Вид с холма

Монтегю Родс Джеймс

Аннотация

   Мир знаменитого мистика М. Р. Джеймса населен призраками, они бродят по лесам, оглашая окрестности горькими стенаниями, перелистывают загадочные молитвенники в старых соборах, разыгрывают ужасные сцены смертоубийства в кукольном доме, являются, чтобы отомстить мерзкому колдуну, одушевляют древние предметы… Неиссякаемая фантазия автора, его любовь к страшному и ужасному, удивительным образом сочетающаяся с чисто английским юмором, заставят читателя с головой погрузиться в придуманные им истории.




Монтегю Родс Джеймс
Вид с холма

   Как приятно в первый день долгого отпуска, сидя в одиночестве в вагоне первого класса, любоваться незнакомой сельской местностью. Путешествие проходит неспешно, поезд останавливается на каждой станции. На коленях у вас лежит карта, и вы угадываете деревни, проплывающие в окне, по колокольням церквей. Во время остановок вас восхищает тишина, царящая на станциях, – ее нарушает лишь хруст гравия под ногами. Правда, на мой вкус, такую поездку лучше совершать после захода солнца, а путешественник, о котором я веду речь, ехал в летний день – была вторая половина июня.

   Поезд въехал в самую глушь. Нет нужды точно указывать место, скажу лишь, что если разделить карту Англии на четыре части, то наш путешественник находился сейчас в юго-западной.

   По роду занятий он принадлежал к академическим кругам, и у него только что закончился семестр. Ехал он на встречу с новым другом. Тот был старше него, а познакомились они в городе во время официального следствия. Обнаружили, что у них много общего в пристрастиях и привычках, понравились друг другу – и в результате мистер Фэншоу получил приглашение от сквайра Ричардса. К нему-то сейчас и направлялся мистер Фэншоу.

   Он прибыл к пункту назначения около пяти часов. Жизнерадостный носильщик сообщил Фэншоу, что автомобиль из Холла уже заезжал на станцию и джентльмену просили передать, что нужно кое-что забрать в полумиле отсюда и не будет ли он столь любезен подождать несколько минут, пока за ним вернутся?

   – Но я вижу, – продолжал носильщик, – что у вас есть велосипед, так может, вам сподручнее самим прокатиться на нем к Холлу? Тут по дороге все прямо, а потом первый поворот налево – и двух миль не будет, – а я уж присмотрю, чтобы ваши вещи положили в машину. Извините, сэр, что я лезу не в свое дело, но уж больно славный вечерок для прогулки. Да, сэр, самая подходящая погода для сенокоса. Давайте-ка погляжу – да, вот она, квитанция на ваш велосипед. Благодарю вас, сэр, премного обязан. Уж вы дорогу не перепутаете – и т. д., и т. п.

   Две мили на велосипеде до Холла – это как раз то, что требуется, чтобы стряхнуть сонное оцепенение и нагулять аппетит к чаю после целого дня, проведенного в поезде. Показавшийся вдали Холл представлялся тихим местом, где так хорошо отдохнуть: ведь мистер Фэншоу столько дней просидел в разных комитетах и на заседаниях колледжа. В этом доме не было ни волнующей прелести старины, ни удручающей новизны. Оштукатуренные стены, высокие окна, старые деревья, ровные газоны – все это Фэншоу заметил, приближаясь к Холлу по подъездной аллее. Сквайр Ричардс, дородный джентльмен лет за шестьдесят, поджидал его на крыльце – его явно обрадовал приезд приятеля.

   – Сначала чай, – предложил он. – Или вам бы хотелось чего-нибудь покрепче? Нет? Хорошо, чай уже накрыт в саду. Пойдемте, ваш велосипед заберут. В такой день, как сегодня, я всегда пью чай под липой, у ручья.

   Лучшего нельзя было и желать. Чудесный день в середине лета, тень и аромат огромной липы, вода, журчащая всего в пяти ярдах от них. Прошло много времени, прежде чем один из друзей предложил встать из-за стола. Лишь около шести часов мистер Ричардc выпрямился на стуле, выколотил свою трубку и сказал:

   – Пожалуй, сейчас достаточно прохладно, чтобы подумать о прогулке, если только вы не против? Хорошо. Тогда я предлагаю пройтись по парку и подняться по склону холма – оттуда можно сверху взглянуть на местность. Мы захватим с собой карту, и я покажу вам, где что расположено. А потом вы сможете съездить туда на велосипеде или же мы прокатимся на машине – в зависимости от того, захотите ли вы размяться. Если вы согласны, мы отправимся на прогулку сейчас же и вернемся задолго до восьми. Спешить не будем.

   – Согласен. Правда, мне бы хотелось взять мою трость. И нет ли у вас полевого бинокля? Я одолжил свой одному человеку неделю назад, а он уехал бог знает куда и забрал бинокль с собой.

   Мистер Ричардс задумался.

   – Да, есть, – ответил он после паузы, – но я сам им не пользуюсь и не знаю, подойдет ли он вам. Он старомодный и раза в два тяжелее, чем те, что сейчас делают. Пожалуйста, берите, но я его не понесу. Да, кстати, что бы вы хотели выпить после обеда?

   Заверения, что выбор хозяина полностью устроит гостя, не были приняты, и друзьям удалось прийти к соглашению лишь в холле, где мистер Фэншоу нашел свою трость. Мистер Ричардс, задумчиво пощипав губу, подошел к столику в холле, извлек из ящика ключ, затем направился к стенному шкафу и, открыв его, достал с полки и поставил на стол шкатулку.

   – Бинокль внутри, – пояснил он. – Эта шкатулка как-то хитро открывается, но я забыл, в чем там дело. Попытайтесь-ка вы.

   Мистер Фэншоу осмотрел шкатулку. Скважины для ключа не имелось, и шкатулка была тяжелая и гладкая. «Самое вероятное место – углы… – сказал он себе. – И причем чертовски острые углы», – он поднес ко рту большой палец, которым нажал на нижний угол.

   – Что случилось? – осведомился сквайр.

   – Эта ваша мерзкая шкатулка Борджиа[1]оцарапала меня, черт бы ее побрал, – ответил Фэншоу.

   И не думая ему сочувствовать, сквайр издал смешок.

   – Во всяком случае, вы ее открыли, – заметил он.

   – Да, открыл! Ну что же, для хорошего дела капельки крови не жаль. А вот и бинокль. Он действительно очень тяжелый, но, надеюсь, у меня хватит сил его нести.

   – Готовы? – спросил сквайр. – Тогда в путь. Мы пройдем садом.

   Миновав сад, они вышли в парк, отлого поднимавшийся к холму. Фэншоу еще из окна поезда заметил этот холм, возвышавшийся над местностью. Он был отрогом целой цепи холмов, видневшихся вдали. Сквайр, который, как оказалось, разбирался в земляных укреплениях, по пути указывал на следы траншей, якобы им обнаруженные, – не исключено, впрочем, что они существовали лишь в его воображении.

   – А здесь, – объявил он, остановившись на ровном участке, окруженном деревьями, – римская вилла Бакстера.

   – Бакстера? – переспросил мистер Фэншоу.

   – Я забыл: вы же не знаете о нем. Это старик, от которого мне достался этот бинокль. Полагаю, он сам его и сделал. Это был старый часовщик, живший в деревне, большой любитель антиквариата. Мой отец разрешил ему рыться, где вздумается. А когда Бакстер что-нибудь находил, отец давал ему в помощь одного-двух человек, чтобы копать. Он собрал на редкость большую коллекцию, а когда умер – лет десять или пятнадцать назад, – я купил ее и передал в дар городскому музею. Мы туда заглянем как-нибудь на днях и посмотрим на собранные им вещи. Бинокль попал ко мне вместе со всем остальным, но я его, конечно, оставил себе. Если вы присмотритесь к нему, то заметите, что это работа любителя. Что до линз, то их, естественно, делал не он.

   – Да, я вижу, что такую вещь мог бы сделать искусный мастер, у которого другое ремесло. Но я не понимаю, зачем он сделал бинокль таким тяжелым. А Бакстер действительно нашел здесь римскую виллу?

   – Да, тут под дерном мозаичный пол – на том самом месте, где мы сейчас стоим. Его изуродовало время, так что не имело смысла брать образцы. Но рисунок, конечно, срисовали. А мелкие вещицы и гончарные изделия, которые здесь нашли, были совсем недурны. У этого Бакстера, надо сказать, редкое чутье на такие вещи. Он был просто находкой для наших археологов. Бывало, запрет свою мастерскую на несколько дней и странствует по округе, отмечая на карте места, где что-то унюхает. И он вел в своем блокноте записи об этих местах. После его смерти многие из них проверили, и он всегда оказывался прав.

   – Какой хороший человек! – восхитился мистер Фэншоу.

   – Хороший? – переспросил сквайр, резко останавливаясь.

   – Я имел в виду, что такого полезно иметь по соседству, – пояснил мистер Фэншоу. – Или он был неважным человеком?

   – Насчет этого не могу сказать ничего определенного. Но если он и был хорошим, ему не везло. И его не любили. – И добавил после короткой паузы: – Я сам его не любил.

   – Да? – заинтересовался Фэншоу.

   – Именно, не любил. Впрочем, довольно о Бакстере. К тому же нам предстоит самый трудный отрезок пути, и мне бы не хотелось беседовать на ходу.

   И действительно, в тот жаркий летний вечер нелегко было взбираться по скользкому склону холма, поросшему травой.

   – Я сказал, что поведу вас коротким путем, – задыхаясь, вымолвил сквайр, – но лучше бы я этого не делал. Да, когда мы вернемся, нам не помешает принять ванну. Ну, вот мы и добрались до скамьи.

   Верхушку холма венчала маленькая группа сосен. У самого края была широкая скамья, и оттуда открывался изумительный вид. Здесь-то и уселись два приятеля, утирая чело и переводя дух.

   – А вот теперь, – сказал сквайр, как только он вновь обрел способность говорить связно, – теперь пригодится ваш бинокль. Но вам лучше сначала окинуть взглядом местность в целом. О господи! Никогда не видел ничего лучше этого!

   Сейчас, когда я пишу эти строки, в темные окна стучится зимний ветер, а в ста ярдах от дома бушует море, поэтому мне трудно настроиться на нужный лад и подыскать слова, чтобы мой читатель представил себе июньский вечер и красивый английский пейзаж, о котором говорил сквайр.

   За широкой плоской равниной они видели цепь зеленых холмов, частично поросших лесом. Холмы были освещены заходящим солнцем, еще не опустившимся слишком низко. Вся эта равнина была плодородной – правда, реки, пересекавшей ее, не было видно. Небольшое белое облачко отмечало путь вечернего поезда, двигаясь вместе с ним. Дальше взгляд останавливался на красных фермах и серых домиках, а затем – на Холле, примостившемся под холмом. Из труб очень прямо поднимался синий дым. В воздухе пахло сеном. Рядом на кустах благоухали дикие розы. Был самый разгар лета.

   Несколько минут прошли в безмолвном созерцании, затем сквайр начал указывать на основные особенности пейзажа, холмы и долины, и пояснил, где расположены города– и деревни.

   – А теперь, – сказал он, – вы сможете с помощью бинокля разглядеть Фулнейкерское аббатство. Направьте его в ту сторону, где большое зеленое поле, за ним – лес, а еще дальше – ферма на маленьком холме.

   – Да, да, я вижу, – ответил Фэншоу. – Какая чудесная башня!

   – Наверно, вы смотрите не туда, – возразил сквайр. – Насколько я помню, там не было никакой башни – разве что вы смотрите на Олдбурнскую церковь. Если вы называете эту башню чудесной, то вам легко угодить!

   – Но башня действительно чудесная, – не сдавался Фэншоу, все еще глядя в бинокль, – неважно, Олдбурн это или что-то другое. Должно быть, это башня большой церкви. По-моему, она центральная – четыре больших шпиля по углам и еще четыре поменьше между ними. Я непременно должен туда съездить. Это далеко отсюда?

   – Олдбурн примерно в девяти милях или и того меньше, – ответил сквайр. – Давненько я там не был. Но вообще-то я невысокого мнения об этой церкви. Сейчас я покажу вам кое-что другое.

   Фэншоу опустил бинокль, все еще продолжая смотреть в сторону Олдбурна.

   – Нет, – признался он, – невооруженном глазом я ничего не могу различить. Так что вы собирались мне показать?

   – Возьмите влево – это место нетрудно найти. Вы видите небольшой холм, неизвестно откуда там взявшийся, с густым лесом на вершине? Он на одной линии с тем одиноким деревом на верхушке большого гребня.

   – Вижу, – сказал Фэншоу – Я даже легко могу сказать, как он называется.

   – Правда? – заинтересовался сквайр. – И как же?

   – Холм Висельника, – таков был ответ.

   – Как вы догадались?

   – Ну если вы не хотите, чтобы об этом догадались, вам не стоит ставить там поддельную виселицу с человечком, висящим на ней.

   – Что такое?! – вскинулся сквайр. – На этом холме ничего нет, кроме леса.

   – Ничего подобного, – настаивал Фэншоу, – на вершине большой луг, поросший травой, а в середине – эта ваша виселица. И когда я взглянул в первый раз, мне показалось, что на ней что-то болтается. Нет, там, кажется, ничего нет – или все-таки есть? Я не уверен.

   – Вздор, вздор, Фэншоу, на этом холме нет никакой виселицы, да и вообще ничего. И там густой лес – довольно молодой. Я сам там был, и года еще не прошло с тех пор. Передайте-ка мне бинокль – хотя я вряд ли что-нибудь там увижу, – и добавил, немного помолчав: – Да, так я и думал, в бинокль не видно ничего подобного.

   Между тем Фэншоу внимательно рассматривал холм, который находился в каких-нибудь двух-трех милях от них.

   – Очень странно, – заметил он, – без бинокля действительно похоже на лес. – Он снова взял бинокль. – В самом деле, весьма странно. Виселица видна совершенно отчетливо, и поле, поросшее травой, – кажется, на нем даже люди и повозки – одна повозка, и в ней люди. Но стоит мне отнять бинокль от глаз – и там ничего нет. Может быть, тут дело в освещении? Уже начинает смеркаться. Я непременно приду сюда утром, когда холм хорошо освещен солнцем.

   – Вы сказали, что видели на этом холме людей и повозку? – недоверчиво спросил сквайр. – Что бы им там делать в это время дня, даже если бы лес был вырублен? Посмотрите еще раз получше.

   – Мне определенно казалось, что я их вижу. Да, там было несколько человек, и они как раз уезжали. А теперь – о господи! – похоже, на виселице кто-то висит. Но этот бинокль чертовски тяжелый, и мне трудно держать его так, чтобы он не дергался. Во всяком случае, леса там нет – можете поверить мне на слово. И если вы покажете мне дорогу на карте, то я отправлюсь туда завтра же. Сквайр какое-то время размышлял. Наконец он поднялся и сказал:

   – Ну что же, по-моему, это лучший способ решить вопрос. А теперь нам лучше пуститься в обратный путь. Недурно бы принять ванну и пообедать. – И всю дорогу домой он был неразговорчив.

   Вернувшись через сад, они прошли в холл, чтобы оставить там трости и кое-что еще. И тут они увидели старого дворецкого Паттена, явно чем-то встревоженного.

   – Прошу прощения, мастер Генри, – заговорил он сразу же, – но кому-то здесь грозит беда, и я очень этого боюсь. – Он указал на открытую шкатулку, в которой прежде лежал бинокль.

   – И только-то, Паттен? – сказал сквайр. – Я что, не могу взять собственный бинокль и одолжить его другу? Вы же помните, я купил его за собственные деньги, не так ли? На распродаже вещей старого Бакстера.

   Паттен кивнул, но слова сквайра явно его не успокоили.

   – О, очень хорошо, мастер Генри, если вы знаете, кто этот человек. Только я счел уместным упомянуть об этом, поскольку эту шкатулку вряд ли кто-нибудь снимал с тех самых пор, как ее туда поставили. И, с вашего разрешения, после того, что случилось… – Паттен понизил голос и Фэншоу не расслышал остальное. Сквайр что-то сказал в ответ и хрипло рассмеялся. Затем он позвал Фэншоу, чтобы показать его комнату. И уверяю вас, что в тот вечер не случилось больше ничего, имеющего отношение к моей истории.

   Если не считать появившегося у Фэншоу в предрассветные часы ощущения, будто на волю выпустили что-то такое, чего не следовало выпускать. Оно пришло в его сны. Он шел по саду, который, казалось, был ему немного знаком, и остановился перед декоративными горками, сложенными из старых обработанных камней, кусков ажурных каменных украшений от церковных окон и даже обломков статуй. Один из этих камней возбудил его любопытство: это было что-то вроде капители, на которой были высечены какие-то сцены. Почувствовав, что должен вытащить ее, Фэншоу с легкостью, изумившей его самого, отодвинул камни, мешавшие подобраться к капители, и сделал это. И тут к его ногам с тихим звоном упала оловянная бирка. Подобрав ее, он прочел:

...

   «Ни в коем случае не сдвигайте этот камень.

   Как часто бывает в снах, он не сомневался, что это предписание крайне важно. В мучительной тревоге Фэншоу взглянул туда, чтобы убедиться, что камень действительно сдвинут.

   Да, сдвинут. Но его нигде не было видно. Поскольку капитель передвинули, открылся вход в какую-то нору, и Фэншоу наклонился, чтобы заглянуть в нее. Что-то шевельнулось во мраке, а затем, к его ужасу, появилась рука – чистая правая рука в аккуратной манжете, выглядывавшая из рукава пиджака. Эта рука словно бы собиралась пожать руку Фэншоу. Он задумался: не будет ли невежливо уклониться от этого рукопожатия. Но пока он смотрел на руку, та вдруг сделалась грязной, волосатой и худой и вытянулась, словно собираясь схватить Фэншоу за ногу. Тут уж он выбросил из головы все мысли о хороших манерах, решил бежать, закричал – и проснулся.

   Этот сон Фэншоу запомнил. Но ему казалось (что опять-таки часто бывает), будто это уже не первый сон подобного содержания – правда, предыдущие были не столь яркие. Он немного полежал, не в силах заснуть, воскрешая в памяти детали последнего сна. Особенно его интересовали фигуры на резной капители. Это было что-то несуразное, но больше ему не удалось ничего вспомнить.

   То ли из-за того, что ему приснился этот сон, то ли оттого, что был первый день его отпуска, Фэншоу встал не особенно рано. И не сразу отправился обследовать местность. Он провел утро праздно, но не без пользы, просматривая тома «Трудов археологического общества» графства, в которые большой вклад внес мистер Бакстер. Он писал о своих находках: орудиях из кремня, руинах монастырей, местах, где когда-то селились римляне – словом, о многих разделах археологии. Статьи были полуграмотные, а стиль напыщенный. Если бы этот человек получил в юности хорошее образование, подумалось Фэншоу, он стал бы выдающимся антикварием; или мог бы им стать (как решил Фэншоу несколько позже), если бы не явная страсть к полемике и – о, да! – покровительственный тон человека, обладающего высшим знанием. Это оставляло неприятный осадок. А еще Бакстер мог бы стать очень хорошим художником. В трудах имелся рисунок воображаемой церкви аббатства, превосходно выполненный. Приметной деталью церкви была чудесная центральная башня со шпилем. Она напомнила Фэншоу ту, которую он видел с холма. По словам сквайра, это был Олдбурн. Нет, неправда, это не Олдбурн, а Фулнейкерское аббатство. «Ну что же, – сказал себе Фэншоу, – возможно, Олдбурнскую церковь построили монахи из Фулнейкера, а Бакстер скопировал башню Олдбурна. Сказано ли что-нибудь про это в тексте? А, понятно, это было опубликовано после смерти Бакстера – найдено в его бумагах».

   После ленча сквайр спросил Фэншоу, что тот собирается делать.

   – Пожалуй, я выеду на своем велосипеде часа в четыре, доберусь до Олдбурна и вернусь через Холм Висельника, – ответил Фэншоу. – Это составит примерно пятнадцать миль, не правда ли?

   – Около того, – подтвердил сквайр. – Вы проедете мимо Лэмсфилда и Уонстоуна, и там есть на что посмотреть. В Лэмсфилде – витражи, в Уонстоуне – камень.

   – Хорошо, – сказал Фэншоу. – Я выпью где-нибудь чаю. Можно мне взять бинокль? Я привяжу его к багажнику велосипеда.

   – Конечно, если хотите, – ответил сквайр. – Мне, в самом деле, надо бы обзавестись каким-нибудь биноклем получше. Если я сегодня съезжу в город, то посмотрю, нельзя ли там его купить.

   – Зачем же вам утруждаться, раз вы сами им не пользуетесь? – возразил Фэншоу.

   – Ну, не знаю. Нужно же иметь в доме приличный бинокль. Да и старый Паттен считает, что этот никуда не годится.

   – Он разбирается в биноклях?

   – Он хотел рассказать мне какую-то историю – что-то про Бакстера. Я обещал ее послушать. Кажется, она занимает мысли старика со вчерашнего вечера.

   – С чего бы это? Ему, как и мне, снился кошмар?

   – Наверно, что-то такое было: сегодня утром он неважно выглядел. Говорит, глаз не сомкнул.

   – Только пусть он прибережет свою историю до моего возвращения.

   – Хорошо, я так ему и скажу. А вы собираетесь поздно вернуться? Если вы проколете шину за восемь миль отсюда и вам придется идти пешком – что тогда? Не доверяю я этим велосипедам. Хорошо, тогда я велю подать холодный ужин.

   – Ничего не имею против, независимо от того, вернусь ли я поздно или рано. Однако у меня есть все необходимое, чтобы починить проколотую шину. Ну, а теперь – в путь.


   Хорошо, что сквайр распорядился насчет холодного ужина, уже не в первый раз подумал Фэншоу, когда катил свой велосипед по подъездной аллее часов в девять вечера. Того же мнения придерживался и сквайр, он так и сказал гостю, встречая того в холле. Он скорее радовался тому, что его недоверие к велосипедам подтвердилось, нежели сочувствовал разгоряченному, измученному и томимому жаждой другу. Единственное высказывание, свидетельствующее о великодушии, было следующим:

   – Хотите выпить чего-нибудь покрепче сегодня? Сидр? Хорошо. Вы слышали, Паттен? Сидр со льдом, и побольше. – И, обращаясь к Фэншоу: – Только не проведите весь вечер в ванне.

   В половине десятого они уселись ужинать, и Фэншоу принялся рассказывать о своей прогулке.

   – Я доехал до Лэмсфилда без всяких приключений и осмотрел витражи. Они интересны, но там много надписей, которые я не смог прочесть.

   – Даже с биноклем? – осведомился сквайр.

   – Этот ваш бинокль никоим образом нельзя использовать в церкви, – да и вообще внутри любого помещения, как мне кажется. Правда, единственное место, куда я его брал – это церковь.

   – Гм-м! Продолжайте, – попросил сквайр.

   – Однако я сфотографировал витраж и, надеюсь, при увеличении, я увижу то, что мне нужно. Теперь об Уонстоуне. Я не сомневаюсь, что этот камень превосходен, но мало что смыслю в подобных памятниках древности. Кто-нибудь раскапывал курган, на котором он стоит?

   – Бакстер хотел, но фермер ему не позволил.

   – О, вот как! А, по-моему, это стоило бы сделать… Следующими пунктами назначениями были Фулнейкер и Олдбурн. Вы знаете, очень странно вышло с той башней, которую я видел с холма. У Олдбурнской церкви нет ничего похожего, и уж конечно во всем Фулнейкере нет ничего выше тридцати футов, хотя там и есть центральная башня. Я не говорил вам, кажется, о рисунке Бакстера, на котором показан воображаемый Фулнейкер? Так вот там есть башня, как две капли воды похожая на ту, которую я видел.

   – Наверно, это вам показалось, – возразил сквайр.

   – Нет, мне ничего не показалось! Рисунок действительно напомнил мне увиденное, и я не сомневался, что это Олдбурн еще до того, как взглянул на надпись.

   – Ну что же, Бакстер прекрасно разбирался в архитектуре. Увидев руины, он мог с легкостью нарисовать башню, безошибочно представив себе, какой она должна быть.

   – Конечно, так могло быть, однако сомнительно, чтобы даже профессионал мог изобразить ее настолько точно. От Фулнейкера не осталось абсолютно ничего, кроме оснований контрфорсов. Но и это еще не самое странное.

   – А как насчет Холма Висельника? – поинтересовался сквайр. – Паттен, навострите-ка уши. Я говорил вам о том, что мистер Фэншоу якобы увидел с холма.

   – Да, мастер Генри, говорили. Должен сказать, это меня не особенно удивило, учитывая все обстоятельства.

   – Ладно, ладно, потом расскажете. Сначала послушаем о том, что сегодня увидел мистер Фэншоу. Продолжайте, Фэншоу. Надо думать, вы повернули, чтобы проехать через Экфорд и Торфилд?

   – Да, и я заглянул в обе церкви. Потом добрался до поворота и свернул на дорогу, которая ведет к вершине Холма Висельника. Я подумал, что если пересеку поле на вершине холма, то попаду на тропинку, по которой смогу добраться домой – она идет по склону холма. Было около половины седьмого, когда я очутился на вершине холма. Справа была калитка – там, где ей и положено быть, а дальше – кольцо из деревьев.

   – Вы слышите, Паттен? Кольцо, говорит он.

   – Я думал, что это кольцо, но ошибся. Вы оказались правы, а я безнадежно заблуждался. Я не могу это постичь. Вся вершина очень густо засажена. Я углубился в лес, волоча за собой велосипед, в надежде выйти на поляну, и тут-то и начались мои беды. Наверно, это были колючки. Сначала я почувствовал, что спустило переднее колесо, потом заднее. Я не мог остановиться, чтобы залатать их, и лишь попытался найти проколы и пометить их. Но даже это было бесполезным делом. Так я и продвигался вперед, и мне все меньше нравилось это место.

   – Там не очень-то много браконьеров, да, Паттен? – обратился сквайр к дворецкому.

   – Да уж, мастер Генри. Очень немногим хочется туда идти…

   – Знаю-знаю. Но пока что оставим эту тему. Продолжайте, Фэншоу.

   – Меня не удивляет, что нет охотников туда ходить. Там мною овладели фантазии, от которых мороз пошел по коже: хруст веток от чьих-то шагов у меня за спиной, какие-то люди, смутно различимые за деревьями, и как будто рука у меня на плече. Я резко остановился и обернулся, но не увидел ни ветки, ни куста, которые могли бы меня задеть. Потом, когда я прошел примерно половину этого участка, на меня начал кто-то смотреть сверху, причем отнюдь не с добрыми намерениями. Я замедлил шаг, чтобы посмотреть наверх, и сразу же упал очень сильно ободрав ногу. Как вы думаете, обо что? О камень с большим квадратным отверстием сверху. А в нескольких шагах от него было еще два точно таких же. Эти три камня были расположены треугольником. Итак, вам понятно, для чего их там положили?

   – Пожалуй, да, – ответил сквайр, который стал серьезным и слушал очень внимательно, стараясь не пропустить ни слова. – Садитесь, Паттен.

   Это было сказано как раз вовремя, поскольку старик едва держался на ногах, тяжело опираясь на руку. Опустившись в кресло, он вымолвил дрожащим голосом:

   – Вы не прошли между этими камнями, сэр, не так ли?

   – Нет, – с ударением произнес Фэншоу. – Я в самом деле вел себя как осел, но едва до меня дошло, где я нахожусь, я взвалил на плечи велосипед и бросился наутек. Мне показалось, будто я на зловещем, нечестивом кладбище, и я благодарил Бога за то, что сегодня один из самых длинных дней в году и все еще светит солнце. Мне нужно было пробежать всего несколько сотен ярдов, но это было ужасно. Что-то все время цеплялось за руль, спицы, багажник и педали – цеплялось со злым умыслом, или, во всяком случае, мне так казалось. Я падал по крайней мере пять раз. Наконец я увидел изгородь и не стал даже искать калитку.

   – С моей стороны нет калитки, – перебил его сквайр.

   – Значит, тем лучше, что я не стал тратить время. Мне удалось перебросить через изгородь велосипед, и я спрыгнул на дорогу, чуть ли не головой вниз: какая-то ветка, или уж не знаю что, в последний момент зацепила мою лодыжку. Во всяком случае, я выбрался из леса, и никогда еще я не был так счастлив и так напуган. Затем я занялся починкой шин. У меня хорошее снаряжение, и я неплохо справляюсь с этим делом, однако это был совершенно безнадежный случай. Было семь часов, когда я выбрался из леса, и я потратил пятьдесят минут на одну шину. Как только я находил дырку, ставил заплату и надувал колесо, оно снова спускало. И тогда я решил идти пешком. Отсюда до холма менее трех миль, не так ли?

   – Да, если идти по пересеченной местности. По дороге это будет около шести миль.

   – Так я и думал. Ведь не могло же у меня уйти больше часа на расстояние менее пяти миль, даже если мне пришлось катить велосипед. Итак, вот вам моя история. А как насчет вашей с Паттеном?

   – Моей? Но у меня нет никакой истории, – возразил сквайр. – А вы были недалеки от истины, полагая, что находитесь на кладбище. Их там должно быть немало. Как вы думаете, Паттен? Так их и оставляли висеть, пока они не рассыпались на кусочки, верно?

   Паттен лишь кивнул: его так захватила эта тема, что он не мог вымолвить ни слова.

   – Не надо, – попросил Фэншоу.

   – Итак, Паттен, – снова обратился сквайр к дворецкому, – вы слышали, как провел время мистер Фэншоу. Что вы можете сказать по этому поводу? Это как-то связано с Бакстером? Налейте себе стакан портвейна и расскажите-ка нам.

   – Ах, это подкрепило меня, мастер Генри, – сказал Паттен, выпив предложенный портвейн. – Если вы действительно хотите знать, что я думаю по этому поводу, я отвечу утвердительно. Да, – продолжил он, воодушевляясь, – должен сказать, что сегодняшнее происшествие с мистером Фэншоу очень тесно связано с упомянутым вами лицом. И я считаю, мастер Генри, что имею право высказать свое мнение, поскольку много лет поддерживал знакомство с Бакстером, давал показания под присягой при дознании коронера десять лет назад, как раз в это же время. Вы тогда, мастер Генри, путешествовали за границей, и здесь некому было представлять семью.

   – Дознание? – переспросил Фэншоу. – Дознание, связанное с Бакстером, верно?

   – Да, сэр, именно с этим лицом. Факты таковы: у покойного были, как вы могли заключить, весьма своеобразные привычки – по крайней мере, на мой взгляд, хотя каждый может иметь свое мнение. Он жил очень замкнуто – как говорится, один как перст. А уж как он проводил время, оставалось лишь гадать.

   – Бакстер жил в безвестности, и лишь немногие знали, что его не стало, – сказал сквайр своей трубке.

   – Прошу прощения, мастер Генри, я как раз подхожу к этому. Так как же он проводил время? Мы, конечно, знаем, как рьяно он все тут перерыл, докапываясь до истории нашей округи, и сколько вещей ему удалось собрать – за много миль отсюда шла молва о Музее Бакстера. И не раз, когда он бывал в настроении, а у меня выдавался свободный часок, он показывал мне черепки горшков и еще много чего и рассказывал, доходя аж до древних римлян. Но вы знаете об этом побольше, чем я, мастер Генри, а я вот что хотел сказать: хоть его и интересно было послушать, что-то неладное было с этим человеком. Во-первых, никто не помнит, чтобы он хоть раз побывал в церкви или часовне во время службы. И об этом судачили. Наш приходский священник лишь однажды зашел к нему в дом. «Никогда не спрашивайте меня, что сказал этот человек», – вот и все, что смогли добиться от священника. И второе: как именно он проводил ночи, особенно летом? Люди, отправляясь утром на работу, часто встречали Бакстера: он откуда-то возвращался и проходил мимо них, словно воды в рот набрав. И, по их словам, вид у него был такой, словно его только что выпустили из сумасшедшего дома. Белки глаз так и вращались. С собой у него обычно была плетеная корзинка для рыбы, это они заметили, и он всегда ходил одной и той же дорогой. Поговаривали, что он занимается чем-то скверным – как раз вблизи того места, где вы сегодня были в семь часов вечера, сэр.

   Так вот, после таких ночей мистер Бакстер запирался у себя в мастерской, а старушке, что у него прислуживала, наказывал не входить. А уж она-то знала его мерзкий язык, поэтому приказ исполняла. Но однажды случилось так, что около трех часов дня, когда дом был заперт, изнутри раздался ужасный шум, из окон повалил дым, а Бакстер закричал, как будто его режут. И тогда один человек, живший по соседству, побежал к черному ходу и вломился в дом, а с ним еще кто-то из соседей. Так вот, он мне говорил, что в жизни не нюхал такой жуткой… э… вони, как на той кухне. Похоже, Бакстер что-то кипятил в горшке и опрокинул его себе на ногу. Он лежал на полу, из последних сил сдерживаясь и стараясь не кричать, но это ему не удавалось; а как увидел вошедших людей, тут уж показал себя во всей красе: если его язык не покрылся пузырями почище ноги, тут уж не его вина. Ну вот, подняли они его и усадили в кресло, и сбегали за доктором. Один сосед хотел подобрать с полу горшок, но Бакстер заорал, чтобы тот ничего не трогал. Сосед послушался, но успел увидеть в горшке какие-то старые коричневые кости. Потом Бакстеру говорят: «Доктор Лоренс будет здесь через минуту, мистер Бакстер. Он вас вылечит». А тот снова взорвался. Орет, что ему нужно в свою комнату, и он не может допустить, чтобы доктор сюда попал и увидел весь этот беспорядок – нужно прикрыть это какой-нибудь тряпкой/ да хоть скатертью из гостиной. Так они и сделали. Но в том горшке, видать, была какая-то отрава, потому что прошло чуть не два месяца, прежде чем Бакстер снова начал ходить. Прошу прощения, мистер Генри, вы хотели что-то сказать?

   – Да, хотел, – кивнул сквайр. – Интересно, почему вы не рассказали мне все это раньше? Я помню рассказ старого Лоренса о том, как он навещал Бакстера. Говорил, что тот был с причудами. Однажды Лоренс у него в спальне взял в руки маленькую маску, покрытую черным бархатом. Он ради смеха надел ее и подошел взглянуть на себя в зеркало. Но не успел ничего разглядеть, так как Бакстер закричал ему с постели: «Положите ее, дурень! Вы хотите видеть глазами мертвеца?» Доктор так напугался, что немедленно положил маску, а затем спросил Бакстера, что тот имеет в виду. А Бакстер требовал, чтобы доктор передал ему маску, и порол какую-то чушь: дескать, человек, у которого он ее купил, умер. Но, отдавая ему маску, Лоренс пощупал ее. Он утверждал, что она, вне всяких сомнений, сделана из передней части черепа, а еще он говорил, что на распродаже вещей Бакстера купил перегонный аппарат, но не смог им пользоваться: этот аппарат все портил, как Лоренс ни промывал его. Впрочем, продолжайте, Паттен.

   – Да, мастер Генри, я почти закончил, да и пора мне идти, а то в людской невесть что обо мне подумают. Так вот, мистер Бакстер обварился за несколько лет до своей кончины, а как выздоровел, снова стал разгуливать по лесам и заниматься своими темными делишками. И одним из его последних дел был этот самый бинокль, который вы вынули вчера вечером. Видите ли, он давно уже изготовил основную часть и раздобыл стекла, но чего-то не хватало, чтобы закончить работу – уж не знаю, чего именно. Однажды я взял в руки незаконченный бинокль и говорю: «Мистер Бакстер, почему же вы его не закончите?» А он отвечает: «О, когда я закончу, вы сразу же узнаете эту новость, уж не сомневайтесь: нигде не будет такого бинокля, как мой, когда я его наполню и запечатаю», а тут он умолк, а я и говорю: «Мистер Бакстер, ведь это бинокль, а не бутылка вина, почему же вы сказали: "Наполню и запечатаю"?» – «Я сказал: "Наполню и запечатаю"? – переспрашивает он. – Ну, это так… в разговоре – с кем поведешься, от того и наберешься». А потом пришло лето, и в один чудесный вечер я проходил мимо его мастерской по пути домой, а он стоял на ступеньках, очень довольный собой. «Ну, теперь все в порядке, – говорит он мне, – моя лучшая работа закончена, завтра я выйду прогуляться с биноклем». – «Как, вы закончили бинокль? – спрашиваю я. – А можно мне на него взглянуть?» – «Нет-нет, – говорит, – я уложил его спать. А уж коли захотите на него взглянуть, придется заплатить, вот так-то». Джентльмены, это были последние слова, которые я слышал от этого человека.

   Это было 17 июня, а неделю спустя случилось странное происшествие, из-за которого на дознании Бакстера назвали «душевнобольным». Да только никто из тех, кто его знал, не поверил бы этому. Дело был так. Джордж Уильямс, живший в соседнем доме – он и теперь там живет, – проснулся оттого, что в жилище мистера Бакстера творилось что-то несусветное. Джордж встал с постели и подошел к окну, выходившему на улицу, чтобы посмотреть, нет ли каких буянов. А так как ночь была очень светлая, он удостоверился, что на улице никого нет. Так он стоял и вдруг слышит: мистер Бакстер очень медленно, нога за ногу, спускается по лестнице в своем доме. И похоже было на то, что его подталкивали в спину или тащили вниз. А он цеплялся за все, что попадалось под руку. Затем парадная дверь отворилась, и на улицу вышел мистер Бакстер – полностью одетый, в шляпе. Он держал руки по швам, голова его моталась из стороны в сторону, он разговаривал сам с собою, да и шел как-то чудно – будто не по своей воле. Джордж Уильямс отворил окно и услышал, как он говорит: «О, сжальтесь, джентльмены!», и внезапно умолк, словно кто-то зажал ему рот рукой. Тут мистер Бакстер откинул голову назад, и шляпа свалилась, и лицо у него было до того жалостное, что Уильямс не удержался и крикнул: «Что такое, мистер Бакстер, вам нехорошо?» и хотел было привести доктора Лоренса, да только услышал в ответ: «Вам бы лучше не лезть не в свое дело. Закройте окно». Но Уильямс так до сих пор и не знает, сказал наберешься». А потом пришло лето, и в один чудесный вечер я проходил мимо его мастерской по пути домой, а он стоял на ступеньках, очень довольный собой. «Ну, теперь все в порядке, – говорит он мне, – моя лучшая работа закончена, завтра я выйду прогуляться с биноклем». – «Как, вы закончили бинокль? – спрашиваю я. – А можно мне на него взглянуть?» – «Нет-нет, – говорит, – я уложил его спать. А уж коли захотите на него взглянуть, придется заплатить, вот так-то». Джентльмены, это были последние слова, которые я слышал от этого человека.

   Это было 17 июня, а неделю спустя случилось странное происшествие, из-за которого на дознании Бакстера назвали «душевнобольным». Да только никто из тех, кто его знал, не поверил бы этому. Дело был так. Джордж Уильямс, живший в соседнем доме – он и теперь там живет, – проснулся оттого, что в жилище мистера Бакстера творилось что-то несусветное. Джордж встал с постели и подошел к окну, выходившему на улицу, чтобы посмотреть, нет ли каких буянов. А так как ночь была очень светлая, он удостоверился, что на улице никого нет. Так он стоял и вдруг слышит: мистер Бакстер очень медленно, нога за ногу, спускается по лестнице в своем доме. И похоже было на то, что его подталкивали в спину или тащили вниз. А он цеплялся за все, что попадалось под руку. Затем парадная дверь отворилась, и на улицу вышел мистер Бакстер – полностью одетый, в шляпе. Он держал руки по швам, голова его моталась из стороны в сторону, он разговаривал сам с собою, да и шел как-то чудно – будто не по своей воле. Джордж Уильямс отворил окно и услышал, как он говорит: «О, сжальтесь, джентльмены!», и внезапно умолк, словно кто-то зажал ему рот рукой. Тут мистер Бакстер откинул голову назад, и шляпа свалилась, и лицо у него было до того жалостное, что Уильямс не удержался и крикнул: «Что такое, мистер Бакстер, вам нехорошо?» и хотел было привести доктора Лоренса, да только услышал в ответ: «Вам бы лучше не лезть не в свое дело. Закройте окно». Но Уильямс так до сих пор и не знает, сказал ли это сам мистер Бакстер или кто другой, и голос был такой слабый и хриплый. На улице никого не было, кроме мистера Бакстера, и Уильямса до того расстроили его слова, что он отпрянул от окна и уселся на кровати. И он услышал, как мистер Бакстер шагает по дороге, а через минуту-другую не утерпел и снова выглянул в окно, и увидел, что тот идет так же чудно, как и прежде. И еще одно он заметил: мистер Бакстер не остановился, чтобы подобрать шляпу, когда она свалилась, однако теперь она снова была у него на голове. Итак, мистер Генри, это был последний раз, когда видели мистера Бакстера. Многие говорили, что его куда-то вызвали по делу, или что он сбежал, попав в переплет; но в округе его хорошо знали, и ни железнодорожники, ни трактирщики его не видели. И вот, наконец, как-то вечером лесничий Фейкс спустился с холма в деревню и говорит, что в лесу на Холме Висельника черным-черно от птиц, а это странно: ведь он никогда не видел там ни одного живого существа. Словом, мужчины переглянулись, и один говорит: «Я готов туда пойти», а другой ему вторит: «Я тоже, если ты идешь», и с полдюжины человек отправилось туда вечером, захватив с собой доктора Лоренса. И вам ведь известно, мастер Генри, что он лежал там со сломанной шеей, между теми тремя камнями. Бесполезно гадать, о чем толковали эти трое после рассказа дворецкого – память об этом не сохранилась. Но прежде чем Паттен удалился, он спросил Фэншоу:

   – Простите, сэр, я правильно понял, что вы сегодня взяли с собой этот бинокль? Думаю, взяли. И могу я спросить, пользовались ли вы им?

   – Да. Только чтобы взглянуть на кое-что в церкви.

   – О, вы в самом деле брали его в церковь, сэр?

   – Да, брал. Это была церковь в Лэмсфилде. Между прочим, боюсь, что оставил его на конном дворе – он привязан к моему велосипеду.

   – Это неважно, сэр. Я принесу его завтра утром, и, быть может, вы будете так добры взглянуть на него.

   И вот, после заслуженного безмятежного сна, не дожидаясь завтрака, Фэншоу вышел в сад с биноклем и направил его на отдаленный холм. Он сразу же отнял его от глаз и принялся осматривать, покрутил винты, снова и снова пытался смотреть в него – и, наконец, пожав плечами, вернул бинокль на стол в холле.

   – Паттен, – сказал он, – бинокль совершенно непригоден. Я ничего не вижу с его помощью: будто кто-то закрыл линзы черной облаткой.

   – Испортили мой бинокль, да? – осведомился сквайр. – Благодарю вас – другого у меня нет.

   – Опробуйте его сами, – предложил Фэншоу. – Я с ним ничего не делал.

   Итак, после завтрака сквайр вышел на террасу и остановился на ступенях. После нескольких безрезультатных попыток что-либо рассмотреть, он в нетерпении воскликнул: «Господи, до чего же он тяжелый!» и уронил бинокль на камни. Линзы разбились, корпус раскололся, и на каменной плите образовалась маленькая лужица. Жидкость была черная, как чернила, зловоние, исходившее от нее, не поддавалось описанию.

   – Наполнил и запечатал, да? – пробормотал сквайр. – Если бы я смог заставить себя дотронуться до этого, то, наверное, мы нашли бы печать. Так вот что вышло из его кипячения и перегонки, не так ли? Старый кладбищенский вор!

   – Ради бога, что вы имеете в виду?

   – Разве вам не ясно, дружище? Помните, как он сказал доктору, что тот якобы смотрит глазами мертвеца? Ну так вот, это был еще один вариант того же самого. Но им не нравилось, что их кости варят, насколько я понимаю, и, в конце концов, они потащили его в то место, куда ему не хотелось. Ладно, я возьму лопату, и мы похороним все это достойно.

   Когда они разглаживали дерн в этом месте, сквайр передал лопату Паттену, с благоговением следившему за их действиями, и обратился к Фэншоу:

   – Мне почти жаль, что вы взяли эту штуку в церковь: ведь вы смогли бы увидеть намного больше. Кажется, у Бакстера она была всего неделю, но он вряд ли много успел за это время.

   – Я не был бы так в этом уверен, – возразил Фэншоу. – Ведь есть рисунок, на котором изображена церковь Фулнейкерского аббатства.


Примичания

Примечания

1

   Знатный род, игравший значительную роль в XV–XVI веках в Италии. У некоторых его представителей была репутация отравителей.