсь. Несносными своими выходками она иной раз выводит меня из себя. Но стоит мне опомниться, как сразу же просыпается во мне чувство благодарности к ней. Вокруг меня одни горести, и нет вас рядом, чтобы успокоить меня. Шевалье по-прежнему сильно недомогает, он ужас до чего изменился. Представьте себе мою тревогу. Он все более привязывается ко мне. Еще у меня два больших огорчения – я потеряла любимое колечко, которое собиралась отказать вам в случае моей смерти – с маленькой печаткой, окруженной бриллиантиками. А другая потеря – моя собачонка, бедненькая моя Пати, та, которой вы устраивали конурку. Ее украли у меня; она всегда сидела у дверей, ожидая прихода слуг шевалье, которого нежно любила. Нет слов, чтобы выразить, какое горе для меня утрата этого милого создания. Очень мне хочется поскорее избавиться от своих долгов, мысль о них постоянно меня тревожит. Со мной стряслась небольшая беда – я продала свои бриллиантовые подвески за тысячу восемьсот ливров, чтобы купить на эти деньги три акции, которые я намеревалась сохранить сами знаете для кого [153]. Не сомневаюсь, что я бы на этом выиграла – акции в ту пору были по шестьсот пятьдесят. Я совсем было собралась их купить, но тут госпоже де Ферриоль понадобилась тысяча франков. Я одолжила их ей, рассчитывая, что через два дня она вернет мне их, как обещала. С тех пор прошло уже полгода, акции поднялись до тысячи ста пятидесяти ливров, сейчас они идут уже по тысяче. Вы только подумайте, продай я их тогда, я заработала бы тысячу экю и могла бы заплатить часть своих долгов. Так что будущее мое весьма неясно. Оставшиеся шестьсот ливров пойдут на оплату всяческих мелочей. Приходится мириться с потерей состояния. Есть люди, которые стоят большего, нежели я, и более меня достойны жалости. Жестокое это утешение, когда люди эти – твои друзья.

   Г-н Бертье по-прежнему очень любит вас, но он был так озабочен смертью госпожи де М., которая была ему доброй подругой и самой нелепой женщиной на свете, что не в состоянии сейчас уделять внимание своим друзьям. Он весьма достойно повел себя по отношению к госпоже де Ферриоль. Он давно уже мечтал о месте нашего посланника в Константинополе, и оно было ему обещано, но узнав, что его домогается также г-н Пон-де-Вель, он, ни слова никому не сказав, отправился к гг. де Морепа [154] и де Морвилю [155] и заявил им, что место это хотел получить лишь в том случае, если на него не рассчитывает г-н Пон-де-Вель, а поскольку ему теперь стало известно, что должность эту желал бы получить его друг, он отказывается в его пользу, считая его более для нее пригодным – он-де и более умен, и к тому же располагает опытом своего дяди, чью память в той стране все так высоко чтят. После этого г-н Бертье приходил к нам обедать и ни словом не обмолвился о своем благородном поступке. Г-н Пон-де-Вель узнал обо всем от г-на Морепа. Я вполне разделяю со всеми чувство признательности к нему, но чувство это никогда не выйдет за пределы уважения. Внушите это вашей любезной дочери, которая однажды уверяла меня, будто я когда-нибудь непременно в него влюблюсь.

   Поговорим теперь немного о г-не д'Аржантале. Это красивейший юноша на свете; в суждениях своих весьма разумен – поступает же всегда так, как подсказывает ему сердце. Он уже не влюблен, он всецело принадлежит своим друзьям. По-прежнему большой любитель пирожков, а мы между тем умираем с голоду. Едим до того скудно, что дальше идти некуда. Сокращать расходы на господский стол больше невозможно, ибо ничего, решительно ничего не остается. Начали уже экономить на столе прислуги, и я не сомневаюсь, что кончится это как с тем человеком, который уверял, будто его лошадь может вообще обходиться без пищи, и сперва давал ей половину ее дневного рациона, а несколько дней спустя половину половины и так далее. Бедное животное попросту сдохло [156].То же будет и с нами. Вот какое я написала вам длинное письмо – вам трудно будет разбирать его, у меня кружится голова; если бы не это, я бы могла написать вам еще несколько страниц. Вы ничего не пишете мне, сударыня, по поводу «Гулливера». Примите изъявления искреннего моего почтения к вам и ко всем, кто до вас относится.

Письмо XII

   Из Парижа, 13 августа 1728.

   Ваша дочь, сударыня, рассказала мне о том, какой вы подверглись опасности, и я так испугалась, словно сама была тому свидетельницей. Не повлиял ли испуг на ваше здоровье? Как вы себя чувствуете? Сделайте милость, напишите мне. Мы – ваша дочь, госпожа Найт и я – часто о вас говорим, вы ведь знаете, как я их люблю. Я надеялась, что с помощью г-на Кабана [157]мне удастся найти способ как-то улучшить положение вашей дочери [158], но никогда мне не приходилось сталкиваться с большим бескорыстием, большей деликатностью чувств, мягкостью и – большим упрямством: от чрезмерной ее добродетельности поистине можно потерять терпение; она повела себя столь безрассудно и вместе с тем столь достойно, что мною попеременно овладевали то гнев, то восхищение, и я не в силах была ни бранить ее, ни одобрять.

   Я бы, право, даже удивилась, ежели бы вы прожили несколько месяцев без каких-либо новых огорчений! Я тоже очень была опечалена смертью г-на де Виллара. Для сына его это большая утрата [159], и он понимает это. Мне не пришлось повидать его перед отъездом, но я не слишком об этом жалею, потому что очень бы, конечно, разогорчилась, поговорив с ним. Как могли вы, сударыня, вообразить, что подробное описание ваших бед способно мне наскучить? Неужто вы забыли, с каким нежным вниманием я отношусь ко всему, что до вас касается. Ваши невзгоды приводят меня в отчаяние и не могут меня обременить; я уверена, что, повествуя о них, вы приносите себе некоторое облегчение. Теперь пришло время рассказать вам о переменах в делах моих. Боюсь только, что, коснувшись сего предмета, я невольно вновь напомню вам о ваших собственных горестях. Сначала моя пожизненная рента подверглась резкому сокращению. Я посылала вам копию с письма, которое направила кардиналу. Я вовсе не льстила себя надеждой, что оно возымеет какое-либо действие, но мне не хотелось иметь впоследствии повод в чем бы то ни было себя упрекнуть. Я обещала моей бедной Софи [160], до этого получавшей от меня, согласно договору, триста ливров пожизненной ренты, которая теперь сократилась до ста, что ежели из этих денег ей что-нибудь вернут, я пересмотрю договор, хотя это, как вы знаете, было бы не в мою пользу. Ей вернули сто пятьдесят ливров, и она ни за что не хочет воспользоваться моим обещанием; мы условились, что новый договор вступит в силу только через два года, ибо она хочет, чтобы прежде я разделалась со своими долгами. Разве не великодушно это с ее стороны? Я же во всем этом играю не самую лучшую роль. Я получила обратно восемьсот сорок ливров, так что ныне располагаю двумя тысячами семьюстами сорока, но моя радость по этому поводу весьма омрачена тем, что, как оказалось, о семье г-на де Ферриоля позабыли. Госпоже де Тан-сен возвращено всего триста ливров; это очень мало по отношению к ее доходам, и она в бешенстве. А между тем она своевременно приняла все возможные меры: часто виделась с г-ном де Маню [161], несколько раз писала к кардиналу, пускала в ход своих весьма влиятельных друзей, так что и не сомневалась в том, что ей возвращено будет все. Теперь она в ужасном расстройстве, как говорят; сама-то я с ней не вижусь. Ее фаворитка госпожа Дуаньи [162] уже начинает впадать в немилость.

   Ни чего не пишу вам о Соборе [163], ибо хоть я и причастна к его главе, поскольку кардинал знает меня с моих младенческих лет, мне всегда неохота была слушать всякие разговоры об этом. Впрочем, ежели вас очень это занимает, могу переслать вам все акты и послания. Но право же, не советую проявлять здесь любознательность – умрете со скуки. За исключением послания двенадцати епископов [164], в самом деле превосходного, все это производит прежалкое впечатление. По этому поводу могу напомнить вам слова госпожи Корнюэль [165] – что не существует героев в глазах их лакеев и отцов церкви в глазах современников. То, что я наблюдаю вокруг, внушает мне серьезнейшие сомнения в отношении прошлого. Не будем больше касаться этого предмета: я и так довольно наговорила вам всякого вздора.

   Не более привлекательны и всякие свары при дворе. Споры о первородстве между принцами крови и возражения герцогов породили лишь отвратительные «записки» [166]; а мы, публика, желаем, чтобы нас за наши деньги развлекали. Наши прекрасные дамы предаются благочестию, а вернее, усердно его выказывают. Госпожи де Гонте, д'Аленкур, мать и невестка де Виллар, маршальша д'Эстре [167] – все как одна принялись строить из себя святош. У короля по-прежнему любовницы нет, герцог Мэнский [168] в большой дружбе с кардиналом, сей последний чувствует себя превосходно, – он проживет еще достаточно долго, чтобы успеть воспитать нашего юного монарха. Королева в тягости, на четвертом месяце. Спектакли играются прескверно. Тевенар и Антье из Оперы ушли, потому что им велено было уступить свои роли Шассе и Пелисье. Герцогиню де Дюрас, которой приписали это распоряжение, всячески поносили на лестнице Оперы. У Шассе был весьма неудачный дебют, но с тех пор он стал играть лучше. Что до Пелисье, то она в этих операх играет отвратительно. Франсин ушел, а Детуш, как я вам уже писала, будет руководить Оперой [169]. Вот тогда мы вновь увидим Лемор. Франсин получает пятнадцать тысяч ливров пенсии, после его смерти сын его получит восемь, а дочь шесть. Вы спросите, почему такая щедрость? А потому, во-первых, что эти пенсии выплачиваются из средств Оперы, а, во-вторых, Франсин сделал за свой счет немало превосходных декораций и оставляет их театру. Теперь два раза в неделю будут даваться концерты духовной музыки [170].

   Брат гольштинского посланника покончил с собой, выстрелив себе из пистолета в голову, но перед этим он с трех сторон запалил дом, дабы никто не узнал, что он сам наложил на себя руки.

   Завистливая миледи Джерси [171] повадилась в гости к госпоже Найт – она ест там в три горла, весьма охоча до карг, играет с превеликим усердием и при каждом слове поджимает губки, дабы ротик оставался маленьким и плоским. Наружность ее совершенно не вяжется с ее речами; когда она говорит, кажется, будто уста ее источают мед, а на самом деле это самая что ни на есть вонючая желчь. Вы теперь упрекнете меня, что я столь же злоязычна, как и она.

   Бертье дуется на меня за то, что я никогда не бываю дома, когда он приходит. Как он нилюбезен, я не поручусь, что это не будет повторяться и впредь. Это все еще следы его былых любовных притязаний – ему бы хотелось, чтобы я, подобно Беренике [172], все дни свои проводила в ожидании, а ночи в слезах. Мне наконец удалось познакомить его с госпожой дю Деффан [173]. Она и собой хороша, и мила в обращении, и пришлась ему по вкусу. Надеюсь, теперь между ними завяжется роман, и он продлится всю жизнь. Полагают, будто я все еще имею на г-на Бертье какое-то влияние, а потому мне поручили уговорить его, чтобы он подрезал свой парик хоть на один фут с каждой стороны. Сие ответственное поручение я попытаюсь выполнить, но знаю, что потерплю неудачу: ведь в этих роскошных локонах, сударыня, таится вся значительность и очарование нашего любезника. Но я не отступлюсь и буду твердить ему об этом всякий раз, как увижу. Кстати (а вернее, некстати, потому что ровно никакого отношения к парику г-на Бертье это уже не имеет), говорят, будто ваша кузина не сможет вступить в брак со своим голландцем, не потеряв при этом той части состояния, которое оставил ей покойный ее супруг. Это пренеприятная оговорка в его завещании и поистине скандальная; покойный так хорошо улаживал дела при жизни, что следовало бы ему и после смерти продолжать в том же духе. А я на его месте отомстила бы иначе: я завещала бы им свое состояние, но с условием, что они вступят между собой в брак, а ежели этого не сделают, то ничего и не получат. Шурин покойного ведет о своем возлюбленном братце престранные разговоры. Д'Аржанталь просит меня не забыть передать вам его поклон. Мы большие с ним друзья; он очарователен, все его обожают, он вполне этого заслуживает; во всем и со всеми он чистосердечен и прям, и добродетели его с годами все возрастают. Прощайте, сударыня, еду в Аблон. Здоровье мое понемногу поправляется, но постарела я на десять лет. Вы нашли бы меня очень изменившейся, ежели бы увидели меня сейчас, но клянусь вам, меня это ни в малейшей степени не огорчает. Если бы все женщины, наблюдающие за постепенным исчезновением своих чар, так же мало печалились по этому поводу, как опечалена я утратой тех немногих, коими прежде обладала, они могли бы почитать себя весьма счастливыми.

Письмо XIII

   Из Парижа, июнь – август 1728.

   Только что, сударыня, получила я ваше письмо от 22 сего месяца. Нет для меня более счастливого дня, чем день, когда я узнаю о вас из ваших строк. Так радостны и так дороги мне всякий раз доказательства вашей ко мне дружбы, что мне впору повторить о ваших письмах слова, сказанные однажды Фонтенелем о некоей даме, которая ему нравилась, что минута, когда он видит ее, и есть для него минута наивысшего блаженства. Такой способ выражения был тогда подвергнут критике, но людям грубым ведомы на этом свете одни лишь плотские радости; мне жаль их. Может ли быть минута сладостнее, чем та, когда получаешь дружеские уверения от особы, тобою любимой и почитаемой? Есть немало людей, коим недоступно блаженство любви беззаветной, когда счастье предмета твоей любви тебе дороже собственного счастья. Возблагодарим же Провидение, которое даровало нам обеим доброе сердце, а вам – стойкость, позволяющую переносить невзгоды, выпавшие на вашу долю. Иначе что было бы с вами? Ваша смиренность, ваша чувствительность, ваше нелицеприятное отношение к людям преобразились бы в отчаяние, в жестокость, в несправедливость. Какие бы горести ни обрушивала на нас судьба, во стократ горше те, причиной коих являемся мы сами. Вы находите, что бывшая монахиня, что ее братец кардинал [174] так уж счастливы при всем своем богатстве? Да они охотно променяли бы свое пресловутое благоденствие на ваше невезенье.

   Вы спрашиваете, получил ли Пон-де-Вель должность распорядителя при приеме послов. Будь это так, вы узнали бы об этом раньше тех, кто составляет «Газетт» [175]. О чем-то подобном речь действительно шла. Но ему ведь еще предстоит освободиться от нынешнего своего места с выгодой для себя, да и здоровье у него по-прежнему скверное. Я опасаюсь, как бы в конце концов мы вовсе его не потеряли. Пишу вам об этом, и сердце сжимается – подобная утрата была бы для меня самой страшной. Это человек, обладающий самыми главными душевными качествами, он исполнен ума и чувства достоинства. Со мной он сущий ангел.

   Сейчас вы очень удивитесь. Мы поссорились с г-ном д'Аржанталем – впервые с тех самых пор, как он живет на белом свете, да так, что вот уже четыре дня как не разговариваем. А произошла эта ссора из-за того, что он не пожелал отужинать со своей матушкой, которая должна была в этот вечер вернуться из-за города после недельного отсутствия; перед тем она через нескольких человек передавала, что в тот вечер будет в Париже, при этом постоянно сетуя, что он недостаточно к ней внимателен. Я ему это сказала, и тут-то мы с ним и разбранились. Я напомнила ему, что долг надобно ставить превыше своих развлечений. В конце концов я вспылила, ни в коей мере не забывая при этом о своих нежных и дружественных к нему чувствах, ведь из чувства дружбы я и говорила с ним так откровенно. А он на это отвечал так сухо и бессердечно, что меня как громом поразило. Горничная госпожи де Ферриоль была свидетельницей нашего разговора. Он выбежал из моей комнаты, а я еще с четверть часа не могла слова вымолвить и в конце концов разразилась слезами. В это время вошел г-н де Пон-де-Вель и спросил, почему я плачу. Я не могла решиться сказать ему правду. Тогда горничная все ему рассказала, и он очень был удивлен. Госпожа де Ферриоль ничего о нашей ссоре не знает – уж она-то была бы в восторге, ведь всего несколько дней назад она устроила мне ужасную сцену как раз из-за того, что я защищала д'Аржанталя от ее нападок. Когда она приехала, я первым делом передала от ее сына извинения, что он не смог ее подождать, и взяла на себя всю вину, сказав, что слишком поздно сообщила ему об ее приезде, а он уже никак не мог отказаться от ужина, на который приглашен был еще неделю тому назад, и притом людьми, с которыми не коротко знаком. Горничная как раз стояла позади меня, я этого даже не заметила – так у нее слезы навернулись на глаза от неожиданности и умиления. Потом она мне сказала, что вот, я еще оправдываю г-на д'Аржанталя, вместо того чтобы на него пожаловаться. А Пон-де-Велю я сказала, что отныне буду любить д'Аржанталя только для самой себя и уж, конечно, никогда не стану любить его ради него. Представляете себе, в каком я огорчении, сударыня? Потерять друга после двадцати семи лет дружбы. Мне кажется, он стыдится того, что произошло, и вот от этого, должно быть, и выказывает мне такое неуважение. У меня до того тяжело на сердце, что я не в состоянии закончить это письмо. Допишу, когда буду спокойнее.

29 августа 1728.

   Ссора наша продлилась неделю, и, как водится, первый шаг к примирению сделал тот, кто был прав. Во время обеда я выпила за его здоровье, а назавтра безо всяких объяснений поцеловала его. С тех пор у нас с ним те же отношения, Что и прежде. Вы упрекнете меня, что между двумя датами огромное расстояние. Но у меня тут случились кое-какие дела, помешавшие писать вам, но не мешавшие мне о вас думать. Мадемуазель Бидо [176] не сделала того, что обещала. Я не слишком этим огорчена – боюсь быть кому-нибудь слишком обязанной. Г-н Кабан собирается навестить вас. Дал бы мне бог быть такой же свободной, как он! Я бы тотчас же оказалась подле вас. Но все равно, что бы ни случилось, я непременно, непременно приеду, даже если мне милостыню придется просить ради того, чтобы увидеть все то, что я так люблю – люблю больше всего на свете.

Письмо XIV

   Октябрь, 1728.

   Я никак не стала объяснять вам молчание г-на д'Аржанталя, чтобы вас не растревожить. Теперь, когда он уже здоров, могу вам сказать правду – он болел оспой, но с исключительно благоприятным исходом. Великое счастье и для него и для его друзей, что он так легко разделался с этой скверной болезнью. Вчера я видела вашу дочь, она все такая же, какой я была, – прекрасна как ангел, но добродетельна сверх меры – поистине дочь своей матери. Госпожа Найт в тягости; на время родов она вернется в Англию. Миледи Болингброк было совсем плохо, и ее уложили в постель – только при лежачем образе жизни ей становится лучше. Люди, всегда охочие до пересудов, уверяют, будто муж плохо с ней обращается, а я уверяю вас, что это неправда. Герцог Бульонский [177] совсем уже был при смерти. Он просил короля освободить его от должности главного камергера и оную должность передать его сыну [178]. Просьба герцога удовлетворена. Теперь ему уже лучше, но нет никакой надежды, что это «лучше» долго продлится.

   Что касается до жизни, которую я здесь веду и о которой вы так любезно просите меня написать подробнее, то признаюсь вам, что совместное существование с хозяйкой сего дома намного труднее, нежели была моя жизнь с бедным посланником. Никогда не знаешь, с какой ноги ступить. Если я остаюсь дома, она утверждает, будто этим я кому-то хочу доказать, что меня к этому принудили; если выезжаю, мне устраиваются ужасные сцены; меня без конца выводят из себя, а после осыпают такими нежностями, что ангел и тот потерял бы терпение. Некая девица, бывающая в нашем доме, удостоила меня своей ревностью. Она всячески старается очернить меня в глазах госпожи де Ферриоль, а та невольно поддалась на ее удочку. Я об этом догадалась и тут же взяла свои меры – объяснилась с госпожой де Ферриоль, хотя и весьма почтительным тоном, но прямо и откровенно. Интриганка не подозревает, что мне все ее козни известны, а я не желаю вступать в какие-либо объяснения со столь злыми и фальшивыми людьми – пусть себе копошатся в своей грязи. Я твердо держусь своего правила – честно выполнять свой долг и ни на кого не наговаривать. Сия девица теперь пожинает плоды своего злонравия – госпожа де Ферриоль ее уже терпеть не может. Что до госпожи де Тансен, я с ней по-прежнему не вижусь. Дела свои она устраивает успешнее, чем когда-либо. Архиепископ сильно болел, мы очень были этим встревожены. Поистине было бы ужасно – умереть накануне получения кардинальской шапки; теперь ему лучше, и мы, надеюсь, еще увидим его кардиналом.

   Здесь появилась новая принцесса, супруга герцога [179], весьма хорошенькая, но еще совсем дитя, всего четырнадцать лет. Она чудесно сложена, изящна, и по поводу своего замужества говорит презабавные вещи. Ей представили двух ее деверей [180] и спросили, какого из трех братьев она бы предпочла. Она ответила, что у тех двоих красивые лица но на принца похож только герцог. Ее возили в Версаль, она имела там успех. Король лично с ней не беседовал, однако после ее отъезда сказал, что находит ее приятной. Все придворные подходили к ней и представлялись, и она без малейшего смущения выслушивала их комплименты. Герцог Орлеанский [181] столь же неумеренно благочестив, сколь развратен был его родитель. Г-н первый конюший, как я уже сообщала вам, покинул госпожу де Парабер, влюбившись в госпожу д'Эпернон [182],о которой до сих пор никто ничего не слышал. Это весьма огорчает госпожу де Парабер. Со мной она держится в высшей степени дружелюбно. Вот что значит стоять в стороне от всяких интриг. Наша королева 4-го октября ездила к святой Женевьеве [183] просить у бога дофина. Известие о рождении принцессы [184] король встретил галантно и мужественно. «Не печальтесь, жена моя, – сказал он королеве, – через десять месяцев у нас с вами будет мальчик».

   В Комической опере уже полтора месяца как идет довольно милая пиеса [185]. Я только что вернулась из Комедии, давали «Регула» [186], и я во время действия расплакалась. Барон [187] был просто изумителен, на моей памяти он никогда лучше не играл; с грустью замечаю, как он постарел. На днях играл он Бурра в «Смерти Британика» [188] и превзошел там всех. Невозможно не поверить в истинность персонажа, коего он изображает.

   За эти две недели скончались один за другим граф де Грансе и брат его маркиз де Трансе [189]. Они умерли до того разоренными, что вдовам после них нечего будет наследовать, они не раз уже пользовались милостями короля, а расходовали значительно больше того, что имели. Г-н де Ла Шенеле только что женился на мадемуазель де Маре [190], сестре главного сокольничего. Она хороша собой, недурно сложена, но не более того. Свою дочь, которой только что минуло четырнадцать, он выдал за г-на Пон-Сен-Пьера [191], человека с положением, богатого, но довольно развратного. Г-н де Мезон женился на мадемуазель д'Анжевилье [192]. Г-н де Шароле все еще живет с Делильшей [193], которую нынче он уже и не любит, и не ревнует. Теперь у него другая любовница, о существовании которой никто не подозревал и о которой стало известно лишь в связи с разразившимся скандалом – она укрылась в монастыре, ища спасения от своего мужа, который якобы собирался ее отравить. Имя ее – госпожа де Куршан [194], она приходится сестрой той самой госпоже Дюпюи [195],которая была такой красивой. Г-н де Клермон смертельно влюблен в герцогиню Бульонскую [196].Маркиза де Виллар и госпожа д'Аленкур впали в благочестие: они бросили румяниться, что отнюдь их не красит. Г-н Лаваль и его супруга устраивают празднества в честь госпожи Бернар [197], которая живет там, где жили вы. Не могу примириться с тем, что эта мартышка, эта старая блудня занимает теперь вашу комнату. Она совсем еще недурна собой, настолько недурна, что, вздумай она переселиться в какое-нибудь другое место, где ее не знают, ей дали бы там не более тридцати лет. Париж наводнен оперными певичками и уличными девками – шагу нельзя ступить, чтобы не встретить кого-нибудь из них. В Опере снова ставят «Беллерофона» [198]. На днях, в то время когда на сцене появился дракон, что-то там внутри у него испортилось, брюхо чудовища вдруг разверзлось и перед зрителями предстал совсем голенький мальчуган на потеху всему партеру. Восторги по поводу Пелисье понемногу стихают, некоторые уже жалеют о Лемор, и та ждет, что ее попросят вернуться. Детуш и она ведут себя очень сдержанно, однако оба умирают от желания снова оказаться вместе. Вы ведь знаете, что Детуш получил место Франсина. Мы все еще сожалеем о Мюрере и бедняге Тевенаре, который изрядно сдает. Шассе его заменить не сможет, лучше он не становится.

   Я заказала живописцу свой портрет пастелью, вернее сказать, заказал-то его г-н де Ферриоль – у него прелестно убранные комнаты, и он заказал для них шесть портретов прекрасных дам (в том числе и мой, но не в качестве прекрасной дамы, а в качестве друга) – госпожи де Ноайль, госпожи де Парабер, герцогини де Ледигьер [199], госпожи де Монбрен [200] и еще копию с портрета мадемуазель де Вильфранш в возрасте пятнадцати лет. Все эти портреты одинакового размера, мой получился исключительно похожим [201]. Я решила попросить сделать с него копию, но если живописец сочтет, что лучше писать его прямо с меня, я велю позвать его – это не займет более трех часов. Будь вы здесь, сударыня, я на коленях стала бы молить вас согласиться на то, чтобы он написал для меня ваш портрет. Для этого надобно лишь облокотиться о стол, за которым работает живописец. Наблюдаешь, как он пишет, и при этом не приходится принимать никакой напряженной позы. Как только получу копию или оригинал, тотчас же пошлю вам свой портрет. И когда вы будете смотреть на него, помните, что на нем я молю небо о вашем счастье, ибо изображена на нем с глазами, устремленными ввысь, и в голубом покрывале наподобие весталки или послушницы.

   Есть у нас здесь новая книга под названием «Воспоминания знатного человека, удалившегося от мира» [202]. Она мало чего стоит; и однако, эти сто девяносто страниц я читала, обливаясь слезами. Не успел шевалье приехать в Перигё, где он рассчитывал пробыть несколько месяцев, как ему пришлось тотчас же возвратиться сюда. Признаться, я была весьма приятно поражена, увидев его входящим в комнату. Я ведь и понятия не имела, что он вернулся. Каким было бы счастьем любить его, не упрекая себя за это. Но, увы, подобного счастья мне, видно, не знать никогда. Кончаю сие длинное послание, которое способно в конце концов утомить вас. Прощайте, сударыня, простите и пожалейте свою Аиссе.

Письмо XV

   Из Парижа, 1728. [203]

   Господин д'Аржанталь приехал два дня назад, оспа изрядно его обезобразила, в особенности нос – на нем столько оспин, что он стал весь искореженный, щербатый и какой-то маленький. Но глаза, веки и брови остались нетронутыми, так что лицо прежнее, только очень уж он стал толстым и красным. Мы до того рады были видеть его, что встретили его так, словно это сам Амур. Красивым его уже не назовешь, но у него несомненно добрый нрав, его всюду любят и уважают. Все, кто его знает, говорят о нем вещи весьма лестные как для него, так и для тех, кому он дорог. Вы ведь знаете, сударыня, что эти благосклонные отзывы неспособны его избаловать. Мне хотелось бы, чтобы с ним познакомился г-н де Каз [204] – уверена, что он бы ему понравился. Мы тут весьма встревожены были известием о тяжелом состоянии здоровья г-на де Каза. Г-н де Сен-Пьер [205] сообщил мне, будто он совсем уже плох. Тревога, слава богу, оказалась ложной, он уже вполне здоров. Чувствительнейший г-н Жан-Луи Фавр [206] довел меня до слез, перечисляя все достоинства г-на де Каза и объясняя, какой великой утратой явится его кончина для друзей и родных. Словом, будь г-н де Каз римлянином, он был бы причислен к богам. Передайте ему, прошу вас, что ежели он стремится занять среди них свое место, пусть сделает это как можно позднее, а до этого совершит какой-нибудь дурной поступок, чтобы не так о нем горевали.

   Насчет нашего путешествия в Пон-де-Вель ничего еще не решено – это становится невыносимым. Госпожа де Ферриоль все так же устрашающе толстеет, ей следовало бы попить бурбонской воды. Мы вдвоем с ее сыном пытались убедить ее в этом, притом таким мягким и дружелюбным тоном, что, право, заслуживали того, чтобы она хоть сколько-нибудь прислушалась к нашим увещеваниям; но она так непроходимо упряма, что может довести до белого каления. Пишу вам, сидя в вашем кресле; сидеть в нем я разрешаю только тем, кого люблю. Г-н Бертье иногда это место захватывает, но я этого не одобряю.

   Герцогиня Фиц-Жам выходит за герцога д'Омона [207]. Ему восемнадцать лет, ей двадцать. Брак весьма благопристойный, и всеми одобряется. Ей очень трудно было отказаться от свободы, которой она доселе пользовалась; но у него пятьдесят тысяч экю [208] ренты, у нее всего двадцать пять тысяч ливров; недостаточность состояния и молодость толкнули ее на этот шаг. Она удостаивает меня своим доверием и медлила с ответом, пока не услышала моего мнения на сей счет. Свадьба состоится в недалеком времени. Когда ее четырнадцатилетней сестре [209]об этом сообщили, та заявила, что предпочла бы выйти за него сама, но раз все уже решено, пусть мол выходит замуж сестра. Королева в тягости. У нас только и разговоров, что о войне, офицеры отправляются к месту службы и очень этим недовольны. Маршал д'Юксель и мадемуазель д'Юксель [210] добились для г-на Клемансе, брата г-на де Ла Марша [211], конной роты. Немного о политике. Говорят, что испанцы возьмут Гибралтар, что император предложил на два года приостановить деятельность Остендской кампании [212], а англичане хотят, чтобы это было на три. Об этом ведутся переговоры, а мы, судя по всему, выступаем здесь посредниками. Англичане очень негодуют на императора и испанцев. Говорят, будто это маршал д'Юксель виноват в том, что мы не начинаем военных действий. Эта затяжка разорительна, ибо в советах до такой степени нет единства, что приходится все время быть начеку, чтобы нас не застигли врасплох; для офицеров это сущее разорение, для нас – сокращение ренты. Словом, как поют в опере:


Сколь неуверенность терзает сердце нам. [213]

   д'Аржанталь просит вам поклониться и посылает нижеследующее письмо маркиза де Сент-Олера к кардиналу. Нам оно показалось превосходным.

Письмо от маркиза де Сент-Олера к кардиналу де Флери
...

   Нынешнее положение дел поистине достойно стать предметом размышлений первостепенного ума. Нет в Европе государства, которое не жаждало бы от вашего высокопреосвященства помощи в сохранении своих прав или в определении своих притязаний. Какую благую роль заставите вы играть любезного нашего монарха! Какое счастье иметь столь доброго вожатого на путях истинной славы! Слава завоевателя – ничто перед славой миротворца: первая способна лишь внушить кое-кому страх, вторая уготавливает себе всеобщую любовь. Он будет стремиться не к тому, чтобы подчинить себе новых подданных за счет старых, но к тому, чтобы содействовать спокойствию друзей своих. Всеобщее спокойствие – вот в чем усматривает он истинное благо. И вы увидите: посредством справедливости, честности, уверенности, верности своему слову можно добиться большего, нежели с помощью хитростей и интриг прежней политики. Однако разъясняя королю, в чем его подлинные интересы, не забудьте внушить ему самый важный из них – он должен сохранить вас. Я содрогаюсь при мысли о том хаосе, в котором предстоит вам разобраться, о множестве противоположных интересов, которые придется вам примирять. Есть и другие опасения, которые самые блестящие из ваших успехов способны лишь усугубить. Могу ли я надеяться, что вы сохраните ту мягкую учтивость, что так пленяет в вас? Какая скромность способна будет выдержать искус грозящего вам величия славы?

   Только что состоялось производство морских офицеров, но коснулось оно немногих, и это породило множество недовольных. Шевалье де Келюс, бывший полковником в отставке, единым махом назначен командиром корабля [214]; таким образом он обошел офицеров, имеющих за плечами по пятьдесят лет службы, немалые боевые заслуги и в большинстве своем принадлежащих к знатным родам. И отставные офицеры, с которыми так круто обходятся, спрашивают, какие такие подвиги совершил шевалье де Келюс, что к нему так благоволят. Моряки ропщут, и все находят довольно странным, что сын графини Тулузской [215] – гардемарин, в то время как г-н де Келюс [216] – командир корабля. Госпожа де Монмартель в Брейсгау разрешилась от бремени мальчиком. И отец и муж ее по-прежнему в изгнании, а дю Берне – в Бастилии [217]. Не находится решительно никаких оснований, чтобы дольше держать его там, так что в скором времени его должны оттуда выпустить.

   Прельстительный Ла Мот-Уданкур [218], вокруг которого увиваются самые красивые и богатые придворные дамы, бросил герцогиню де Дюрас ради Антье, от которой просто без ума: он от нее ни на шаг, их даже теперь приглашают на ужины вдвоем, словно мужа и жену. Говорят, они являют собой прелестную картину – растерянная Антье и упоенный Ла Мот; никогда не было еще страсти столь пламенной, и притом взаимной, а родилась она, после того как Антье сыграла Цереру [219]. Спектакли уже прекратились, и все посещают концерты духовной музыки. И Антье и Лемор поют там восхитительно.

   Поведение госпожи де Парабер положительно нельзя более оправдывать: г-н д'Аленкур теперь живет у нее. Со мной она по-прежнему любезна в высшей степени. И мне, признаться, она приятна, уж очень она со мной мила; но вижусь с ней гораздо реже, нежели прежде, особенно на людях. Поверьте, сударыня, что это правда. Разумеется, с ее стороны непростительно было взять себе нового любовника, но она правильно поступила, расставшись с прежним. Он стоил ей больше миллиона, а при их разрыве вел себя самым гнусным образом, в то время как она – и благородно, и великодушно. Сейчас в мою комнату вошли г-н и госпожа де Ферриоль, они просят передать вам тысячу приветов. Г-н де Ферриоль с большим вниманием отнесся к вопросу о сокращении вашей пожизненной ренты. Уже одно это многое говорит о его к вам расположении, особым мягкосердечием он ведь не отличается. А о том, с какой приязнью и почтительностью относится к вам г-н де Пон-де-Вель, вы и сами знаете. Мы то и дело говорим с ним о вас.

   Сейчас я отправляюсь на охоту. Вы спрашиваете, как мои сердечные дела? Сердце мое совершенно спокойно, если не считать тех трудностей, которые, мне кажется, непреодолимы. Но все в руце божией, на господа одного я и уповаю. Привязанность, почтительность, нежность шевалье ко мне сильнее, чем когда-либо, а с моей стороны – это и уважение, и чувство благодарности и нечто большее, сказала бы я, когда бы посмела. Увы, я все та же, какой вы меня оставили, и все так же терзаюсь той мыслью, которую вы вселили в меня, и нет у меня мужества решиться на это; страсть моя всякий раз берет верх и над моим разумом, и над вашими советами, и над мыслью о благодати. Тут прошел слух, будто я уезжаю из этого дома и ищу себе пристанище. Шевалье очень был этим огорчен, однако держался достойно. А слух этот оттого пошел, что я ходила осматривать несколько домов для госпожи дю Деффан.

   Малютка была бы счастлива, если бы знала, как вы к ней добры. Говорят, она все так же мила и нравом своим, и личиком. Уж не знаю, отважусь ли я поехать туда в этом году. Безденежье лишает меня всего. Будь у меня сейчас хоть сто пистолей, я поехала бы обнять ее, а заодно в Женеву, чтобы поцеловать ваши руки. Какая это была бы радость для меня! Но нет, боже мой, мне не дожить до подобного блаженства! Прощайте, сударыня, – ах, почему нет вас сейчас в Париже!

Письмо XVI

   Из Парижа, декабрь 1728.

   Целую вечность не удостаивали вы меня своими письмами. Неужели со всеми друзьями вы так аккуратны в переписке и пишете им не раньше, чем они ответят на предыдущее письмо? Мне следовало еще месяц назад поблагодарить вас за письмо ваше, сударыня, и я было уже начала писать ответ на него, собираясь пересказать вам некоторые здешние истории, и лишь ожидала их завершения, но они оказались столь богатыми событиями, что я совсем в них запуталась. К тому же очень хворала госпожа Болингброк, и я занята была всякими печальными хлопотами. А тут еще здоровье госпожи де Ферриоль, которая по-прежнему недомогает, а еще пуще – дурит. Пон-де-Вель поручил мне выразить вам свое почтение. Он все прихварывает – несварение желудка. Д'Аржанталь уже не влюблен в мадемуазель де Тансен [220]и бывает у нее только из чувства долга. К Лекуврер [221]он теперь тоже поостыл, но талантом ее восхищается так, словно по-прежнему влюблен. Она последнее время часто болеет, боятся, как бы вовсе не зачахла.

   Госпожу де Парабер месяцев пять или шесть назад бросил г-н д'Аленкур, что привело ее в отчаяние, и, дабы утешиться, она уже через неделю взяла себе в любовники г-на де Ла Мот-Уданкура, противнее которого, на мой вкус, не сыщешь на всем белом свете. Подобная поспешность очень всех удивила, а в особенности меня, я менее всего этого ожидала. Вышеназванный г-н де Ла Мот теперь от нее ни на шаг, ревнив как тигр. Чтобы обрисовать вам его во всех подробностях, начну с фигуры – большой, нескладный, с длинным лицом; очень смахивает на некрасивую лошадь; лет ему сорок пять; ужасно разговорчив, болтает невесть что, все время сам себе противоречит; говорит только о самом себе, полон самомнения, мнит себя Адонисом [222] и потому держится горделиво; а в общем малый неплохой, только больно уж избалован придворными вертихвостками. Меня он до ужаса боится, но невольно уважает, ведь ему мало приходилось встречать женщин, столь далеких от всяких любовных интриг; он не раз говорил мне, что лучше бы я была подругой его жены, а не любовницы. Я у нее изредка бываю, мне кажется, с моей стороны нехорошо было бы вовсе перестать туда ходить: ведь она так трогательно ко мне относится. Начать с того, что стоит мне только чуть-чуть заболеть, как она тотчас же ко мне приезжает, оказывает мне множество всяких услуг, всем и каждому говорит, что безмерно любит меня. Не могу же я не чувствовать благодарности, сударыня, за подобное проявление дружеских чувств. В ту неделю, что она оставалась одна, на нее было более двадцати претендентов, и всем им я внушала невообразимый страх, потому что они уверены были, что я любыми средствами стану отвращать ее от разврата. Один из них рассказал мне о всех их ухищрениях: оказывается, они договорились между собой увезти ее из Парижа в деревню, чтобы разлучить ее со мной. Рассказал мне это один родственник шевалье, который надеялся с его помощью убедить меня не чинить никаких препятствий отъезду госпожи де Парабер. Шевалье сказал ему на это, что он напрасно меня опасается, я-де так же мало расположена проповедовать добродетели, как и поддерживать пороки, что никогда я не впутываюсь ни в какие интриги, за что он весьма меня хвалил, ибо достаточно хорошо знает эту даму, чтобы не сомневаться в том, что она-то ни в чьих советах не нуждается.

   Теперь о госпоже дю Деффан. Долгое время она горела желанием примириться со своим супругом [223], а так как отнюдь не глупа, она подкрепляла это желание весьма убедительными доводами и в ряде обстоятельств сумела так повести дело, чтобы примирение это выглядело в глазах всех и надежным, и приличным. Умирает ее бабка [224], оставив ей четыре тысячи ливров ренты. Располагая подобным состоянием, она может теперь предложить мужу лучшее общественное положение, чем прежде; поскольку же он небогат, она, чтобы примирение не ставило его в смешное положение, решила объяснить это его желанием иметь наследников. Все вышло, как было задумано, и все очень ее за это хвалили. Но на мой взгляд, не надо было так с этим торопиться. Надобно было пообождать еще полгода, чтобы испытать свои чувства, и это время, разумеется, мужу следовало провести у своего отца [225]. У меня были свои соображения, когда я советовала ей так поступить, но поскольку сия милая дама, вместо того чтобы вести себя твердо и рассудительно, следовала лишь своим чувствованиям, а вернее сказать, своим фантазиям, она так повела дело, что влюбленный муж вернулся с полдороги и водворился в ее доме, то есть каждый день стал ходить к ней обедать и ужинать; ибо о том, чтобы поселиться вместе раньше, чем через три месяца, она слышать не хотела, опасаясь оскорбительных толков касательно их отношений. Полтора месяца между ними царило полное согласие, потом ей это наскучило, и муж стал вызывать у нее прежнее отвращение. И хотя грубостей она себе не позволяла, вид у нее такой был унылый и надутый, что он счел за благо уехать к своему отцу. И вот теперь она все делает для того, чтобы он не вернулся. Я весьма сурово представила ей всю неблаговидность подобного поведения. Она пыталась меня разжалобить и принять ее доводы. Я была неумолима. Три недели я ее не видела. Она приехала ко мне, всячески передо мной унижалась, чтобы я только не оставляла ее. Я же ей заявила, что весь свет от нее отвернулся, а не только я, что ей надобно подумать о том, чтобы угодить свету, а не мне, я же слишком дорожу общественным мнением, чтобы ради него не пожертвовать дружбой с ней. Она горько плакала – меня это не тронуло. Безобразное это поведение до того ее довело, что она теперь осталась одна – любовника [226], который был у нее перед примирением с супругом, она так измучила, что он бросил ее; однако узнав, что она вновь поладила с г-ном дю Деффаном, стал писать ей письма, полные упреков, самолюбие разожгло в нем угасшую было страсть, и он к ней вернулся. Но сия милая особа способна следовать только своим прихотям: она вдруг решила, что любовник лучше, чем муж, и понудила последнего освободить место; однако не успел он уехать, как и любовник тоже ее бросил. Теперь она притча во языцех, все ее осуждают, любовник презирает, друзья от нее отвернулись, и она не понимает, как из этого положения выйти. Бросается на шею то к одному, то к другому, чтобы люди не подумали, что у нее никого нет. Только ничего из этого не выходит. Ведет она себя то развязно, то скромнее скромного. Вот до чего она себя довела, и вот каковы сейчас наши отношения.

   Госпожа де Тансен изволит гневаться на меня за то, что я пальцем не пошевелила, чтобы вновь бывать у нее, и объявила мне открытую войну. Она заранее посылает узнать, где я нынче обедаю, чтобы не прийти к нам в то время, когда может застать меня дома. Это новое выражение ее немилости трогает меня столь же мало, как и все прежние. На днях ко мне стали приставать, чтобы я с ней помирилась; на это я ответила, что ничего другого и не желаю, ибо почтительно отношусь ко всем, кто принадлежит к семейству Ферриоль, и уж по одной этой причине хотела бы, чтобы госпожа де Тансен перестала на меня гневаться, но что я не настолько благочестива, чтобы подставлять левую щеку [227], и не стану просить прощения за то, что она мне отказывает от дома; что за исключением госпожи де Ферриоль нет никого на свете, ради кого я бы это сделала; что госпожа де Тансен вообще не имеет права так со мной обходиться, а ежели она утверждает, будто я веду о ней неподобающие речи, то на это я отвечу так же, как госпожа де Сент-Олер [228], которая в ответ на подобное же обвинение заявила, что ежели госпоже де Тансен донесли, будто она плохо о ней отзывается, то это весьма прискорбно для госпожи де Тансен, ибо только доказывает, что у нее коварные друзья. Так и со мной: я могла высказываться на ее счет друзьям своим, но слишком уважаю себя и знаю свои обязанности, чтобы говорить об этом с посторонними, а по поводу этого злосчастного происшествия с Ла Френе, из-за которого она теперь ярится на каждого, в ком не нуждается, я даже говорила, что это ужасно и никто не может нести ответственности за то, что какому-то безумцу вздумалось в вашем доме наложить на себя руки.

   Жизнь моя течет довольно спокойно. Будь еще со мной в Париже вы, я чувствовала бы себя счастливее самого короля. Немного огорчена из-за новогодних подарков – все мне их дарят, а я никому ничего подарить не могу. Покорно сношу мелкие обиды, которыми досаждают мне в этом доме; бывают дни, когда это не слишком на меня действует, все зависит от того, каково у меня на сердце: когда оно спокойно, легко пренебрегаешь мелкими неприятностями, кои постоянно встречаешь в жизни, а здесь их предостаточно. По-прежнему глупая болтовня и постоянные жалобы. На днях она вздумала жаловаться на меня Фонтене, который дал ей весьма суровую отповедь, он сказал, что никто никогда ее наветам не поверит, и она этим только восстанавливает всех против себя же самой; он-де сам был свидетелем того, как меня уговаривали у госпожи де Парабер остаться ужинать вместе с шевалье, а я отказалась и отправилась домой в девять часов вечера, и притом пешком, да еще в дождь. Это заступничество нисколько меня не обрадовало – ведь всякие доводы злят ее еще больше. Что до шевалье, то у меня есть все основания быть довольной – он все так же нежен со мной и так же боится меня потерять. Я его чувствами не злоупотребляю. Людям свойственно обращать себе на пользу слабости другого. Мне сие искусство неведомо. Я умею одно: так угождать тому, кого люблю, чтобы удерживало его подле меня одно лишь желание – не расставаться со мной. Желание, это ему по сердцу, я вижу, что и он всей душой стремится к тому же. Быть может, это приведет наконец к тому, чего оба мы желаем, но непреодолимым препятствием к этому может явиться источник его доходов. Господь, быть может, и сжалится над нами. Меня обуревают иной раз чувства, которые трудно бывает заглушить и себе. Самое удивительное, что я испытывала их всю жизнь! Не могу себе простить… Увы! Зачем на месте госпожи де Ферриоль не было вас. Вы научили бы меня понимать, что есть добродетель. Но оставим это. И однако, если говорить о любви, то нет на свете никого счастливее меня. Тут есть над чем поразмыслить молодым сердцам. Простите мои слабости, в коих я вам откровенно признаюсь, и позвольте теперь немного написать вам о малютке. Она очаровательна – слыша рассказы о ней, я право же не могу раскаиваться в том, что произвела ее на свет. Боюсь только, как бы не пришлось ей пожалеть об этом больше, чем мне; с каждым днем она все хорошеет. Я посылала туда Софи под видом посещения ее тетки, и она пробыла там две недели; от девочки она в восторге. В монастыре [229] все ее обожают – она рассудительна, добра, терпелива; ей пришлось вырвать четыре зуба – она даже не вскрикнула ни разу. А когда ее за это похвалили, ответила: «К чему бы я стала кричать? Ведь их же следовало вырвать». Она высказала Софи свое огорчение, что не смогла приехать я, она-де очень о том сожалеет и просит, чтобы я непременно приезжала на будущий год; она благодарит меня за мои благодеяния, она знает, что мне часто из-за нее докучают, и будет стараться впредь быть послушной и хорошо учиться, чтобы я не разлюбила ее; она очень ласкова, мне кажется, бедняжка уже понимает, что ей надобно уметь угождать. Ее добрый друг в отчаянии, что не может повидать ее, любит он ее до безумия; иной раз на него вдруг находит пылкое желание тут же отправиться к ней, и мне стоит большого труда отговорить его от этого намерения. Мы собираем ей на приданое на случай, если она не пожелает постричься. Ежели господь продлит нам дни, она получит сорок тысяч ливров единовременно и четыреста ливров ренты. С такими деньгами в провинции можно сделать недурную партию… Но – «Смотри, не разбей кувшина!» [230]. Случись ей рано потерять нас, нелегко ей в жизни придется… В этом случае я поручу ее заботам д'Аржанталя. Шевалье уже положил на ее имя две тысячи экю. Прощайте, сударыня, письмо получилось длиннее, чем ему полагается быть, но я сейчас одна и решила воспользоваться этим, чтобы подольше с вами побеседовать. Посылаю вам маленькую табакерку цвета пламени – не могла отказать себе в удовольствии взять из нее одну понюшку табака, чтобы вы, когда в свою очередь будете ею пользоваться, вспоминали бы, что она служила той, которая любит вас больше всех на свете.

Письмо XVII

   Я получила письмо, которым вы удостоили меня в ответ на мое послание, такое толстое, что я опасалась, как бы оно не потерялось. Новое свидетельство ваших дружеских ко мне чувств исполнило меня радости, и я с восторгом приму каминный экран, посланный вами, раз он сделан руками той, кого я так люблю; и однако он слишком часто станет будить во мне воспоминания о вас; признаюсь вам: боль от разлуки с вами столь же велика, как и радость, которую приносит мне сознание вашей дружбы. Эти два чувства яростно борются во мне, и не будь у меня надежды когда-нибудь вновь увидеться с вами, не знаю, право, благодарила ли бы я судьбу, что вас узнала. Вы научили меня быть столь требовательной к людям, что все в них вызывает у меня теперь раздражение. Зачем не все сердца подобны вашему или не обладают одним хотя бы из присущих вам достоинств? Ничего нет в них – ни непреклонной вашей честности, ни мудрости, ни доброты, ни справедливости. Все это у людей одна видимость – личина то и дело спадает с них. Честность – не более как слово, коим они украшают себя; они толкуют о справедливости, но лишь затем, чтобы осуждать ближних своих; под сладкими речами их таятся колкости, великодушие их оборачивается расточительством, мягкосердечность – безволием. И это заставляет меня всякий раз. вновь и вновь вспоминать о том, в какой высокой степени присуща вашей душе добродетель. Чувствую, что слова мои способны смутить вашу скромность, но вам ведь известно каждое движение души моей, и вы знаете, что говорю я все это потому, что так и думаю, и никогда не умела восхвалять кого-либо вопреки правде – простите же мне во имя моей к вам привязанности то чувство неловкости, которое вы испытаете, читая себе эти похвалы. Вы заставили меня уподобиться герцогу Орлеанскому [231], с той только разницей, что я не столь беспутна, как он, и верю в отличие от него, что уж один-то достойный человек на свете все же существует. Он всех людей считал бесчестными; я иной раз готова согласиться с ним, и это приводит меня в дурное расположение духа – мне хотелось бы научиться быть философом, ко всему относиться безразлично ни из-за чего не огорчаться и стараться вести себя разумно лишь ради того, чтобы удовлетворять самое себя и вас. Я прилагаю все свои усилия к тому, чтобы чувствовать себя счастливой и перестать грустить – понимаю, что более чем когда-либо нужно мне для этого мужество.

   Дурное настроение царит здесь постоянно, и это становится просто невыносимым; однажды я не выдержала и возмутилась, но вижу, что это против меня же и оборачивается. Люди весьма строги, ибо судят они лишь по тому, что видят снаружи; им горести мои кажутся ничтожными, для них все это пустяки; но увы! то, что повторяется изо дня в день, перестает быть пустяками. Мне стыдно становится своих жалоб, когда я вижу вокруг такое множество людей, которые стоят большего, нежели я, и куда меня несчастнее.

   Надобно, однако, вас немного и повеселить. Здесь случились две истории, которые я с удовольствием вам перескажу, ибо знаю, что они развлекут вас. Некий дворянин из Перигора, человек весьма состоятельный, женился несколько лет назад на девице, которая спустя некоторое время умерла, не оставив ему детей. Родители покойной задумали разорить его, потребовав обратно ее приданое, и действовали при этом столь недостойным образом, что довели его до болезни. Дворянин этот чувствовал большую охоту к брачной жизни, однако, памятуя все, что пришлось ему пережить, он решил на этот раз взять в жены круглую сироту. Он написал письмо в Отель-Дье, в коем просил одного из его управителей, чтобы ему подыскали девицу из подброшенных младенцев возрастом от семнадцати до двадцати двух лет и чтобы была она брюнеткой, хорошо сложенной и имела бы черные глаза и красивые зубы, он-де на ней женится. Управитель показал письмо г-ну д'Аржансону [232], и тот велел его просьбу выполнить. Нашли девицу, заключили брачный контракт, и дворянин женился. Она родила ему троих детей. Проходит несколько лет, и она тоже умирает. По окончании траура он снова пишет в Отель-Дье, уже другому управителю, ибо первый за это время тоже успел скончаться. На этот раз он просит подыскать ему девицу возрастом от тридцати восьми до сорока лет, и чтобы была она блондинкой, в теле и имела бы хороший нрав – он прожил счастливейшие годы своей жизни с той, которую ему присмотрели в первый раз, и не сомневается, что выбор нового управителя окажется столь же удачным. Тот отправляется к г-ну Эро и показывает ему полученное письмо. Г-н Эро, как в свое время и г-н д'Аржансон, велит ему выполнить просьбу дворянина, что оказывается делам более трудным, поскольку все девицы в этом возрасте обычно уже пристроены. Наконец отыскали в каком-то монастыре такую, которая отвечала всем поставленным требованиям. И вот месяц назад одна из принцесс де Конти [233] подписалась под этим брачным контрактом.

   А вот другая история: есть здесь некий человек, живущий вблизи набережных, который уже не то семь, не то восемь лет ежедневно от часу пополудни до шести в любую погоду гуляет по одной из набережных, ни разу не пропустив ни единого дня. Об этом донесли г-ну Эро, который послал ему сказать, чтобы тот к нему явился. В ответ человек велел передать, что не придет, ему-де с полицией разговаривать не о чем. Г-н Эро тогда отправился к нему сам, поднялся на пятый этаж и нашел этого человека в комнате, уставленной книгами, сидящим у стола и читающим. Он спросил, почему тот не явился на его зов. «Сударь, – отвечал человек, – я не имею чести принадлежать к числу ваших друзей, и у меня, благодарение богу, нет никаких дел с правосудием». – «Это верно, – возразил ему г-н Эро, – сведений, порочащих вас, у меня нет, но почему, скажите, вы каждый день с такой точностью в одни и те же часы гуляете по набережной?» – «Потому, что это полезно для моего здоровья, – отозвался сей любитель прогулок, – чтобы объяснить вам свое поведение, – добавил он, – скажу, сударь, что я принадлежу к весьма высокому роду (тут он назвал свое имя). У меня было двадцать пять тысяч ливров ренты. Когда ввели Систему [234], из них осталось только пятьсот. Я и избрал себе такой образ жизни, который соответствовал бы теперешним моим доходам. Я оставил себе свои книги, мне нравится речной воздух, вот я и поселился в этой комнате. Известная доля тщеславия заставила меня переменить свое имя. Каждый день я ем за обедом вареную говядину, которую в соседней харчевне готовят превосходно. Встаю я рано, утро проходит у меня в чтении, а после обеда я отправляюсь дышать воздухом на набережную. Я совершенно счастлив; я ни от кого не завишу и, придерживаясь столь умеренного образа жизни, сохраняю свое здоровье». Г-н Эро нашел, что человек этот весьма разумен. Он доложил о нем кардиналу, который сказал: «Но случись этому человеку заболеть, ему не на что будет лечиться. Передайте ему, что король жалует ему пенсион в триста ливров». Г-н Эро послал сказать дворянину, чтобы тот к нему пришел, заранее радуясь тому, что сможет сообщить ему столь приятное известие. Но дворянин в ответ велел сказать, что прийти не может, ибо слишком далеко от него живет. Г-н Эро отправился к нему вторично, чтобы сказать ему, что король жалует ему триста ливров пенсиона. Но тот от них отказался, говоря, что уже привык укладываться в пятьсот, а больше ему и не надобно. Несмотря на такую, казалось бы, безотрадную жизнь, человек этот бодр и весел. Есть у него два друга, люди просвещенные, которые ходят на набережную, чтобы побеседовать с ним. Он превосходно знает свет, хорошо образован, у него здравый ум и еще есть у него поразительный талант – по лицу любого прохожего он угадывает род его занятий. Так, например, он говорит: «Вот это идет дворецкий епископа, вон тот человек служит у главного казначея. А вот это – проходимец. Этот вон гасконец, тот из Бретани», – и так о каждом. Прощайте, моя дорогая, хватит на сегодня. Тысячу раз целую ваши руки.

Письмо XVIII

   Из Парижа, 1729.

   Только что узнала, сударыня, об утрате, которую понесли вы в лице г-на де Камбиака [235].Хоть мне и неизвестно, какие составил он насчет вас распоряжения, но я сочувствую вашей печали; я ведь знаю, сколь доброе у вас сердце – как бы он по отношению к вам ни поступил, вы все равно станете печалиться о нем. Надеюсь, что он воздал вам должное, и у меня не будет оснований в чем-либо упрекнуть покойного. С нетерпением жду вашего сообщения об этом. А я чуть было не оказалась подле вас в эту пору. Когда бы не отложилась намеченная поездка в Пон-де-Вель, я могла бы еще увидеть его на смертном одре. Но у меня не было полной уверенности, что она состоится, и потому я остерегалась написать вам об этом. Хотелось сообщить вам уже что-либо определенное. Но уже три месяца как о поездке ежедневно ведутся разговоры, и нет того дня, чтобы наши планы не менялись по четыре, а то и по пять раз. Вот как обстоят дела. Правда, отъезд с самого начала был назначен на десятое число будущего месяца, так что времени уложить вещи у нас будет достаточно. Вы легко можете представить себе, какие я прилагала усилия, чтобы поездка состоялась, ведь я имела бы тогда счастье свидеться с вами и удостоверить вам свою почтительную привязанность. Подаренный вами экран прелесть как хорош – пользоваться им я позволяю не всем. Я живу вместе с вашей почтенной дочерью, которая бесконечно со мной любезна; ее благожелательность, мягкость и веселый нрав делают ее очаровательной. Она все так же хороша собой, и, право, вы найдете, что она еще больше похорошела. Цвет лица у нее превосходный, краски такие, что кажется, будто это румяна, и хотя в этих делах я и большой знаток, даже я была введена в заблуждение и, не удержавшись, потерла ей щеки платком, чтобы убедиться, что она не нарумянилась. Она велела подправить свой портрет, он теперь просто восхитителен; она думает заказать с него копию для вас. Если мне (Не доведется в этом году поехать в Женеву, я попрошу ее захватить с собой также и мой, тоже вам предназначенный [236]. Будет он небольшим, то есть в один фут высоты и приблизительно в девять вершков ширины.

   С госпожой де Тансен мы находимся в состоянии открытой войны, вернее, она мне ее объявила; что до меня, то я себе помалкиваю, а когда вынуждена бываю об этом говорить, то изъясняюсь спокойно и кротко; но просить у нее прощения я решительно не намерена, потому что обижена – у меня и без нее хватает хозяев, и не желаю я, неизвестно ради чего, раболепствовать еще перед ней. Такое мое поведение выводит ее из себя больше, чем если бы я стала ею возмущаться. Ее достопочтенный брат стойко выдержал все ее нападки против меня. А я ему о ней и словечка не обронила, если не считать одного разговора, который он завел со мной в присутствии госпожи де Ферриоль. Я отвечала ему как можно хладнокровнее и в конце концов сказала, что я вовсе не хотела, чтобы все это дошло до его ушей, я-де удивляюсь, зачем ему об этом сказали, и он должен отдать мне справедливость, я ни разу ему ни на какие свои обиды не жаловалась. Следствием нашего разговора была весьма бурная сцена между братом и сестрой. И как она ни наговаривала на меня, злобно перевирая мои слова, он заставил ее замолчать. Ваша дочь все это вам перескажет – слишком долго было бы писать об этом в письме. На этот раз я очень довольна поведением архиепископа. Я хорошо знаю, как он добр, и буду теперь любить и уважать его всю жизнь.

   Кстати, вы уже давно просили меня возвратить стихи на смерть вашей матушки [237], которые давали мне прочитать. На днях я нашла их у себя в ларчике и прилагаю к этому письму. Почта сейчас уходит, и у меня времени остается только на то, чтобы уверить вас в совершенном моем к вам почтении.

Письмо XIX

   Из Пон-де-Веля, 1729.

   Наконец-то мы добрались до Пон-де-Веля. Представьте себе только мою радость, сударыня. Итак, скоро я буду иметь удовольствие увидеть вас и обнять. Не знаю еще точно, когда наступит для меня сей счастливый миг. Жду прибытия сюда г-на де Пон-де-Веля и писем архиепископа, чтобы устроить свои дела. Да и к тому же, сударыня, ведь с вами сейчас ваша дочь; мое присутствие только отвлекло бы от нее ваше внимание; хочу дать ей время обжиться. Мы все очень сожалели, что она хотя бы несколько дней не побыла с нами. Назавтра после ее отъезда меня навестил ее супруг и очень меня умилил – он так был растроган и вместе с тем выказал такую рассудительность и почтение к вашей дочери, что вы поймете, зная меня, почему я не в силах была сдержать слезы. Необходимо как-то вознаградить эту прелестную женщину за все пережитые ею несчастья. Там вновь найдет она нежно любящих ее родных и подруг. Но, увы! Ею дорожили бы больше, когда бы она вернулась с большим состоянием. Так судят об этом в Париже; а люди, сдается мне, всюду одинаковы. Вы же, сударыня, такая добрая и ласковая, конечно, примете ее с большой радостью. Великое это счастье для матери жить с такой дочерью, как ваша. Я рекомендую ее вам как любимую сестру. Забавная рекомендация, скажете вы? Но разве она нуждается в ней? Разве она не дочь мне, и притом дочь, нежно любимая?

   Я прервала письмо из-за приезда г-на де Пон-де-Веля – он только что прибыл сюда. Он просит засвидетельствовать вам свое почтение. Теперь я свободна и вскоре буду подле вас. Приготовьтесь к тому, что я изменилась, но это беспокоит меня только ради одной вас, которую я всем сердцем люблю и почитаю.

Письмо XX

   Из Пон-де-Веля, 1729.

   Не могу выразить вам, сударыня, как я страдаю, что рассталась с вами. Так тяжко мне на сердце, так теснит грудь, что давеча мне казалось – сейчас задохнусь. Боязнь огорчить вас заставляла меня сдерживать слезы при нашем расставании – я изо всех сил старалась, чтобы вы не заметили моих слез, но от этого сделалась у меня ужасная головная боль. Не будь у меня уверенности, что я еще свижусь с вами, право, не знаю, до чего бы я дошла. Печальные мысли обуревают меня: жизнь представляется мне такой короткой, а испытываемые страдания столь непомерно велики, что не хочу я никаких новых знакомств, чтобы вновь не оказаться во власти подобных страданий. Но по мере того как я размышляю, мне становится легче; я говорю себе, что никогда не встречу друга, который до такой степени достоин любви моей, как вы. Я уже не думаю о том, чтобы покинуть свет – мысли мои на сей счет совсем переменились – ведь этим я навечно лишила бы себя надежды часто видеть вас. К тому же, сударыня, после наших с вами разговоров я слишком хорошо стала понимать все последствия такого шага, а вести себя достойно можно ведь и оставаясь в свете, и это даже лучше – чем труднее задача, тем большая заслуга ее выполнять. Я обязана из чувства благодарности оставаться подле госпожи де Ферриоль, она нуждается во мне. Ах, сударыня, без конца вспоминаю тот наш разговор в вашем кабинете; я стараюсь, я делаю над собой усилия, но усилия эти убивают меня. Одно могу обещать вам – я сделаю все, чтобы прийти к какому-то определенному решению, но, сударыня, это, может быть, будет стоить мне жизни, ибо что касается до известных вам надежд, то они так далеки от осуществления, что я, вероятно, до тех пор успею умереть от старости. Мне поручено передать вам множество любезных слов, я думаю, уместнее всего сделать это здесь. Вот два отрывка из его писем [238]. «Тысячу раз поклонитесь вашему другу; передайте ей, что между ее образом мыслей и моим так много общего, что мне невозможно не разделять ваших чувств к ней». А в предыдущем письме, полученном из Лиона: «Поздравляю вас с той радостью, которую пережили вы, лицезрея и обнимая госпожу Каландрини. Я знаю ваше сердце, и меня не удивили слезы, которые чувство радости исторгло из ваших глаз. Я и сам проливал их, читая ваше письмо, дорогая моя Аиссе, и столь же живо был тронут вашим рассказом об испытанном вами восторге, как и любезным приемом, которого удостоила вас госпожа Каландрини. Прошу вас, передайте ей глубочайшую мою благодарность за то, что она помнит меня. Уважение, которое она у всех вызывает, зиждется на сознании высоких ее добродетелей. Я полагаю, что она слишком справедлива и наделена слишком благородными чувствами, чтобы осуждать ту сердечную склонность, которую вы питаете ко мне. Если бы вы сумели обрисовать ей чувства, которые я питаю к вам, дорогая моя Сильвия [239]! Объясните ей, что нет, не было и никогда не будет в моей жизни минуты, когда бы я не любил вас. Оставайтесь в Женеве столько, сколько будет возможно; зная, что вы там, я не печалюсь о вашем отсутствии. Полагаю, что здоровье ваше там в большей безопасности. Заранее огорчаюсь, думая о трудностях вашего возвращения. Берегите себя, дорогая моя Аиссе. Продолжайте любить меня. В этом залог счастья всей моей жизни».

   Многое в этих строках оскорбляет мою скромность, но они позволят вам понять, почему так долго и с таким трудом превозмогаю я себя. Увы! Сколь счастливы те, у кого хватает мужества побороть свою слабость, ибо, право же, требуется бесконечное мужество, чтобы противостоять тому, кого любишь и кому ранее имел уже несчастье уступить. Резать по живому такую горячую страсть и такую нежную привязанность, и притом столь им заслуженную! Прибавьте к этому и мое чувство благодарности к нему – нет, это ужасно! Это хуже смерти! Но вы требуете, чтобы я себя переборола, – я буду стараться; только я не уверена, что выйду из этого с честью или что останусь жива. Я боюсь возвращаться в Париж. Боюсь всего, что приближает меня к шевалье, и чувствую себя такой несчастной, находясь от него вдалеке. Сама не знаю, чего хочу. Почему любовь моя непозволительна? Почему она греховна?

   Напишите мне как можно скорее о себе. Позвольте мне тысячу раз и от всего сердца расцеловать вас. Нежнейший поклон вашим дочерям, целую их обеих. Не забывайте вашей Аиссе и не сомневайтесь, прошу вас, в ее любви и почтении к вам – они безграничны.

Письмо XXI

   Из Пон-де-Веля, 1729.

   Пишу к вам с запозданием, потому что сильно недомогала; у меня были жесточайшие колики. Я не преминула сказать по этому поводу, что не иначе как это вы до сих пор оберегали меня, ведь в Женеве я ни разу не болела; недуги мои щадили мою радость. Уж лучше бы они теперь не примешивались к душевной моей боли. Уезжала я от вас с величайшей печалью, сударыня. Ваши письма заставили снова сжаться мое сердце и вновь вызвали потоки слез. Каждое мгновение вспоминаю я, как сладостно, как спокойно и легко жилось мне то недолгое время, что я провела подле вас. Все, кого довелось мне встречать в Женеве, соответствовали моим первоначальным представлениям о людях, а не тем понятиям, что сложились у меня позднее, под влиянием жизненного опыта. Вот почти такой же была и я, когда входила в свет, не ведая ожесточения, горестей и печали. Как все изменилось! до чего же здешние обитатели непохожи на тех, кто окружает вас! У меня ни разу не было и минуты доброго настроения с того дня, как мы расстались. Здесь все, как прежде, – желудочные колики, туман, концерты, блохи, крысы и, что всего хуже, люди, но не старого закала, а совсем нового образца. Ограничусь здесь этими общими рассуждениями. Уж позвольте мне не вдаваться по сему поводу ни в какие подробности.

   Вы очень огорчили меня известием о болезни вашей золовки П… [240];я знаю, как вы ее любите, и я тоже люблю и уважаю ее от всего сердца. Я передала ваш привет архиепископу и всем остальным, и все они просили вас поблагодарить. Архиепископ расспрашивал меня о моем пребывании у вас, о нашем с вами горестном расставании и о вашем городе. Он льстит себя надеждой, что в этом краю к нему недурно относятся. Я не преминула сказать ему, что о нем там справлялись, назвав имена людей, которых он числит в друзьях своих. Он укорял меня за то, что я не воспользовалась его носилками, чтобы навестить вас, он мол и сам бы с радостью поехал к вам, ибо очень вас любит. Он заставил меня самым подробным образом описать ему ваш загородный дом, допытывался о подробностях вашей жизни в городе, словом, интересовался решительно всем, что до вас касается – то ли из добрых чувств к вам, то ли чтобы быть приятным мне. В этом он преуспел, ибо я чрезвычайно была благодарна ему за все его расспросы. Что до его сестры, то она почти никаких вопросов не задавала и говорила лишь о том, что занимает ее самое, ничего более. Г-н де Пон-де-Вель от всего сердца разделяет мое восторженное отношение к вам.

   А мы тут проводим время довольно уныло. Утром после мессы архиепископ запирается в своей комнате с каким-нибудь иезуитом. После обеда – партия в кадриль с неизменными спорами и плутовством; ставка – пять су [241], которые никогда не платятся. Потом какая-нибудь компания ив города, которую приходится принимать с теми же церемониями, что и интендантов [242]. Под вечер все отправляются гулять. Мы с хозяйкой дома остаемся одни; она читает, я вышиваю, либо вырезываю. После прогулки раздирающий уши концерт. Ужин проходит уныло – ни хорошей рыбы, ни милых подруг. Подумайте, как разительно это несхоже с жизнью, какую я вела в Женеве, и как много у меня причин сожалеть о днях моего пребывания у вас!

   Можете писать мне безо всякой опаски – письма передаются мне в собственные руки. Человеку, который их получает, приказано вручать их прямо мне, минуя даже мою верную Софи. Здесь так боятся почтовых расходов, что не осмеливаются даже спросить, получила ли я письмо. Архиепископ, тот оплачивает наши с Софи поездки в дилижансе, что, конечно, с его стороны очень благородно. Впрочем, при всей своей скаредности, вздорном нраве и грубом обхождении со мной госпожа де Ферриоль в ту пору, когда я гостила у вас, весьма даже тревожилась о моем здоровье. Она говорила: «Она уехала больной, а что, как у нее лихорадка или оспа?». Она выказывала обо мне не меньшее беспокойство, чем о собственном сыне. Ее горничная сказала Софи, будто из-за меня ее хозяйка не решается поехать на зиму в Амбрен к брату, она-де отказывается от этой поездки из опасения, что я туда ехать не захочу. Можно ли представить себе, сударыня, по ее со мной обращению, чтобы она могла бояться разлуки со мной? От д'Аржанталя было письмо, я получила его, вернувшись от вас. В нем было множество приятных слов, касающихся вас, – вы уж сами себе их вообразите – письмо мое вышло бы слишком длинным, вздумай я их вам все повторять. Отсюда мы через две недели уезжаем в Аблон. Госпожа де Ферриоль проведет там дней десять-двенадцать. Я же оттуда отправляюсь в Сане, чтобы повидать, вы догадываетесь кого. Пробуду там как можно дольше. Госпожа де Ферриоль приедет туда вслед за мной. О тамошней встрече сообщу вам как можно подробнее: мне в этом году удастся, таким образом, повидать всех, кто мне дороже всего на свете. Прощайте, сударыня, чувства мои и душа принадлежат вам.

Письмо XXII

   Из Пон-де-Веля, ноябрь 1729

   Настал наконец долгожданный день. Уезжаю отсюда завтра утром, одну только ночь остается мне провести тут. Недаром говорила госпожа де Ферриоль, что мне здесь не сидится. Вернувшись от вас, я чуть было не умерла здесь от тоски, а вместе с тоской одолели меня недуги. Мне отворяли кровь, это не помогло – по-прежнему мучают головная боль и колики в желудке; возможно, виноваты здешний воздух и вода.

   Я ожидала получить от вас ответ на свое письмо еще до отъезда отсюда, но теперь надеюсь, что вы напишете мне в Сане. Я пробуду там до 15 сего месяца. Пишите на имя госпожи де Виллет, [243] аббатисы собора Богоматери. Госпожа Болингброк едва не умерла в Реймсе от желудочных колик, коим она подвержена. Положение у нее было самое отчаянное, теперь ей уже лучше, и я увижу ее в Сансе. Напишите, как чувствуете себя вы, а также госпожа П. Меня беспокоят ее боли в пояснице. Вы, я полагаю, уже возвратились в город и сидите себе на своем уютном диванчике в кругу любимых ваших дочерей, и вся семья спешит повидаться с вами. Вы пользуетесь всеобщей приязнью и уважением, и вам не приходится превозмогать в себе пагубной страсти. Как хотелось бы и мне проводить свои дни подобным образом! Вы знаете всех, кому мне следует передать приветы, – будьте столь добры, передайте их по своему выбору. А вашему супругу я привета не передаю: я заметила, что вы всегда чуточку меня ревнуете. Пусть ваша любезная дочь немного подтрунит над ним от моего имени, она окажет мне этим небольшую услугу, а я в благодарность нежно ее за это обнимаю.

   Умерла госпожа де Нель, говорят, будто от кори, но ее закадычные подруги, которые знают всю подноготную, сказывали, что у нее было несколько болезней сразу и что, будь она даже крепче здоровьем, ей все равно было бы не поправиться. Так же обстоит дело и с г-ном де Ришелье [244], с той разницей, что он-то еще не умер, но, как мне сообщили, уже при смерти. А госпожа д'Омон и ее супруг, у которых была одна только корь, уже выздоравливают. Не помню, писала ли я вам, что г-н де Ла Феррьер выдает замуж свою дочь за человека, у которого двадцать тысяч ливров ренты и который живет в Лионе. Для ее матери большая радость [245], что дочь будет от нее поблизости. Родители заслужили эту удачную партию, ведь они до этого отказались выдать дочь за человека хоть и богатого, но уже старого, которого она не смогла бы полюбить. Приданого они дают ей пятьдесят тысяч экю, да еще двадцать тысяч франков после их смерти. Девица эта весьма достойная. Прощайте, сударыня, мне очень горестно было расставаться с вами. Дал бы бог, чтобы я сейчас в самом деле была бы подле вас! Я бы не в силах была тогда снова с вами расстаться. Слишком многого мне это стоило, да и теперь еще стоит, как вспомню об этом. Прощайте, сударыня, я люблю вас всем сердцем. Теперь я буду еще дальше от вас, о чем не могу – не сожалеть. Я напишу вам уже из Парижа – в Сансе я слишком буду занята, и на письма у меня не будет времени.

Письмо XXIII

   Из Парижа, 17 ноября 1729.

   Вы спрашиваете у меня подробного отчета о моем возвращении в Париж и пребывании в Сансе. Девочку я нашла изрядно выросшей, но очень уж она бледная. У нее благородные черты, хорошее сложение, глазки такие красивые, что подобных на всем свете не сыщешь, а с виду она слабенькая. Она неглупая, ласковая, разумная, только невероятно рассеянная, но сердце и нрав – удивительные. Мне кажется безо всякого пристрастия, что из нее выйдет человек достойный. Меня бедняжка любит до безумия, она до того обрадовалась, увидев меня, что едва не лишилась чувств. Вы можете представить себе, что испытала я при виде ее – волнение мое было тем сильнее, что приходилось его скрывать. Она все без конца повторяла, что у нее не было дня счастливее, чем день моего приезда. Она решительно не в силах была отойти от меня; и однако, стоило мне только ее отослать, как она кротко повиновалась; всякое мое замечание она внимательно выслушивала и старалась ему следовать. Если случалось ей в чем провиниться, она не пыталась оправдаться, как это обычно делают дети. Увы! когда я уезжала, бедняжка была в таком горе, что я боялась взглянуть на нее, чтобы совсем не расстроиться, – она слова не могла вымолвить от волнения. Я предложила аббатисе ехать со мной, чтобы вместе навестить госпожу Болингброк, которая находилась в Реймсе, где недавно перенесла тяжелую болезнь, и оттуда намеревалась отправиться в Париж. Весь монастырь был опечален сообщением об отъезде аббатисы, а бедная малютка ей сказала: «Я, сударыня, как и все, очень горюю, что вы уезжаете, но ведь это, мне кажется, необходимо – госпожа Болингброк так рада будет видеть вас, ваш приезд пойдет ей на пользу, вот это немного меня утешает». И тут бедняжка залилась слезами и упала на стул, потому что у нее не было сил держаться на ногах, и все обнимала меня и все говорила: «Как это некстати, добрый мой друг, ведь если бы не это, вы могли бы пожить здесь подольше. У меня нет ни отца, ни матери, прошу вас, будьте вы моей матерью, я люблю вас так же, как если бы вы и в самом деле ею были». Представляете себе, сударыня, в какое состояние повергли меня ее слова; но держалась я очень хорошо. Пробыла я в Сансе две недели, и там был у меня приступ ревматизма, да такой, что я не могла двинуть ни одним членом. Два дня девочка не отходила от меня ни на шаг. Целых пять часов подряд провела она у моего изголовья, отказываясь покинуть меня – читала мне вслух, чтобы меня развлечь, разговаривала со мной, а когда временами я погружалась в сон, сидела чуть дыша, боясь меня разбудить. Мало кто из взрослых был бы способен на это. Мадемуазель де Ноайль [246]звала ее поиграть, девочка умоляла позволить ей остаться со мной. Одним словом, сударыня, я уверена, что если бы ей выпало счастье узнать вас, вы не могли бы ее не полюбить. Госпожа Болингброк намерена взять ее с собой и устроить в дальнейшем ее судьбу, что чрезвычайно терзает вы знаете кого [247] – он от этого просто с ума сходит. Не могу даже описать, как он рад был моему возвращению; все, что только способен сделать и сказать человек в порыве страсти, было сделано и сказано. Если это игра, значит, он хорошо умеет играть. Он несколько раз появлялся здесь, и всякий раз после утомительной и долгой охоты. Наконец, когда он в последний раз испрашивал у короля позволения отлучиться в город (ибо об этом надобно непременно просить у короля), тот полюбопытствовал, что мол у него в Париже за дела; этот вопрос привел его в такое замешательство, что он покраснел и ничего другого не нашелся сказать, как что ему это необходимо.

   2 декабря.

   Более двух недель прошло с тех пор, как написала я это письмо; за это время вернулся из Марли шевалье – у него лихорадка, приступы астмы, ревматические боли в пояснице, он очень страдает. Я в ужасном состоянии; мне необходимо написать вам, чтобы рассеяться, ведь нет для меня другого утешения, как думать о вас. Будь я более разумна, я дерзнула бы поделиться с вами всеми своими мыслями. Я жестоко терзаюсь; одна вы способны были бы посочувствовать моим горестям. Если я сдерживаюсь в своих излияниях, то это потому, что нежно люблю вас, что одна вы заслуживаете моей любви и нет в свете никого, кто был бы более достоин ее, чем вы. Вы скажете, что в этих словах моих немало гордыни и самолюбия. Может быть, это в какой-то мере и так, но совсем не в том смысле, какой имеете в виду вы. Я далека от совершенства – но от других требую того, чего нет у меня самой. Мне любы все ваши достоинства, хотя я сама не имею счастья обладать ими. Добродетель, ум, чуткость, чувствительность, жалость к несчастным и заблудшим – все это достоинства, кои приносят пользу даже тем, кто сам ими не обладает. Еще одно радует мое сердце – сознание, что я могу высказывать все, что я о вас думаю, и вы не заподозрите меня ни в лицеприятии, ни в лести. Вы, словом, удовлетворяете требованиям и души моей, и сердца. Сердце мое разделено между чувством к вам, сударыня, и моей любовью. Но не будь предмет моей любви исполнен теми же достоинствами, что и вы, любовь моя была бы невозможна. Вы научили меня быть очень взыскательной на сей счет. Мне стыдно признаться в этом, но любовь моя умерла бы, не будь она основана на уважении. Прощайте, сударыня.

Письмо XXIV

   Из Парижа, 1730.

   Вы удивлены, сударыня, что я столько времени не имела чести писать к вам; разумеется, это отнюдь не потому, что не было у меня желания, но сильная простуда вынудила меня лежать в постели. Несколько раз собиралась я встать утром пораньше, чтобы взяться за перо и побеседовать с вами, однако всякий раз что-нибудь этому мешало – то гости, то необходимость к кому-нибудь поехать. Сначала мне пришлось в течение двух недель ютиться в скверном чуланчике, потому что моей комнатой и всеми вещами завладели госпожа де В… и ее компания. После этого приехала из Реймса госпожа Болингброк, совсем больная, которой необходимо было помочь привести в порядок дом и принимать ее гостей; сейчас она чувствует себя уже получше. Все мои благодетельницы словно сговорились не давать мне ни минуты покоя – за это время я ни разу не легла раньше трех часов ночи. Вчерашнего дня видела я вашего племянника и нашла, что он очень хорош собой и недурно сложен. Только что узнала новость, которая меня немало удивила. Г-н де Бельгард [248] сказал г-ну де Марсье, [249] будто ваша кузина ни разу не пожелала выслушать от него признаний в любви; она будто бы заявила ему, что она этого терпеть не может и что ежели он станет продолжать в том же духе, больше он ее не увидит; что у человека его возраста и происхождения должны-де быть занятия поважнее, нежели любовь, и ему надобно отправляться в чужие страны и там искать себе службу; что она даст ему на это в долг десять тысяч экю, а ежели этого окажется мало, то достанет у кого-нибудь еще; она-де не станет отрицать своих к нему дружеских чувств и уважения, но не хочет никакой любви. Он уведомил г-на де Марсье, которому в точности пересказал этот разговор, что незамедлительно отправляется в Польшу и что, поскольку не получает никакой поддержки от своей семьи, вынужден согласиться на то, что предлагает госпожа де В…, чье великодушное, бескорыстное поведение вызывает в нем чувство величайшей благодарности. Ежели в самом деле все обстоит именно так, не могу не признаться, что нахожу все это прекрасным.

   Я так устала от капризов мадемуазель Бидо, что твердо решила любою ценою вырваться из ее лап. Я продам все то, что еще осталось у меня от моих драгоценностей, без сожаления расставшись с украшениями, которые сейчас, правда, доставляют мне удовольствие, но станут мне ненавистны, ежели и дальше придется нести столь тяжкое бремя. Она слишком многого от меня требует, она считает, что, раз я столько ей должна, моя благодарность не должна иметь пределов. Она называет манией и глупостью все то, что сама же всю жизнь делала. Благочестие, ставшее теперь последним ее прибежищем, тоже служит ей средством тиранить меня. Нет ничего труднее, нежели выполнять свой долг по отношению к тому, кого и не любишь, и не уважаешь. А госпожа де Ферриоль омерзительно скупа – нынче она уже не живет, а прозябает, и как жалко прозябает! Она до того бранчлива, что никто не в силах этого вытерпеть, и все ее покинули. Д'Аржанталь столько рассказывал мне о вас и ваших близких, и притом с таким доброжелательством, что я чувствую к нему бесконечную благодарность и люблю еще больше.

   Маршал д'Юксель мужественно покинул двор, но, подобно Карлу V, он раскаивается в этом [250]. Поговаривают, будто он льстит себя надеждой, что король прикажет ему вернуться, но никто ему ничего не говорит. Уверяют, будто он покинул двор из-за договора – это делает ему честь, ибо публика договором была недовольна.

   Шевалье чувствует себя лучше. Как бы мне хотелось, чтобы прекратилась борьба между рассудком моим и сердцем и я могла бы свободно отдаться радости, какую дает мне одно лишь лицезрение его. Но, увы, никогда этому не бывать! Тело мое изнемогает под бременем постоянного волнения – у меня бывают сильнейшие колики в желудке, здоровье страшно подорвано. Прощайте, сударыня, кончаю письмо свое, в котором нет ни ладу, ни складу, уж не знаю, как вы в нем разберетесь.

Письмо XXV

   Из Парижа, март 1730.

   Вчерашнего дня видела я г-на де Виллара, который обещал незамедлительно послать вам свой портрет – не сделал этого раньше потому, что довольно сильно хворал. Я очень была ему благодарна за то, что он провел два часа в моей комнате. Мы были одни и всласть поговорили о Женеве. Вот уже три месяца, как я превратилась в сиделку – очень больна была госпожа Болингброк. Я много раз была свидетельницей жесточайших ее страданий; несколько раз мне казалось, что она умрет на моих руках; теперь она просто ужас до чего слаба. У нее отвращение к пище, она почти ничего не ест, уже одно это способно изнурить даже здорового человека. У нее не прекращается лихорадка, бывают минуты, когда я боюсь, как бы она не угасла словно свеча. Ведет она себя с большим мужеством, и это ее поддерживает. Если бы не ужасающая ее худоба, то, слушая иной раз ее разговоры, даже не скажешь, что она так больна. Организм ее что ни день все больше слабеет – правда, последние два дня она ест немного лучше. Сильва и Ширак [251], врачи, которые ее пользуют, не понимают, чем она больна, и действуют наобум, не зная причины недуга. А госпожа де Ферриоль упрямо не желает лечиться – у нее раздуло все лицо. Она так сильно изменилась, что вы бы ее не узнали – ей угрожает водянка, и того и гляди хватит удар. Отекает она до такой степени, что если посидит полчаса, то уже не в силах подняться с места, и где ни сядет, там и спит. Только болезнь ее драгоценного маршала как-то еще ее держит – очень она тревожится о нем.

   Поговорим теперь о новостях. О смерти папы вы уже, конечно, знаете [252]. Кардинал Альберони надеется стать его преемником [253]. В Луизиане [254] дикари вырезали французскую колонию. Одна дикарка, любившая француза, предупредила его о том, что замышляют дикари против его соотечественников. Тот доложил об этом коменданту, который поступил точь-в-точь, как маршал де Виллеруа [255] – он вообразил, будто никто не осмелится на него напасть, за что был наказан так же, как и тот, – его зарезали первым. Спрашивается, кто из них двоих наказан больше. Для честолюбца изгнание хуже смерти, но комендант, возможно, предпочел бы жизнь. Говорят, будто это англичане раздразнили дикарей, и теперь неизвестно, как действовать. По этой причине падают цены на акции, это вызывает много волнений. За себя я не слишком волнуюсь, ибо у меня всего половинка одной акции; но они есть у моих друзей, и уже этого достаточно, чтобы тревожиться. Я разговаривала на этот счет с одним достаточно осведомленным человеком, и тот уверяет, что продавать их ни в коем случае не следует. Жизнь так полна огорчений, сударыня, что надобно быть не столь чувствительной. Моя чувствительность убивает меня.

   Г-н Орри, интендант Кемпер-Корантена, только что назначен генеральным контролером [256];г-н де Фор [257] с этой должности смещен. Говорят, будто новый министр человек умный и даровитый. Тем не менее назначение это всех поразило. Дорогие мои сестрицы, позвольте мне назвать этим именем ваших милых дочерей, ибо чувства, кои я к ним питаю, самые сестринские. Обнимите их, прошу вас, за меня, а также и вашего супруга, которому я всю свою жизнь буду строить глазки и выказывать благодарность.

   Последние полтора месяца я изрядно недомогаю. У меня сильный понос, который, правда, избавил меня от ревматических болей и желудочных колик, но подобный способ лечения может оказаться опаснее самой болезни. Я исхудала, сильно ослабела, собираюсь принимать рвотное. Прощайте, сударыня, продолжайте все же хоть капельку любить меня. И поверьте, никто не любит вас сильнее и не уважает, не почитает вас более моего. Я была бы бесконечно счастлива, когда бы могла жить подле вас. Разлука с вами кажется мне что ни день все более жестокой и бесконечно меня печалит. Какие бы беды ни выпали на мою долю, чувства мои к вам неизменны и никогда не ослабеют.

Письмо XXVI

   Из Парижа, март 1730.

   Я обижена на вас за ваше последнее письмо. Вы обвиняете меня, и в высшей степени несправедливо, в том, будто я не люблю вас, и добавляете к этому, что дескать, ежели кого любишь, то перенимаешь все его мысли и чувства. Увы, сударыня, на беду свою я слишком поздно встретила вас. Повторю снова то, что уже тысячу раз вам говорила. С той самой минуты, как я вас узнала, я почувствовала к вам приязнь и глубочайшее доверие. Мне доставляет искреннюю радость сознаваться вам во всех своих слабостях; одна вы сумели образовать мою душу – она рождена была для добродетели. Вы с вашей терпимостью, с вашим знанием света, к которому, однако, не питаете ненависти, с вашим умением прощать, сообразуясь с обстоятельствами, узнав о моих прегрешениях, не стали презирать меня. Я показалась вам достойной сострадания и хотя и виновной, но не вполне разумеющей свою вину. К счастью, сама любовная страсть моя рождала во мне стремление к добродетели. У меня множество недостатков, но я привержена добродетели, я почитаю ее. Не отнимайте же у меня своим подозрением сего моего достоинства. Как признательна я вам, что вы все же любите ту, которая так плохо следует вашим советам и еще меньше столь прекрасным примерам! Но любовь моя непреодолима, все оправдывает ее. Мне кажется, она рождена чувством благодарности, и я обязана поддерживать привязанность шевалье к дорогой малютке. Она – связующее звено между нами; именно это и заставляет меня иной раз видеть свой долг в любви к нему. Если есть в вас чувство справедливости, поверьте – нельзя любить сильнее, чем я люблю вас; нет, не можете вы усомниться в этом. Я люблю вас самой нежной любовью – люблю, как мать свою, как сестру, дочь, словом, как любишь всякого, кому ты обязан любовью. В моем чувстве к вам заключено все – почтение, восхищение и благодарность. Никто и ничто не может вытеснить из моего сердца столь высокочтимого друга, как вы. Не пишите же мне больше вещей, которые терзают меня.

   Я все откладывала письмо к вам потому, что – признаться ли? – мне хотелось наказать вас; но я себя же самое и наказала за это мстительное чувство, лишившись единственной своей радости – беседовать с вами! Д'Аржанталь свидетельствует вам свое почтение. Он очень был занят в связи со смертью Лекуврер. Расскажу вам всю эту историю немного подробнее.

   Госпожа Бульонская капризна, жестокосердна, необузданна и чрезвычайно распутна; вкусы ее простираются на всех – от принцев до комедиантов. В прошлом месяце ей вздумалось вдруг влюбиться в графа Саксонского [258], который со своей стороны нисколько в нее не влюблен. Не то чтобы он так уж свято хранил верность Лекуврер, давней и постоянной своей привязанности – одновременно с ней у него бывало множество мимолетных капризов, – но любовные притязания госпожи Бульонской нимало ему не льстили, и не было у него охоты отвечать на них; а та весьма оскорблена была таким пренебрежением к своим прелестям и не сомневалась, что единственным препятствием, мешающим графу ответить на ее страсть, является Лекуврер. И дабы препятствие это сокрушить, она решила от комедиантки избавиться. Она приказала изготовить особые пастилки и с их помощью собралась привести в исполнение страшный свой замысел, а орудием ее мести должен был стать некий молодой аббат [259], которого она до тех пор вовсе не знала. Аббат этот слыл живописцем. Однажды в Тюильри [260] к нему подошли двое неизвестных и после довольно продолжительного разговора, главным предметом коего была бедность аббата, предложили ему помочь выбраться из его нищего состояния, если он согласится под видом живописца проникнуть к Лекуврер и дать ей поесть пастилок, которые заранее будут ему вручены. Бедный аббат всячески отговаривался от этого черного злодеяния, но те двое ему сказали, что он уже не волен отказываться, а ежели не сделает того, чего от него требуют, поплатится за это собственной жизнью. Аббат испугался и пообещал, что выполнит все. Его препроводили к госпоже Бульонской, которая подтвердила и посулы, и угрозы и вручила ему пастилки. Между тем аббат попросил дать ему несколько дней для исполнения ее поручения. Однажды мадемуазель Лекуврер, вернувшись из театра вместе с одним из наших друзей и актрисой по имени Ламотт [261],находит у себя анонимное письмо, в коем ее настоятельно просят явиться одной либо в сопровождении надежного друга в Люксембургский сад – там у пятого дерева на одной из больших аллей будет ждать ее человек, который должен сообщить ей нечто в высшей степени для нее важное. Поскольку был как раз час назначенного свидания, она тут же садится в карету и отправляется в указанное место вместе с лицами, которые с ней приехали. Там ждет ее аббат, который, подойдя к ней, рассказывает о возложенном на него гнусном поручении и говорит, что неспособен оное злодеяние исполнить, но не знает, как ему теперь быть, потому что уверен, что его убьют. Лекуврер сказала, что ради безопасности их обоих необходимо немедленно же донести обо всем начальнику полиции. Аббат на это ответил, что он опасается, как бы этим поступком не нажить себе врагов, слишком могущественных, чтобы суметь им противостоять, но что ежели она считает эту предосторожность необходимой для своей безопасности, он готов, не колеблясь, подтвердить свой рассказ. Лекуврер тут же в собственной карете отвезла его к г-ну Эро; тот, выслушав рассказ аббата, потребовал от него пастилки и бросил собаке, которая спустя четверть часа сдохла. После этого г-н Эро спросил его, какая из двух Бульонских [262] дала ему это поручение, и когда аббат ответил, что герцогиня, не выказал ни малейшего удивления. Он продолжал расспрашивать аббата и в конце концов задал ему вопрос – согласится ли он подтвердить свои показания; тот на это ответил, что-де пусть его посадят в тюрьму и устроят с госпожой Бульонской очную ставку. Тогда начальник полиции велел ему ехать домой, а сам отправился доложить обо всем кардиналу. Тот сильно разгневался; вначале он хотел, чтобы дело было расследовано по всей строгости, но родные и друзья дома Бульонских стали убеждать кардинала не предавать огласке столь постыдную историю, и им удалось его уговорить. Прошло несколько месяцев, и неизвестно каким образом, но история эта выплыла наружу. Она наделала ужасного шума. Деверь госпожи Бульонской [263]сообщил о ходящих толках своему брату и сказал, что его жене надобно во что бы то ни стало очиститься от этого подозрения, а для этого следует добиваться предписания на арест аббата, дабы упрятать его в тюрьму. Получить предписание оказалось делом нетрудным – беднягу арестовали и препроводили в Бастилию. Там подвергнут он был допросу. Он продолжал держаться своих показаний. Пытались воздействовать на него угрозами и посулами, убеждая отречься от своих слов. Предлагали всякие ухищрения – требовали, например, чтобы он разыграл сумасшедшего или объявил все это выдумкой, на которую будто бы толкнула его страсть к Лекуврер в надежде таким способом добиться ее любви. Ничто его не поколебало, он твердил все то же. Его оставили в тюрьме. Между тем Лекуврер написала его отцу, жившему в провинции и не Знавшему о том, что с ним случилось. Бедняга немедленно приехал в Париж и начал хлопотать, требуя, чтобы сына либо судили по всей форме, либо выпустили на свободу. Он дошел до кардинала, и тот тогда спросил у госпожи Бульонской, желает ли она, чтобы делу был дан ход, потому что долее держать аббата в тюрьме уже невозможно. Госпожа Бульонская опасалась расследования, а так как покончить с аббатом в Бастилии у нее не было возможности, она дала согласие, чтобы его освободили. О том, что отец его два месяца пробыл в Париже, сыну никто ничего не сказал. Отец вернулся к себе, сын же имел неосторожность остаться в Париже. И вдруг он исчез; никто не знает, жив он или умер, о нем ничего больше не слышно. С тех самых пор Лекуврер держалась настороже. Однажды в Комедии, после того как отыграли первую пиесу [264],пришли ей сказать, что госпожа Бульонская требует ее к себе в ложу. Лекуврер чрезвычайно удивилась и просила передать герцогине, что не одета и в таком виде явиться перед ней не может. Герцогиня послала за ней сызнова. На второй зов Лекуврер велела ответить, что ежели герцогиня и простит ей неприбранный вид, то этого никогда не простит ей публика, но, дабы повиноваться приказу, она после спектакля будет стоять у ложи герцогини, когда та станет из нее выходить. Госпожа Бульонская велела сказать, чтобы ждала непременно, а при выходе подозвала ее, всячески обласкала, весьма хвалила ее, уверяя, что игра ее доставила ей несказанное удовольствие. Несколько дней спустя во время спектакля Лекуврер вдруг почувствовала себя дурно, так что пьесу не смогли доиграть до конца. Когда вышел актер объявить о том публике, весь партер с волнением расспрашивал о ее состоянии. С того самого дня начала она таять и исхудала ужасно. Наконец, в тот день, когда ее в последний раз видели на сцене, она играла Иокасту в Вольтеровом «Эдипе» [265]. Роль эта требует немало усилий. Перед началом представления у нее открылся кровавый понос, столь сильный, что во время спектакля она раз двадцать бегала в нужник и всякий раз ходила чистой кровью. Она выглядела до того слабой и измученной, что просто жалость брала, глядя на нее. Я ничего не знала о ее болезни, а и то несколько раз сказала госпоже де Парабер, что мне очень ее жалко. Между двумя пиесами нам сказали, что с ней такое. Но нас поразило, что она появилась и во второй пиесе и сыграла в «Флорентинце» весьма длинную и весьма трудную роль [266] и отменно с ней справилась и, казалось, играла с удовольствием. Все были чрезвычайно ей признательны за то, что она продолжает спектакль, чтобы не стали говорить, как уже это было однажды, будто ее отравили. Бедняжка уехала домой, а четыре дня спустя, когда говорили, что она уже вне опасности, в час пополудни внезапно скончалась. У нее сделались сильные конвульсии, а их никогда не бывает при кровавых поносах – она истаяла, словно свеча. Ее вскрывали – все кишки оказались покрыты язвами. Говорят, будто ее отравили с помощью промывательного. Свое завещание она написала за четыре месяца до смерти. Никто не сомневается, что после закрытия сезона она покинула бы Комедию. Вся публика очень сокрушается по поводу ее столь жалкой кончины. Появись подозреваемая особа эти дни в Комедии, ей бы несдобровать – ее выгнали бы из зрительного зала. А у нее еще хватало наглости ежедневно посылать к Лекуврер узнавать о ее состоянии. Исполнителем своей воли она назначила д'Аржанталя; у него достало соображения не побояться насмешек, и люди умные одобряют его. Г-н Бертье говорит, что он правильно поступает, потому что честному человеку никогда не следует отказываться от возможности сделать доброе дело. Вы можете не сомневаться в том, что все вышеизложенное – чистая правда: я знаю все это из уст близкой подруги Лекуврер [267]. Прощайте, сударыня, не сомневайтесь, прошу вас, в глубочайшей моей к вам привязанности.

Письмо XXVII

   Декабрь 1730.

   Уже тысячу лет, сударыня, не свидетельствовала я вам своего почтения; это, разумеется, отнюдь не означает, что я забыла все те радости, коими наслаждалась у вас в Женеве. Память, подкрепляемая чувством, то и дело живо воскрешает во мне все до мельчайших подробностей. В мыслях своих совершаю я дальние путешествия – приезжаю к вам и обнимаю вас, плача от радости; и сердце сжимается от тоски, когда, опомнившись, я понимаю, что все это одни мечты. Позвольте мне обнять дорогих моих сестер, добрых моих подруг; [268] для меня такое удовольствие любить вас, и мне так недостает вас здесь для моего счастья. Госпожа де Ферриоль прельщает меня еще одним путешествием в Пон-де-Вель; она чувствует себя уже лучше. Что до меня, то я похвалиться здоровьем не могу. У меня сильное несварение желудка, ужасные головные боли, часто бывает насморк, и я очень слаба.

   Хочу отдать вам отчет о состоянии денежных дел моих. Вам известно, что у меня давно накопилось много долгов, и я все время тратила деньги, не зная толком, сколько могу тратить. Наконец, уставши от этого беспорядка, я, чтобы заплатить свои самые неотложные долги, заняла две тысячи экю, которые верну через четыре года, выплачивая в год по тысяче восьмисот ливров от своих доходов; тем самым я должна буду обходиться тысячей двумястами в год. Окажусь я в изрядно стесненных обстоятельствах, но какое это будет облегчение – знать, что отныне я должна только четыре тысячи четыреста ливров г-ну Пари де Монмартелю, которому буду выплачивать по тысяче ливров в год. Какое это будет счастье – не видеть больше никаких кредиторов – они не так рады будут избавиться от меня, сколько я расплатиться с ними, потому что все это добрые люди, которые отнюдь меня не беспокоили. Я имела удовольствие уладить свои дела с Софи таким образом, что она сейчас богаче меня; надеюсь, что наши доходы мы будем проедать вместе. Не могу выразить, какую радость испытываю я теперь, после того как приняла это решение со всеми расплатиться, чтобы уже никому не оставаться должной.

   Помнит ли еще обо мне госпожа П…? Она выказала бы себя весьма неблагодарной, если бы хоть немножко не любила меня, ибо я бесконечно ее уважаю. Не забудьте, прошу вас, поклониться от меня г-ну де Казу. Герцогиня де Сен-Пьер [269] очень расспрашивала меня о его здоровье и поручила мне передать ему сердечный поклон. Она очень к нему благоволит, судя по тому, что мне о нем говорила. Скажите ему, что дама эта все хорошеет, у «ее все такой же прекрасный цвет лица, все такие же прекрасные шея и грудь – она осталась совсем такой, какой была в двадцать лет. Она весьма любезна, у нее превосходные манеры и – строгий муж, который, хорошо зная свет, сумел привить ей очаровательную обходительность. Она умеет держаться светской дамой, не унижая при этом остальных. Нет в ней ни капли высокомерия; она весьма остроумна, каждому умеет сказать приятное, и всякий чувствует себя при ней непринужденно.

   Несколько дней тому назад я сама лично передала от вас поклоны госпоже де Тансен. Вы удивлены? Но читайте дальше, вы удивитесь еще больше. Я была в комнате ее сестры; она вошла, я хотела выйти вон, как всегда делаю при ее появлении, поскольку на мое приветствие она обычно не отвечает; и тут она вдруг весьма смущенно со мной заговорила, похвалила бывшее на мне платье, посетовала на здоровье своей сестры, в общем битых два часа беседовала со мной, и притом весьма дружелюбно. Речь зашла о нашем пребывании в Бургундии, в Пон-де-Веле, в Женеве. Воспользовавшись этим, я сказала, что на днях получила от вас письмо, где вы просите передать ей поклон. На это она отвечала, что весьма этому рада, она-де уже бог знает как давно ничего о вас не слыхала. Я уверила ее, что не вы в этом виноваты, ибо почти во всех своих письмах передаете ей приветы, но поскольку все это время я не имела чести ее видеть, я всякий раз передавала их через различных лиц, в том числе через д'Аржанталя; что особенно сердечные поклоны вы передали ей, когда я уезжала из Женевы. Она ответила, что это доставляет ей тем большее удовольствие, что она чувствует к вам давнюю приязнь. Она засыпала меня вопросами о вашем здоровье и положении ваших дел. Я рассказала о том, как вы их уладили; на это она заметила, что в этом узнает вас и что никто другой не способен был бы действовать столь толково и благородно. С этого дня мы не раз с ней виделись и разговаривали, словно и не было между нами никакой ссоры – и безо всяких объяснений. Мне бы хотелось, чтобы все так оставалось и впредь. У нее я не бываю. Мне трудно будет этого избежать; но коли я к ней и пойду, то держать свои чувства буду при себе.

   У нас только и разговоров, что об аббате Парисе, о чудесах, творящихся на его могиле, да о конвульсионерах [270]. Одни видят в этом чудо, другие все это считают жульничеством. Оба лагеря доходят до неистовства. Те, кто не примыкает ни к одному из них, а также добрые католики, в этом не разбираются, и они на истинном пути. А вокруг – сплошь клевета, ненависть, злоба и мошенничество. Лучшие из них – просто фанатики, прочие же считают, что все им дозволено. Вот, что составляет предмет всех разговоров, а господа де Б… перелагают все это в куплеты. Есть куплеты о вдовствующей герцогине [271], но они слишком грубые, чтобы я могла их вам послать. В опере дают «Каллирою» [272], и хоть сама опера красива и занимательна, успеха она не имеет. Однако хорошим тоном нынче считается в Оперу ездить только по пятницам. Впрочем, и здесь все проникнуто враждой двух партий – сторонники Лемор теперь более многочисленны, нежели обожатели Пелисье. В последнюю влюблен д'Аржанталь, у них роман, и он тщательно это скрывает. Он воображает, будто я об этом не знаю, а я остерегаюсь в разговорах с ним касаться сего предмета. Она от него без ума – самонадеянности в ней столько же, сколько и в Лекуврер, но эта вдобавок еще и глупа, так что никаких безумств из-за нее он совершать не станет. Поистине смешно, чтобы человек с его положением и умом был вечно пришит к юбке какой-нибудь актерки. Все сторонники Лемор находят игру Пелисье преувеличенной и ненатуральной. Они уверяют, будто д'Аржанталь и его товарищи дурно влияют на нее. Меня это огорчает; но зная, сколь безоглядно предается он своим увлечениям, утешаюсь тем, что связь эту он держит втайне, а следовательно, достаточно бывает в свете, чтобы отвлекаться. Что до г-на Пон-де-Веля, то он чувствует себя превосходно, в высшей степени любезен и часто справляется у меня о вашем здоровье. Г-н де Ферриоль находится в добром здравии, только глух, как тетерев, и изрядный обжора. Вот вам точный отчет о всех здешних новостях, – но о сердечных своих делах я пока еще отчета вам не даю. Что касается вас, то вас я люблю безусловно. Наша дружба составляет радость моей жизни, но порой и печаль ее, ибо как подумаю, что я не вижу той, которую так нежно люблю, сердце у меня всякий раз сжимается. Любите же меня, сударыня, так же, как я люблю вас.

Письмо XXVIII

   Из Парижа, 1731. [273]

   Здоровье мое, сударыня, понемногу поправляется. Выздоравливала я долго, но долгой была и болезнь моя. Нет ничего удивительного, что мне так трудно восстанавливать свои силы. Ваша ко мне доброта и добрые пожелания бесконечно поддерживают меня, и я благодарю вас за это от всего сердца. Письма ваши доставляют мне огромное удовольствие, но радость быть столь любимой вами омрачается мыслью об огорчении, которое я доставляю вам. Право же, сударыня, нежной своей привязанностью к вам я вполне заслужила ваше расположение. Я люблю и уважаю вас так, как вы этого заслуживаете, то есть безмерно. Удостаивайте же меня и впредь своей любовью, сударыня, я умерла бы от горя, когда бы вы перестали питать ко мне дружеские чувства.

   Госпожа де Тансен, как вы знаете, уже четыре месяца как выслана в Аблон [274]. Она была очень больна. Астрюк [275] ведет себя подобно Роланду [276]. Уж не знаю, в шутку это или всерьез; но в чем нет сомнений, так это в том, что ее никто не жалеет, и немало есть людей, которые говорят, что ей ничего теперь не остается, как умереть. Приятные разговоры, нечего сказать. Г-н де Сен-Флорантен [277] при смерти; ежели он выживет, то либо поумнеет, либо таким и останется. Г-н де Жевр и герцог д'Эпернон по-прежнему в изгнании [278]. Заговор их называют «Комплотом малолетних». Все над ними потешаются. Г-н де Беддеволь [279] был в числе заговорщиков; репутация у него отнюдь не блестящая. Говорят, он опасный вольнодумец, да к тому же еще и мошенник. Прощайте, сударыня, больше писать не могу, слишком я еще слаба.

Письмо XXIX

История моих любовных отношений с герцогом де Жевром
1731.

   Как ни велико мое к вам почтение, сударыня, я, невзирая на гнев ваш, подтверждаю, что питала к г-ну герцогу де Жевру пламенную страсть и в сем великом грехе даже призналась на исповеди. Правда, мой духовник не счел нужным наложить на меня за него епитимью. Мне было восемь лет, когда началась сия любовная страсть, а в двенадцать я обратила все это в шутку, не потому что г-н де Жевр перестал мне нравиться, а потому что мне самой вдруг показалось смешным, что я с такой готовностью всякий раз спешила в сад, чтобы поболтать и поиграть с ним и его братьями [280]. Ему было на два или три года больше, чем мне, и мы с ним чувствовали себя старше всех остальных. И в то время как остальные играли в прятки, мы с ним разговаривали; мы держались степенно, как взрослые, и встречались каждый день. О любви у нас речи не было никогда, ибо, по правде говоря, ни я, ни он понятия не имели, что это такое.

   Окно моей комнатки выходило на их балкон, где он часто появлялся: мы с ним переглядывались, он брал нас с собой на все фейерверки, что устраивались в Иванов день, а также в Сент-Уан. Видя нас постоянно вместе, гувернеры и гувернантки начали над нами подшучивать, и это в конце концов дошло до моего аги [281],который, можете представить себе, какой сочинил по этому поводу роман. Я узнала об этом, и это меня огорчило. Девица я была благоразумная, я решила понаблюдать за собой, и эти наблюдения навели меня на мысль, что я, пожалуй, могла бы влюбиться в г-на де Жевра. Я была набожной и ходила к исповеди. Сначала я покаялась во всех мелких своих грехах, затем пришло время сказать о главном; мне трудно было на это решиться, но, будучи девицей благовоспитанной, скрывать я ничего не хотела. Я сказала, что люблю одного молодого человека. Исповедника это, как видно, удивило, и он спросил, сколько же ему лет; я ответила, что одиннадцать. Тогда он спросил, любит ли и он меня и говорил ли он мне об этом; я ответила, что нет. «Как же вы его любите?» – спросил он. «Как самое себя», – ответила я. «Любите ли вы его так же, как господа бога?» – спросил он далее. Тут я рассердилась, что он такое может обо мне подумать. Тогда он засмеялся и сказал, что за этот грех никакого наказания не полагается, что мне только следует продолжать хорошо вести себя и никогда не оставаться наедине с мужчиной и что ничего другого он мне пока сказать не может.

   Еще признаюсь вам, что однажды (мне в ту пору было уже двенадцать, а ему лет четырнадцать-пятнадцать), когда он с жаром рассказал мне о походе, в который собирался отправиться, когда подрастет, мне вдруг стало обидно, что он при этом ни слова не сказал о том, что ему жалко будет со мной расставаться, и я сказала ему язвительно: «Не слишком-то это любезно по отношению ко мне». Он попросил прощения, и мы еще долго по этому поводу разговаривали. Вот и все, что когда-либо было между нами. Мне кажется, он питал ко мне точно такие же чувства, какие я питала к нему. Оба мы были совсем невинными, я – потому, что была очень набожной, он – по другой причине. На этом и кончился наш роман. С тех пор, когда нам случалось встретиться, мы иной раз вспоминали о наших детских годах, не слишком, впрочем, распространяясь на этот счет. Ведь все это было таким смутным, не то шутка, не то всерьез. Сумеют ли оправдать меня в ваших глазах, сударыня, все эти подробности и наш невинный возраст? Я говорю чистую правду. Что касается до того, кто вам об этом рассказал (я не сомневаюсь, что это Беддеволь), то стоит этому человеку где-нибудь появиться, как он принимается злословить. А вам все же следовало в этом случае встать на мою защиту и не позволять срамить меня перед людьми. Знаете ли вы, что и в самом деле очень рассердили и разобидели меня своими подозрениями? Вы, как видно, любите меня вовсе не так, как я до сих пор полагала! Что же это такое, сударыня? Выходит, вы считаете, что я способна обмануть вас! Я призналась вам во всех своих слабостях, они поистине велики, но я никогда не могла полюбить того, кого не могла уважать. Если разум оказался не властен победить мою страсть, то это потому, что обольстить мое сердце мог лишь человек добродетельный или же тот, кто являл собой видимость добродетели. С прискорбием должна признаться, что не в вашей власти оказалось вырвать из моего сердца самую пламенную страсть мою; но поверьте, я понимаю, сколь многим я вам обязана, и никогда не изменю тем нежным чувствам, кои к вам питаю. Моя благодарность вам столь же велика, как и почтительная моя к вам любовь. Я не знаю особы, более обходительной и более достойной уважения, чем вы. Уверяю вас, что и в голову никому не приходило пытаться порвать узы доверия, связывающие нас. Шевалье относится к вам с великой приязнью и безмерным уважением; он всякий раз сочувствует мне, когда я говорю о том, каким несчастьем для меня является разлука с вами, и как ни страшится он меня потерять, чувство уважения к вам берет над этим верх. Когда я пересказала ему наши с вами разговоры, он заплакал и все повторял: «Увы, какая страшная опасность мне грозила!». Он казался очень обеспокоенным – не повлияет ли это на мою сердечную склонность к нему, понимая, что это вполне могло произойти. После моего рассказа он самым трогательным образом поблагодарил меня за то, что я еще продолжаю любить его. Вы ведь знаете отношение шевалье к тем, кто в свое время предпринял попытки разлучить нас и меня обесславить. Он слишком тонок и благороден, чтобы испытывать к подлым этим душам что-либо кроме чувства презрения и отвращения. Судите же сами, какими чувствами должен он преисполниться, столкнувшись с полной их противоположностью. Ему и в голову не приходило приписывать вам холодность писем, которые я писала к нему из Бургундии, он укорял за это милую бургундочку, полагая что это маршальша [282] что-нибудь наговорила мне на него. Его привязанность ко мне с каждым днем становится все больше – моя болезнь привела его в такую ужасную тревогу, что на него жалко было смотреть, – люди передавали мне все, что он говорит по этому поводу. Право, сударыня, вы бы тоже заплакали, как заплакала я, когда б вам повторили его слова. Он был в ужасном страхе, он боялся, что я умру. «Такого несчастья я не переживу», – говорил он. Его скорбь и печаль были столь велики, что мне приходилось успокаивать его, и я, как могла, скрывала при нем свои страдания. Он все время смотрел на меня глазами, полными слез; я же не смела взглянуть на него, чтобы не заплакать от умиления. Госпожа де Ферриоль однажды спросила меня, какие это чары я на него напустила. На это я ответила: «Единственные мои чары – непреодолимая моя любовь к нему и желание сделать его жизнь как можно более сладостной». Она этот вопрос задала из зависти, я ответила так в насмешку. Вот, сударыня, вам ответ на все то о чем вы у меня спрашиваете в своем письме. Сердце мое открыто перед вами. Не стану писать об угрызениях совести, которые терзают меня, – они рождены моим разумом; шевалье и страсть к нему их заглушают. Слабые лучи надежды на какой-то исход, на какое-то окончательное решение, правда, поддерживают мое. заблуждение, но не в моей власти отказаться от них. Прощайте, сударыня, больше писать не могу. Очень длинное получилось письмо для столь слабого создания, как я.

Письмо XXX

   Париж, 1732.

   Я советовалась насчет вашего здоровья и с г-ном Сильва, и с г-ном Жервази [283], сударыня; они предписывают вам частые кровопускания и непременную поездку на теплые воды. Ваше здоровье дороже мне собственной жизни, так что я ни одного словечка не пропустила из того, что они по поводу вас говорили. Ради бога, делайте все, что требуется, для того чтобы выздороветь. Этого хочет бог, этого страстно желают ваши близкие, об этом умоляют вас на коленях друзья ваши, среди коих я желаю занимать первое место. Не отговаривайтесь тем, что это будет стоить много денег. Я знаю, сколь благородно ваше сердце, знаю те великодушные соображения, которые заставляют вас быть столь расчетливой, но люди, неспособные постигнуть такую тонкость чувств и всегда склонные судить по себе, станут обвинять вас в скаредности. Подобное мнение было бы несправедливым, я это понимаю; но с этими людьми вам жить. Оставьте меньше своим наследникам и дайте им взамен достояние куда более драгоценное – ваше здоровье, жизнь вашу. Деньги, которые собираетесь вы сберечь ценою собственного здоровья, для того ведь и существуют, чтобы это здоровье укрепить. Я знаю ваших близких, они готовы были бы отдать часть собственной жизни ради того, чтобы продлились ваши дни. Я пишу об этом с пылкостью, которая не должна рассердить вас, ибо пером моим водит пылкое и нежное внимание к вашей особе; трудно умерить свои чувства, когда дело касается друга, подобного вам, чье здоровье так заботит меня. Обещайте же, что вы непременно займетесь необходимым лечением. Поймите и поверьте мне – если вы будете лучше себя чувствовать, и мне сделается неизмеримо легче на душе. Я так скорблю и сокрушаюсь при одной мысли о вас! Стоит мне только о вас подумать, как тотчас же становится тяжело на сердце. Страх и боль за ваше здоровье заглушают мои сладостные воспоминания о вас. Дайте мне возможность думать о вас без этого постоянного чувства тревоги. Словом, если вы меня любите, делайте все, что только возможно, чтобы скорее выздороветь.

   Надобно теперь рассказать вам немного и о моем бренном теле. Очень и очень оно ослабело; никак не могу оправиться после своей тяжелой болезни, совсем перестала спать. Целых тридцать семь часов кряду я ни на минуту не могла смежить веки, да и теперь нередко засыпаю уже под самое утро. Судите сами, могу ли я при этом хоть сколько-нибудь восстановить свои силы. Уже несколько дней как у меня открылся понос. Врачи не очень понимают, что у меня за болезнь, они говорят, что это не воспаление в легких, потому что без отхаркивания его не бывает. Правда, у меня было удушье, да и теперь еще я чувствую стеснение в груди. Исхудала я невероятно, но пока я одета, это не так заметно. Кожа у меня не желтая, но я очень бледна. Глаза еще ничего, и когда я начесываю волосы на лоб, то собой еще не так дурна. А вот в раздетом виде я совсем не соблазнительна, и бедные мои руки, которые и в хорошие-то времена были тощими и противными, напоминают два прутика. Будь вы здесь все то время, что я находилась в опасности, вы порадовались бы, убедившись, с каким благожелательством относились все к той, кого удостаиваете вы своей привязанности; все мои друзья, все слуги плакали навзрыд; а когда опасность уже миновала (я-то о ней не подозревала), все сбежались к моей постели, чтобы поздравить меня. Это так меня растрогало, что они даже испугались – должны ли они были так проявлять свои чувства? Что стало бы с вами, сударыня, всегда столь доброй ко мне? если бы вам случилось в это время оказаться здесь? Двое моих друзей, бывших в эти минуты в моей комнате, не в состоянии были выдержать это зрелище. Все это рассказали мне уже впоследствии. Бедная Софи мучилась ужасно – боясь испугать меня, она старалась выглядеть спокойной и прилагала все усилия, чтобы не заплакать. Вы ведь знаете, сколь она богобоязненна: она тревожилась о душе моей, тем более что Сильва был возмущен, когда узнал, что меня еще не исповедовали. Правда, я и без того, даже не подозревая, что положение мое столь опасно, попросила об этом госпожу де Ферриоль, но та устроила мне целую сцену. Она просто сошла с ума – в такую минуту принялась трещать об янсенизме. Вместо того чтобы попытаться меня обнадежить, она, воспользовавшись моей просьбой, начала требовать, чтобы я всенепременно исповедовалась у ее духовника и ни у кого другого. Я отвечала ей так, что всякий на ее месте немедленно бы замолчал. Признаться, в эту минуту я скорее была возмущена, нежели испугана. Но я поняла, что все мои слова будут бесполезны – это значило бы метать бисер перед свиньями, она ровно ничего не чувствовала, кроме удовлетворения, что ей удастся помешать мне исповедоваться у янсениста; ее так вдохновила эта победа, что она повела себя просто нагло – начала говорить своей горничной всякие колкости насчет Софи – почему мол та сразу не назвала мне ее духовника. Горничная расплакалась и сказала, что они с Софи и без того расстроены моей болезнью, а тут, вместо того чтобы их утешить, их же еще и бранят; что моя горничная, правда, доселе проявила больше забот о моем теле, нежели о душе; но теперь она в этом раскаялась, и для нее великим облегчением было узнать, что я сама подумала о спасении души своей, и у нее не будет теперь печальной необходимости напоминать мне об этом. Что вы скажете об этой сцене, и как вам нравится любовь ко мне сей прекрасной дамы? Но характер свой изменить никому не дано. Если бы понадобилось идти бог знает куда, ради того чтобы достать мне какое-нибудь лекарство, она бы с радостью это сделала, но ни тонкости суждений, ни сердечной чуткости от нее не жди; она была огорчена моим состоянием, но так, как огорчаются за человека, почти тебе безразличного, и пуще всего занимала ее мысль, как разгневался б ее брат, когда бы узнал, что меня перед смертью напутствовал янсенист, – уж это, я полагаю, было бы ему решительно безразлично. Но она почему-то вообразила, будто он был бы этим недоволен и за это лишил бы ее наследства. Вы, быть может, скажете, что я возвожу на нее напраслину? Поверьте – нет. Я слишком давно живу вместе с ней и слишком хорошо ее знаю, да и к тому же она ведь даже не считает нужным притворяться передо мной. Все это я объясняю тем, что душа у нее недобрая, а тут еще апоплексическое сложение и старческая бестолковость. Конечно, ничто не заставит меня забыть все, чем я ей обязана, и свой долг перед ней. Я воздам ей сторицей за все ее заботы обо мне ценою даже собственной жизни. Но, сударыня, какая это большая разница – делать что-либо только из чувства долга или по велению сердца! В этом есть даже своя хорошая сторона: я была бы поистине несчастлива, если бы испытывала к ней любовь, какую испытываю к вам. При теперешнем ее состоянии пришлось бы похоронить меня вместе с ней.

   Прощайте, сударыня, кончаю сие длинное послание, боюсь, что на этот раз вам трудно будет разобрать мой почерк. Госпожа де Тансен теперь меня просто обожает. Как вам это нравится? Мне бы очень хотелось, чтобы она не замечала моего к ней нерасположения: боюсь обнаружить свое лицемерие и поэтому, когда мы вместе, всегда держусь неестественно. Обнимаю вашего мужа, всех дам и детей. Уж разрешите эту вольность вашей Аиссе.


   P. S. Сейчас узнала, что король повелел, чтобы кладбище Сен-Медар было закрыто и открывалось отныне лишь на случай похорон. Подумайте только, сударыня, ведь почти пять лет допускались у нас все эти нелепости, творившиеся на могиле аббата Париса. Фонтенель на днях уверял, что чем нелепее и непонятнее какое-либо воззрение, тем больше оно находит сторонников – люди большие охотники до всяких чудес. Наш друг г-н Kappe де Монжерон [284]клялся опасением своей души, что был свидетелем явлений сверхъестественных.

Письмо XXXI

   Из Парижа, 1732.

   Я снова была очень больна – целых шесть дней меня била лихорадка и мучили ужасные боли во всем теле. И сейчас еще слабость и сильное стеснение в груди, болят руки и колени. Только сегодня мне стало лучше, и я решила не жалеть денег на почтовые расходы, ибо верю в вашу ко мне доброту. Еще когда мне было очень плохо, я посылала за г-ном С… [285] и просила прийти ко мне, думая узнать от него новости о вас и передать для вас новости о себе. Но мне не позволили тогда поговорить с ним, чем я очень была огорчена. Он приходил сегодня – от него я узнала о свадьбе мадемуазель Дюкрест с г-ном Пикте [286]. Ах! В какой благодатной стране вы живете – в стране, где люди женятся, когда способны еще любить друг друга! Дал бы господь, чтобы так же поступали и здесь! Передайте им, прошу вас, мои поздравления. Г-н С… сказывал, что вы в добром здравии и находитесь в настоящее время в своем загородном доме, где развлекаетесь. Я всю жизнь буду помнить о всех тех удовольствиях, кои довелось мне там испытать. Госпожа де Ферриоль только что вернулась из Санса, где тяжко хворала, у нее было сильнейшее расстройство желудка, нынче она уже поправилась, но когда бы я имела несчастье потерять ее, то тотчас же, если бы только сама осталась в живых, перебралась в Пон-де-Вель. Если мне станет немного, лучше, я поеду в Аблон – перемена климата, может быть, будет способствовать восстановлению моего здоровья.

   Восхитительную табакерочку подарила мне госпожа де Парабер, я бы очень хотела показать ее вам. Когда у меня появляется красивая вещица, мне всегда так хочется, чтобы она вам понравилась. Это ларчик из красной яшмы красоты неописуемой, оправленный в золото, искуснейшей работы и очаровательной формы. Табакерка эта была у нее не то пять, не то шесть лет, и еще совсем на днях она говорила, что это любимейшая ее вещица. На беду свою я сказала, что и моя также, и что я ни у кого не встречала ничего более изящного. И тут она пустила в ход все – и уговоры, и упреки, чтобы я взяла ее себе, она пригрозила, что подарит ее первому встречному, если я откажусь, – а ларчик стоит не меньше ста пистолей. Она просто содержит меня: не проходит недели, чтобы я не получила от нее какого-нибудь подарка, хоть и стараюсь я этого избежать; если я обиваю заново мебель, она присылает мне шелку, чтобы мне самой его не покупать; этим летом она заметила, что я хожу в старых, еще прошлогодних платьях из тафты, и вот я нахожу на своем туалете совершенно прелестное платьице из вытканой тафты, а потом другое, из раскрашенного полотна. С одной стороны, это приятно, но с другой – меня это тяготит, и как-то неловко. Одним словом, она ведет себя со мной столь приязненно и дружески, как если бы я была любимой ее сестрой. Когда я захворала, она, бросив все свои дела, целые дни проводила подле меня. Вообще она не желает, чтобы я кого-либо любила больше, чем ее, за исключением шевалье и вас, – она говорит, что во всех отношениях справедливо, чтобы вам, сударыня, я оказывала предпочтение перед всеми, и мы часто с ней о вас говорим; ведь я дала ей о своем друге самое высокое представление – то, какого он и заслуживает. Дал бы бог, чтобы она хоть сколько-нибудь была похожа на вас и обладала хотя бы некоторыми из ваших добродетелей. Она принадлежит к тем особам, испорченным светом и дурными примерами, коим не посчастливилось избегнуть сетей разврата. Она сердечна, великодушна, у нее доброе сердце, но она рано была ввергнута в мир страстей, и у нее были дурные наставники. Прощайте, сударыня, продолжайте любить меня хоть немножечко и поверьте, нет на свете никого, кто питает к вам более нежную и почтительную привязанность.

Письмо XXXII

   Из Парижа, ноябрь 1732.

   Пишу вам всего несколько слов, сударыня, потому что сил у меня становится все меньше. Я только что вынуждена была написать довольно длинное деловое письмо, однако не хочется долее откладывать и письмо к вам, дабы скорее уведомить вас о моих делах. Я не сомневаюсь в ваших добрых чувствах ко мне и знаю, что вы стали бы тревожиться, не получая обо мне так долго известий; последние три дня лихорадка моя уменьшилась, и я чуть менее слаба. Я теперь все время лежу в постели, а когда случается встать, то на кушетке. Пью молоко, оно неплохо переваривается. Если в ближайшие две недели мне не будет хуже, Сильва сможет надеяться на благополучный исход. Болезнь меня разоряет, а скупость становится невыносимой. Если и дальше так пойдет, мы скоро увидим вторую госпожу Тардье [287], ту, что шила себе нижние юбки из деловых бумаг, которые приносились ее супругу. Несколько позже я более подробно уведомлю вас о состоянии моей души; надеюсь, вы будете мною довольны. Надобно, однако, сказать, что невозможно описать словами то состояние тревоги и горя, в коем пребывает известное вам лицо, он и вам бы внушил сострадание; решительно все здесь растроганы его поведением и наперебой стараются успокоить его. Он вообразил, что ему удастся спасти мне жизнь ценою щедрых подарков, и теперь всем в доме норовит что-нибудь подарить, даже корове купил сена; одному он дал денег, чтобы тот обучил своего сына ремеслу, другой на покупку лент и меховой накидки. Он делает подарки каждому встречному и поперечному, он словно помешался на этом. Когда я спросила его, зачем он так поступает, он ответил: «Чтобы заставить их всех заботиться о вас». Он чуть из кожи не вылез, чтобы я взяла у него сто пистолей, обращался к друзьям, чтобы те уговорили меня. В конце концов я вынуждена была их взять, но тут же отдала их одной особе, которая вернет их ему после моей смерти. Разумеется, к этим деньгам я не притронусь – милостыню стану просить, но верну их ему полностью.

   Я очень бы вас насмешила, если бы рассказала вам, что только он не выделывает, чтобы я не произносила ни слова: Сильва строго-настрого запретил мне говорить. Бедная моя Софи, как вы понимаете, не отходит от меня ни днем ни ночью. Так этот человек не знает, что бы такое для нее сделать, чем угодить, – денег дать он ей не смеет, а все ходит вокруг да около, но все же ему порой удается так или иначе ее ублаготворить. Знай вы его раньше, вы бы просто удивились – ведь он от природы так рассеян и совсем не мастер угождать. Великодушия ему не занимать стать; он всякий раз ломает себе голову, что бы такое подарить тому или другому, а кончается это всегда тем, что он дает денег – и при этом он топает ногой и жалобно сетует, что ничего другого придумать не способен, что он завидует всем и каждому, у кого на этот счет есть воображение и кто умеет проявлять галантность. Наконец-то он возвращается к себе домой, и теперь я по крайней мере смогу разговаривать; женщины без этого не могут, я чувствую это на себе. Прощайте, сударыня, у вашей Аиссе не хватает слов, чтобы выразить, как сильно она вас любит. Вы находите ее слишком чувствительной и недостаточно твердой в своем решении; но трудно погасить в себе такую пламенную страсть, которая к тому же еще поддерживается теперь возвратом его нежности – столь искренней, столь заботливой и лестной! Но, сударыня, я прилагаю все усилия, чтобы побороть свои слабости, и с божьей помощью мне удастся в конце концов преодолеть их.

Письмо XXXIII

   Из Парижа, 1732.

   Говорят, я поправляюсь, хотя никакого облегчения не чувствую. Харкаю огромными сгустками, сплю, только принявши снотворное зелье; с каждым днем все более слабею и худею. Молоко мне не то что опротивело, пью я его с удовольствием, но оно отягощает мне желудок. Не могу сказать, чтобы меня мучила моя телесная немощь, страданий я почти не испытываю – только небольшое стеснение в груди и частые недомогания. К тому же у меня ведь нет никакого острого заболевания, а просто упадок сил. А вот душевно я страдаю жестоко. Не могу выразить вам, чего стоит мне жертва, на которую я решилась; она убивает меня. Но я уповаю на господа – он должен придать мне силы! Он милосерд, он всевидящ, ему ведомы моя добрая воля, мои старания, все мои чувства – он поддержит меня. Одним словом, решение мое твердо теперь – как только смогу выходить из дома, отправлюсь на исповедь и покаюсь в грехах своих. Только я не хочу, чтобы об этом знали другие; в моем внешнем поведении мало что должно измениться. У меня есть причины, почему я хочу, чтобы все это оставалось в тайне: во-первых, из-за госпожи де Ферриоль, которая стала бы ко мне приставать, чтобы я исповедовалась у молиниста, и еще из-за госпожи де Тансен – она затеяла бы какую-нибудь интригу, начала бы ездить из дома в дом, собирая всех записных святош, и те стали бы меня изводить; а главное, мне надобно держаться осмотрительно, вы сами знаете с кем. Он говорил со мной об этом предмете как нельзя более разумно и дружественно. Его благожелательное ко мне отношение, его деликатный образ мыслей, то, что он любит меня ради меня, будущее бедной малютки, которой необходимо будет обеспечить приличное положение, – все это заставляет меня вести себя с ним очень и очень осмотрительно. Угрызения совести давно тревожат меня; выполнив свое решение, я обрету покой. Если шевалье не сдержит своего обещания, больше я с ним не увижусь. Вот, сударыня, на что я решилась, и решение это выполню. Я не сомневаюсь, что оно укоротит мне жизнь, если мне придется прибегнуть к этой крайности. Ведь никогда еще любовь моя к нему не была столь пламенной, и могу сказать, что и с его стороны она не меньше. Он относится ко мне с такой тревогой, волнение его столь искренне и столь трогательно, что у всех, кому случается быть тому свидетелями, слезы наворачиваются на глаза. Прощайте, сударыня. Рассказывая вам все это, я, как видите, уповаю на доброту и снисходительность ваши. Но будьте уверены, если только ваша Аиссе будет жива, она станет достойной вашей бесценной дружбы, которой столь дорожит.

Письмо XXXIV

   Из Парижа, 1733

   Вы велели мне как можно чаще давать вам знать о себе. Охотно подчиняюсь этому, ибо нет никого на свете, перед кем я бы так благоговела, кого бы так чтила и уважала. Ничто не может помешать мне предаваться этому чувству – оно справедливо и безгреховно. Да и как не любить мне ту, кто открыл мне, что такое добродетель, кто столько усилий положил на то, чтобы наставить меня на сей путь, и сумел поколебать во мне наисильнейшую страсть. И вот вам, сударыня, наконец награда за праведные ваши старания. Я предаюсь в руки Создателя. Я от чистого сердца стараюсь побороть свою страсть и твердо решилась отречься от своих заблуждений. И если суждено вам потерять ту, которая любит вас, как никто другой на свете, знайте, что это вы своими стараниями способствовали ее счастью в мире ином. Я поведала вам о состоянии души моей, теперь отчитаюсь о состоянии моего тела. Я по-прежнему кашляю, харкаю кровью, худею. Молоко усваивается довольно хорошо, но за прошедшие два месяца оно не произвело того благотворного действия, на которое рассчитывали. Мне тут недавно вспомнилась одна монахиня из Новокатолического монастыря [288], которую я очень любила и которая умерла от той же болезни. Мысль о скорой смерти печалит меня меньше, чем вы думаете. Я чувствую себя такой счастливой, что господь удостоил меня своей милости, и буду отныне стараться воспользоваться этим оставшимся мне сроком. В конце концов, дорогой мой друг, не все ли равно, немного раньше, немного позже – и что есть наша жизнь? Я как никто должна была быть счастливой, а счастлива не была. Мое дурное поведение сделало меня несчастной: я была игрушкой страстей, кои управляли мною по собственной прихоти. Вечные терзания совести, горести друзей, их отдаленность, почти постоянное нездоровье, и, наконец, никто лучше вас не знает, сударыня, как мучительна жизнь на одре болезни. Прощайте, дорогой мой друг, любите меня и молитесь за успокоение души моей, будь то на этом свете, будь на том. Обнимите за меня любезных ваших дочерей.

Письмо XXXV

   Из Парижа, 1733.

   Нынче после полудня, сударыня, получила я письмо ваше, доставившее мне истинное удовольствие. Здоровье мое не становится лучше, а время года сейчас такое, что вряд ли можно надеяться на целительное действие лекарств. Вы спрашиваете меня, изменилась ли я, – даже очень изменилась: глаза стали какие-то серо-бурые, щеки ввалились, лицо вытянулось и побледнело. А что до тела, то одна кожа да кости остались; если бы я румянилась, я бы выглядела бодрее. Лицом я изменилась меньше, чем можно было ожидать, и губы не совсем еще бледные. Короче говоря, прескверная это штука – истощавшее тело. Что касается до моей души, то в будущее воскресенье, надеюсь, она уже полностью будет очищена от скверны. Я покаюсь во всех грехах своих. Вчера произошла у нас весьма трогательная сцена. Посылаю вам копию с того письма, которое было мне собственноручно вручено в ответ на то, которое написала ему я, и в котором я, выражая ему свои чувства, объявляю о своем решении и прощаюсь с ним. Поскольку он отдал мне его сам, у меня не было возможности прочесть его сразу. У нас был по этому поводу разговор, и если бы только вы присутствовали при нем, вы наверняка, так же как и мы, не могли бы сдержать слезы. Разговор этот отнюдь не меняет моих намерений, да он и не пытался уговаривать меня изменить их. Вы будете удивлены, узнав, что помогают мне в этом предприятии мой возлюбленный, госпожи де Парабер и дю Деффан, и что более всего скрываю я предстоящую исповедь от той, кого мне пристало бы рассматривать как мать свою. Словом, в воскресенье госпожа де Парабер увезет ее из дому, а духовника порекомендовала мне госпожа дю Деффан, это отец Бурсо [289], о котором вы несомненно наслышаны. Он умен, знает свет и сердце человеческое; он благоразумен и не притязает на славу модного исповедника. Вас, должно быть, удивляет, что я избрала себе подобных наперсниц, но они ходят за мной все время, что я больна, особливо госпожа де Парабер, которая почти не оставляет меня и выказывает дружбу удивительную – окружает меня заботами и вниманием, осыпает подарками. И ею самой, и ее слугами, и всеми ее вещами я могу распоряжаться так, как если бы все это принадлежало мне. Она приезжает ко мне одна, остается на весь день и ради меня отказывается от встреч со своими друзьями. Она помогает мне, не высказывая при этом ни одобрения, ни осуждения, – дружественно выслушав меня, тотчас же предоставила свою карету, чтобы поехать за отцом Бурсо, и, как я только что упомянула, ради моего спокойствия увозит на этот день из дому госпожу де Ферриоль. А госпожа дю Деффан, ничего не знающая о моем образе мыслей, сама предложила мне своего духовника. Я не сомневаюсь, что все, чему ныне они являются свидетелями, заронит искру в их души и, даст бог, будет способствовать и их обращению. Прощайте, сударыня. Мне так радостно беседовать с вами, что трудно с вами расстаться. А расстаться придется, увы!

Письмо шевалье к мадемуазель Аиссе
...

   Ваше письмо, дорогая моя Аиссе, не столько огорчило меня, сколько растрогало. Оно исполнено правдивости и источает аромат добродетели, которому я не в силах противиться. Я не смею роптать, раз вы обещаете, что не перестанете любить меня. Не отрицаю, что я придерживаюсь иного образа мыслей, нежели вы; но еще более далек я, слава богу, от желания обращать кого-либо в свою веру и считаю весьма справедливым, чтобы каждый поступал согласно велениям собственной совести. Будьте спокойны, будьте счастливы, моя дорогая Аиссе, мне безразлично, каким способом вы этого достигнете – я примирюсь с любым из них, лишь бы только вы не изгнали меня из своего сердца. Всем своим поведением я вам докажу, что достоин вашего расположения. Да и почему бы могли вы разлюбить меня, если в вас меня пленяют прежде всего ваша добродетель, ваша искренность, чистота души вашей? Я повторял вам это уже сотни раз, и вы убедитесь, что я говорю правду. Но заслужил ли я того, чтобы прежде, чем поверить мне, вы ждали от меня поступков, подтверждающих мои слова? Разве недостаточно знаете вы меня? Разве не питаете ко мне доверия, которое всегда внушает правда тем, кто способен ее почувствовать. Поверьте мне, дорогая моя Аиссе, что я люблю вас отныне самой нежной, самой чистой любовью, какую только вы себе можете пожелать. А главное, будьте уверены, что я еще более, чем вы, далек от мысли связать себя когда-либо другим обязательством. Пока вы позволяете видеть вас, пока я могу льстить себя надеждой, что вы считаете меня наипреданнейшим вам в мире человеком, мне ничего более не нужно для счастья. Завтра я вас увижу и сам вручу вам это письмо. Я предпочел вам написать, ибо не уверен, что сумею заговорить о сем предмете достаточно хладнокровно. Рана слишком еще свежа, а я желаю предстать пред вами лишь таким, каким вам отныне угодно видеть меня, – покорным вашей воле и неизменным в чувствах своих к вам, какими бы узкими пределами вы ни стремились их ограничить; но я боюсь обнаружить пред вами слезы, кои не властен буду удержать, как бы ни утешен я был вашим обещанием навсегда сохранять ко мне дружеские чувства. Я дерзаю верить этому, дорогая моя Аиссе, не только потому, что мне известна ваша искренность, но и потому, что убежден: не может столь нежная, столь верная и преданная любовь, как моя, не найти отзвука в таком сердце, как ваше.

Письмо XXXVI

   Из Парижа, 1733.

   Я не смогу нынче долго беседовать с вами, и однако мне не терпится сообщить вам о том, что являлось пределом ваших желаний. Слава богу, я свершила то, что вам обещала, я исполнилась благодати. Может быть, я при этом слишком спокойна, ибо чувствую, что недостаточно раскаялась в прежних грехах своих; но зато я твердо решила больше не поддаваться им, если только господь не призовет меня к себе. Я теперь хочу жить лишь для того, чтобы выполнять свой долг, и вести себя так, чтобы заслужить прощение у святого отца. Завтра будет восемь дней, как я исповедалась отцу Бурсо в грехах своих. Это принесло душе моей покой, какого бы я никогда не обрела, когда б оставалась в прежних своих заблуждениях; перед лицом надвигающейся смерти я терзалась бы еще угрызениями совести, которые сделали бы меня глубоко несчастной в эти последние мои минуты; ибо я до того слаба, что уже не в силах встать с постели, от всего простужаюсь. Мой врач удивительно как ко мне внимателен; он мой друг. Я счастлива во всем – все вокруг так ласковы со мной и так услужливы; бедная моя Софи удивительно заботится и о моем теле и о душе, а поведением своим она подает мне столь благие примеры, что, глядя на нее, я волей-неволей и сама становлюсь лучше. Она никогда не поучает меня, но пример ее и ее молчание красноречивее всех проповедей на свете. Она глубоко скорбит. Нуждаться после моей смерти она не будет – все мои друзья очень ее любят, они позаботятся о ней. Надеюсь, однако, что этого и не понадобится. Утешаюсь мыслью, что оставляю ей на кусок хлеба. О шевалье и говорить нечего – он в отчаянии, видя мое состояние. Трудно представить себе чувство более пламенное, большую нежность, большее великодушие и благородство. О малютке я не беспокоюсь – у нее есть благожелатель и покровитель, который нежно ее любит. Прощайте, сударыня, нет у меня больше сил писать. Мне бесконечно сладостно думать о вас, но, дорогой мой друг, не могу отдаваться этой радости без чувства печали. Жизнь, которой я жила, была такой жалкой – знала ли я хотя бы мгновение подлинной радости? Я не могла оставаться наедине с собой: я боялась собственных мыслей. Угрызения совести не оставляли меня с той минуты, как открылись мои глаза, и я начала понимать свои заблуждения. Отчего стану я страшиться разлучения с душой своей, если уверена, что господь ко мне милосерден и что с той минуты, как я покину сию жалкую плоть, мне откроется счастье?

Приложения
П. Р. Заборов «Мадемуазель Аиссе и ее «Письма»

   Предлагаемая читателю книга – признанный «маленький шедевр» французской прозы. Между тем литературным явлением он сделался лишь полвека спустя после смерти его автора, который и не помышлял о писательской славе. Кто же и как создал эту своеобразную книгу? Какова была ее судьба? В чем, наконец, залог ее неувядаемого очарования и причина интереса к ней, не угасающего на протяжении двух столетий?

1

   Весной 1698 г. французский дипломат граф Шарль де Ферриоль, прогуливаясь по стамбульскому невольничьему рынку, обратил внимание на девочку-черкешенку, взятую в плен во время одного из турецких набегов, и вскоре купил ее за 1500 ливров. Девочке было года четыре; она отзывалась на имя Гаиде; первоначальный владелец ее утверждал, что происходила она из знатного, возможно, даже княжеского рода.

   В Стамбуле Ферриоль находился в качестве королевского советника с особой миссией – в связи с подготовкой конгресса, которому предстояло собраться в Карловицах для заключения мирного договора между Турцией, с одной стороны, Россией, Австрией, Венецией и Польшей – с другой. 22 июня 1698 г. после завершения всех дел он покинул Стамбул и отправился на родину; вместе с ним была Гаиде. 30 августа корабль, на котором они плыли, вошел в порт Марселя, и путешественники двинулись к французской столице. По дороге, в Лионе, Гаиде была крещена. Ее крестной матерью стала г-жа де Ла Феррьер, жена лионского сенешаля; в роли крестного отца выступил сам Ферриоль. При крещении ей были даны имена Шарлотта-Элизабет.

   Ферриоль оставался в Париже около года, а затем вновь отбыл в Стамбул, теперь уже в ранге посланника: об этом назначении он мечтал давно и добивался его с необычайным упорством. Что же касается девочки, то ее без особых колебаний он с самого начала поручил заботам невестки.

   Мария-Анжелика де Ферриоль, урожденная Герен де Таксен, была женой младшего брата Шарля де Ферриоля – Огюстена-Антуана. Женщина умная, деятельная и властная, она правила домом твердой рукой, почти не считаясь с мужем, который был старше ее более чем на двадцать лет. К тому моменту, когда на их попечении оказалась Шарлотта-Элизабет, у них был уже годовалый сын Антуан (впоследствии принявший титул графа де Пон-де-Веля), а в 1700 г. появился на свет и другой – Шарль-Огюстен, будущий граф д'Аржанталь. Любопытно, что крестных родителей этого последнего – дядю и тетку – «представляли» Антуан и Шарлотта-Гаиде, как значилась она в свидетельстве о крещении, подписать которое ни тот, ни другая по малолетству не смогли. Весьма вероятно, что в, официальных бумагах Шарлотта (или Шарлотта-Элизабет) – Гаиде фигурировала еще не раз; но фактически из этих имен затем осталось лишь Гаиде, во французском произношении – Аиде, постепенно превратившееся в более «изысканное» Аиссе.

   По-видимому, в течение нескольких лет Аиссе воспитывалась дома, а затем по обычаю того времени была отдана в монастырь; предполагают, что это был Новокатолический монастырь, расположенный неподалеку от особняка Ферриолей, который находился на улице Нев-Сент-Огюстен. Там она должна была усовершенствоваться в чтении и письме, научиться считать, рисовать, петь, танцевать, играть на клавесине, рукодельничать, что являлось более или менее обязательным для девушек ее круга [290]. Однако сколько-нибудь достоверные данные о пребывании ее в монастыре отсутствуют, и даже в списках воспитанниц, до нас дошедших, ее имени нет [291].

   Неизвестно, как представляла себе г-жа де Ферриоль дальнейшую судьбу Аиссе. Конечно, она надеялась выдать ее замуж, но сделать это было нелегко: собственными средствами та не располагала, а снабдить ее приданым г-жа де Ферриоль, славившаяся своей скупостью, отнюдь не стремилась. Впрочем, подобные размышления вскоре потеряли смысл: осенью 1711 г. возвратился из Турции граф де Ферриоль – «маркиз» де Ферриоль, как он предпочитал теперь себя величать. Отъезд был вынужденным; на протяжении двух последних лет «маркиз» обнаруживал явные признаки душевного расстройства и в конце концов был отозван, причем на корабль его погрузили силой.

   В Париже Ферриоль поселился в особняке на улице Нев-Сент-Огюстен, большую часть которого занимала семья его брата, включая и м-ль Аиссе Движимая чувством сострадания, она, по всей вероятности, пришла на помощь своему благодетелю, тем более что все эти годы он не забывал «прекрасную Гаиде», то приветствуя ее в письмах к родным, то обсуждая с ними ее будущее, то посылая ей подарки [292]. Через некоторое время состояние «маркиза» значительно улучшилось, болезнь отступила. Но и после этого он, несмотря на сопротивление м-ль Аиссе, решительно отказался предоставить ей свободу. Об этом свидетельствует, в частности, его «увещевательное» письмо к ней, не оставляющее сомнений в характере его намерений. «Когда я вырвал вас из рук неверных и купил вас, – писал Ферриоль, – я не предполагал причинить себе такие огорчения и сделаться столь несчастным. Я рассчитывал, следуя велению судьбы, определяющей участь людей, располагать вами по своему усмотрению и сделать вас когда-нибудь дочерью или возлюбленной. Опять таки судьба пожелала, чтобы вы стали той и другой, поскольку я не могу отделить дружбу от любви и отеческую нежность от пламенных желаний. Обретите же покой, покоритесь судьбе и не разъединяйте то, что небу угодно было, кажется, соединить» [293]. И м-ль Аиссе покорилась судьбе, оставшись с «маркизом» до конца. Он умер 26 октября 1722 г. после долгих и мучительных страданий.

   Было бы ошибкой думать, однако, что все эти годы м-ль Аиссе провела затворницей в апартаментах дряхлевшего Ферриоля. Прежде всего, жизнь ее скрашивала близость с Пон-де-Велем и д'Аржанталем оба брата отличались живостью ума, хорошей образованностью; к тому же они не были чужды литературных интересов, в особенности старший, который писал стихи, а впоследствии сочинял комедии. Иногда в доме появлялся их соученик по иезуитскому коллежу Людовика Великого – Франсуа-Мари Аруэ, вошедший в историю под именем Вольтера; дружеские отношения с ним братья сохранили навсегда [294]. Некоторое разнообразие в жизнь м-ль Аиссе вносило также общение с младшей сестрой г-жи де Ферриоль – Клодиной-Александриной Герен де Тансен, несколько лет жившей с ней под одной крышей; женщина незаурядная, позднее хозяйка знаменитого литературного салона и сама писательница, г-жа де Тансен, однако, неизменно отпугивала м-ль Аиссе своим безграничным цинизмом.

   Впрочем, различные светские знакомые м-ль Аиссе – г-жа де Парабер, г-жа дю Деффан, г-жа де При и другие – немногим уступали в этом г-же де Тансен: эпоха Регентства, в которую Франция вступила после смерти Людовика XIV (1715), была одной из самых безнравственных во всей ее дореволюционной истории. С замечательной точностью и лаконизмом эпоху эту охарактеризовал Пушкин в «Арапе Петра Великого», воссоздавая на первых страницах романа общую атмосферу тех лет: «По свидетельству всех исторических записок, ничто не могло сравниться с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени. Последние годы царствования Людовика XIV, ознаменованные строгой набожностию двора, важностию и приличием, не оставили никаких следов. Герцог Орлеанский, соединяя многие блестящие качества с пороками всякого рода, к несчастию, не имел и тени лицемерия. Оргии Пале-Рояля не были тайною для Парижа; пример был заразителен. На ту пору явился Law; алчность к деньгам соединилась с жаждою наслаждений и рассеянности; имения исчезали; нравственность гибла; французы смеялись и рассчитывали, и государство распадалось под игривые припевы сатирических водевилей» [295].

   В подобной обстановке, казалось бы, путь м-ль Аиссе, сразу же обратившей на себя внимание своей необычной, «экзотической», красотой был предопределен. Но все сложилось иначе. В 1720 г. в салоне г-жи дю Деффан (а по другим сведениям – в доме Ферриолей) произошла ее встреча с Блезом-Мари д'Эди, рыцарем Мальтийского ордена (отсюда его титул – шевалье) [296]. Встрече этой было суждено перевернуть всю ее жизнь: «прекрасную черкешенку» и «рыцаря без страха и упрека» [297] связало сильное, глубокое и прочное чувство.

   Первоначально они это тщательно скрывали, особенно опасаясь бывшего посланника, «турка», как его называла м-ль Аиссе в письме к шевалье, относящемся к этому периоду [298]; да и в дальнейшем оба они проявляли большую сдержанность и осторожность. Так о рождении у них 26 апреля 1721 г. дочери знала только чета Болингброков – Генри Сент-Джон, виконт Болингброк, видный английский государственный деятель и мыслитель, по политическим соображениям покинувший родину и поселившийся во Франции, и его жена – в первом браке маркиза де Виллет [299]. Им м-ль Аиссе была обязана помощью в этот столь трудный для нее момент; прибегала она к их содействию и позднее (например, в 1731 г. дочь ее, находясь в Англии, получала от Болингброков денежную субсидию) [300].

   Осенью 1726 г. в Париже м-ль Аиссе познакомилась с родственницей лорда Болингброка (сестрой его мачехи) – Жюли Каландрини. Как мы увидим далее, сближение с этой пятидесятивосьмилетней дамой, женой именитого и состоятельного женевского гражданина, матерью взрослых дочерей [301], сыграло поистине исключительную роль в жизни м-ль Аиссе и ее «посмертной судьбе».

   По завещанию Ш. де Ферриоля м-ль Аиссе получила пожизненную ренту в размере 4000 ливров [302].Однако, несмотря на обретенную материальную независимость, она не пожелала покинуть дом, ставший ей почти родным. Связь ее с шевалье так и не превратилась в брак. М-ль Аиссе поддерживала светские отношения, выезжала и принимала у себя, читала и посещала театр, с радостью проводила время на лоне природы, изредка навещала дочь Селини, которая под именем мисс Блек воспитывалась в монастыре города Санс [303]. Между тем появились первые признаки страшной болезни – чахотки, в конце концов сведшей ее в могилу. Скончалась м-ль Аиссе 13 марта 1733 г. Погребение состоялось на следующий день в фамильном склепе Ферриолей в церкви св. Рока в присутствии Пон-де-Веля и д'Аржанталя; в церковной книге умершая значилась как Шарлотта-Элизабет Аиссе [304].

2

   Смерть м-ль Аиссе потрясла шевалье который до конца дней остался верен своей любви и в соответствующем духе воспитал их дочь, в 1740 г. ставшую виконтессой де Нантиа. Однако ни этот трогательный семейный культ, ни память друзей не спасли бы «прекрасную черкешенку» от забвения, если бы не обнаружилась впоследствии сравнительно небольшая связка писем, адресованных ею г-же Каландрини [305]. В них она с удивительной искренностью рассказала о последних семи годах своей жизни (осень 1726 – весна 1733), рассказала о том, что видела, думала, ощущала; о том, что ее радовало и мучило, восхищало и повергало в скорбь.

   Письма эти явились настоятельной потребностью ее души; они возникли как следствие ее морального одиночества в то время, когда страдания ее и сомнения достигли высшего предела, когда исповедь сделалась для нее необходимой, а сочувственное внимание мудрого человека – бесконечно важным. Была ли г-жа Каландрини именно таким человеком – вопрос другой, но это и не имеет сейчас особого значения: к ней м-ль Аиссе взывала, на нее надеялась, от нее ждала спасительных наставлений и советов.

   В эпоху Регентства (1715–1723) и в первые годы правления Людовика XV, не принесшие какого-либо оздоровления французскому обществу, отношения м-ль Аиссе с шевалье воспринимались как нечто вполне обычное; не тревожила сложившаяся ситуация и их самих: оба они были свободны и могли распоряжаться собой по собственному разумению. Конечно, мысль рано или поздно узаконить эти отношения не была чужда м-ль Аиссе, но она ее неизменно отвергала: шевалье, полагала она, был не вправе нарушить обет безбрачия, предписанный ему уставом ордена, и уж во всяком случае такой поступок мог пагубно отразиться на его благополучии. Однако с течением времени м-ль Аиссе стала все чаще задумываться над своим положением, с горечью и стыдом ощущая и себя участницей того не слишком пристойного спектакля, который являла собой жизнь ее круга. С особой отчетливостью начала она понимать это после сближения с г-жой Каландрини, нравственная твердость которой, во многом порожденная суровой атмосферой кальвинистской Женевы, произвела на нее сильнейшее впечатление.

   Все чаще в письмах м-ль Аиссе звучит осуждение разврата и хвала добродетели, все сильнее выражается презрение к «плотским радостям» и упоение «блаженством любви беззаветной». Постепенно ею овладевает сознание своей греховности: она полна раскаяния и думает лишь об исполнении долга и спасении души. Изнемогая, она борется с собой – и побеждает: страсть, владевшая ею в течение стольких лет, изгнана наконец из ее сердца. Правда, эту обретенную в муках победу «прекрасная черкешенка» торжествует уже на пороге смерти.

   Такова главная тема писем, таков основной их пафос. Однако этим отнюдь не исчерпывается их содержание. Мир никогда не ограничивался для м-ль Аиссе ее собственным; сосредоточенность на трудностях и бедах, выпавших ей на долю, не исключала сочувствия другим. Но от них она требовала того же, что и от себя, – справедливости, бескорыстия, верности в дружбе, стойкости в жизненных испытаниях. Отсюда резкость, с которой судила она поступки друзей, знакомых и просто современников; отсюда обилие в ее письмах сатирических зарисовок; отсюда ее иронические замечания и печальные философические наблюдения, своей афористичностью напоминающие подчас максимы и мысли прославленных французских моралистов. «Нет ничего горше, как выполнять свой долг из одного только чувства долга», – утверждает она в июньском письме 1728 г., а впоследствии повторяет это суждение в несколько иной форме: «Нет ничего труднее, нежели выполнять свой долг по отношению к тому, кого и не любишь, и не уважаешь». «Какие бы горести ни обрушивала на нас судьба, во сто крат горше те, причиной коих являемся мы сами», – замечает она в письме от июня – августа 1728 г. [306], а немного далее констатирует: «Людям свойственно обращать себе на пользу слабости другого», и т. п.

   Не случайно, что при всем интересе м-ль Аиссе к светской и придворной жизни, при всей ее привязанности к парижскому быту, при всей склонности к изысканным развлечениям она (как бы предугадывая руссоистские настроения последующих лет) не раз противопоставляет порочной французской столице аскетическую Женеву и сельское уединение, которым наслаждаются ее швейцарские друзья. «Здравомыслие» женевских жителей и их «добрые нравы» восхищают ее, с умилением говорит она о «загородном домике» г-жи Каландрини, где та живет «такой счастливой, чистой и бесхитростной жизнью» [307]. Но не только Париж вызывает презрение и гнев м-ль Аиссе; иногда ей кажется, что вся Франция на грани катастрофы: «… все, что ни случается в этом государстве, – восклицает она в письме от 6 – 10 января 1727 г., упомянув об одном скандальнейшем происшествии в парижской больнице и приюте для бедных, – предвещает его гибель».

   Конечно, то, чему была свидетелем м-ль Аиссе, далеко не всегда удручало ее и вызывало у нее столь горестные мысли. О многих событиях, которые совершались у нее на глазах или становились ей известными, она сообщала вполне спокойно, а подчас со снисходительной улыбкой и даже веселым смехом. В ее письмах немало забавных историй и остроумных анекдотов, своего рода «вставных новелл», предназначавшихся для того, чтобы развлечь ее корреспондентку; достаточно напомнить такие эпизоды, как утренний кофе у г-жи де Ферриоль, посещение театра каноником, злоключения хирурга, поиски невест дворянину из Перигора и ряд других. Однако общий тон ее писем все же не слишком радостный, да это и не удивительно: положение ее в обществе было весьма двусмысленным, муки совести не оставляли ее ни на мгновенье, смертельная болезнь лишала последних сил; словом, поводов для оптимизма было немного.

3

   4 апреля 1754 г. восьмидесяти шести лет от роду скончалась г-жа Каландрини, и уже вскоре после этого «всплыли на поверхность» письма к ней м-ль Аиссе [308].Можно допустить, что на них обратил внимание внук их владелицы, сын ее дочери Рене-Мадлен – Анри Рие, который затем ознакомил с ними фернейского патриарха, своего ближайшего соседа и друга [309]. Не исключено, однако, что письма попали к сестре Анри Рие – Жюли. и это сделала именно она [310].

   Вольтер помнил м-ль Аиссе, с которой встречался у Ферриолей, да и не только у них; к тому же в 1732 г. он посвятил ей нечто вроде мадригала [311].Он хорошо знал также шевалье д'Эди и высоко о нем отзывался. Вольтер прочел письма, сделал ряд замечаний и внес несколько исправлений, но большого восторга не обнаружил. «Эта черкешенка» показалась ему весьма наивной; достойной одобрения он счел лишь ее отношение к д'Аржанталю. «Что мне нравится в ее письмах, – сообщил он 12 марта 1758 г. этому своему давнему другу, – так это то, что она любила вас, как вы того заслуживаете. Она говорит о вас, как говорю я сам и как я думаю» [312]. Существует мнение, что Вольтер тогда же или позднее произвел «литературную обработку» писем, имея в виду их последующее издание; однако никаких оснований для этого нет; неизвестно даже, как вообще относился он к подобному замыслу [313].

   В печати письма м-ль Аиссе появились спустя девять лет после смерти великого просветителя [314]; но труд его не пропал даром: из двух десятков примечаний почти половина восходила к пометам, некогда оставленным им на полях оригинала. При публикации была приведена в относительный порядок орфография, которую м-ль Аиссе соблюдала лишь отчасти [315]. Открывалась книга «Предуведомлением от издателя», а далее следовало «Краткое изложение истории мадемуазель Аиссе», сочиненное, как обычно считают, Жюли Рие. Впрочем, и «Предуведомление» скорее всего принадлежало ей же [316].

   Представляя книгу читающей публике, издатель особенно настаивал на достоверности и безыскусственном характере писем: «Пером мадемуазель Аиссе водило ее сердце; правда, чувство, простота и естественность, ставшие ныне такими редкими, – вот главные приметы этого небольшого сборника, и прикоснуться к нему значило бы их ослабить». Он даже не допускал усовершенствования стиля писем, и, в частности, замены «длинноватых периодов» «короткими фразами, столь модными в настоящее время», хотя и предполагал возмущение пуристов. «Нет, господа, – восклицал он, – быть может, вы напишете правильнее, но лучше вам не написать». Рекомендовал он и автора, «эту чувствительную, благородную и великодушную женщину, которая умела любить сдержанно и бескорыстно и у которой имелась лишь одна единственная слабость, но и ту она искупила своими добродетелями». Наконец, несколько заключительных слов были посвящены г-же Каландрини (впрочем, не названной ни здесь, ни на титульном листе) – «другу, возможно, слишком строгому, но весьма достойному».

   Что же касается «Краткого изложения», то это была первая биография «прекрасной черкешенки», написанная на основе устных источников и прежде всего семейных преданий. В ней сообщалось множество фактов, не утративших ценности и по сей день; отдельные сведения впоследствии были подтверждены документально, другие же по крайней мере никем еще не опровергнуты. Но вместе с фактами читателям предлагались иногда и вольные их интерпретации, и откровенные домыслы, и просто легенды, целью которых было создать канонические образы героев: м-ль Аиссе и шевалье приближались к идеалу, не уступала им и г-жа Болингброк; посланник как бы колебался между добром и злом, а г-жа де Ферриоль изображалась воплощением зла, средоточием всех человеческих пороков.

   По-видимому, эта уничтожающая характеристика г-жи де Ферриоль и послужила в первую очередь причиной возмущенного отклика на появление книги, адресованного неким Вилларом в «Journal de Paris». С сочувствием отзываясь о «Письмах» в целом, он подвергал сомнению подлинность ряда мест, касающихся г-жи де Ферриоль и ее отношений с м-ль Аиссе. «Письма мадемуазель Аиссе читаются с удовольствием; люди, о которых она говорит, знаменитые салоны, о которых она нам напоминает, ее чувствительность, ее несчастья – следствие страсти неистовой и особенно потому опасной, что она убивает тех, кто ее испытывает, нисколько не заботясь об их судьбе, все это, господа, должно было возбудить интерес любителей подобных сочинений. Но зачем издатель этих писем изуродовал их лживыми анекдотами, которые роняют мадемуазель Аиссе в наших глазах? Зачем вкладывать ей в уста слова, явно противоречившие ее нраву», – восклицал Виллар и далее приводил доводы в пользу этих своих соображений: г-жа де Ферриоль заменила Аиссе мать, она воспитывала ее вместе с собственными детьми, неустанно пеклась о ней; со своей стороны, м-ль Аиссе была для г-жи де Ферриоль нежной и почтительной дочерью и т. д. Кроме того, полагал Виллар, в некоторых письмах наносился ущерб памяти посланника, вырвавшего девочку из «унизительного рабства». [317]

   В заключительных строках Виллар выдвигал самый веский аргумент: он ссылался на графа д'Аржанталя, который был, конечно, его вдохновителем, а возможно, и автором опубликованного в журнале текста. Во всяком случае, в том же духе, хотя и в более резкой форме, престарелый «сводный брат» м-ль Аиссе писал маркизу де Креки: по его мнению, «Письма» не могли принадлежать ей, поскольку «она неизменно ощущала по отношению к г-же де Ферриоль нежную и вполне заслуженную той признательность»; совершенно не допускал он также, что переписка ее с г-жей Каландрини была столь длительной и регулярной. Как сообщал д'Аржанталь, он даже пытался добиться запрещения книги, но сделать это ему не удалось, ибо она была издана в «чужой стране» [318]. Кроме графа д'Аржанталя, однако, так не думал никто.

   Маркиза де Креки, племянница Луи-Габриэля де Фруле, близкого друга шевалье, окончив чтение «Писем», заключила: «Конечно же, письма эти принадлежат мадемуазель Аиссе, это просто чувствуешь» [319]. То же самое утверждала она в письме к виконтессе де Нантиа, дочери м-ль Аиссе, извещая ее об отправке ей книги [320].

   Не сомневались в подлинности «Писем» и авторы журнальных откликов на их появление. «Эта книжечка, – утверждал, например, критик "Journal de Paris", – не роман. Мадемуазель Аиссе действительно существовала. Достаточно прочесть ее письма, чтобы в этом убедиться; в них содержится ряд таких подробностей, которые не выдумаешь и которые, как бы незначительны они ни были, вызывают неизменный интерес, ибо касаются примечательных личностей, о которых приходилось слышать самое разное, а хотелось бы составить верное мнение» [321]. «Эта история, о подлинности которой говорит все, обладает увлекательностью и очарованием романа, созданного для того, чтобы нравиться, хотя ее события и не очень разнообразны, и не очень многочисленны», – констатировал «Journal encyclopédique» [322]. «Эти письма, в количестве тридцати шести, не производят впечатления придуманных, в них царит дух нежности и изящества и та правда чувств, подделать которую до такой степени трудно, что она почти не встречается ни в одном из тех эпистолярных романов, которыми Париж наводняет провинции и колонии», – писал «Mercure de France» [323].

   Удивительное единодушие проявили критики и в своих суждениях о самой м-ль Аиссе: все они признавали ум, чувствительность, литературную одаренность «несчастной черкешенки», а один из них даже сравнил ее с прославленной г-жей де Севинье [324].

   Иной точки зрения придерживался лишь Жан-Франсуа Лагарп. В «Письмах» он не усматривал ничего, кроме «ничтожных мелочей», «новостей, назавтра теряющих всякую ценность», и «некогда злободневных анекдотов, изрядно рискованных и подчас лживых», «нескончаемых жалоб» на собственное здоровье, здоровье возлюбленного и т. п., а хотел бы найти там «борьбу любовного чувства и благочестия». «Несомненно, автор – женщина острого ума, – полагал Лагарп, – но женщина сломленная, печальная и погруженная в себя, которая не интересуется ничем и, следовательно, не может заинтересовать других». Не удовлетворял сурового критика и ее эпистолярный стиль: он требовал естественности, а в большинстве случаев видел лишь небрежность. Правда, кое-что одобрял в них и он: так, замечание о недостаточно скромной и сдержанной игре м-ль Пелисье он счел поучительным для современных актеров и актрис, которые «объясняются с помощью кулаков и выдают горячность за страсть, а безумие за пылкость» [325].

4

   Отзыв Лагарпа в печати появился много позднее, в период правления Наполеона. Однако единомышленников у него не нашлось, кажется, и тогда. Во Франции совершилась великая революция; между тем восприятие книги, как это ни странно, особых изменении не претерпело. Наследие и документальное свидетельство «старого режима», она и в эту новую эпоху вызывала неизменное сочувствие в литературных и читательских кругах.

   В 1805 г. после семнадцатилетнего перерыва «Письма» увидели свет вновь, на сей раз вместе с образцами эпистолярного творчества некоторых других знаменитых женщин – маркизы де Виллар, графини де Лафайет и г-жи де Тансен [326]. Книга, изданная Леопольдом Колленом, была снабжена пояснениями Л.-С. Оже, впоследствии – члена Французской Академии и ее непременного секретаря, а также очерком о м-ль Аиссе, принадлежавшим перу Проспера де Баранта, будущего видного историка, литератора и дипломата. Наряду с фактами известными Барант сообщал сведения, переданные ему Ж.-Б. Сюаром со слов людей, близко знавших м-ль Аиссе. Восхищала его нравственная позиция героини, «возвышающая ее над уровнем обычных женщин и составляющая все ее очарование»; пленял «трогательно-меланхолический» тон «Писем» – следствие «непрестанной борьбы со все нарастающим чувством, утраты всякой надежды, раскаяния в собственной слабости, невозможности без краски стыда проявить материнскую нежность» [327].

   Издание это было как бы подготовлено статьей Огюста де Лабуис-Рошфора, опубликованной несколькими месяцами ранее в журнале «Magazin encyclopédique». Характеризуя «этот томик, ныне почти никому не известный», автор отмечал своеобразие писем, их простоту, естественность, остроумие, вполне искупавшие, по его мнению, весьма многочисленные небрежности и неправильности, стиля. Особенно поразила его способность этой «женщины, которую ввиду ее привлекательности считали пустой», предвидеть события. Речь шла о приведенной выше фразе: «…все, что ни случается в этом государстве, предвещает его гибель», в которой критик усматривал некое предсказание грядущих общественных перемен [328]. На выход же книги немедленно откликнулся «Journal des débats». Признавая женское превосходство в эпистолярном жанре, автор рецензии демонстрировал это и на примере «прелестных писем» м-ль Аиссе, в которых запечатлелись «благородство» и «чувствительность» ее сердца, «живость» и «изящество» ее ума, а также «очаровательная легкость» ее пера, переходящего «без усилий» от «надрывающих душу жалоб» к «ярким, блестящим и стремительным зарисовкам» [329]. Вскоре появился и другой отклик – на страницах журнала «Le Publiciste». У анонимного критика «Письма» вызывали умиление, а к м-ль Аиссе он испытывал «почтение, смешанное с нежностью, и едва ли не восхищение». Для нее, «обреченной на бесчестье еще до того, как ей суждено было понять, что такое честь», полагал он, именно честь являлась высшим идеалом и прекраснейшей мечтой. «Поистине, – утверждал критик далее, – она была вознаграждена за свой нрав, столь благородный, что его не испортили ни горе, ни зависимость, ни даже унижение, которое ощущают, совершив ложный шаг: ее уважали, и даже развращенность, господствовавшая в то время, словно обходила ее и краснела перед ней» [330].

   Успех сборника побудил Л. Коллена еще в 1805 г. переиздать его в двух томах и в несколько ином составе: письма г-жи де Тансен, вызвавшие протест критика «Journal des débats», были заменены письмами г-жи де Куланж и Нинон де Ланкло. В письмах же м-ль Аиссе (они находились во втором томе) был в ряде случаев исправлен текст; это касалось, в частности, имени адресата: в первом издании она называлась г-жей Саладен [331]. В 1806 г. вышло третье издание сборника; состоял он уже из трех томов, причем письма м-ль Аиссе теперь переместились в третий. В свою очередь, издание 1806 г. легло в основу следующего, появившегося еще семнадцать лет спустя [332].

   Новое издание «Писем» увидело свет лишь в 1846 г. стараниями одного из хранителей Королевской (впоследствии – Национальной) библиотеки Ж. Равенеля при участии Ш. Лабита. Текст писем был усовершенствован, комментарий существенно дополнен, а вместо очерка Баранта книге был предпослан обильно документированный «литературный портрет» м-ль Аиссе, созданный Ш-О. Сент-Бевом [333]. В этом этюде крупнейший французский критик середины XIX в. обобщил все сколько-нибудь существенные сведения, относившиеся к истории «прекрасной черкешенки» – о ее происхождении и воспитании, о Ферриолях и Болингброках, о г-же Каландрини и, конечно, о шевалье д'Эди. При этом он, кроме источников, уже не раз привлекавшихся, использовал старые книги и журналы, ученые труды, мемуары и письма, среди которых особый интерес представляли два письма шевалье к м-ль Аиссе, обнаруженные Равенелем в бумагах г-жи де Креки, и письмо шевалье к дочери от 15 декабря 1741 г., сообщенное семейством Бонневаль (за графа де Бонневаля в 1760 г. вышла замуж внучка Блеза-Мари д'Эди и м-ль Аиссе, и с тех пор в архиве этого старинного дворянского рода начали собираться различные материалы, связанные с м-ль Аиссе и ее потомством) [334].

   В течение долгого времени издание 1846 г. оставалось лучшим; значение его сильно потускнело лишь после 1873 г., когда подготовленную им книгу выпустил Эжен Асе: текстологические уточнения и в особенности обширный комментарий этого неутомимого эрудита в известной степени отменяли все предшествовавшие издания «Писем», включая и труд Равенеля – Сент-Бева [335].

   Последнее известное нам издание «Писем» увидело свет в 1957 г. в серии «Les Belles lectures»; от первого его отделяют ровно сто семьдесят лет.

5

   Изданиями «Писем», откликами на них и статьями об их авторе не исчерпывается, однако, их судьба. Давно уже книга эта служит источником вдохновения для писателей – французских и не только французских.

   Собственно, впервые интерес к м-ль Аиссе обозначился в художественной литературе еще задолго до выхода «Писем». Речь идет о романе аббата Прево «История одной гречанки» (1740), герои которого отдаленно напоминают «прекрасную черкешенку» [336] и Шарля де Ферриоля [337]. Существует также мнение, что м-ль Аиссе – прообраз м-ль де Фар, одного из персонажей романа Мариво «Жизнь Марианны» (1731–1741) [338].В дальнейшем же все авторы в основном опирались на «Письма», домысливая и расцвечивая их в меру своей осведомленности и таланта.

   Особенно сильно проявилось это в наиболее раннем опыте такого рода – дидактической повести Ж.-Ж.-Э. Руа «Аиссе, или Юная черкешенка» (1870): приемная дочь Ш. де Ферриоля и его благочестивой, добродетельной супруги, воспитанная (после ранней смерти этой последней) в монастыре Визитандинок, Мадлен-Аиссе по выходе из монастыря становится жертвой глубокой безнравственности, царящей в аристократической среде, и «оступается»; однако под влиянием проповеди отца Бридена она решительно порывает с этим греховным миром и посвящает себя богу, но вскоре затем умирает [339].

   В январе 1872 г. в парижском театре «Одеон» была дана стихотворная драма Луи Буйе «Мадемуазель Аиссе» с Сарой Бернар в главной роли. Постановке этой всячески способствовал Гюстав Флобер, близкий друг Буйе, скончавшегося в 1869 г. Стараниями Флобера в фойе театра был, между прочим, выставлен поясной портрет м-ль Аиссе, некогда принадлежавший д'Аржанталю. Несколько сцен драмы было навеяно «Письмами», ряд эпизодов восходил к «Краткому изложению истории мадемуазель Аиссе». Однако в большей своей части она являлась плодом воображения Буйе: в центре пьесы оказалась «несостоявшаяся связь» м-ль Аиссе с регентом; следующим по значению – после м-ль Аиссе и ее возлюбленного – персонажем стал некто граф де Брекур, друг первого министра кардинала Дюбуа, сводник и злодей; в числе действующих лиц был также командор Мальтийского ордена, как и Брекур, роковым образом повлиявший на ход драматических событий. Пьеса оканчивалась «катастрофой» – посвящением Блеза-Мари д'Эди в Мальтийские рыцари (что предполагало обет безбрачия) и его неожиданным отъездом на Мальту – к ужасу «прекрасной черкешенки», которую он оставлял в глубоком отчаянии. Несмотря на участие в спектакле прославленной актрисы, пьеса успеха не имела: в современной прессе по отношению к ней употреблялись такие эпитеты, как «длинная», «тягучая», «смертельно скучная», «фальшивая», даже «абсурдная». С большой иронией в ряде рецензий выделялся гневно-обличительный монолог героя, произносившийся вопреки всякому правдоподобию во дворце регента – Пале-Рояле [340].

   В 1910 г. роман о м-ль Аиссе появился в Англии; автором его была г-жа Кемпбелл Прейд. В основе книги лежали «Письма», а также мемуары эпохи, с которыми писательница обращалась в высшей степени бережно. «Мой роман, – предупреждала она читателей, – это, так сказать, вышивка, все узоры которой заранее очерчены и главные стежки сделаны; я лишь немного украсила ее мелкими деталями и едва уловимыми оттенками красок». Жизнь м-ль Аиссе, по мнению английской романистки, была исполнена такого драматизма, что не требовалось никаких ухищрений для «превращения» ее в роман [341].

   В 1930 г. роман о м-ль Аиссе и ее «нежном шевалье» опубликовала французская беллетристка М. Эмери де Пьербур, выступавшая в печати под псевдонимом Клод Ферваль. В судьбе «прекрасной черкешенки» она не находила ничего потрясающего, но не было, в ее представлении, судьбы более трогательной и романической: «Перед нами – борьба ее души, истерзанной грехом, и страсти, от которой она не в силах отречься. Рожденная для добродетели, она поклоняется ей и говорит о ней, как о потерянной родине, которую хотела бы вновь обрести». Роман был доведен до смерти шевалье; писательница считала его личностью незаурядной, хотя и уступающей «пленительной черкешенке» во всем [342].

   Наконец, еще через пять лет вышла в свет книга Жеан д'Ивре «Удивительная судьба мадемуазель Аиссе», роман-исследование, в котором художественное повествование сопровождалось многочисленными разъяснениями, отсылками к мемуарной литературе и специальным трудам [343].

   М-ль Аиссе, Блезу-Мари д'Эди и Селини Ле Блон был также посвящен ряд беллетристических этюдов и критико-биографических очерков, вышедших в разное время из-под пера Поля де Сен-Виктора, Жюля Сури, Эдмона Пилона, Эмиля Анрио, Андре Моруа и других [344].

* * *

   Такова была в общих чертах история создания, усвоения и восприятия этого замечательного образца документальной прозы, в котором запечатлелась жизнь его автора, точнее – последний ее этап, самый напряженный и драматичный, и отразилась эпоха – первая треть XVIII в. – в различных ее проявлениях, от важных общественных событий до городских происшествий и капризов моды.

   Погруженная в свои переживания, измученная смертельной болезнью, м-ль Аиссе менее всего стремилась играть роль, творить о себе легенду; ее письма – исповедь, обращенная к другу, в которой нет ни патетических возгласов, ни пышных деклараций, ни эффектных ораторских приемов. При этом, характеризуя действительность, ее окружавшую, она, по собственному признанию, писала лишь о том, что было ей хорошо известно, по возможности избегая сомнительных фактов и произвольных толкований. Искренность, правдивость, достоверность, – этих достоинств было бы довольно, по-видимому, для длительного успеха книги. Но природа наделила м-ль Аиссе и ярким литературным дарованием – способностью выражать свои мысли убедительно, точно, изящно: многие страницы «Писем» и по сей день восхищают редкой непринужденностью эпистолярной манеры, тонкостью языковых оттенков.

   «Судьба – слепа, она благосклонна лишь к тем, кто недостоин ее милостей», – заметила как-то мадемуазель Аиссе. Жизнь ее вполне подтвердила верность этих слов. Изысканная внешность, ясный ум и щедрое сердце, увы, счастья ей не принесли. Но восторжествовала высшая справедливость: скромная книга ее писем к г-же Каландрини с течением времени прочно вошла в золотой фонд французской литературы, и можно не сомневаться, что она останется там навсегда.

Комментарии

   В основу данной книги положено наиболее солидное издание «Писем мадемуазель Аиссе», осуществленное Эженом Ассом [345]. В примечаниях широко использован его комментарий, заключающий в себе множество ценных сведений – исторических, биографических, генеалогических, библиографических и других [346]. Как правило, пояснения даются при первом упоминании имени, названия или факта [347].


Примичания

Примечания

1

   Автор подписи – Жан-Жакоб Берне (1698–1789), пастор, профессор Женевской академии, где он занимал в 1739–1756 гг. кафедру изящной словесности, а затем до 1786 г. – кафедру богословия. О его эпистолярном общении с Вольтером см.: Новые элементы переписки Вольтера с Берне. – В кн.: Вольтер: Статьи и материалы / Под ред. акад. В.П.Волгина. М.; Л., 1948, с. 445–491 (публикация В. С. Люблинского).

2

   Адресат этого и всех нижеследующих писем – Жюли де Пелиссари (ок. 1668–1754), дочь Жоржа де Пелиссари, генерального казначея французского флота, и Мадлен Бибо (о ней см. примеч. 2 к письму XVlII); в 1690 г. она вступила в брак с Жаном-Луи Каландрини (1665–1754), швейцарцем французского происхождения (фамилия его – Каландрен – была итальянизирована для придания ей аристократического вида), и с тех пор жила в Женеве. Ж.-Л. Каландрини занимал видное место в женевском самоуправлении, являясь членом Совета двухсот. Имущественное положение семьи было весьма благополучным: Каландрини владели домом в Женеве, домом и фермой в селении Шуйи.

3

   Речь идет о возвращении г-жи Каландрини из Парижа в Женеву.

4

   Аблон – имение Ферриолей недалеко от Парижа.

5

   Госпожа де Ферриоль – Мария-Анжелика Герен де Тансен (ок. 1674–1736), дочь Антуана Герен де Тансена, первого президента Сената Шамбери, и Луизы Бюффеван; состояла в браке с Огюстеном-Антуаном де Ферриолем (см. примеч. 1 к письму II).

6

   Имеется в виду Рене-Мадлен Каландрини (1698 – ?), состоявшая в браке с Жаном-Луи Рие.

7

   Жакиньер – название имения или загородного дома.

8

   Так называлось имение Ферриолей на реке Вель (приток Соны) в восточной части Франции.

9

   Пон-де-Вель – Антуан де Ферриоль, граф де Пон-де-Вель (1697–1774), старший сын О.-А. и М.-А. де Ферриолей, окончил иезуитский коллеж Людовика Великого; занимал ряд парламентских должностей, с 1720 г. был королевским чтецом; сочинял стихи, иногда появлявшиеся в печати, и драматические произведения, вошедшие в репертуар Французской комедии («Любезник», 1732; «Наказанный фат», 1738; «Лунатик», 1739); собрал обширную библиотеку театральных пьес.

10

   Д'Аржанталъ – Шарль-Огюстен де Ферриоль, граф д'Аржанталь (1700–1788), младший сын О.-А. и М.-А. де Ферриолей, окончил иезуитский коллеж Людовика Великого; в 1721–1744 гг. – советник Четвертой палаты (прошений) Парижского парламента, затем до 1771 г. – почетный советник; полномочный представитель герцога Пармского при французском дворе; меценат; как и его брат – один из ближайших друзей Вольтера.

11

   Формула, восходящая к названию знаменитых празднеств, устроенных Людовиком XIV для м-ль де Ла Вальер в Версале с 7 по 13 мая 1664 г. – «Увеселения волшебного острова» («Plaisirs de ГПе enchantée»). Празднества эти включали балетное представление, драматические спектакли («Тартюф», «Брак поневоле» и «Принцесса Элиды» Мольера), концерт, лотерею, конные ристалища, фейерверки и т. д. Ср. название картины А. Ватто – «Волшебный остров» («L'Ile enchantée», 1717).

12

   День этот приходится на 11 ноября.

13

   Легран Марк-Антуан (1676–1728) – актер и драматург.

14

   Имеется в виду комедия «Охота на оленя» («La Chasse au cerf»), впервые представленная на сцене Французской комедии 14 октября 1726 г.

15

   Опера Франкера и Ребеля «Пирам и Тисба» (на либретто Ж – Л -И Ласерра) была впервые представлена на сцене Королевской Академии музыки 17 октября 1726 г Скрипачи малого придворного оркестра (он состоял из 16 участников – в отличие от большого, в котором их было 24) Франсуа Франкер (16^8-1787) и Франсуа Ребель (1701–1775) сочинили совместно ряд опер и балетов.

16

   В окрестностях Парижа можно было тогда охотиться на куропаток, фазанов дроздов и т. д.

17

   Пинта – старинная французская мера емкости равная 931 см3.

18

   Шевалье – Блез-Мари д'Эди (ок 1692–1761) сын Армана, виконта д’Эди и Марии де Сент-Олер, уроженец Перигора (юго-западная провинция дореволюционной Франции), с 1713 г – рыцарь Мальтийского ордена (во французской традиции – шевалье), участвовал в нескольких военных кампаниях, в 1716 г – капитан в 1718 г – полковник в 1733 г – лейтенант королевской гвардии, уволен в 1740 г. в чине бригадира. В конце 1710-х гг. он был близок ко двору регента, затем принадлежал к окружению его дочери – герцогини Беррийской. В 1720 г шевалье д’Эди встретился с м-ль Аиссе, связь их продолжалась до конца ее жизни. Оставив службу, он по преимуществу жил в Перигоре в замках Вогубер и Мейак, а также у дочери в Нантиа, переписываясь с родными и друзьями, среди которых были Монтескье, г-жа дю Деффан, граф де Фруле и др. Этого последнего и шевалье д’Эди имел в виду Вольтер, создавая образ благородного рыцаря де Куси в трагедии «Аделаида Дюгеклен» (1734). Письма шевалье собраны в кн. Correspondance inédite du Chevalier d Aydie, faisant suite aux «Lettres de M-lle Aisse». Paris 1874.

19

   Аббат – Подразумевается Франсуа Оде д'Эди (1702–1794), брат шевалье д'Эди.

20

   Бертье де Совиньи (1680 – ?) – королевский чиновник с 1715 г – советник Четвертой палаты Парижского парламента впоследствии – интендант провинции Лангедок, находился в дружеских от ношениях с Вольтером Пон-де-Велем и д'Аржанталем.

21

   Огюстен-Антуан де Ферриоль, граф д'Аржанталь (1653–1737), сын Жака де Ферриоля и Марии де Сильвекан (дворянство Ферриолей было сравнительно новым); генеральный казначей провинции Дофине, советник, затем – почетный президент Мецкого парламента.

22

   Жан-Луи Юссон, маркиз де Боннак (ок. 1672–1738), дипломат, в 1716–1725 гг. французский посланник в Турции, позднее – в Швейцарии; был женат на Мадлен-Франсуазе де Гонто (ок. 1693–1739).

23

   Солер – швейцарский кантон с главным городом того же названия.

24

   Имеется в виду Анна де Пеллисари, в замужестве Шандье.

25

   Пистоль – монета, равноценная 10 ливрам (ливр – основная денежная единица в дореволюционной Франции).

26

   Жан-Луи Саладен д'Онекс, с 1731 г. – резидент Ганновера при французском дворе, с 1746 г. – поверенный в делах Женевской республики.

27

   Лицо неустановленное.

28

   Имеются в виду дни Всех святых (1 ноября) и Поминовения усопших (2 ноября).

29

   Дочь Жана Дюпюи де Монбрена, маркиза де Вильфранша и Марии-Маргариты, урожденной де Фризен.

30

   Мария-Маргарита де Карвуазен д'Аши (ок. 1683–1742), с 1720 г. состоявшая в браке с Пьером Брюнелем, графом де Сервиньи.

31

   Г-н де Фонтене – лицо неустановленное.

32

   Ла Мезанжер – возможно, Антуан Скотт, сеньер де Ла Мезанжер (1680–1743).

33

   Клемансе – Филипп-Клод Фио де Ла Марш, шевалье, затем – граф де Ла Марш-Клемансе (ок. 1706–1750), с 1745 г. – фельдмаршал, с 1748 г. – генерал-лейтенант.

34

   Шампань – лицо неустановленное, вероятно, слуга.

35

   Спектакль был оформлен Жаном-Никола Сервандони. Наибольшее впечатление произвели на зрителей декорации первого акта (дворец царя Нина). «Mercure de France» отмечал, в частности, «богатство общего замысла и изящество архитектуры», а также «невинную магию перспективы в соединении с цветом и светом» (1726, oct., p. 2342–2345). См.: Heybrock Chr. Jean-Nicolas Servandoni (1695–1766): Eine Untersuchung seiner Pariser Bühnenwerke. Köln, 1970, S. 43–49.

36

   Тевенар Габриэль-Венсан (1669–1741) – оперный певец, в то время уже завершавший актерскую карьеру.

37

   Шассе Клод-Доминик де (1698–1786) – оперный певец; обладал голосом большого диапазона.

38

   Антье Мария (1687–1747) – оперная певица.

39

   Лемор Катрин-Николь (1704–1786) – оперная певица.

40

   Мюрер – оперный певец; оставил сцену, в начале 1727 г.

41

   Опера – Королевская Академия музыки (основана в 1672 г.).

42

   Пелисье (1707–1749) – оперная певица.

43

   Амфитеатром назывались места, расположенные за партером; партер был стоячим и предназначался только для мужчин.

44

   Анжелика-Виктуар де Бурнонвиль (1686–1764), состоявшая в браке с Жаном де Дюрфором, герцогом де Дюрасом.

45

   Герцогиня де Дюрас – Госпожа де Парабер – Мария-Мадлен де Ла Вьевиль (1693–1755), состоявшая в браке с Сезаром-Александром де Бодеаном, графом де Парабером.

46

   Комедия – Французская комедия (основана в 1680 г.).

47

   Юбилей – день полного и всеобщего отпущения грехов, которое совершалось католической церковью через каждые сто, затем – пятьдесят, затем – двадцать пять лет; отпущение это даровалось лично папой или – с его согласия – высшим духовенством. Парижский архиепископ с 1695 г. кардинал Луи-Антуан деНоайль (1651–1729) таким правом не обладал, поскольку ранее отверг папскую буллу Unigenitus, осуждавшую за янсенистский дух сочинение отца Кенеля «Нравственные размышления о Новом завете». Фонтенебло же (королевская резиденция недалеко от Парижа) находилось в ведении архиепископа Санского.

48

   Королевский двор оставался в Фонтенебло со 2 сентября по 25 ноября 1726 г.

49

   Итальянская комедия – парижский театр; существовал с 1716 по 1779 г.

50

   Имеется в виду пародия Л. Риккобони и Ж.-А. Романьези на оперу Ф. Франкера и Ф. Ребеля «Пирам и Тисба», впервые представленная 8 ноября 1726 г.

51

   Сильвия (Жанна-Роза-Гюйон Беноцци,? – 1758) – драматическая актриса; ее муж – Марио (Жозеф-Антуан-Жан-Гаэтан-Максимильен Балетти), драматический актер.

52

   Фламиния (Элен-Виржиния Балетти, 1682–1771) – драматическая актриса, сестра Марио.

53

   С 1715 г. по праздничным дням в помещении Королевской Академии музыки, специально для этого приспособленном, устраивались публичные балы; начинались они в 11 часов вечера, кончались в 6–7 часов утра. Сезон открывался, как правило, в Мартынов день; доход от балов поступал в пользу театра.

54

   Речь идет о Сюзанне-Жюли Каландрини (1694–1782).

55

   Вуазен Даниэль-Франсуа (1654–1717) – канцлер Франции в 1714–1717 гг.

56

   Дом Инвалидов – специальное заведение в Париже для ветеранов, основанное в 1674 г.

57

   Цитата из «Первого послания св. Павла коринфянам» (гл. VII, ст. 9).

58

   Лицо неустановленное.

59

   Лицо неустановленное.

60

   Генриэтта Сент-Джон – племянница г-жи Каландрини, дочь ее сестры Анжелики-Мадлен; 20 июня 1726 г. вступила в брак с Робертом Найтом (позднее – виконт Баррелз), сыном казначея Тихоокеанской компании, огромное состояние которого было нажито весьма сомнительным путем.

61

   Ироническое отношение к англичанам характерно для французской литературы XVIII в.; касалось оно, однако, лишь бытовой стороны жизни, гражданское же их поведение вызывало отношение уважительное и нередко выставлялось как образец. См.: Baldensperger F. L'Angleterre ef les Anglais vus à travers la lntéi ature française. – Bibliothèque universelle et Rev. suisse, 1905 t 38, p. 320 – 322

62

   Каноник – священник, штатный служитель кафедрального собора; янсенизм – неортодоксальное течение во французском (и голландском) католицизме, форма оппозиции абсолютизму; молинизм – враждебное янсенизму религиозное течение, разновидность католической реакции.

63

   Герой этой истории – Жан-Габриэль Пети де Монтампюи (ок. 1676–1763), каноник собора Парижской Богоматери, теолог, занимавший видное место в университетской иерархии. История получила широкую огласку; среди откликов на нее – множество сатирических куплетов, песенок и т. п.; ее подробно изложил в своем «Дневнике» Барбье (Chronique de la Régence et du règne de Louis XV (1718–1763), ou Journal de Barbier. Paris, 1866, sér. 1 p. 448–449. В дальнейшем: Journal de Barbier). Позднее этот эпизод осветил Вольтер в очерке «Сообразуйтесь со временем» («Conformez-vous aux temps», 1764).

64

   Панье – широкий каркас из китового уса, надевавшийся под юбку для придания пышности фигуре.

65

   Арман Франсуа-Юге (1699–1765) – драматический актер.

66

   Эро Рене (1691–1740) – начальник парижской полиции с 1725 по 1739 г.

67

   Королевское предписание – приказ о высылке или тюремном заключении, подписанный королем и министром с непременным приложением государственной печати.

68

   Г-н де При – Луи, маркиз де При (1673–1751), в 1713–1719 гг. – французский посол в Турине; первым браком был женат на Аньес Вертело де Пленеф (ок. 1698–1727).

69

   Людовик XV (1710–1774), король Франции с 1715 г.; в 1725 г. вступил в брак с Марией-Катрин-Софи-Фелисите Лещинской (1703–1768), дочерью бывшего польского короля Станислава.

70

   Жан-Батист Руссо (1670–1741) – поэт: автор од, кантат, эпиграмм. Бернар Ле Бовье де Фонтенель (1657–1757) – писатель и ученый. В эпиграмме Руссо содержатся намеки на нормандское происхождение Фонтенеля, на его «Пастушеские стихотворения», на его галантные «Беседы о множестве миров», наконец, на усердное посещение им парижских салонов. В течение многих лет эпиграмма распространялась в списках.

71

   Эту придворную должность занимал в то время Анри-Камиль, маркиз де Беренген (1693–1770).

72

   Г-нд’Аленкур – Франсуа-Камиль де Невиль-Вильруа, маркиз, затем герцог д'Аленкур; состоял в браке с Марией-Жозефиной де Буффлер (1704–1738).

73

   Принц де Бурнонвиль – Филипп-Александр, принц де Бурнонвиль (1697–1727); состоял в браке с Марией-Катрин-Шарлоттой-Терезой де Грамон (1714–1755).

74

   Герцог де Рюффек – Жак-Луи де Сен-Симон, герцог де Рюффек (1698–1746); официально вступил в брак с принцессой де Бурнонвиль 26 марта 1727 г.

75

   Маршальша де Грамон – Мария-Кристина де Грамон (1672–1748)

76

   Г-н де Сен-Симон – Луи де Рувруа, герцог де Сен-Симон (1675–1755), автор знаменитых «Мемуаров»; состоял в браке с Женевьевой-Франсуазой де Дюрфор (ок. 1678–1743). Замечание о «не бог весть каком» происхождении герцога де Рюффека было вызвано тем, что, несмотря на честолюбивые замыслы и надежды, Сен-Симон никогда не занимал сколько-нибудь видных государственных и придворных должностей, а в середине 1720-х гг. вообще покинул двор.

77

   Госпожа де Майи – Дельфина-Виктуар де Бурнонвиль (1696–1774); состояла в браке с Виктором-Александром, маркизом де Майи.

78

   Бульонский дворец – особняк в Париже на набережной Малаке; первоначально принадлежал Масе Бертрану де Ла Базиньеру.

79

   «Прозерпина» – опера Ж.-Б. Люлли (на либретто Ф. Кино), впервые представленная в Королевской Академии музыки 15 ноября 1680 г., была возобновлена 28 января 1727 г.

80

   Г-н де Носе – граф де Носе (1664–1739).

81

   «Прозерпина» содержала намеки на охлаждение Людовика XIV к его многолетней фаворитке Франсуазе-Атенаис де Рошешуар, маркизе де Монтеспан (1641–1707). Эпизод, о котором идет речь, находится в 5-й сцене I акта.

82

   Марли – королевская резиденция недалеко от Версаля.

83

   Угроза войны между Англией, Францией, Голландией и Данией, с одной стороны, Испанией, Россией и Польшей – с другой, возросла после того, как испанские войска осадили принадлежавший англичанам Гибралтар (февраль 1727 г.).

84

   Луи де Майи, маркиз де Нель (1689 – ?); с 1709 г. состоял в браке с Армандой-Фелиси де Ла Порт-Мазарен (1691–1729).

85

   Принц де Кариньян – Виктор-Амеде де Савуа-Кариньян (1690–1741), родоначальник младшей ветви Савойской династии.

86

   Бессрочная рента – вид государственного займа, при выпуске которого не назначается срок для прекращения платежа процентов на занятый капитал.

87

   Речь идет о скандальном случае в парижской больнице и приюте для бедных Отель-Дье: находившийся там молодой человек явился жертвой противоестественного влечения со стороны неизвестного, проникшего к нему обманным путем; причем последний так и остался безнаказанным (см.: Journal de Barbier, sér. 2, p. 1).

88

   Принц де Конти – Луи-Арман де Бурбон, принц де Конти (1695–1727); состоял в браке со своей двоюродной сестрой Луизой-Элизабет де Бурбон-Конде (1693–1775). Ср.: Journal de Barbier, sér. 2, p. 4.

89

   Госпожа де Ла Рош – приближенная матери Л.-А. де Бурбона, принца де Конти.

90

   Маркиз деМонморанси-Шатобрен (? – 1746) и Гийом дюБелле деЛа Курб (? – 1752).

91

   Матон – лицо неустановленное.

92

   Луи де Любер, президент Третьей (следственной) палаты Парижского парламента; страстный меломан.

93

   Из дочерей Л. де Любера известностью пользовалась Мария-Мадлен (1701–1785); в частности, к ней обращены два послания Вольтера.

94

   Подразумевается Луи-Анри, герцог де Бурбон, принц де Конде (1692–1740), в 1723–1726 гг. – первый министр.

95

   Первый (анонимный) перевод «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта на французский язык появился в 1726 г. в Гааге; однако речь идет, по всей вероятности, о переводе аббата П.-Ф. Гюйо-Дефонтена, увидевшем свет в начале 1727 г. в Париже. Перевод этот имел огромный для того времени успех: в течение месяца было распродано 1500 экземпляров. См.: Coulding S Swift en France. Paris, 1924, p. 55–81.

96

   Филипп Нерико-Детуш (1680–1754) – драматург, крупнейший представитель французской нравоучительной комедии, автор 23 пьес. «Женатый философ» был впервые дан на сцене Французской комедии 15 февраля 1727 г. и в том же. году напечатан. Сюжет его имеет несомненную биографическую основу: на протяжении ряда лет драматург старательно скрывал свою женитьбу на Дороти Джонстон.

97

   Пьеса Детуша «Завистник, или Критика „Женатого философа"» была впервые представлена 3 мая 1727 г.

98

   Генри Сент-Джон (1678–1751), с 1712 г. – виконт Болингброк, английский государственный и политический деятель, видный философ и историк; получил блестящее образование, в 1697–1700 гг. путешествовал по Европе; в 1701 г. занял место в Палате общин, где в дальнейшем стал главой и идеологом тори. В 1704–1708 гг. он – военный министр, в 1710–1714 гг. – государственный секретарь; зенитом его политической карьеры явилось заключение Утрехтского мира (1713). Приход к власти вигов во главе с Робертом Уолполом вынудил Болингброка эмигрировать во Францию, где он оставался более десяти лет. Около 1720 г. он женился на Марии-Клер Дешан де Марсильи, в первом браке – маркизе де Виллет (1675–1750); супруги Болингброк поселились в имении Ла Суре близ Орлеана. В 1725 г. Болингброк вернулся в Англию и возглавил парламентскую оппозицию правительству Уолпола, но в 1735 г. вновь уехал во Францию; последние годы жизни он провел на родине, в своем поместье Баттерси, недалеко от Лондона. Перу Болингброка принадлежат вольнодумные «Философские опыты», «Письма об изучении и пользе истории», политический трактат «Идея о короле-патриоте»; он оказал существенное воздействие на современную европейскую историографию, философскую и политическую мысль.

99

   Пожизненная рента – вид займа, при котором государство на занятый капитал выплачивает своему кредитору определенный доход в течение всей его жизни.

100

   Клодина-Александрина Герен де Тансен (1685–1749), сестра г-жи де Ферриоль; в юности дала монашеский обет и поступила в монастырь Августинок в Монфлери близ Гренобля, но затем покинула его, а к 1714 г. при содействии брата (см. примеч. 10 к письму X) получила от папы римского освобождение от данного ею обета, хотя и без права на вступление в брак. В Париже г-жа де Тансен постепенно добилась заметного положения в обществе и богатства, пользуясь всеми доступными ей средствами и прежде всего благодаря любовным связям с власть имущими, среди которых был регент Франции и его первый министр кардинал Дюбуа. В 1717 г. от шевалье Дешапа у нее родился сын, будущий знаменитый ученый и философ Жан Ле Рон д'Аламбер, судьбой которого она никогда не интересовалась. Салон этой «прелестной негодяйки», как назвал ее Дидро, посещали видные политические деятели и писатели, в числе которых – Фонтенель, Мариво, аббат Прево, Гельвеций, Мармонтель В последний период жизни г-жей де Тансен было написано несколько примечательных романов – «Записки графа де Комменжа» (1735), «Осада Кале» (1739), «Горести любви» (1747); впоследствии издана была ее переписка с кардиналом де Тансеном (1790) и герцогом де Ришелье (1806).

101

   Франк – В XVIII в. эта денежная единица была равноценна ливру.

102

   Г-н де Монморанси – Шарль-Франсуа де Монморанси, герцог де Монморанси, затем – Люксембургский (1702–1764).

103

   Госпожа де Буффлер – Мадлен-Анжелика де Невиль-Вильруа (1707 – ?), в первом браке – герцогиня де Буффлер, во втором – герцогиня де Монморанси.

104

   Рион – Сикер-Антонен-Арман-Огюст д'Эди, граф де Рион (1692–1741), родственник шевалье д'Эди; фаворит герцогини Беррийской, дочери регента.

105

   Имеется в виду кардинал Эркюль-Андре де Флери (1653–1743), фактический правитель Франции с 1726 г. до конца жизни.

106

   Шантильи – замок недалеко от Парижа; в XVII–XVIII вв. принадлежал роду Бурбон-Конде.

107

   В июне 1726 г. королевским указом она была удалена из Парижа, дабы прекратить ее пагубное влияние на первого министра – герцога де Бурбона, принца де Конде. См.: Anecdotes secrètes du règne de Louis XV. Paris, 1882, p. 4 – 43.

108

   Изе Жан-Франсуа д' (? – 1755) – известный в то время хирург.

109

   Дворец был сооружен в Париже в 1615–1620 гг. для Марии Медичи; сад, его окружавший, в XVIII в. был открыт для обитателей Сен-Жерменского квартала и служил для них излюбленным местом прогулок и встреч.

110

   Мешочек, в который мужчины укладывали волосы; обычно изготовлялся из тафты черного цвета.

111

   Открытые или закрытые со всех сторон носилки, которые несли два носильщика, вошли в употребление в начале XVII в. и исчезли окончательно лишь в революционный период.

112

   Шарль де Ферриоль, граф д'Аржанталь (ок. 1647–1722), брат О.-А. де Ферриоля; в молодости участвовал в различных военных кампаниях, в дальнейшем подвиза\ся на дипломатическом поприще. В 1698 г. представлял в Стамбуле интересы Франции в связи с подготовкой Карловицкого мирного договора; в 1699 г. вновь отправился туда в качестве французского посланника; во время пребывания на этом посту он к немалому раздражению турецких властей совершил ряд серьезных ошибок; к тому же держался он с необычайным высокомерием, нередко нарушая дипломатический этикет и поражая всех великолепием своих выездов, обширностью свиты и т. п. В 1709 г. ввиду нараставшего душевного расстройства он был отозван, но отказался подчиниться и был увезен во Францию насильно лишь два года спустя.

113

   Имеются в виду Шарль-Рене-Арман де Ла Тремуй (1708–1741); Антуан-Арман, герцог де Гонто (1689–1736), состоял в браке с Марией-Аделаидой де Грамон; Марк-Жозеф д'Отен, герцог де Таллар(1683–1755), состоял в браке с Марией-Элизабет-Анжелнкой-Габриэль де Роган (1699–1754); Оноре-Арман де Виллар, маркиз, затем герцог де Виллар (1702–1770), состоял в браке с Амабль-Габриэль де Ноайль (1706–1771); Луи-Жан-Батист Гуйон, граф де Матиньон (1682–1747). Грези – лицо неустановленное.

114

   Демар Кристина-Антуанетта-Шарлотта (1683–1752) – драматическая актриса, оставила сцену в 1721 г.

115

   Криспен – персонаж французской комедии, плутоватый слуга (аналог итальянского Арлекина); герой многих пьес (среди них – «Криспен, соперник своего хозяина» Лесажа, 1707).

116

   Речь идет о трех письмах Болингброка, в которых резко осуждалась политика, проводимая Р. Уолполом; появились они в конце 1726 – начале 1727 гг. на страницах газеты «The Craftsman» и были подписаны' псевдонимом «The Occasional Writer» («Случайный писатель»).

117

   Г-н Троншен – по-видимому, Жан-Робер Троншен (1672–1761), член Большого совета Женевы, парижский банкир.

118

   Даниэль де Мартин (1649–1727), поверенный в делах Женевской республики и представитель ландграфа Гессенского в Париже.

119

   Кадриль – название старинной карточной игры.

120

   Госпожа Тулузская – Мария-Виктуар-Софи де Ноайль (1688–1766), в первом браке – маркиза де Гондрен, во втором – графиня Тулузская; ее второй супруг Луи-Александр де Бурбон, граф Тулузский был сыном Людовика XIV и маркизы де Монтеспан.

121

   О каком сочинении идет речь, неизвестно. Легенда, окружавшая имя этого короля (1553–1610) и изображавшая его народным монархом, получила широкое развитие в историографии, литературе, искусстве.

122

   Имеется в виду кардинал де Флери, которого м-ль Аиссе противопоставляет его бездарным и корыстным предшественникам – кардиналу Дюбуа и герцогу де Бурбону

123

   Пятидесятая доля – налог на все имущества и доходы, введенный 8 июня 1725 г., вызвал резкое недовольство и был отменен два года спустя. Подушный сбор (талия) взимался с XIII в. периодически, со второй половины XV в. регулярно, упразднен в период революции.

124

   «Четыре стихии» – балет А.-К. Детуша и П. Руа, полностью впервые представленный в Королевской Академии музыки 29 мая 1725 г.

125

   Жан-Батист-Морис Кино-старший (ок 1690–1744), драматический актер, в пьесе «Женатый философ» исполнял главную роль Ариста.

126

   Бильбоке – игра, состоявшая в том, чтобы шариком, привязанным на шнуре к стержню, попасть в чашечку, прикрепленную к тому же стержню.

127

   Экран – щиток в виде обтянутой материей рамы, который ставился перед камином или печью, материя часто украшалась вышивкой.

128

   Антуанетта-Тереза Дезульер (1659–1718) – дочь писательницы Антуанетты Дезульер, издала ее литературное наследие с добавлением собственных сочинений, маркиз де Ла Ривьер – один из близких друзей и поклонников м-ль Дезульер автор многих адресованных ей стихотворных посланий на которые она каждый раз в поэтической же форме отвечала К 1727 г из этого диалога в печати не было известно почти ничего, и, следовательно, м-ль Аиссе пользовалась одним из распространявшихся в то время списков Позднее приведенное здесь послание маркиза де Ла Ривьера включалось в собрание стихотворений м-ль Дезульер, но с иным ее ответом.

129

   14 августа 1727 г у Людовика XV и Марии Лещинской родились дочери Мария-Луиза Элизабет (ум 1759) и Анна Аненетта (ум 1752)

130

   Анри Франсуа д’Агессо (1668–1751), канцлер Франции и хранитель государственной печати, был удален от двора 28 января 1718 г. за противодействие финансовой реформе Джона Ло (см. примеч. 4 к письму XVII), затем возвращен, но в 1722 г. выслан снова вследствие его разногласий с кардиналом Дюбча, фактическим правителем страны. В 1727 г. он был прощен, что не принесло ему, однако, прежнего положения: государственную печать ему вернули лишь в 1737 г.

131

   Александр-Жан-Жозеф Лериш де Ла Поплиньер (1692–1762), генеральный откупщик с 1718 г.

132

   Булонский лес – обширный парк в Париже.

133

   Сент-Пелажи – парижская тюрьма, в XVIII в. – женская.

134

   Луидор – монета, равноценная 24 ливрам.

135

   Речь идет о д'Аржантале.

136

   25 марта 1728 г. французским послом в Константинополе (Стамбуле) был назначен Луи-Совер Рено де Вильнев.

137

   Возможно, что имеется в виду Шарль-Антуан-Арман Оде д'Эди, граф де Риберак (1684–1754).

138

   Речь идет о Камбиаке – двоюродном брате г-жи Каландрини.

139

   Цитата из трагедии Т. Корнеля, Б. Фонтенеля и Н. Буало «Беллерофон» (акт IV, сц. 1).

140

   Франсуа-Жоашен-Бернар Потье, герцог де Жевр (1692–1757), с 1722 г. – губернатор Парижа.

141

   Сент-Уан – замок герцога де Жевра недалеко от Парижа.

142

   Г-н д'Эпернон – Луи Пардайян де Гондрен, герцог д'Эпернон (1707–1743).

143

   Шарите – парижская больница.

144

   Рута – ядовитое растение, в котором содержится эфирное масло.

145

   Речь идет, по-видимому, о Людовике XV и кардинале де Флери.

146

   Дворец Правосудия – местонахождение Парижского парламента.

147

   Архиепископ – Пьер Герен де Тансен (1680–1758), брат г-жи де Ферриоль и г-жи де Тансен; с 1724 г. – архиепископ Амбренский, с 1739 г. – кардинал.

148

   Баларюк – курортный городок недалеко от Монпелье.

149

   Маршал – Никола дю Бле, маркиз д'Юксель (1652–1730), маршал Франции с 1703 г., член Королевского совета; на протяжении многих лет состоял в связи с г-жей де Ферриоль.

150

   Бурбон-Ланси – курортный городок в восточной части Франции.

151

   Госпожа де Ламбер – Анна-Тереза де Маргена, в замужестве маркиза де Ламбер (1647–1733), хозяйка известного салона, среди посетителей которого были Фонтенель, Ш. Эно, А. Ла Мотт-Удар; писательница.

152

   История эта произошла 6 апреля 1726 г. Давно влюбленный в г-жу де Тансен и безуспешно добивавшийся ее расположения (по другим сведениям – ее бывший любовник, решивший жениться на ней) советник Большого совета Ла Френе явился к ней и после бурного объяснения застрелился в ее кабинете, пустив себе четыре пули в сердце. Вскрытое в присутствии официальных лиц за вещание Ла Френе представляло собой настоящий обвинительный акт против г-жи де Тансен; он предупреждал, в частности, что в случае его смерти винить следует именно ее; 10 апреля г-жа де Тансен была арестована, препровождена в тюрьму Большой Шатле, а на следующий день перевезена в Бастилию, где оставалась около трех месяцев, после чего была оправдана и освобождена (ср.: Journal de Barbier, sér. 1, p. 420–421).

153

   Речь идет о дочери м-ль Аиссе и шевалье д'Эди – Селини Ле Блон (1721 – ?); в 1740 г. она вступила в брак с Пьером де Жубером, виконтом де Нантиа (1714–1773), в 1742 г. у них родилась дочь Мария-Дениза, в замужестве графиня де Бонневаль.

154

   Жан-Фредерик Фелипо, граф де Морепа (1701–1781), государственный министр, позднее – первый министр.

155

   Шарль-Жан-Батист Флерио, граф де Морвиль (1686–1732), государственный секретарь по иностранным делам с 1723 по 1727 гг.

156

   Распространенный сюжет, восходящий к позднеантичному сборнику анекдотов «Филогелос».

157

   Г-н Кабан – провансальский дворянин.

158

   Удрученная разорением зятя, г-жа Каландрини пыталась разъединить супругов Рие, но дочь решительно отказалась последовать ее советам.

159

   Отец и сын Виллар-Шандье были офицерами швейцарской гвардии на французской службе, отец – генералом, сын Шарль (1690–1737) – капитаном.

160

   Софи – служанка м-ль Аиссе, находившаяся при ней до последнего дня ее жизни; после ее смерти ушла в монастырь.

161

   Г-н де Маню – Луи-Шарль де Маню, сеньор д'Арнувиль (1667–1750), государственный советник, позднее – президент Королевского совета

162

   Госпожа Дуаньи – возможно, супруга генерального откупщика Этьена д'Оньи.

163

   Речь идет о Соборе (съезде духовенства), проходившем в г. Амбрен под председательством архиепископа П. де Тансена; заседания открылись 16 августа 1727 г.

164

   Решение Амбренского собора было опротестовано двенадцатью прелатами во главе с архиепископом Парижским.

165

   Анна Корнюэль, урожденная Биго (1605–1694), хозяйка известного салона; отличалась редким остроумием.

166

   Подобные споры возникали постоянно. В данном случае речь идет, возможно, о так называемой «истории с панье» – поскольку необычайно пышные благодаря этим приспособлениям (предшественникам кринолина) юбки принцесс крови, окружавших королеву заслоняли ее юбку, кардинал де Флери распорядился оставлять по обе стороны от ее кресла свободные места; в свою очередь, принцессы крови добились, чтобы их аналогичным способом отделили от герцогинь, что вызвало крайнее раздражение герцогов и – как следствие – появление рукописного памфлета, направленного против принцев крови (по постановлению Парижского парламента памфлет этот был 30 апреля 1728 г. сожжен рукой палача). См.: Journal de Barbier, sér. 2, p. 2, 37, 41, 153, 311.

167

   Луиза-Фелисите де Ноайль (1683–1745), в замужестве герцогиня д'Эстре.

168

   Луи-Огюст де Бурбон, герцог Мэнский (1670–1736), сын Людовика XIV и маркизы де Монтеспан.

169

   Жан-Никола де Франсин (1659 или 1660–1735) – зять Ж.-Б. Люлли, директор Королевской Академии музыки в 1687–1728 гг.; Андре-Кардиналь Детуш (1674–1749) – оперный композитор, с 1718 г. – суперинтендант королевской музыки; сменил Франсина на посту директора Королевской Академии музыки в 1728 г., покинул этот пост в 1731 г.

170

   Эти концерты устраивались в помещении Королевской Академии музыки. Первый такой концерт состоялся 18 марта 1725 г.

171

   Миледи Джерси – Барбара Чиффинч; состояла в браке с графом Джерси, дальним родственником Болингброков.

172

   Береника – иудейская царица, которую любил и на которой был намерен жениться римский император Тит (79–81), отказавшийся от этой мысли «против ее и своего желания» во имя государственной необходимости (см.: Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1966, с. 207). Эпизод этот получил художественное воплощение в трагедии Расина «Береника» (1670).

173

   Мария де Виши-Шамрон, маркиза дю Деффан (1697–1780), хозяйка известного салона, среди посетителей которого были Вольтер, Монтескье, Дидро, Г. Уолпол и др.

174

   Намеки на г-жу де Тансен (см. примеч. 2 к письму VI) и ее брата (см. примеч. 10 к письму X), который домогался в то время кардинальской шапки.

175

   «Газетт» – первая французская газета; основана в 1631 г. Теофрастом Ренодо (с 1762 г. – «Газетт де Франс»).

176

   Мадемуазель Бидо – компаньонка г-жи де Ферриоль.

177

   Герцог Бульонский – Эмманюэль-Теодор де Ла Тур д'Овернь, герцог Бульонский (1667–1730).

178

   Имеется в виду Шарль-Годефруа, принц Бульонский (1706–1771).

179

   Шарлотта фон Гессен-Рейнфельд (1714–1741) 23 июля 1728 г. вступила в брак с Луи-Анри, герцогом де Бурбоном, принцем де Конде.

180

   Имеются в виду Шарль де Бурбон-Конде, граф де Шароле (1700–1760) и Луи де Бурбон-Конде, граф де Клермон (1709–1771).

181

   Герцог Орлеанский – Луи I Орлеанский (1703–1752), сын регента; после смерти жены (1726) вел уединенный образ жизни, позднее удалился в монастырь.

182

   Госпожа д'Эпернон – Франсуаза-Жийон де Монморанси-Люксембург (1704 – ?), в замужестве – герцогиня д’Эпернон.

183

   Речь идет о монастыре, где хранились мощи этой святой, считавшейся покровительницей Парижа.

184

   Имеется в виду Луиза-Мария Французская (1728–1733), третья дочь Людовика XV и Марии Лещинской.

185

   По-видимому, речь идет о пьесе с двумя дивертисментами, танцами и водевилями «Французская Пенелопа», впервые представленной 6 сентября 1728 г. Спектакли этого рода время от времени давались в Париже с 1715 г., постоянно – с 1752 г.

186

   «Регул» – трагедия Н. Прадона (1688).

187

   Барон Мишель (1653–1729) – драматический актер и писатель, сподвижник и ближайший друг Мольера.

188

   «Смерть Британика», – точнее «Британик» – трагедия Расина (1669); Бурр – один из главных ее персонажей, воспитатель Нерона.

189

   Граф де Грансе и брат его маркиз де Грансе – Луи-Франсуа Руксель де Медави, граф де Грансе (1667–1728), состоял в браке с Марией-Катрин Обер де Турни; Франсуа Руксель де Медави, маркиз де Грансе (1666–1728), состоял в браке с Элизабет-Вик-туар де Грансе.

190

   Адольф-Шарль де Ромийе, маркиз де ЛаШенеле, в июле 1728 г. вступил в брак с Анной-Дианой Дове деМаре.

191

   Шарлотта-Маргарита де Ромийе, дочь маркиза де Ла Шенеле от первого брака; ее супруг – Мишель-Шарль-Дороте де Роншероль, граф де Пон-Сен-Пьер.

192

   Жан-Рене де Лонгей, маркиз де Мезон (1690–1731), парламентский президент, был женат вторым браком на Марии-Луизе Боен д'Анжевилье.

193

   Делильша – Мария Делиль (1696–1756), танцовщица в 1716–1724 гг.

194

   Госпожа де Куршан – Анжелика-Себастьенна Рюо дю Троншо (1709 – ?), состояла в браке с Жаном-Луи Гийеменом, бароном де Куршаном; в 1730 г. супруги разъехались; в течение последующих двух десятилетий г-жа де Куршан была любовницей графа де Шароле.

195

   Госпожа Дюпюи – Мария-Шарлотта Рюо дю Троншо; состояла в браке с Пьером Дюпюи, советником Парижского парламента.

196

   Луиза-Анриэтт-Франсуаза д'Аркур-Лоррен (1707–1737), в замужестве герцогиня Бульонская.

197

   Г-н Лаваль и г-жа Бернар – лица неустановленные.

198

   Опера Ж.-Б. Люлли «Беллерофон», впервые представленная 28 января 1679 г., впоследствии неоднократно возобновлялась, в частности, 8 апреля 1728 г. Появление дракона (химеры) – в 7-й сцене IV акта.

199

   Габриэль-Виктуар де Рошешуар (1671–1740), в замужестве герцогиня де Ледигьер.

200

   Госпожа де Монбрен – Мария-Маргарита де Фризен; состояла в браке с Жаном Дюпюи де Монбреном маркизом де Вильфраншем. Ср. примеч. к письму II.

201

   Среди девяти сохранившихся портретов м-ль Аиссе известно два пастельных; один из них находился у ее потомка – виконта де Бонневаля, другой – в музее г. Перигё; этот последний более всего соответствует тем сведениям, которые сообщает здесь м-ль Аиссе.

202

   Роман А.-Ф. Прево; речь идет об издании, вышедшем в Гааге у Матье Роге в 1728 г. (с указанием 1729 на титульном листе). Первая часть первого тома, включавшая три книги, составляла 199 страниц. См.: Brun Max. Contribution à l'étude des premières éditions des «Mémoires et aventures d'un homme de qualité» et de «Manon Lescaut» publ. de 1728 à 1733. – Bull, du bibliophile et du bibliothécaire, 1954, № 1, p. 7. – Знаменитая «История кавалера де Грие и Манон Леско» увидела свет лишь в 1731 г.

203

   Датировка письма ошибочна судя по его содержанию, оно относится к 1727 г.

204

   Каз Жан де – женевский знакомый г-жи Каландрини.

205

   Г-н де Сен-Пьер – лицо неустановленное.

206

   Жан-Луи Фавр (1692 – ?) – племянник г-жи Каландрини.

207

   Виктуар-Фелисите де Дюрфор (ок. 1707–1757), в первом браке – герцогиня де Фиц-Жам, во втором – герцогиня д'Омон; ее второй супруг – Луи-Мари-Огюстен, герцог д'Омон.

208

   Экю – монета, равноценная трем ливрам.

209

   Имеется в виду Мария-Мадлен де Дюрфор (1713–1737), в замужестве маркиза де Отефор.

210

   Мадемуазель д'Юксель – лицо неустановленное.

211

   Клод-Филибер Фио де Ла Марш, граф де Божан (1694–1768), парламентский президент.

212

   Карл VI (1685–1740), австрийский император с 1711 г., 19 апреля 1713 г. издал «прагматическую санкцию» – закон о престолонаследии, которым объявлял нераздельными на вечные времена все владения Габсбургов и передавал их в случае отсутствия у него мужского потомства своей старшей дочери Марии-Терезии. В течение ряда лет Карл VI добивался принятия «прагматической санкции» основными европейскими государствами; с целью получить на это согласие Англии он в 1727 г. приостановил вполне успешную деятельность Остиндской компании, ранее учрежденной австрийским правительством в г. Остенде. Предварительное соглашение между Францией, Австрией, Англией, Голландией и Испанией было подписано 31 мая 1727 г.

213

   Слова из 3-й сцены II акта оперы Ж.-Б. Люлли (на либретто Ф. Кино) «Фаэтон», впервые представленной 27 апреля 1683 г.

214

   Маркиз де Сент-Олер – Франсуа-Жозеф де Бопуаль, маркиз де Сент-Олер (1643–1742), поэт, член Французской Академии; дядя шевалье д'Эди.

215

   Сын графини Тулузской – Антуан де Пардайян, маркиз де Гондрен; р. в 1709 г., погиб в названном выше морском сражении.

216

   Шарль де Тюбьер, шевалье, затем маркиз деКелюс (1698–1750) был назначен командиром корабля 10 марта 1727 г.; отличился в морском сражении с англичанами близ Гибралтара в ночь с 4 на 5 августа 1741 г.

217

   Антуанетта-Жюстина Пари (1713–1739), дочь генерального казначея провинции Дофине Антуана Пари (1668–1733), состояла в браке со своим дядей, королевским казначеем Жаном Пари де Монмартелем (1690–1766), их сын – Амеде-Виктор-Жозеф (1728–1745) Жозеф Пари дю Берне (1684–1770) – брат Жана Пари де Монмартеля, финансист. Ссылка Антуана Пари и Жана Пари де Монмартеля, равно как и заключение в Бастилию Жозефа Пари дю Берне, была связана с падением в июне 1726 г первого министра герцо1 а де Бурбона и заменой его кардиналом де Флери

218

   Ла Мот-Уданкур Луи Шарль, маркиз де (1687–1755) – маршал Франции с 1747 г, состоял в браке с Эсташи-Терезой де Ла Рош Курбон.

219

   Церера – персонаж оперы «Прозерпина»

220

   Мадемуазель де Тансен – племянница г-жи де Тансен и г-жи де Ферриоль

221

   Лекуврер Адриенна (1692–1730) – драматическая актриса, одна из самых выдающихся исполнительниц французского трагедийного репертуара.

222

   Адонис (мифол) – прекрасный юноша, любимец Афродиты, в переносном смысле – мужчина редкой красоты.

223

   Жан-Батист-Жак де Лаланд, маркиз дю Деффан (1688–1750) с 1718 г со стоял в браке со своей двоюродной сестрой Марией де Виши-Шамрон (см примеч 17 к письму XII).

224

   Мария Бутилье де Шавиньи (1646–1728), в 1669–1692 гг. состояла в браке с Никола Брюларом, в 1699–1705 гг. – с Сезаром Огюстом, герцогом де Шуазелем, ее дочь от первого брака Анна Брюлар, в замужестве графиня де Виши Шамрон, была матерью маркизы дю Деффан.

225

   Имеется в виду Жан Батист де Лаланд, маркиз дю Деффан (1652–1728).

226

   Это был Жан-Луи де Рие, граф де Фаржи (1681–1742).

227

   Евангельская реминисценция («А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». – Евангелие от Матфея, гл. V, ст. 39).

228

   Госпожа де Сент-Олер. – Тереза де Ламбер (1679–1731); в 1704–1709 гг. состояла в браке с Луи де Бопуалем, маркизом де Сент-Олером, сыном поэта (см. примеч. 12 к письму XV).

229

   Речь идет о монастыре Богоматери в г. Сане, где воспитывалась Селини Ле Блон.

230

   Реминисценция из басни Лафонтена «Молочница и кувшин с молоком»: героиня ее, предавшись мечтам о выгодах, которые доставит ей продажа молока, спотыкается и разбивает кувшин. (Этой басней навеяна статуя П. П. Соколова «Девушка с разбитым кувшином» в Екатерининском парке Царского Села, воспетая А. С. Пушкиным).

231

   Имеется в виду Филипп герцог Орлеанский (1674 – декабрь 1723), племянник Людовика XIV, регент Франции при малолетнем Людовике XV (1715 – февраль 1723); в молодости проявил себя на военном поприще, затем долго оставался не у дел, проводя время в праздности и низменных развлечениях. По словам герцога де Сен-Симона, «никогда человек, наделенный такими разнообразными способностями и получивший такую широкую возможность ими воспользоваться, не вел жизни столь бездельной, ничтожной и пустой» (Mémoires complets et authentiques du duc de Saint-Simon. Paris, 1853, t. 23, p. 19). Неудивительно, что эпоха Регентства не была ознаменована ни одной сколько-нибудь значительной удачей как в области внутренней политики, так и политики внешней; едва ли не самая характерная особенность ее – глубочайший упадок нравов, главными вдохновителями которого являлись сам регент и его двор.

232

   Марк-Рене де Вуайе, маркиз д'Аржансон (1652–1721), начальник парижской полиции в 1696–1719 гг.

233

   В это время известны три принцессы де Конти – Анна-Мария де Бурбон, состоявшая в браке с Луи-Арманом, принцем де Конти; Мария-Тереза де Бурбон-Конде, состоявшая в браке с Франсуа-Луи, принцем де Конти; Луиза-Элизабет де Бурбон-Конде, невестка последних (см. примеч. 1 к письму V).

234

   Речь идет о реформе, осуществленной во Франции в 1716–1718 гг. шотландским финансистом Джоном Ло (1671–1729). Основанная на выпуске в обращение необеспеченных бумажных денег, реформа не привела к увеличению национального богатства и завершилась в 1720 г. скандальным крахом.

235

   Камбиак (Камбиаг) Изаак де (1650–1729) – двоюродный брат г-жи Каландрини, оставивший ей часть своего состояния.

236

   М-ль Аиссе трижды дарила г-же Каландрини свои портреты, исполненные маслом; о каком из них речь в данном случае, неизвестно.

237

   Имеется в виду Мадлен де Пелиссари, урожденная Бибо, хозяйка известного салона, среди посетителей которого были А. Фюретьер, Ш. Перро, Э. Павийон; последний посвятил ей и ее семейству (в том числе и будущей г-же Каландрини) ряд стихотворений (см.: Oeuvres d'Etienne Pavillon. Amsterdam, 1750, pt. 1, p. 146–178; Pt. 2, p. 68–70, 178–183, 202–206).

238

   Речь идет о письмах шевалье д'Эди.

239

   Сильвия – имя, бытовавшее во французской галантной литературе («Астрея» О. д'Юрфе, «Путешествие на остров Любви» П. Тальмана, «Печальное послание» А. Дезульер и др.).

240

   Имеется в виду Сюзанна Каландрини, в замужестве Пикте (? – 1740) или Франсуаза Каландрини, в замужестве д'Ами Пердрио (? – 1759).

241

   Су – мелкая монета, двадцатая часть ливра.

242

   Интенданты – королевские чиновники, в руках которых была сосредоточена вся власть в провинциях – финансовая, судебная, полицейская, отчасти военная.

243

   Изабель-Софи-Луиза Ле Валуа де Виллет (1696–1777), дочь виконтессы Болингброк от первого брака, была настоятельницей монастыря Богоматери в г. Санс.

244

   Г-н де Ришелье – Луи-Франсуа-Арман, герцог де Ришелье (1706–1788), в 1725–1728 гг. французский посол в Вене.

245

   Имеются в виду Пьер Массо, сеньер де Ла Феррьер, лионский сенешаль, его супруга – урожденная Шапоне, их дочь Мадлен – в замужестве Во де Жири.

246

   Мадемуазель де Ноайль – по-видимому, Мария-Анна-Франсуаза де Ноайль (1719 – ?).

247

   Речь идет о шевалье д'Эди.

248

   Г-н де Бельгард – Клод-Мари, граф де Бельгард и д'Анбремон (1700–1755); позднее – чрезвычайный посланник польского короля в Париже.

249

   Г-н де Марсье – по-видимому, Ги-Бальтазар-Эме Гифре, маркиз де Марсье, губернатор Гренобля; родственник г-жи де Ферриоль.

250

   Маршал д'Юксель подал в отставку в знак протеста против заключения между Францией, Англией и Испанией Севильского договора (подписанного 29 ноября 1729 г.)» одной из важнейших статей которого явилось подтверждение прав Англии на Гибралтар и Маон (о. Менорка). Карл V (1500–1558) – король Испании, император Священной Римской империи; в 1555 г. отрекся от престола, но продолжал следить за европейской политической жизнью и оказывать на нее влияние.

251

   Сильва Жан-Батист (1681–1742) и Ширак Пьер (1650–1732) – придворные врачи.

252

   Речь идет о Бенедикте XIII (в миру – Пьетро-Франческо Орсини, 1649–1730), римском папе с 1724 г.

253

   Джулио Альберони (1664–1752) избран папой не был; им стал Лоренцо Корсини, принявший имя Климента XII. После его смерти (1740) у Альберони вновь появилась надежда занять папский престол, но и на сей раз он потерпел неудачу.

254

   Луизиана – обширная территория бассейна р. Миссисипи от Мексиканского залива до Великих озер; коренное население – индейцы; колонизована в конце XVII в. французами, которые оставались там до 1763 г., когда в результате Семилетней войны по Парижскому договору западная ее часть отошла к Испании, восточная – к Англии; в 1800 г. западная часть вновь перешла к Франции, но три года спустя была продана США, в состав которых входит и поныне.

255

   Виллеруа Франсуа де (у м-ль Аиссе ошибочно – Виллар) (1644–1730) – маршал Франции, воспитатель Людовика XV, в силу чего считал себя неприкосновенным, но по приказу регента 10 августа 1722 г. был арестован и затем отправлен в ссылку, которая продолжалась до самой его смерти.

256

   Г-н Орри – Филибер Орри, граф де Виньори (1689–1747), в 1730–1745 ^г. – генеральный контролер (финансов).

257

   Г-н де Фор – Мишель-Робер Ле Пеллетье де Фор (1675–1740), генеральный контролер в 1726–1730 гг.

258

   Граф Саксонский Мориц (1696–1750) – побочный сын саксонского курфюста и польского короля Августа II; с 1744 г. – маршал Франции; автор трактата о военном искусстве.

259

   Имеется в виду аббат Буре.

260

   Тюильри – королевский дворец и сад в Париже.

261

   Ламотт Мария-Элен (1704–1769) – драматическая актриса, получившая признание как исполнительница комедийных ролей.

262

   В это время известны герцогиня Бульонская (см. примеч. 20 к письму XIV) и принцесса Бульонская, урожденная Мария-Шарлотта Собеская (1697–1740).

263

   У герцогини Бульонской было два деверя – Фредерик-Жюль де Аа Тур д'Овернь (1672–1733) и Анри-Луи, граф д'Эвре (1679–1753).

264

   Драматический спектакль состоял тогда, как правило, из двух пьес – длинной (трагедии) и короткой (комедии).

265

   Впервые «Эдип» был представлен на сцене Французской комедии в конце 1718 г. и затем неоднократно возобновлялся.

266

   В этой одноактной стихотворной комедии «Флорентинец» Лафонтена А. Лекуврер исполняла роль Ортанс.

267

   Факты, которые с такой убежденностью излагает м-ль Аиссе, на самом деле весьма недостоверны. Барбье пишет об этом более осторожно (Journal de Barbier, sér. 2, p. 94–97); Вольтер же, присутствовавший при последних мгновениях А. Лекуврер, а затем при вскрытии ее тела, решительно утверждал, что она скончалась от «воспаления внутренностей», и что толки в этой связи «не имеют под собой никаких оснований». Смерть А. Лекуврер и отказ церковных властей разрешить ее погребение на одном из парижских кладбищ вызвали взволнованный отзыв Вольтера – его оду «Смерть м-ль Лекуврер, знаменитой актрисы», а также ряд других поэтических откликов (см.: Rivollet С. Adrienne Le Couvreur. Paris, 1932, p. 133–137).

268

   Речь идет о дочерях г-жи Каландрини.

269

   Тереза Кольбер де Круасси (1682–1769), в замужестве герцогиня де Сен Пьер.

270

   В середине 1730 г по Парижу распространился слух о чудесах, будто бы происходящих на могиле аббата Франсуа де Париса (1690–1727), на кладбище Сен-Медар, и вскоре началось паломничество к ней разного рода фанатиков, радения, которые они там устраивали, обычно сопровождались криками, истерическими возгласами и конвульсивными движениями (отсюда утвердившееся за ними название), интерес к этим радениям в различных слоях общества вызвал ликование янсенистов, к которым «святой диакон» принадлежал, и, с другой стороны, решительное противодействие властей, в конце концов закрывших доступ к могиле (см Journal de Barbier, sér 2, p 65, 167 409).

271

   Имеется в виду Луиза-Франсуаза, известная под именем м-ль де Нант (1673–1743), узаконенная побочная дочь Людовика XIV, состояла в браке с Луи III, герцогом де Бурбон-Конде (1668–1710).

272

   «Каллироя» – опера А-К Детуша (на либретто П. Руа), впервые представленная в Королевской Академии музыки 27 декабря 1712 г.

273

   Датировка письма ошибочна судя по его содержанию, оно относится к 1730 г.

274

   В 1730 г. в Париже проходило собрание представителей высшего духовенства, одновременно некоторые из них совещались тайно в доме г-жи де Тансен что вызвало неудовольствие двора, г-жа де Тансен была вы слана из Парижа, но довольно скоро вернулась – с молчаливого согласия властей.

275

   Астрюк Жан (1684–1766) – врач и ученый, с 1731 г. профессор Коллеж де Франс; состоял в близких отношениях с г-жей де Тансен.

276

   По всей вероятности, сравнение это означает: обезумел от горя. Роланд – герой эпической поэмы Лудовико Ариосто «Неистовый Роланд» (1516), потерявший рассудок из-за измены возлюбленной. Сравнение могло быть навеяно оперой Ж.-Б. Люлли (на либретто Ф. Кино) «Роланд» (1685), которая давалась тогда на сцене Королевской Академии музыки (возобновление – 11 ноября 1727 г.)

277

   Луи Фелипо, граф, затем герцог де Сен-Флорантен (1705–1777), государственный секретарь по делам реформированной церкви, в дальнейшем возглавлял департамент королевских имуществ.

278

   В конце сентября 1730 г. королевские фавориты герцоги де Жевр и д Эпернон совершили неудачную попытку поколебать власть кардинала де Флери; первый был сослан в свое владение, второй – в бургундский городок Бельгард (см.: Journal de Barbier, èér. 2, p. 126–127).

279

   Беддеволь Жан (1697–1748) – женевский адвокат; с 1722 г. жил в Париже, где принадлежал к ближайшему окружению герцога де Жевра, позднее – в Риме; впоследствии возвратился на родину.

280

   Имеются в виду Леон-Луи Потье, граф де Трем, маркиз де Ганделю (1695–1774) и Этьен-Рене, епископ Бовезский (1697–1774), позднее – кардинал.

281

   Подразумевается Шарль де Ферриоль. Ага – титул помещика, начальника в Турции, Иране, дореволюционном Закавказье.

282

   О ком идет речь, не установлено.

283

   Жервази – врач; прославился своей деятельностью во время чумной эпидемии в области Жеводан. Вольтер, обязанный Жервази излечением от оспы, посвятил ему обширное послание (1724).

284

   Kappe де Монжерон Луи-Базиль (1686–1754) – советник Парижского парламента; после посещения могилы «святого диакона» Париса на кладбище Сен-Медар (7 сентября 1731 г.) стал его фанатическим почитателем; в 1737 г. выпустил трехтомный труд о чудесах, будто бы им сотворенных, за что по приказу кардинала де Флери был посажен в Бастилию, а затем выслан.

285

   Г-н де С… – по-видимому, Caладен (см. примеч. к письму II).

286

   Жюли Мишели дю Крест (1695 – ?) вышла замуж за своего двоюродного брата Марка Пикте (1693 – ?); бракосочетание состоялось 20 октября 1732 г. Оба они приходились племянниками г-же Каландрини.

287

   Мария Тардье (урожденная Феррье), супруга королевского чиновника по делам преступлений; 24 августа 1665 г. оба они были убиты с целью ограбления. Их необычайная скупость осуждена в 10-й сатире Буало.

288

   Новокатолический монастырь – женский монастырь, основанный в 1634 г.; с 1672 г. помещался на улице св. Анны, т. е. недалеко от особняка Ферриолей.

289

   Отец Бурсо Эдм-Кризостом (ок. 1670–1733) – королевский проповедник; принадлежал к монашескому ордену театинцев (или квиетинцев).

290

   См: Concourt Е., Concourt J. La femme au dix-huitième siècle. Paris, 1901, p. 2 – 22.

291

   См.: Andrieux M. Mademoiselle Aïssé. Paris, 1952, p. 15–31.

292

   Ibid., р. 64–68.

293

   Mélanges publ. par L Soc des bibliophiles français Paris, 1829 (отдельная пагинация)

294

   Пон-де-Вель и д'Аржанталь были постоянными корреспондентами Вольтера; они всячески помогали ему, выполняя его бесчисленные поручения, оказывая ему всевозможные услуги и т. п. Вольтер называл их (а также графиню д'Аржанталь) своими «ангелами-хранителями», высоко ценил их советы и нередко отсылал на их суд свои новые произведения. См.: Письма Вольтера / Публ., вводные статьи и примеч. В. С. Люблинского. М.; Л., 1956, с. 18–22.

295

   Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10-ти т. 4-е изд. Л., 1978, т. 6, с. 7–8.

296

   Г-жа дю Деффан оставила весьма интересный и выразительный портрет шевалье д'Эди. «Ум шевалье д'Эди. – писала она, – горячий, решительный, мощный, все в нем соответствует присущей ему силе и искренности чувства… Ни у кого не заимствует он своих мыслей, мнений и вкусов; то, что он думает и говорит, всегда ново и естественно; словом, шевалье д'Эди показывает нам, что язык страсти есть подлинное и высокое красноречие… Шевалье не смог бы оставаться простым свидетелем глупостей человеческого рода; всякое оскорбление честности он воспринимает как личное оскорбление; он беспощаден к порокам и нетерпим к нарушениям приличий, он гроза людей злых и глупых. Они же в свою очередь вменяют ему в вину нескрываемую суровость его нравственных убеждений: они говорят, что люди подлинно добродетельные – более терпимы, снисходительны н просты. Шевалье слишком подвержен мимолетным настроениям, чтобы нрав его был вполне ровным; но эта неровность скорее приятна, нежели огорчительна: грустный, но не печальный, нелюдимый, но не испытывающий ненависти к человечеству, неизменно искренний и естественный во всех проявлениях, он привлекателен и своими недостатками, так что было бы весьма досадно, если бы он обрел совершенство» (Correspondance compl. de la marquise du Deffand. Paris, 1865, t. 2, p. 739–740).

297

   Такую формулу употребил применительно к шевалье д'Эди в одном из своих писем Вольтер (Voltaire. Les oeuvres compl. Banbury (Oxfordshire), 1969, vol. 87, p. 316; ср.: ibid., vol. 86, p. 292).

298

   См.: Andrieux M. Mademoiselle Aïssé, p. 118.

299

   Дружеские отношения связывали Болингброков со всем семейством Ферриолей; на протяжении двух десятилетий виконт Болингброк состоял в переписке с г-жой де Ферриоль и д'Аржанталем. М-ль Аиссе упоминалась в этих его письмах неоднократно, в одном случае с эпитетом «дорогая», в другом – «прелестная» и т. п. (см.: Lettres historiques, politiques, philosophiques et particulières de Henri Saint-John, loid vicomte Bolingbroke depuis 1710 jusqu'en 1736. Paris, 1808, t. 2, p. 445; t. 3, p. 8–9, 146–147, 151–152, 235, 276).

300

   См.: Andrieux M. Mademoiselle Aissé, p. 262.

301

   О ней, ее семье и ближайшем окружении см.: Jlitter E. Примичания sur les «Lettres de Mademoiselle Aïssé». – In: Mélanges offerts par ses amis et ses élèves à M. Gustave Lanson. Paris, 1922, p. 313–318.

302

   Кроме того, 30 000 ливров ей должно было выплатить из своей доли наследства семейство Ферриолей, но этих денег она не получила: согласно легенде, обязательство это в ответ на ламентации г-жи де Ферриоль м-ль Аиссе бросила в огонь.

303

   В метрической записи фигурировали: в качестве отца девочки – морской офицер Блез Ле Блон, в качестве матери – Шарлотта Мери; следовательно, имена родителей были подлинными.

304

   См.: Andrieux M. Mademoiselle Aïssé, p. 203.

305

   Переписка м-ль Аиссе с ее бернскими друзьями Венсаном и Маргаритой Стюрлерами, хранившаяся (по неточным данным) в одном из швейцарских замков, до настоящего времени не обнаружена. См.: CouvreuEm. Lettres et portraits de M-lle Aïssé. – Mercure de France, 1909, 1 août, p. 468.

306

   Эта сентенция известна в русской печати. Она была помещена среди «мыслей славных женщин», такихкак Нинон де Ланкло, г-жа дю Деффан, г-жа Неккер, г-жа де Сталь и другие, в «Дамском журнале» кн. П. И. Шаликова за 1830 г. (ч. 30, 24, с. 168) и имела следующий вид: «Как бы ни были велики нещастия случайные, но навлекаемые на себя самими нами суть во сто раз жесточе». Все приведенные там «мысли» восходили к сборнику «La Rochefoucauld des Dames».

307

   Третье и пятое письма из Парижа 1727 г. Ср. подобные мысли в третьем письме из Пон-де-Веля 1729 г. («До чего же здешние обитатели не похожи на тех, кто окружает вас!») и во втором письме из Парижа 1732 г. («В какой благодатной стране вы живете, – в стране, где люди женятся, когда способны еще любить друг друга! Дал бы господь, чтобы так же поступали и здесь!»).

308

   Следует отметить, что еще при жизни м-ль Аиссе письма ее по обычаю того времени цитировались в переписке ее друзей. В этой связи см., например: Engel Cl.-E. Voltaire est-il l'auteur des «Lettres de M-lle Aïssé»? – Rev. des deux mondes, 1953, 1 août, p. 535–536.

309

   Об отношениях Вольтера с А. Рие см.: Wade Ira О. The search for a new Voltaire. Trans, of the Amer. Philos. Soc, 1958, vol. 48, pt. 4, p. 13–17. Здесь же приведено 43 письма Вольтера к Рие, которого фернейский патриарх обычно называл «мой дорогой корсар», поскольку тот провел ряд лет на Антильских островах. Известно, что Вольтер завещал Рие все свои английские книги (227 томов), часть которых была куплена для Екатерины II вместе с его библиотекой, равно как и принадлежавшая Рие коллекция вольтеровских сочинений. См.: Библиотека Вольтера: Каталог книг. М.; Л., 1961, с. 74, 1165; Corpus des Примичания marginales de Voltaire. Berlin, 1979, t. 1, p. 656.

310

   См.: Voltaire. Oeuvres compl. Paris, 1882, t. 50, p. 465.

311

   Ibid., 1877, t. 10, p. 493.

312

   Voltaire. Les oeuvres compl., 1971, vol. 102, p. 471.

313

   См.: Engel Cl.-E. Voltaire est-il l'auteur…, p. 538–539. – Попутно укажем, что в этой статье сообщаются три письма м-ль Аиссе к различным представителям семейства Троншенов, хранящиеся в Женевской Публичной и университетской библиотеке.

314

   Lettres de Mademoiselle Aissé à Madame С… qui contiennent plusieurs anecdotes de l'histoire du tems depuis l'année 1726, jusqu'en 1733, précédées d'un narré tiès-court de l'histoire de Mademoiselle Aïssé, pour servir à l'intelligence de ses lettres, avec des Примичания dont quelques-unes sont de Mr. de Voltaire. A Paris, chez La Grange, libraire, rue Saint-Honoré, vis-à-vis le Palais-Royal, 1787.

315

   См. образец этой орфографии, вполне типичной для современников и современниц м-ль Аиссе, в книге Мориса Андрие (Andrieux M. Mademoiselle Aïssé, p. 119), где приведен точный текст одного из двух сохранившихся писем ее к шевалье. Другое письмо (в модернизированной орфографии) помещено там же, с. 120–121. Оригиналы же писем к г-же Каландрини давно утрачены, по всей вероятности безвозвратно.

316

   Во всяком случае, это без тени сомнения сообщалось в «Correspondance littéraire, philosophique et critique» в связи с выходом «Писем» (Paris, 1881, t. 15, p. 129–130). Показательно, что имя автора было превращено здесь в фамилию – «мадемуазель д’Аиссе».

317

   Отклик этот был датирован 22 октября 1787 г. и помещен в выпуске от 28 ноября. Цит. по: Lettres du XVII-e et XVIII-e siècle. Lettres portugaises avec les réponses. Lettres de M-lle Aïssé, suiv. de celles de Montesquieu et de M-me du Deffand au chevalier d'Aydie, etc., rev. avec le plus grand soin sur les éd. orig., accomp. de nombreuses Примичания, suiv. d'un index, précédées de deux not. biogr. et littéraires, par Eugène Asse. Paris, 1873, p. 398–400.

318

   Ibid., р. 400–401. – Хотя на титульном листе этого издания значился Париж, фактически оно появилось в Швейцарии, в Лозанне у Жана Муре, как и вышедшее в 1788 г. второе "исправленное и пополненное портретом автора», где были указаны Лозанна и Париж. См.: Roulin Л. L'édition originale des «Lettres d'Aïssé». – Bull, du bibliophile et du bibliothécaire, 1954, 2, p. 65–68.

319

   Lettres du XVII-e et XVIII-e siècle…, p. 400.

320

   Ibid., p. 394. «Потребности сердца для людей утонченных – превыше всего, и сколь редко удается их удовлетворить, – писала маркиза де Креки ей же некоторое время спустя. – Вот подводный риф, о который так часто разбивается благоразумие; он и погубил мадемуазель Аиссе: она была молода, прелестна, нежна и ничем не занята; обаятельный мужчина влюбляется в нее; он исполнен ума и страсти; эго галл, взращенный в Афинах; галльская верность соединяется в нем с изяществом афинянина. Она не в силах сопротивляться, и это понятно: самая благоразумная женщина обычно та, победу над которой никто не пожелал одержать». В том же письме маркиза де Креки обсуждала со своей корреспонденткой возможность публикации во втором издании книги двух сохранившихся писем шевалье к м-ль Аиссе, но тогда это намерение не осуществилось (ibid., р. 395–396).

321

   J. de Paris, 1787, 13 oct., N 286, p. 1235–1236.

322

   J. encyclopédique, 1787, 13 oct., p. 278.

323

   Mercure de France, 1788, 23 août, p. 181.

324

   Ibid., p. 185. – На «некоторое сходство» вновь изданных писем с письмами г-жи де Севинье указывалось также в «L'Année littéraire», но в целом сопоставление это было отнюдь не в пользу м-ль Аиссе (L'Année littéraire, 1788, t. 6, № 35, 2 sept., p. 209–214). – Попутно отметим краткий отклик на второе издание «Писем»: Almanach littéraire, ou Etrennes d'Apollon. Paris, 1789, p. 178–179.

325

   Laharpe J.-F. Correspondance littéraire, adressée à Son Altesse Impériale Mgr le Grand-Duc, aujourd'hui Empereur de Russie, et à M. le comte André Schowalow, chambellan de l'Impératrice Catherine II, depuis 1774 jusqu'à 1791. Paris, 1807 t. 5, p. 82–85.

326

   Lettres de M-mes de Villars, de La Fayette et de Ten-cin et de M-île Aïssé, précédées d'une not. et accomp. de Примичания expl. par M. Auger. Paris, 1805.

327

   Очерк был воспроизведен в кн.: Bavante P. Mélanges historiques et littéraires. Bruxelles, 1835, t. 3, p. 286–294, по которой и цитируется.

328

   Mag. encyclopédique, ou J. des sciences, dés lettres et des arts, 1805, t. 2, mars, p. 133–142.

329

   J. des débats, 1805, 22 juin (3 messidor an XIII).

330

   Le Publiciste, 1805, 4 et 6 juill. (15 et 17 messidor an XIII).

331

   Lettres de M-mes de Villars, de Coulanges et de La Fayette, de Ninon de l'Enclos et de Mademoiselle Aïssé. Paris, 1805, t. 2, p. I–III, XIV–XV, 394.

332

   См.: Lettres de Mademoiselle Aïssé. Paris, 1823, p. 13.

333

   Впервые этюд был напечатан в «Revue des deux mondes» от 15 января 1846 г.; затем вошел в сборник «Последние литературные портреты» (Sainte-Beuve Ch.-A Derniers portraits littéraires. Paris, 1852, p. 127–179).

334

   Сочувственный отзыв об этом издании был заключен в обширном очерке А. Сейу – втором из его цикла, посвященного французскому эпистолярному наследию XVIII в. (Bibliothèque universelle de Genève, 1847, t. 5, p. 319–336). Между прочим там приводились и некоторые ранее неизвестные сведения о г-же Каландрини, ее семье и предках.

335

   См. выше, с. 177. По сравнению с этим изданием библиофильское издание, осуществленное в 1878 г. А. Пиданьелем, явилось шагом назад: в его основу был положен текст 1787 г., впрочем, слегка подновленный.

336

   Не исключено, что именно под влиянием этого романа получила некоторое распространение версия о греческом происхождении м-ль Аиссе. См., например, подпись к ее портрету, сочиненную Ж. Берне (фронтиспис настоящего издания; перевод – с. 191–192).

337

   См.: Разумовская М. В. Аббат Прево и его роман «История одной гречанки». – В кн.: Аббат Прево. История одной гречанки. М., 1975, с. 282–286. См. также: Разумовская М. В. «История Оттоманской империи» Димитрия Кантемира и роман аббата Прево. – Рус. лит., 1974, 2, с. 143–150.

338

   См.: Coulet H. Marivaux romancier. Paris, 1975, p. 480.

339

   Aïssé, ou La jeune Circassienne / Par Marie-Ange de T.*** Tours, 1870. – Мари-Анж де Т*** – один из псевдонимов этого плодовитого беллетриста, автора огромного количества сочинений для детей и юношества.

340

   Bouilhet L. Mademoiselle Aïssé. Paris, 1872. – В приложении к пьесе приведены в выдержках важнейшие отклики на нее, появившиеся в парижских газетах.

341

   Mrs Campbell Praed. The Romance of Mademoiselle Aïssé. London, 1910.

342

   Ferval Claude. Mademoiselle Aïssé et son tendre chevalier. Paris, 1930.

343

   Ivray Jehan d'. L'étrange destin de Mademoiselle Aîssé. Paris, 1935.

344

   Этюд Поля де Сен-Виктора вошел – наряду со статьями о «Декамероне», «Дон-Кихоте», «Жиль-Блазе», «Манон Леско» и других шедеврах западноевропейской литературы – в его книгу «Люди и боги» («Hommes et dieux», 1867). Позднее книгу эту перевел на русский язык М. А. Волошин, тем самым познакомивший нашего читателя с личностью м-ль Аиссе и некоторыми фрагментами ее писем (см.: Сен-Виктор П. де. Боги и люди. М, 1914, с. 451–461).

345

   Lettres du XVI 1-е et du XVI11-е siècle. Lettres portugaises avec les réponses. Lettres de M-lle Aïssé, suiv. de celles de Montesquieu et de M-me du Deffand au chevalier d'Aydie, etc., rev. avec le plus grand soin sur les éd. orig., accomp. de nombreuses Примичания, suiv. d'un index, précédées de deux not. biogr. et littéraires, par Eugène Asse. Paris, 1873.

346

   Некоторые из этих сведений восходили к более ранним изданиям.

347

   Поскольку в «Письмах» отражена по преимуществу французская действительность, национальная принадлежность лиц, упоминаемых в тексте, сообщается лишь в тех случаях, когда идет речь об иностранцах.