Работа над ошибками

Мартин Бедфорд

Аннотация

   Грегори Линн. Тридцать пять лет, сирота, холостяк, с четырех с половиной лет – единственный ребенок в семье. У него один глаз карий и один зеленый. В школе талантливо писал сочинения и любил рисовать. И то, что он рисовал, часто сбывалось… После смерти матери Грегори находит свои школьные тетради и одного за другим вспоминает тех учителей, кто сделал его таким, каким он стал. Он готов к окончательной и жуткой работе над ошибками.

   Роман популярного британского писателя Мартина Бедфорда «Работа над ошибками» – впервые на русском языке. Рекомендуется работникам системы народного образования.




Мартин Бедфорд
Работа над ошибками

   Посвящается Дамарис

* * *

   Английское слово «education» («образование») происходит от латинского «ех» – «из» и «duco» – «я веду» и, следовательно, означает «вывожу из». Для меня образование – это выведение на свет божий всего, что успело скопиться в душе ученика к началу обучения. А для мисс Маккей суть образования в том, чтобы вложить в ученика нечто новое, то, чего в нем нет, но я называю это не образованием, а впихиванием, «intrusion», еще одно слово латинского происхождения, где приставка «in» означает «в», а основа «trudo» означает «я пихаю». Метод мисс Маккей – напихать в голову ученика как можно больше информации; мой метод – извлечь знание. В этом и заключается истинный смысл образования, если верить буквальному значению этого слова.

Мюриэл Спарк «Мисс Джин Броуди в расцвете лет»

   Это было неглупо, но учитель все равно побил его, чтобы показать, что определения принадлежат тем, кто их дает, а не тем, для кого их дают.

Тони Моррисон «Возлюбленная»

Пролог

   Ее сожгли.

   Двенадцать месяцев назад, морозным утром, в январе. Было холодно, однако сожгли ее не для тепла.

   Мне выдали маленькую урну, и мы вышли на улицу, под серо-белое небо. Дыхание, вырывавшееся из наших ртов, повисало в воздухе облачками видимого шепота. По гравиевой дорожке мы прошли к клумбам, к месту, обозначенному возле ощетинившегося голыми ветками куста роз. Я встал коленями на заиндевевшую землю. Из мерзлых комьев торчала пластиковая табличка, на которой черными буквами было оттиснуто ее имя:

«МАРИОН ЛИН»

   Фамилию написали неправильно: одно «н» вместо двух. Я снял с урны крышку, зачерпнул пригоршню пепла. Раскрыл ладонь. Пепел, подхваченный ветром, серебряным конфетти закружился над головами собравшихся. Все принялись отряхиваться. На темных пальто оставались размазанные следы.

   Ниже, сказал кто-то. Опусти ниже, потом высыпай.

   Я набрал еще пригоршню, поднес ко рту. Хлопья были гладкие, шелковистые, растворялись на языке, но, когда я попытался их проглотить, в горле сделалось очень сухо. Частички, хрупкие частички – ее и гроба. Вкуса у них не было.

   Грегори, перестань. Давай-ка.

   Чьи-то ладони на моих плечах. Меня поднимают, отводят в сторону. Кто-то разжимает мои пальцы, высвобождает урну. Она падает у дорожки на покрытую изморозью траву. Чья-то рука чуть подталкивает меня в спину, колючие жесткие волосы цепляются за щетину на моей щеке, там, где я плохо побрился. Костлявые женские пальцы вытирают носовым платком мои губы. Пахнет духами и помадой.

   Поплачь, милый. Поплачь.

   Я не плачу. Звуки, которые издает мое горло, совсем не такие, как бывает, когда я плачу.

   Сэндвичи. С чеддером и помидорами, с рыбным паштетом и огурцами, с ветчиной; ровные ломтики белого хлеба. Чипсы в стеклянных вазочках. Чашки с чаем. Тишина, изредка прерываемая невнятным бормотанием. Я сидел и смотрел, как едят, ждал, пока уйдут. Тетя – это она позаботилась о еде – ушла последней. Помыла посуду, расставила по местам стулья, надела пальто, шарф, перчатки, шляпу. После, уже на пороге, наговорила всяких слов – сказала, что теперь Марион будет жить у Боженьки. Она прижала меня к себе, а потом ушла, и я закрыл дверь.


   Наверху, у себя в комнате, я отпер ящик стола, достал карандаши и альбом. Пролистал до первой чистой страницы. Написал день, дату. Нарисовал квадратики – шесть, два ряда по три, – потом сами картинки, потом раскрасил. Никаких облачков с мыслями, никаких облачков со словами; комиксы рассказывают всю историю сами. Люди в черном, сидящие рядами на церковных скамьях; гроб, исчезающий за шторками (это трудно – нарисовать шторки в движении); красные, оранжевые, желтые языки – огонь, толстые черные спирали – дым; люди, столпившиеся у розового куста; один человек – в стороне от остальных – на коленях, высыпает под корни пепел; плачущий мужчина – бледно-голубые слезы на розовом лице. На соседней странице я нарисовал красивую темноволосую женщину – вертикально, руки по швам, в летнем платье; запрокинутое лицо, остро вытянутые вниз, как у балерины, ступни. Глаза закрыты. Она поднимается в небеса. Только я не знал, как нарисовать небеса, и у меня получилась женщина, плывущая в воздухе. Парящая.


   Меня зовут Грегори Линн. Мне тридцать пять. Я сирота, холостяк, с четырех с половиной лет – единственный ребенок в семье. Размер обуви двенадцатый. Рост шесть футов два дюйма, вес – тринадцать стоунов восемь фунтов. Меня нельзя назвать неуклюжим, но иногда мое тело неправильно воспринимает сигналы, посылаемые мозгом. У меня один глаз карий и один зеленый.

   Альбома, где я запечатлел похороны моей матери, у меня больше нет. У меня их вообще ни одного не осталось. Их конфисковали и будут использовать как улику, правда, непонятно, кому они окажутся полезнее – защите или обвинению. Моего адвоката интересует только то, как они раскрывают мою «личность», художественные достоинства его не волнуют. Значимость моих рисунков от него также ускользает, точнее, он видит ее в другом. У меня с головой все в порядке, но с помощью альбомов адвокат хочет попытаться доказать обратное. Добиться смягчения, как он выражается. Да уж, если этот человек за меня, представляю, что по моему поводу скажет Корона. Я спрашивал, будут ли мои рисунки во время суда или после него напечатаны в газетах. Он уверен, что нет. Но я не теряю надежды. У меня в комнате было пятьдесят семь альбомов, по сто пятьдесят листов в каждом. В них рассказано обо всех событиях моей жизни за последние двадцать три года и шесть месяцев. Суду, правда, будут интересны только самые последние тома. А ведь у меня, кроме альбомов, еще масса набросков, картин, коллажей в блокнотах и на отдельных листах плюс огромное собрание вырезок – и в комодах, и в шкафах, и в коробках, и под кроватью, и на гардеробе, и на полу, и на стенках. И разумеется, они нашли карты, фотографии и папки с отчетами по каждому эпизоду; впрочем, меня в любом случае признали бы виновным, что с вещественными доказательствами, что без. Мотив и душевное состояние им определить, может, и трудно, но улики, прямые и косвенные, неоспоримы. Факт: это сделал я. Я, Грегори Линн (сирота, холостяк, с четырех с половиной лет – единственный ребенок в семье). Я там был. Это подтверждено свидетелями, доказано следственными экспериментами. Я это сделал. Кто, что, где, когда и как – все установлено. Всё – факты. Нет только ответа на вопрос «почему?». Но от «почему» обвинительный вердикт не станет оправдательным, «почему» может повлиять лишь на срок приговора. «Почему» – смягчающий фактор. Смешно – мистер Бойл оказался прав (хотя едва ли это может служить ему утешением): все сводится к фактам и логике, все и всегда. Всему есть научное обоснование. Факты исключают сомнения. И тем не менее я, вопреки рекомендациям адвоката, намерен заявить о своей невиновности. Я не отрицаю, что совершил те поступки, которые легли в основу судебного обвинения, но все-таки не понимаю, что они имеют в виду, когда говорят о преступлении и невиновности так, будто бы это антонимы, взаимоисключающие понятия. У меня один карий глаз и один зеленый.

   Хотя мы с адвокатом и расходимся во мнении относительно этого «сложного момента», он признает – правда, неохотно и с некоторым удивлением в голосе, – что я продемонстрировал способность быстро разбираться в юридической терминологии и основах судопроизводства. Дело в том, что, если меня интересует какой-нибудь вопрос, я в него погружаюсь. Впитываю. Изучаю. А если не интересует, то нет. Но ведь это не значит, что я тупица. Учителя (кое-кто – и, в частности, мистер Бойл) говорили, что мне следует искоренять слабости, одолевать трудности, развивать потенциал. Имелось в виду следующее: мозги не лампочка, их нельзя включать и выключать. Нельзя? Черта с два! Посмотрите, как я спланировал и довел до конца свою работу над ошибками. С изобретательностью и оригинальностью, которую поняла и оценила бы мисс Макмагон, не говоря уж о мистере Эндрюсе; с точным расчетом и тщательной методичностью, на которую некоторые уроды, вроде мистера Бойла, считали меня неспособным.

   Кстати о мистере Эндрюсе.

   Он видел мои картинки. Мои комиксы. Он знает об их художественных достоинствах и, более того, понимает их значимость. Он ближе других (если не считать меня самого) подошел к пониманию того, «почему». Он не должен бы рассуждать в терминах «преступник и жертва», «вина и невиновность». Ему, как и мне, должно быть очевидно, что эти понятия связаны друг с другом – неразрывно, как настоящее связано с прошлым. Ему, как и мне, должно быть очевидно, что горы рисунков в моей комнате и есть истинное свидетельство по моему делу, даже если они не могут считаться уликами. И все-таки на процессе мистер Эндрюс будет выступать свидетелем обвинения.


   Я – один. Я кончил рисовать, но запирать альбом в ящик стола было не нужно. Не нужно было сидеть в комнате. Тем не менее я провел там весь день и весь вечер, как будто мама по-прежнему была дома.

   Вечером я спустился на кухню за хлебом, джемом и стаканом молока. Джема оставалось на донышке, батон тоже почти закончился. Молока много. Мама забыла перед смертью отменить заказ. Придется идти в магазин. Выходить наружу. Я нарисовал наружу: пустой квадратик. Квадратик, заполненный белым. Нарисовал и внутренность супермаркета, свою тетю с проволочной корзинкой, полной консервов, стеклянных банок и всяких пакетов. Иногда я рисую какие-то события и тем самым заставляю их сбываться, делаю их реальностью. Тетя обещала, что заскочит через денек-другой, посмотрит, все ли у меня в порядке. Узнает, не нужно ли мне чего. Это когда она на пороге говорила всякие слова. Мысленно я ей ответил: лучше подохнуть с голоду, чем смотреть на твою помаду. И нюхать твой парфюм.

   Я допил молоко и пошел в мамину комнату. Постель убрана, подушки накрыты желтым кружевным покрывалом, аккуратно под них подоткнутым. В комнате холодно, пахнет застарелым табачным дымом. На ночном столике я нашел ее духи в стеклянной бутылочке, размерами и формой похожей на зажигалку. Мама душилась, похлопывая подушечками пальцев за ушами и по внутренней стороне запястья одной руки, а потом терла запястьями друг о друга. Духи в бутылочке цветом напоминают виски, а на коже становятся невидимыми. Я снял крышечку и надушил руки, лицо, шею.


   Наутро после похорон зазвонил телефон. Я не ответил.

   Проверил замки и засовы на дверях и окнах. Вернулся в мамину спальню. Прошелся по всем комнатам. Босиком, в закатанных до середины голени штанах; ощущая ступнями фактуру ковра. Долго-долго блуждал по дому, ничего не трогал, просто сидел на стульях, на диване, на кровати, на полу. На полу было лучше всего, комнаты казались больше, потолки и мебель выше, окна шире, как будто бы я ребенок. Сев на пол, можно уменьшиться. Комнаты стали такими, какими я их помнил. Я поднялся. Начал трогать вещи: фарфоровую собачку, вязальный журнал, желтую вазу (пустую), розовые тапочки, черно-белую фотографию в металлической рамке. Фотографию я рассмотрел очень внимательно. Мы в купальных костюмах стоим в мелкой части открытого бассейна. Дженис держит маму за правую руку, я – за левую. Моя голова доходит маме до бедра. Я жмурюсь от яркого солнца. Снимал, видимо, отец: если присмотреться, на воде видна его тень. Наверху слева, на небе, шариковой ручкой написано: «Батлинз, Богнор-Реджис, 1962». В маминой комнате на полке стояли и другие снимки: я в школьной форме, мама с папой в день свадьбы, прыгающая Дженис – один гольф надет как следует, другой спущен.

   Дженис звала меня Гегги, потому что, когда я родился, она была еще слишком маленькая и не могла правильно выговорить мое имя. Дженис покинула нас, когда ей было семь – а мне четыре с половиной, – потом вернулась младенцем. Потом она снова ушла – уже навсегда.


   Опять телефон.

   Грегори?

   Н-н.

   Алло, Грегори?

   Я повесил трубку. Звонок раздался снова, но я не стал отвечать. Я поднялся к себе и нарисовал тетю, как она кричит в трубку, без конца повторяя мое имя.


   Пришла тетя. С ней пришел дядя, в одежде водителя автобуса. Когда они перестали барабанить в дверь и кричать: «Грегори!», а вместо этого начали заглядывать в окна, я их впустил. Дядя был сердит, но сказать ничего не успел – тетя его остановила. Она заговорила с ним шепотом, но я расслышал.

   Оставь его. Это из-за Марион.


   Мисс Макмагон учила меня искусству слов. Мистер Эндрюс – искусству смыслов. Он научил меня пропорциям и перспективе. Он говорил: никогда не путай пропорции и количество, перспективу и относительность. Искусство, Грегори, – наука неточная. В последнее время я много об этом думал и не уверен, что согласен с его утверждением. Искусство – вообще не наука. Искусство и наука находятся на разных полюсах друг от друга, так же как на разных полюсах друг от друга находятся мистер Эндрюс и мистер Бойл. Точнее, находились.

   Я пытаюсь обсуждать это со своим адвокатом, но он всегда говорит, что мы потратим время намного продуктивнее, если посвятим его решению насущных проблем. А что, если эта проблема и есть насущная?

   На такие вопросы он не реагирует. Просит меня начать с самого начала и говорить медленно и отчетливо. Это для его помощницы, которая занесла ручку над блокнотом, лежащим у нее на коленях. Я улыбаюсь. Она отводит взгляд. Интересно, почему мы с адвокатом сидим друг против друга за столом, а ей (хотя она здесь единственная, кто должен писать) некуда положить блокнот?

   Будьте любезны, начинайте.

   Я начинаю говорить. Но у нас с ним абсолютно разные представления о начале. Он останавливает меня и велит ограничиться лишь тем, что действительно важно, – существенными деталями. Он предлагает следующую схему: он задает вопросы, я даю на них ответы. Это называется юридическая помощь. Он ставит локти на стол, наклоняется ко мне и становится похож на доброго дядюшку.

   Грегори, меня интересует лишь то, что имеет непосредственное касательство к вашему делу.

   Я думаю: я имел непосредственное касательство к своему делу задолго до тебя и буду его иметь еще сто лет после тебя. Но говорю я другое:

   Скажите, а почему записи по делу вы перевязываете розовой ленточкой?

   В конце беседы мы пожимаем друг другу руки, и меня отводят в другую комнату. Она отдельная, безопасная, как и моя комната дома. Меня заверили, что в свое время (между судом и приговором) мне будет предоставлена возможность внести свою лепту в социальное расследование. В беседах с компетентным лицом я смогу обсудить все «побочные» вопросы, и мы будем искать основания для смягчения приговора, чтобы представить их суду. Для начала (коль скоро разговор зашел о начале), все это туфта. Я провел достаточно времени в обществе компетентных лиц. Им бы только языком молоть. Ни один из них не распознал бы «самого начала», даже если бы оно прыгнуло на них и укусило за нос.


   После того раза с дядей тетя некоторое время приходила каждый день. Убиралась, пылесосила, приносила еду. Я отдал ей деньги из маминого кошелька. Которые теперь были мои деньги. Деньги в банке, в жилищном кооперативе, на почте; все они стали мои. Немного, рассуждала тетя, но вполне хватит и на квартиру, и на оплату счетов, и вообще чтобы какое-то время продержаться. Дом наш муниципальный, и тетя не могла точно сказать, как с ним поступят теперь, когда я остался один, но «никто же не умрет, если мы не побежим им об этом докладывать».

   Пока тебя никто не выгоняет, живи.

   Я и жил. Жилец-одиночка. Если звонил кто-то из клиентов, я говорил: мама не сможет вас постричь, потому что она умерла.


   Через неделю после сожжения я решил провести инвентаризацию имущества. Всех украшений, всех вазочек, всех книжек, всех полотенец, всех стульев, всех подушек, всех кухонных тряпок, всех ложек, всех часов, всех тарелок, всех фотографий. Все это я занес в специальную тетрадь. Нарисовал каждую вещь, присвоил ей номер, наименование. Потом разметил план каждой комнаты координатной сеткой и снабдил все предметы соответствующей координатной ссылкой. На это ушло много дней. Зато, окончив, я получил возможность ходить куда вздумается – в любую комнату, в любой чулан. Даже те места, которых я побаивался, отныне были мне знакомы.

   В последний день я отправился на чердак (комната Е). Свет там не работал. Я принес фонарик (инвентарный номер Д-17) из чулана под лестницей (координатная ссылка Д-Е5). Посветил. Картонные коробки, старые коврики, чемодан, игрушки, настольная лампа, пустые картинные рамы. Всюду пыль, паутина; сквозь зазор в черепице пробивается лучик света. Котел для воды, такой большой, что я не смог осветить его целиком за один прием. Среди игрушек я узнал старых знакомых: «Экшн-Мэн» без обеих рук, голубая гоночная машинка «Скейлекстрик» и – кучкой – секции трассы от нее, раскраски. Я вспомнил: чтобы не продавить пол, нужно ходить по балкам. Между балками было настелено оранжеватое стекловолокно. Я слегка пощипал его. Оно отрывалось пучочками, как сладкая вата, и покалывало пальцы. Я его выбросил, но пальцы все равно покалывало. Я посветил фонариком на ладонь и увидел поблескивающие волоконца. Одного меня на чердак не пускали, но иногда отец разрешал ходить сюда вместе с ним. А иногда мы играли здесь с Дженис, тайком от родителей. Дженис умела спускать металлическую лестницу: если вставала на стул, могла дотянуться до задвижки на дверце люка. Спускать лестницу нужно было очень медленно, чтобы не наделать шума. Чердак был нашим с ней секретным местом. Электричество в те времена еще работало, но мы его не включали – мы любили играть в темноте.

   Сейчас чердак показался мне ужасно низким. В полный рост я мог встать только в самом центре, а вообще, чтобы не задевать головой стропила, приходилось нагибать голову. Из-за пыли я чихал, кашлял, глаза у меня слезились. Я сел на балку и принялся изучать содержимое коробок и ящиков. По очереди доставал каждую вещь, рассматривал в луче фонарика, а потом заносил в реестр. На чемодане заржавели замки. Чтобы открыть его, пришлось сильно надавить. Старые постельные принадлежности: покрывало, сшитое из вязаных квадратиков, полосатые нейлоновые простыни, пахнущие сыростью. Первая же коробка, стоило мне потянуть ее к себе, лопнула. Внутри оказались старые настольные игры. Дно коробки было завалено кусочками разных паззлов, и среди них обнаружились две игральные кости, пластиковая скаковая лошадь с номером шесть на боку и карточка, на которой было напечатано «Манчестер Юнайтед», а рядом от руки приписано «– говнюки».

   Я отодвинул эту коробку в сторону и придвинул к себе другую. В ней хранились старые журналы, «Женские секреты» и «Женское царство», почтовый каталог и глянцевые альбомы женских причесок. Подо всем этим лежал пластиковый пакет. Я вытащил его из коробки и посветил внутрь фонариком. Школьные тетрадки. С розовыми и зелеными обложками. Я решил было, что это мои тетрадки с домашними заданиями, но оказалось, что это отзывы о моем поведении и успеваемости, которые учителя писали в конце каждого семестра. Тетрадей было девять, за зиму и лето; розовые за начальную школу, зеленые за среднюю. Я разложил их в хронологическом порядке – с декабря 1966 по декабрь 1974-го. Нескольких не хватало. На обложке каждой тетради стояло название школы, ее эмблема, название районного комитета народного образования, мои имя и фамилия (чернилами) и фраза: «эта тетрадь является собственностью школы». Странички были тонкие – луковая шелуха, исписанная шариковыми ручками, синей, черной, красной. Я прочел все. Читал при свете фонарика. Читал так долго, что начали садиться батарейки, и маленький круг света из белого сделался желтым, а потом тускло-оранжевым, и пришлось сильно напрягать зрение, чтобы разобрать слова. Я прочел о себе, прочел то, что написали обо мне учителя. И я все вспомнил.


   Начало. Скорее, множество начал внутри главного начала. Не начало всему – если такой момент вообще можно определить и вычленить, – но ключ к пониманию. То, что смогут распознать те, кто не желает ограничиваться рамками «существенного» и «имеющего непосредственное касательство к делу», этими терминами науки фактов.

   Все эти отзывы обо мне, Грегори Линне (сироте, холостяке, с четырех с половиной лет – единственном ребенке в семье). Они рассказывают о том, каким я был и каким стал, в них прослежена история моей трансформации. Я читал их своими глазами, одним карим и одним зеленым, я видел фамилии тех, кто их написал, и вспоминал лица своих учителей. И понимал, что они натворили. Мой адвокат тоже читал эти отзывы. Но он, естественно, не в состоянии уразуметь связь между ними и «происшествиями». Точнее, он осознает, что для меня такая связь существует, но сам он ее не видит. Я спорю с ним так, для смеха, но его не собьешь. Он утверждает, что двадцать лет – очень большой срок. Я спрашиваю:

   Большой относительно чего?

   Вам не удастся убедить суд, что это, если воспользоваться вашей же терминологией, было «справедливой расплатой за ошибки». Я, со своей стороны, также не намерен предпринимать никаких… э-э… попыток убеждать его в этом от вашего имени.

   Я говорил о работе над ошибками, не о расплате. Спросите у нее, она записывала.

   Помошница смотрит на адвоката, потом на меня. Ее лицо вспыхивает. Прежде чем ответить, она откашливается.

   Может, вы сумеете объяснить миссис Бойл, в чем заключается разница?

   Мистер Патрик, миссис Дэвис-Уайт, мисс Макмагон, мистер Тэйа, мистер Хатчинсон, мистер Эндрюс, мистер Бойл. Выследить всех – вот что было сложно. Одних я отыскал без труда, зато поиск других потребовал от меня недюжинной изобретательности.

   Покончив с чердаком, я отнес тетрадки к себе в комнату. Изготовил большую настенную таблицу, с отдельной графой для каждого из учителей, с указанием предмета, который он или она преподавали. Графы я намеревался заполнять, сделав работу над ошибками по каждой теме. Я предусмотрел места для фотографий. Завел дела. Потом мне пришлось сходить в газетный киоск и в магазин письменных принадлежностей. Это недалеко, наружу я вышел всего на двенадцать минут. Я купил две карты – одну Большого Лондона и одну Соединенного Королевства – и прикрепил их скотчем к стене, по бокам от таблицы. Купил фломастеры, карандаши, папки, двенадцатидюймовую (тридцатисантиметровую) линейку, блокнот линованной бумаги формата A4 и блокнот нелинованной. Еще я купил пакетик разноцветных кнопок и выбрал семь штук разных цветов, по одной на каждого учителя. И приступил к работе.

1. История

История:
...

   1) значительные события прошлого (изложенные в хронологическом порядке);

   2) учебник, рассказывающий о взаимосвязи общественных процессов;

   2а) документ, содержащий сведения о медицинском, социологическом и т. п. прошлом какого-либо лица;

   3) наука, изучающая события прошлого;

   4) прошедшие события;

   4а) необычные или интересные события;

   46) предыдущее лечение, уход, накопленный опыт.

   Меня зовут Грегори Линн. Я родился 22 октября 1958 года, ровно в пять часов вечера. Вес: девять фунтов две унции. Все равно что родить мешок картошки, шутила, бывало, мама – в те дни, когда ей хотелось еще шутить подобным образом. В том же месяце: Французская Гвинея получила независимость, умер папа Пий XII, в палату лордов были введены пэры-женщины, по телевизору впервые показали торжественное открытие сессии Парламента, а СССР, Великобритания и США собрались в Женеве на совещание по вопросам приостановки ядерных испытаний.

   Я – Весы. Родись я на семь часов и одну минуту позже, был бы Скорпионом. Среди знаменитых Весов – Джон Леннон и Маргарет Тэтчер, что само по себе говорит о многом.

   Я тоже знаменитость. Я сумел добиться определенной известности. Моя фамилия была в газетах и на радио, и про меня передавали в десятичасовых новостях, причем новость была главная. При освещении фактов им пришлось соблюдать большую осторожность: мое дело пока находится на стадии судебного разбирательства. «Дейли Телеграф» посвятила моему аресту половину третьей страницы и поместила фотографию – кажется, это называется «пиратский снимок», – на которой меня через боковой вход ведут в полицейский участок. Конвоиры на фотографии по сравнению с моей массивной фигурой выглядят тщедушными коротышками. Один из них, вопреки моим четким указаниям, накрыл мне голову одеялом.


   Факты:

   (1) В начальной школе я всегда учился в самом сильном классе. Птичка. Оч. хор.

   (2) По результатам экзаменов я неизменно оказывался в числе самых последних учеников. Крестик. Зайдите к преподавателю.

   Экзамены у нас были по арифметике, чтению, истории, географии, естествознанию, а также сочинение и изложение. Я учился средне: не так плохо, чтобы угодить в более слабый класс, но и не так хорошо, чтобы считаться умным.

...

   Декабрь 1966

   Линн, Грегори

   Класс 1а

   Номер по журналу: 42

   Место по успеваемости: 35

   Июль 1968, класс 2а, место по успеваемости 38; декабрь 1968, За, 38-ое; июль 1970, 4а, 31. Несмотря ни на что, я оставался в классе «а», а значит, был достаточно сообразительным в сравнении с теми, кто учился в «б», «в», «г» и «д». Но среди одноклассников я считался деревом (не путать с дубинами, дебилами и кретинами из других классов). В период между семью и одиннадцатью годами мне еще только предстояло убедиться в справедливости воззрений мистера Эндрюса по вопросам пропорции и перспективы.


   Начальная школа располагалась в одноэтажном здании из красного кирпича. Двери и оконные рамы были выкрашены в голубой цвет. В главном вестибюле на стене висела мемориальная доска с золотой надписью, которая гласила, что торжественное открытие нашей школы состоялось 3 сентября 1960 года под руководством мирового судьи советника Б. Дж. В. Биггса, заведующего районным отделом народного образования. Дженис ходила сюда в детский сад, а в начальную школу так и не перешла, потому что покинула нас летом, еще до начала учебного года. Понять, в какой части здания находится детский сад, было очень просто – по рисункам на окнах. Всякие там деревца, собачки, цыплятки, человечки с проволочными волосами и растущими из шеи руками, желтые улыбающиеся солнышки, кособокие домики. Пока я был маленький, мама водила меня в школу за руку. Мы шли по улице вдоль бесчисленных магазинчиков, потом – через небольшой скверик к двухполосному шоссе, а дальше по подземному переходу выходили к школьным воротам. Мальчишки постарше перелезали через металлическое ограждение и перебегали дорогу поверху. Тех, кого за этим занятием видели учителя, наказывали розгами. Одного мальчика переехал грузовик, и череп у него раскололся, как дыня.

   Мы носили форму: белые рубашки, ярко-синие джемперы с треугольным вырезом, галстуки в бело-голубую полоску, короткие черные или серые брючки, серые носки, черные или коричневые ботинки, черные пиджаки со значком школы на нагрудном кармане и голубые фуражки. Фуражку носить было необязательно, а в жаркие дни в классе разрешалось снимать пиджаки и джемперы. У меня был коричневый кожаный ранец. Когда мы ходили в детский сад, на собраниях нам полагалось сидеть на полу, скрестив ноги по-турецки. Пол был деревянный, натертый до блеска, от сидения на нем болела задница. В начальной школе мы сидели на деревянных стульчиках. Мы пели гимны. Слова были напечатаны белыми буквами на больших листах грубой черной бумаги. Эти листы вешали над сценой на специальных шкивах. Листы с гимнами хранились в шкафу, некоторые из них были порваны и заклеены широкими полосами липкой ленты. «Вперед, Христово воинство», «Яркий и прекрасный мир», «Иисус, Возлюбленный моей души», «Иерусалим»… Когда подходила очередь дежурить, нужно было отыскать нужные гимны, подвесить их к шкиву и, крутя за ручку, поднять наверх, пока учитель делал перекличку. Однажды я случайно повесил гимн вверх ногами, и учитель обернулся посмотреть, над чем все так смеются.

   Линн!

   Он схватил меня за руку и шлепнул сзади по ногам. Больно. Все собрание мне пришлось простоять на сцене. После гимнов полагалось читать «Отче наш». У учителя был глубокий, громкий голос, он перекрикивал всех остальных в зале.

   В классе я сидел у окна. За игровой площадкой, позади школьной территории, виднелась рощица. Зимой деревья были голые. Больше всего мне нравилось весной или летом: в открытые окна веял свежий ветерок, доносился звук газонокосилки и запах свежескошенной травы. Иногда в класс залетала пчела или оса – и тогда, пытаясь выгнать ее в окно, учителя махали руками, пока кто-нибудь из мальчишек не прихлопывал нарушительницу спокойствия. В утреннюю перемену каждому давали на завтрак бутылочку молока и два бисквита из набора «Рич Ти». Парты были деревянные, с откидными крышками, внутрь мы складывали учебники. Сверху, в углу, имелось круглое отверстие, куда ставилась маленькая белая чернильница. Мы писали простыми деревянными ручками со скрипучими металлическими перьями. Парты составлялись вместе, и мы сидели рядами по четыре человека. Возле меня сидела девочка по имени Дженис. Звали ее так же, как мою сестру, но выглядела она по-другому: у нее были длинные светлые косы, а у моей сестры – короткие черные волосы. Не такие черные, как у негров, а с каштановым отливом. После ванны они блестели и пахли абрикосом. Еще в моем ряду сидели два мальчика, только я не помню, как их звали. Если кто-то хотел выйти в туалет, он должен был поднять руку. Дженис – которая не моя сестра – однажды описалась. Учитель не разрешил ей выходить из класса до перемены. На полу под ее стулом образовалась лужа, и она плакала, раскачиваясь и мотая ногами взад и вперед.


   Истории в начальной школе было мало. Учили мы в основном английский и арифметику. История – это пещерные люди, динозавры, Генрих VIII. Он был толстый, у него было шесть жен, и он, как только переставал их любить, отрубал им головы. Птеродактиль писался «п-т-е-р-о-д-а-к-т-и-л-ь». Динозавры вымерли. То ли потому, что мозги у них были размером с грецкий орех, то ли климат изменился, то ли они сгорели, когда на землю упал гигантский метеорит. Я забыл, почему именно. На экзаменах в конце семестра история, география и естествознание входили в один и тот же опросный лист.

...

   Июль 1967

   Линн, Грегори

   Класс 1а

   История/География/Естествознание: С[1]

   Грегори должен постаратся выделить время для дополнительного чтения по данным предметам.

   Через двадцать пять с половиной лет, при свете карманного фонарика, на чердаке дома, население которого не так давно сократилось с двух человек до одного, я перечитал эту рекомендацию. Реакция моя была вполне однозначной:

   (1) Дура Э. Робертсон (классный руководитель) и писать-то правильно не умела.


   Отец научил меня песенке:


Гитлер съел свое яйцо,
А второе есть не стал,
Гиммлер тоже не решился,
Ну а Геббельс два сожрал.

   Вторая мировая война началась, когда отцу было одиннадцать. Он рассказывал про бомбы. Падая, бомбы издавали низкий гул. Если гул стихал, ты понимал, что сейчас они посыпятся на тебя с неба. Их не было видно, только слышно. Если гул прекращался прямо над головой, значит, тебя вот-вот могло убить, но, с другой стороны, бомба могла пролететь мимо и упасть на кого-нибудь другого.

   Времена коричневых портков.

   Патрик.

   Мама звала отца Патрик, только когда сердилась на него, в остальное время он был Пат.

   Каких коричневых портков?

   Не твоего ума дело, поспешно сказала мама.

   Отец приблизил губы к моему уху и прошептал:

   – Это когда обдрищешься.

   Отец говорил: мы надрали фрицам задницу в двух мировых войнах и одном мировом чемпионате. Ради чемпионата, в 66-м, мы купили свой первый телевизор. Черно-белый, с деревянными дверцами. Когда телевизор не работал, экран закрывали. 1966-й. При этих словах, «1966-й», англичане – даже те, кто тогда еще не родился, – сразу думают: «Финал чемпионата». Уэмбли. Англия – Западная Германия, 4:2. Джефф Хёрст. Люди ликуют, им кажется, что все кончено… так оно и есть! У меня в комнате висела фотография, вырванная из какого-то журнала: Бобби Мур сидит на плечах другого игрока, в руках – кубок Жюля Римэ. Золотой кубок, красная майка. Это футбол. Это история.

   Бобби Мур уже умер. Как и Гитлер. Нет больше Западной Германии, не существует и Берлинской стены, возведенной в тот же год, что и моя начальная школа. Стена сохранилась лишь на фотографиях, в памяти людей, в музеях да на каминных полках по всей Европе – в виде кусочков, растащенных на сувениры. Холодная война не имела ничего общего со Второй мировой: холодная война на самом деле была никакая не война, и во время нее немцы (частично) были на нашей стороне. Но и эту войну мы выиграли, спросите кого хотите. Капиталисты – коммунисты, 1:0 (после дополнительного времени).

   Историю пишут победители, сказал мне как-то мистер Эндрюс.

   Мистер Патрик с этим суждением не согласился. Когда я передал ему слова мистера Эндрюса, он усмехнулся, а потом изрек:

   Не следует забывать, что мистер Эндрюс преподает рисование.

   Мистер Патрик преподавал у меня в средней школе историю. По программе у нас была английская и европейская история, с 1760-го по 1945-й. В основном войны и революции: аграрная, Французская, с Наполеоном, промышленная, Крымская, восстание сипаев, Франко-прусская, Бурская, Первая мировая, большевистская, испанская гражданская, Вторая мировая. Большевик – представитель радикального крыла Российской социал-демократической партии, захватившей власть в 1917 году. Если верить словарю, «большевик» – пренебрежительное слово для обозначения коммуниста. В нашем языке от этого слова появилось прилагательное «bolshie». Когда о человеке говорят «bolshie», это значит, что он упрямый, несговорчивый и ни под каким видом не желает идти на уступки.

   Слова. Названия.

   Санкт-Петербург переименовали в Петроград, потом в Ленинград, потом снова в Санкт-Петербург, потому что Ленин стал считаться плохим, и гордый город опять получил право называться в честь своего основателя Петра I (Петра Великого), царя, который вел бесконечные войны, безжалостно убивал крепостных и свою столицу возвел буквально на костях многих тысяч рабов. Но это было три сотни лет назад.

   Таков язык истории, написанной победителями.

   Холодную войну мы в школе не проходили. Она еще не кончилась, а история – по определению – наука о прошлом, а не о настоящем. Мистер Патрик выражал эту мысль следующим образом:

   Интерпретация событий, происходящих в настоящее время, равнозначна стрельбе по движущейся мишени. Сколь тщательно ни прицеливайся, все равно рискуешь промахнуться.

   Вывод из этого типично патрикианского афоризма такой: события, имеющие четко обозначенные начало и конец (1914–1918, 1939–1945), интерпретировать можно. Исторические события по самой своей сути относятся к области фактов; причиной любых кажущихся несоответствий или противоречий в их интерпретации может являться лишь неверная историческая перспектива.

   Еще одно высказывание:

   История, подобно жизни, обретает смысл в ретроспективе.

   Херня. Это уже мое высказывание.


   Про холодную войну я знаю анекдот:

...

   Журналист спрашивает у Михаила Горбачева: изменился бы ход событий, если бы вместо Джона Кеннеди убили Никиту Хрущева? Горбачев подумал-подумал и говорит: несомненно. Вряд ли Аристотель Онассис женился бы на мадам Хрущевой.

   Я рассказал его своему адвокату. Он говорит, что уже слышал такой.


   Мистер Патрик был высокий. Носил темные костюмы: темно-синие, темно-серые, коричневые. У него была перхоть. Когда он наклонялся над партой, чувствовался запах трубочного табака и одеколона. Курить в классе было не положено, поэтому он все время сосал пустую трубку, которая постукивала на зубах. У него были редеющие седые волосы, они торчали на макушке, как у Билли Уизза. Билли Уизз – это такой мальчик, который умел очень быстро бегать, ловко удирал от недовольных им взрослых и мастерски ловил разных плохих дядей. Это из комиксов. На комиксы – «Уиззер и Чипе», «Денди», «Сорвиголова», «Скорчер и Ско», «Пли!», «Бино» – я тратил все свои карманные деньги.

   Мистер Патрик не умел быстро бегать. Один ботинок у него был как у астронавта, с очень толстой подошвой. Мы прозвали его Поскакун, а еще Кузнечик, или Куз. У него была тонкая, словно калька, бледная кожа на руках, и на ней толстыми узлами выступали фиолетовые вены. Длинные, шишковатые, костлявые пальцы – пальцы скелета. Если он замечал, что ты отвлекаешься, болтаешь или мусоришь, то клевал тебя пальцем по макушке с такой силой, что из глаз брызгали слезы, а место, по которому попадал острый коготь, болело потом несколько часов. По расписанию уроки истории у нас были сдвоенные, по понедельникам днем и по четвергам утром. В первый день первого семестра мистер Патрик, вместо того чтобы вызывать нас по журналу, на что мы отвечали бы «я» или «сэр» или «здесь», велел нам представляться самим, чтобы сразу понять, кто есть кто. Фамилии, потом имена, если вам не трудно.

   Про «имена, данные при крещении» никогда не говорилось, из-за азиатов. Когда подошла моя очередь, я сказал:

   Линн, Грегори.

   Линн Грегори? Линн – это ведь, кажется, женское имя?

   Все заржали. Мистер Патрик стоял у доски и смотрел на меня поверх голов, повернутых, практически без исключения, в мою сторону. Он ухмылялся.

   Линн. Это сокращенно? От какого же имени? Линда? Линетта? Линдси?

   Смех.

   Это фамилия.

   Фамилия…

   Сэр.

   Сэр. Сэр или мистер Патрик, и то и другое годится, ни то ни другое – не годится. Ладно, садись. Шутки в сторону. Спасибо, мисс Грегори.

   Дома я нарисовал квадратики, потом картинки, потом раскрасил. Я нарисовал мистера Патрика, лицом к классу. Изо рта слова: «Линн. Это ведь женское имя?» Никто, кроме него самого, не смеется. Я нарисовал себя. Я говорю: «Мистер Патрик, вы на мудака учились в институте или вы такой от рожденья?» После этого все смеются. Я нарисовал над головами «ХА-ХА» и «ХИ-ХИ». Все держатся за бока, по щекам струятся слезы. Я нарисовал себя, со словами: «Ладно, садитесь. Шутки в сторону».

...

   Линн, Грегори

   Класс 4 – 3

   История

   Грегори необходимо выработать терпимое отношение к конструктивной критике. Кроме того, ему следует тщательнее прорабатывать изучаемые вопросы, проявляя при этом большую усидчивость и прилежание.

   Через две недели и один день после сожжения я позвонил в свою бывшую школу и попросил к телефону мистера Патрика. Я не собирался с ним разговаривать, я хотел лишь узнать, работает ли он еще на прежнем месте, и не придумал никакого другого способа это сделать.

   Кого-кого?

   Мистера Патрика. Историка.

   Минутку.

   Я слышал, как она спрашивает: «У нас есть мистер Патрик? Историк?» Вдалеке зазвучал голос другой женщины, но что она говорила, разобрать было невозможно. Потом снова первая женщина, мне:

   Извините, но, судя по всему, мистер Патрик давно на пенсии. Может быть, я могу вам чем-то…

   Я повесил трубку. Попытался вспомнить, сколько ему было, когда я учился в школе, и пришел к заключению, что немногим более пятидесяти. И это двадцать лет назад. В настенную таблицу, в колонку под его именем, против строчки «настоящее место работы», я записал: «На пенсии». Потом сел за письменный стол. Вырвал из блокнота листок, написал его фамилию, нарисовал его самого и его дом. Открыл телефонную книгу на букву П.

   Патриков нашлось пятьдесят восемь, из них четверо с инициалом «Э.»: Патрик Э., Патрик Э. Д., Патрик Э. Дж. и Патрик Э. С. Рядом с «Патриком Э. Д.» было написано «мозольный мастер». Остальные три номера я обзвонил. По первым двум никто не ответил, а по третьему автоответчик сказал: «Привет! Извините, но сейчас Энжела и Брайан не могут подойти к телефону. Если вы хотите…» Я подождал до вечера и еще раз набрал первые два номера. По одному ответила женщина, по другому мужчина. Ни тот, ни другой и слыхом не слыхивали о мистере Патрике, пенсионере, бывшем преподавателе истории.


   После анекдота про холодную войну я спросил у адвоката:

   Как вы думаете, каково это – быть миссис Джеки Онассис?

   Не понял?

   Ну, знаете… Джей Ф. погибает. Она выходит за другого. Совокупляется с ним. Каждое утро они просыпаются рядом на шелковых простынях, обедают в дорогих ресторанах, ходят на коктейли, попадаются под камеры папарацци, ездят в круизы по Средиземноморью, пьют шампанское, загорают и…

   Грегори.

   …и все это время у нее в голове крутится: вы же не думаете, что она могла забыть об этом хоть на мгновение? – «22 ноября 1963 года в Далласе, штат Техас, я ехала на заднем сиденье автомобиля с открытым верхом с куском президентского мозга на ладони».


   Интересно, сколько книг написано об убийстве Кеннеди? Сколько снято фильмов, документальных и художественных? А все равно никому точно не известно, кто его убил и зачем. Когда его убили, мне было пять лет и один месяц. Мне почему-то всегда казалось, что я видел сообщение о его смерти по телевизору, но такого просто не могло быть, ведь телевизор появился у нас только в 1966-м. Наверно, я помню сообщение про Роберта, когда его застрелили. Это случилось в 1968-м. Мне было уже лет девять-десять, это я скорее мог запомнить. А может, я столько раз видел кадры последних спокойных секунд далласского кортежа, что уже не в силах отделить действительное событие от сложившейся у меня в голове картинки? Я вижу не убийство президента. Я вижу человека, у которого из головы вылетают мозги. У меня в голове две истории: одна фактическая и одна вымышленная.

   Факт: мертвый президент.

   Вымысел: смерть президента.


   Папаша мой говорил про клан Кеннеди: компашка ирлашек.


   Мистер Патрик писал исторические книги. Некоторые входили у нас в список литературы, необходимой для сдачи экзаменов. Это я вспомнил, пока сидел за столом, размышляя, как мне разыскать мистера Патрика. Он писал про Французскую революцию, про Дантона и Робеспьера, про Наполеона Бонапарта. Их имена он произносил на французский манер.

   Пришлось ждать до утра. Я снова рисовал наружу, а потом заполнял пустые квадратики; изобразил и себя снаружи. Было холодно – последняя неделя января. Я надел теплую куртку, шарф и перчатки – те, в которых был на картинках, – и вышел. Всю ночь шел снег. На тротуаре его уже основательно утоптали, он был весь в отпечатках подошв. Посередине тянулась серо-коричневая слякотная полоса. Мой сосед, пожилой человек, лопатой расчищал дорожку к своему дому. Красное лицо, белые клубы дыхания. Он остановился и посмотрел на меня. Сначала ничего мне не сказал. Не кивнул, не улыбнулся, просто глядел и все. Он когда-то работал вместе с моим отцом. Звали его Дэннис. Дэн. По субботам, с утра, когда не было начальника, отец иногда брал меня с собой на работу. Я помогал ему или просто смотрел, как он работает, или бегал в магазин, или в час дня прибегал из паба, чтобы пробить талоны за отца и его корешей. Мне тогда не было еще и одиннадцати, а может, даже десяти. Отец работал на покраске, а Дэннис – в гальваническом. Он занимался бамперами и молдингами. Запчасти привозили в металлических чанах, в пузырящейся жидкости, которая пахла, как горячий уксус. Дэннис как-то сказал: сунь туда башку, и твой зеленый глаз станет карим, будешь у нас как все, одинаковый. В утренний перерыв мы – отец, Дэннис и я – усаживались на заднем дворе на деревянные скамьи и ели булки. Черные отпечатки на белой мякоти. Сегодня он был в варежках.

   Привет, Грегори.

   Я пошел медленнее и, пока не миновал низкой кирпичной ограды его садика, держал голову чуть повернутой в его сторону. Лицо у него было потное, неулыбчивое.

   Н-н. Н-н-н.

   Я отвернулся. Прошел, ускорив шаг, мимо его калитки и все время видел краем глаза, что Дэннис продолжает за мной следить. Потом я уже не мог видеть его самого, но спиной чувствовал его пристальный взгляд. Я прошел два или три дома, прежде чем услышал, что он снова начал скрести лопатой.

   Автобуса я ждал одиннадцать минут двадцать семь секунд. Рядом стояли две женщины, у одной в прогулочной коляске был ребенок. Девочка с короткими черными волосами. Я встал в стороне от остановки. Я надел капюшон и затянул завязки, чтобы как можно больше скрыть лицо. Пальцы на ногах замерзли, носки – там, где просочился снег, – промокли. Пришел автобус. Я сел внизу у окна и всю дорогу не снимал капюшона. С мамой, даже если ехали недалеко, мы всегда шли наверх, чтобы она могла курить. Сиденья были оранжевые, в желто-коричневую клеточку, а не в красно-черную, как раньше. У меня был с собой блокнот, но автобус так трясло, что я не мог ни писать, ни рисовать. Я смотрел в окно, считал машины, едущие навстречу, и успел насчитать сто семнадцать.


   В историческом разделе библиотеки нашлись три его книги. Я отнес их в угол, за столик, отгороженный, хотя и не полностью, от библиотекарши полками и стендом с программками вечерних занятий. Две книги были в мягкой обложке и одна – в твердой. Я открыл блокнот и переписал названия: «Робеспьер: биография революционера», «Гильотина и король: последние годы Людовика XVI (1791–1793)» и «Русская рулетка: поход Наполеона на Москву». Я взял первую книгу в твердом переплете и прочитал, что написано на суперобложке. «Максимильен Франсуа Мари Изидор де Робеспьер (1758–1794), деревенский адвокат, ставший выдающимся деятелем Французской революции. Под его жестоким правлением Франция пережила самые страшные дни кровавого перехода от…» Я открыл книгу и на заднем клапане, внизу, увидел единственный абзац:

...

   «Энтони Патрик – историк, педагог, автор серии книг по истории Французской революции, которые стали незаменимым пособием для учащихся средних школ и выпускных классов колледжей Англии и Уэльса. Окончив Даремский университет, Э. Патрик сорок лет преподавал историю в школах своего родного города Ньюкасл-на-Тайне, а также в Лондоне. Сейчас он вышел на пенсию и посвящает все свое время работе над книгами и статьями. Также Э. Патрик дает консультации по вопросам педагогики. Проживает в Орпингтоне, графство Кент».

   Фотографии не было. Зато имелся список других произведений того же автора из серии «Знакомимся с историей Франции» – всего восемь наименований. Я огляделся по сторонам. В библиотеке было безлюдно. Пара-тройка посетителей в отделе художественной литературы, один человек у ксерокса, из служителей – никого, если не считать женщины за главным столом. Но она сидела ко мне спиной. Я достал ножницы из кармана куртки. Ножницы сильней бумаги, бумага сильней камня, камень сильней ножниц. Раз, два, три… давай! Другой мальчик плоско вытягивает ладонь, вы держите пальцы буквой V. Захватываете ими его руку и делаете вид, будто режете. Хохочете. Если действовать осторожно, ножницы разрезают бумагу практически бесшумно.


   Дома меня ждало письмо от тети – конверт, сложенный вдвое и опущенный в почтовую прорезь. В письме говорилось, что она забегала, но дверь никто не открыл. Просила позвонить. Ниже подписи шли поцелуи. Я скомкал конверт и, нажав ногой на педаль, выбросил его в мусорное ведро на кухне. Приготовил чай и сэндвич с кетчупом и пошел наверх, к себе в комнату. На большом листе нелинованной бумаги я нарисовал ряд квадратиков. Пришлось вспомнить, как мистер Патрик выглядел раньше. Он получился высокий, запорошенный перхотью, и я не забыл сделать один ботинок больше другого. Во рту трубка, незажженная. В первом квадратике я изобразил рыночную площадь и сделал ее французской: написал на магазинах: «Charcuterie», «Boulangerie», «Salon de thé»[2] и водрузил триколор на крышу одного из домов. Площадь запружена детьми в школьной форме, в центре – деревянный помост с гильотиной. Два школьника ведут к помосту мистера Патрика, его костлявые руки связаны за спиной. У подножия гильотины его заставляют опуститься на колени и положить голову на плаху. Рядом, в ожидании отрубленной головы, стоит плетеная корзина. Лезвие вот-вот должно упасть, но тут на площадь галопом врывается одинокий всадник в маске и красном плаще, врезается в толпу, хватает обреченного и вместе с ним исчезает.

   Сцена: поляна в лесу. Всадник развязывает мистеру Патрику руки. Тот, плача, начинает благодарить спасителя, но всадник спрыгивает с коня, выхватывает из-под плаща меч и приставляет его к горлу педагога.

   Asseyez-vous![3]

   Стул, стол, стопка бумаги, перо. Мистер Патрик садится. Не отнимая меча от его горла, всадник заставляет учителя взять перо и, начиная с верхнего листа, писать: «Liberté, Egalité, Fraternité».[4] Сто тысяч раз. Мистер Патрик пишет, пока на длинных тонких пальцах не проступает кровь, пока его руку, пергаментную, с выступающими венами, не сводит судорогой. Когда он больше не может писать, всадник отрубает ему кисть и заставляет писать другой рукой. Еще сто тысяч строк, еще один окровавленный обрубок. Одинокий всадник вскакивает в седло и уезжает, оставляя педагога на поляне: высокого, запорошенного перхотью, с незажженной трубкой во рту. Ветер разносит бумагу.


   Я снял телефонную трубку и набрал номер.

   Телефонная справочная. В какой город будете звонить?

   Орпингтон, Кент.

   Фамилия абонента?

   Патрик. Инициал «Э».

   У вас есть адрес?

   Нет.

   Минутку.

   Записанный на пленку голос продиктовал номер и велел ждать ответа, если мне нужна дополнительная информация. Я стал ждать ответа. Когда голос девушки-оператора раздался снова, я спросил, не может ли она мне дать адрес мистера Э. Патрика. Пауза, потом голос. Я записал. Поднявшись наверх, внес данные в таблицу, в нужную колонку. Изучил карту Большого Лондона и воткнул кнопку в правый нижний угол, около слова «Орпингтон». Потом, с помощью линейки и красного фломастера, провел линию от кнопки до его имени.


   Путешествие оказалось довольно несложным: на двух автобусах, потом немного пешком. Даже в те дни это меня не пугало (впрочем, в обозримом будущем мне не светит разъезжать на автобусах). И все-таки тогда я был еще не тот Грегори Линн, что теперь. При выходе наружу меня подстерегало слишком много пустых квадратиков, слишком много незаполненного белого. Даже после поездки в крематорий, походов в магазины и библиотеку – этих пробных вылазок – Орпингтон оставался для меня недостижим. Впрочем, для успешного завершения работы над ошибками по истории мое физическое присутствие было необязательно. Иногда, рисуя какие-то события, я тем самым заставляю их сбываться.


   Я представляю себе картину: морозное утро, сельский почтальон, катящий на велосипеде сквозь пургу. Пронзительный ветер. Воротник у почтальона поднят, шапка плотно надвинута на голову. Он слезает с велосипеда, идет по усаженной деревьями аллее мимо больших домов с окнами-фонарями, стоящих несколько в стороне, мимо садов с живыми изгородями. Скрипнув, открывается витая калитка дома № 27, почтальон торопливо шагает по засыпанной снегом дорожке. Не снимая перчаток, достает из сумки конверт, проталкивает его в медную полированную прорезь. Я представляю себе жильца – высокого пожилого человека: как он идет, прихрамывая, через холл, тяжело нагибается за почтой. Выпрямляется. Наверное, думает, что пришел гонорар за очередную книгу, или письмо с просьбой выступить на обеде в историческом обществе, или счет за газ, или весточка от дочери, которая живет, ну, скажем, в Новой Зеландии. Но на конверте – незнакомый почерк, печатные буквы, написанные красным фломастером. Человек несет письмо на кухню, где у него остывают кофе и тост. Есть ли у него жена? Нет, я представляю его одного; он вдовец. Он медленно, по-стариковски, усаживается за кухонный стол. Вскрывает конверт ножом для масла и достает содержимое – лист формата A4. Разворачивает. Хмурится. Суетливо лезет за очками. Он не сразу понимает, что это за рисунки, что за историю они рассказывают; не сразу узнает персонаж с незажженной трубкой во рту, уродливую ногу. Не сразу отмечает отсутствие рук. Я представляю себе его лицо, когда письмо выпадает у него из рук на пол.

   Проходит всего неделя, и пожилой человек начинает бояться прихода почтальона. Каждое утро тот неизменно приносит конверт, надписанный красным фломастером, со штампом Южного Лондона в уголке. Больше никаких цветных рисунков, никаких записок – лишь кусочки текстов, картинок, вырезанных, кажется, из книг. Из его книг. Описания казней, изображения гильотины, цветные иллюстрации с дырками в тех местах, где у людей кисти рук. В одно прекрасное утро приходит конверт с руками. Много-много рук, тонких, как бумага, размером не больше ногтя большого пальца. Они ссыпаны кучей прямо в конверт, так что, когда жилец дома № 27 вскрывает письмо, они высыпаются на него мелким конфетти.


   Факты:

   1934-й. Гитлер, канцлер Германии, становится диктатором; австрийский канцлер убит нацистами; Великий поход председателя Мао.


   Мама родилась 8 марта 1934 года. Ее фамилия была Рэндалл. В 1955-м она вышла замуж, перестала быть Марион Рэндалл и сделалась Марион Линн. С двумя «н». Она работала парикмахершей. Потом она перестала работать парикмахершей из-за нас с Дженис. А к тому времени, когда я перешел в старшие классы, мы с нею остались вдвоем, и ей снова пришлось работать. Она нашла место в бакалее. В «Супермаге». Носила фартук в бело-голубую клетку и туфли на низком каблуке, а когда работала на сыре и мясе, то обязательно закалывала волосы. Курить в магазине не разрешалось – только в комнате отдыха. Ей разрешали работать вне графика, чтобы у нее была возможность провожать меня в школу и встречать после уроков. И завтрак, и чай она готовила всегда с сигаретой: в руке, во рту, на краю пепельницы. К чаю подавала яйца, чипсы и бобы, или сосиски с пюре, или вареную в пакетике треску с картошкой и горошком; а иногда приносила с работы какую-нибудь замороженную пиццу или пирог с ветчиной и грибами – с поврежденной упаковкой либо просроченные. Однажды за чаем мама обожгла руку о дверцу плиты и уронила пиццу на пол лицом вниз.

   Господи блин боже всемогущий!

   Она попыталась наскрести еду обратно на тарелки, но верхний сырно-томатный слой съехал с основания, и на него налипли пыль и волосинки. В результате все это отправилось в помойку – и тарелки, и все. Мама снова выругалась, схватила тряпку, села на корточки и начала тереть кафель энергичными круговыми движениями. Они становились все медленнее и медленнее, пока наконец ее рука не замерла совсем. Когда мама подняла голову, глаза у нее были красные и опухшие, а по подбородку стекала сопля.


   Факты:

   1928-й. В результате землетрясения в Греции разрушен Коринф; немецкий дирижабль пересек Атлантику; капитан Кингсфорд-Смит перелетел Тихий океан; в Великобритании женщины получили равные права с мужчинами.


   Отец родился 18 августа 1928 года. Из всех нас волосы у него были самые черные. Он был большой, как я. Он говорил: мозги у тебя от матери, а туша – от меня, и ты, мать твою, радуйся, что не наоборот. Отец читал «Миррор» и «Спортинг Лайф». Решал кроссворды. Болел за «Челси». Любимый игрок у него был Чарли Кук, даром что деревенщина. А Питер Осгуд назывался «гомик хренов».

   Отец голосовал за лейбористов и говорил, что для тори единственное подходящее место – крематорий. А самым великим человеком из всех живущих считал Уинстона Черчилля.

   Он был тори, говорила мама.

   Когда война, политика ни при чем.

   А как же Испания? Ну, знаешь – Франко.

   В жопу Испанию.

   Мама, которая в это время мыла посуду, гладила белье или шила, ругалась: не выражайся при Грегори.

   Она мне всегда говорила, что я должен хорошо себя вести, а то когда отец вернется, он меня отшлепает, или рано отправит в постель, или не даст карманных денег, или в субботу не возьмет с собой на работу.

   На работе он занимался покраской автомобильных деталей – капотов, дверей, крыльев, багажников – тех, которые уже исправили жестянщики. Брал пульверизатор и закрывал рот и нос повязкой, цеплявшейся за уши двумя эластичными петельками. Прежде чем направить струю краски на металл, он проверял правильность подобранного цвета на стене. Стена была вся заплевана разными красками: зеленой, красной, желтой, синей, черной, коричневой, серебряной, золотой.

   Прям эта… мудерновая живопись, говорил отец.


   Факты:

   1956-й. Хрущев разоблачил Сталина; Суэцкий кризис; советские войска подавляют восстание в Венгрии; в Великобритании зафиксирован самый холодный с 1895 года день (1 января).


   Дженис родилась 2 апреля 1956 года. Она была моя сестра. У нее были вечно ободранные из-за бесчисленных падений коленки и один вечно спущенный носок. Дженис помнила дедулю Рэндалла. Его белые усы больно кололись, когда он тебя целовал, рассказывала она; и он ходил на войну солдатом. Он видел королеву Викторию, Елизавету Первую и короля Эдуарда – того, который изобрел картофель. Дедуля Рэндалл был очень старый, а потом умер. Бывают младенцы, дети, взрослые и старики. Младенцы, когда становятся старше, превращаются в детей, дети – во взрослых, а взрослые – в стариков. А старики умирают.

   Дженис утверждала, что в нашем доме, еще до того, как мы в него переехали, умер один старик. Сам умер и отправился на небеса, а призрак свой оставил жить на чердаке. Призрак нельзя было ни увидеть, ни услышать, ни потрогать, но, если ты вдруг оказывался на чердаке, когда свет выключен и вокруг темно, иногда по хребту ни с того ни с сего бежали мурашки. Это он, говорила Дженис, дышит на тебя. И начинала тихонько завывать:

   У-у-у-у. У-у-у-у.

   Звук напоминал дыхание астматика. На чердаке было нестрашно. Если только не становилось слишком тихо и не начинало казаться, что Дженис куда-то ушла. Тогда я громко звал ее, только ради того, чтобы она сказала: «Цыц!» Мы спросили про старика у мамы, но она не помнила, как его звали. И вообще, он вовсе не умер, его отправили в дом для престарелых. Вот уж враки, мы же оба чувствовали, как он на нас дышит. И я, и Дженис. Мы его звали сэр Мистрий – Дженис рассказывала, что мисс Кут читала им мистрическую историю про то, как призрак подружился с двумя детьми. На чердаке нужно было разговаривать шепотом, потому что нам не полагалось там находиться. Нужно было сидеть очень тихо, не хихикать, не чихать и не кашлять. Если сэр Мистрий не появлялся, мы сами по очереди дули друг другу в шею и воображали, будто это он. Если мои губы касались кожи Дженис, она говорила:

   Не дотрагивайся, Гегги. Привидения не могут трогать людей.

   Когда Дженис нас покинула, она не была старая. Она покинула нас, когда мне было четыре с половиной, потом вернулась крошечным младенцем, потом снова ушла. Стараясь ее себе представить, я вижу ее такой, как на моих картинках. Такой, какой она была тогда.


   Мама нас никогда не била, а отец бил. Не ремнем, не розгами, ничем таким. Ладонью по ногам сзади или по уху. Похоже, на моего адвоката эта информация не производит никакого впечатления.

   Сейчас я слишком большой, чтобы меня бить. Когда меня нужно куда-нибудь вести, посылают самого крепкого из охранников. С меня не снимают наручников. Сейчас, с бритой головой – раньше я завязывал волосы в хвост, – поросшей угольного цвета щетиной, внешне я стал еще внушительнее. Люди меня боятся. Они смотрят на мои разные глаза, на мое лицо, на мою мощь, на мой череп и становятся похожи на кроликов, ослепленных светом фар приближающегося автомобиля. Разумеется, это происходит еще и оттого, что они осведомлены о моем деле, о моей репутации, моей известности. По отношению ко мне они испытывают благоговейный ужас. Трепещут передо мной. Встреча со мной – это встреча с историческим лицом. С Грегори Линном, сиротой, холостяком, с четырех с половиной лет – единственным ребенком в семье.


   Первый раз я сам постриг себе волосы в десять лет. В свой день рождения. В субботу должны были прийти гости. Мои друзья и их родители. Мама все утро готовилась. Накрыла стол в задней комнате, приготовила сэндвичи, кексы, пудинги, положила на тарелку маленькие колбаски с вколотыми в них палочками, канапе из кусочков сыра с ананасом, заварила чай, выжала апельсиновый сок, налила его в кувшины. Она вытирала пыль, пылесосила. Драила желтой тряпкой дверные ручки, пока серые следы от отцовых пальцев не размазались, а потом и совсем не исчезли. Гости должны были прийти в полдень, и у отца оставалось время переодеться, когда он вернется с работы. Утром за завтраком мама сказала:

   Я поставлю воду – на потом.

   Зачем?

   Зачем. А ты как думаешь?

   Я мылся – в прошлом месяце.

   Отец пил чай и читал газету. Он еще не брился и не причесывался. Он улыбнулся и подмигнул мне. Мама сказала:

   Нечего пачкать и прованивать хорошую одежду.

   Эту вот рубашку? Да она же старше его.

   Придут гости.

   И штаны тоже. У меня комбинезон рабочий и то в лучшем виде, чем эти штаны.

   Я поставлю воду.

   К двум часам.

   Патрик.

   К двум.

   Гости придут в полпервого.

   От меня чего, воняет?

   Отец отложил газету и поднес полы пижамы к носу. Потом посмотрел на меня, задрал руку над головой и притянул меня за шею к своей подмышке. Ткань там была влажная, желтовато-коричневая. Он отпустил меня.

   Воняет?

   И если, Патрик Линн, я учую хоть каплю пива…


   Мама пришла за мной. Она стояла за дверью спальни и выкрикивала мое имя. Я не отвечал. Я сидел на краю кровати с ножницами из парикмахерского комплекта в руках. Занавески были задернуты.

   Грегори, скоро придут гости.

   Я молчал. Дверь открылась. Мама спросила, почему я сижу в темноте. Подошла к окну, раздвинула занавески.

   Боже милосердный.

   Она села рядом со мной. Говорила всякие слова, трогала меня. Я чувствовал на своей голове ее руку. Она нежно касалась густых прядей на макушке, на затылке; касалась торчащей, колючей щетины над ушами и там, где совсем недавно у меня была челка; и – нежнее, осторожнее – лысых мест, кожа с которых прилипала к ее пальцам. Когда она отняла руку, пальцы у нее были влажные и красные.


...

   Декабрь 1970

   Линн, Грегори

   Класс 1 – 3

   Посещаемость: плохая

   Прилежание: удовлетворительное

   Несмотря на некоторое улучшение посещаемости во второй половине первого семестра, общее отношение Грегори к занятиям оставляет желать лучшего.

   Номер класса «1–3» означает первый год обучения, третья группа. В средней школе все было не так, как в начальной: постоянными были изучаемые предметы, а не состав класса. Класс 1–3 ничем не отличался от 1–1 или 1–6 – просто номер комнаты, куда мы собирались на утреннюю перекличку. Потом все расходились по разным кабинетам, кто-то из твоего класса шел на тот же урок, что и ты, а кто-то нет. По английскому я был в самой сильной группе, а по математике и естествознанию – в самой слабой. Такого деления не было только на рисовании, потому что, как говорил мистер Эндрюс, искусство нельзя оценить по десятибалльной шкале.

   В первый же день на большой перемене, во дворе, один парень подошел к другому и съездил ему по носу. Ничего не сказал, просто ударил, разбил губу и ушел. Я их не знал, они были на класс старше. Ученики второго года обучения были тогда самые старшие – школа, когда я туда пошел, успела проработать всего год. Спортзал был недостроен, и один угол двора еще не успели покрыть асфальтом. Если туда залетал футбольный мяч, кто-нибудь из рабочих отбивал его обратно доской, и с мяча потом приходилось сдирать прилипшие черные катышки, похожие на комочки жеваной лакрицы. Школу построили на месте холма, где росла трава и редкие деревца. Раньше здесь был скверик – выгуливали собак, запускали змеев, устраивали свалки. Зимой, если выпадало достаточно снега, окрестные дети ходили сюда кататься на санках. Отец сделал мне санки из старого ящика и металлических полосок, которые нашел на работе в мусорном баке. В подарок на Рождество. К тому времени волосы у меня уже отросли, кроме тех мест, где были швы, и надевать шерстяную шапку было необязательно. Мама, правда, все равно заставляла, из-за холодов. Был январь. В школу я давно вернулся, но гулять на улицу меня выпустили в первый раз со дня рождения, с тех гостей, которые так и не пришли. Тестировать меня уже перестали, но к нам по-прежнему ходили женщина из совета – «антисоциальный работник», как ее называл отец, – и мужчина, которого он звал «стрекулист», хотя мама говорила, что ничего подобного. Этот мужчина показывал мне альбом с картинками из клякс и спрашивал, что я вижу, и я отвечал: кляксы. Но он не отставал, и тогда я начинал выдумывать всякую ерунду, и он записывал мои ответы в тетрадку. Он спросил, кого я люблю больше: Джона, Пола, Джорджа или Ринго, и ответ тоже записал. В школе я сказал, что мне делали операцию на мозге и что, если бы отец не спас меня поцелуем жизни, я бы умер. Это было еще в начальной школе. А когда подошло время идти в среднюю, волосы отросли и закрыли шрамы.

   Холм исчез. Для строительства школы скверик срыли бульдозерами, сровняли с землей. Грузовики, увозившие мусор, проезжали мимо нашего дома, сотрясая оконные рамы и посыпая шоссе камнями и кусками глины. Глину укатали, как пластилин, на ней явственно проступали следы шин. Я пытался вспомнить, в каком точно месте был холм, куда мы с отцом ходили кататься на санках, но не мог. Создавалось полное впечатление, что скверика никогда не существовало; как будто на его месте всегда была школа – прямоугольные блоки из стекла, хрома и бетона и разлинованное белым поле с двумя штангами вместо ворот и клочьями сетки, свисавшими с металлических креплений. Форма была зеленая и серая. У меня было прозвище – Разноглаз.

   Когда мистер Патрик задавал вопрос, прежде чем отвечать, нужно было поднять руку. Если ты забывал и выкрикивал ответ с места, он говорил:

   Руки. Руки.

   А если ты поднимал руку и он тебя вызывал, то в конце ответа непременно нужно было сказать: «сэр» или «мистер Патрик», иначе он говорил «НЕВЕРНО» и вызывал кого-то еще, даже если ты ответил правильно. А если ты неверно произносил фамилию какого-нибудь исторического лица, он передразнивал тебя, и все начинали смеяться.

   Дан Танн? Кто это еще такой, Дан Танн? А?

   Дантон, сэр.

   Полагаю, вы имеете в виду мсье Дантона. То, что ему отрубили голову, мадемуазель Грегори, еще не повод, чтобы так же поступать и с его фамилией.

   Он произносил в нос: «Донгтонг». Меня же он называл «мисс Грегори» или, если мы проходили Французскую революцию, «мадемуазель Грегори». Или Линда. Или Линнет.

   Историю мы учили так: он диктовал нам или писал на доске, чтобы мы переписывали это в свои тетради, или раздавал испещренные фиолетовыми буковками листочки, чуть влажные от копировального устройства и пахнущие денатуратом. Или мы выписывали что-нибудь из учебников, а он сидел за столом и делал пометки в своих эссе. В конце урока нам давалось десять минут на вопросы, расспросы и допросы. Если никто ни о чем не спрашивал, он подводил итоги.

   Патрикианский афоризм:

   История – это наука причин и следствий. Если мы хотим осмыслить некий исторический период или событие, то должны изучить предшествовавшие события – т. е. причину, и последующие события – т. е. следствие. Таким образом мы устанавливаем хронологию, порядок следования. Суть истории можно выразить так: «Случилось первое, затем случилось второе», а суть исторической науки – ее красоту – так: «Второе случилось потому, что случилось первое».

   Какая херня.


   Факт:

   Японцы напали на Пёрл-Харбор в воскресенье, 7 декабря 1941 года.


   Факт:

   Японцы напали на Пёрл-Харбор в понедельник, 8 декабря 1941 года.


   Два факта. Верным может быть только один, и в то же время верны оба. Как такое может быть? Как может одно и то же событие произойти в два разных дня? А так: когда по одну сторону линии перемены дат воскресенье, по другую – понедельник. Вот бомбят Пёрл-Харбор: на Гавайях воскресенье, в Токио понедельник. Самолет вылетает из Лос-Анджелеса в 11 вечера в пятницу, перелетает Тихий океан и приземляется в Австралии, в Сиднее, в три часа пополудни в воскресенье. А где же суббота? Нигде. Ее не было, не существовало. Вы родились 29 февраля. Вам двадцать четыре, но вы отпраздновали всего шесть дней рождения – а стало быть, вам шесть. По вашим часам без двух двенадцать, по часам на стене – две минуты первого. Какое время правильное? Или и то и другое неправильное? Солнце садится и где-то в то же самое время встает. Мистер Патрик, мы не сверили наши часы. То есть я что хочу сказать: если возможны разночтения относительно столь очевидной (столь фактической, столь реальной) вещи, как «когда», то где уж нам разобраться с «почему». Кто мы такие, чтобы судить о причине и следствии, если мы путаемся с днями недели?

   Я пытаюсь обсудить это со своим адвокатом. Ему неинтересно.


...

   Линн, Грегори.

   Класс 3 – 3

   История

   Насколько я могу судить, данный предмет Грегори не особенно интересен, однако я уверен, что в будущем приобретенные знания окажутся ему полезны, если при освоении предлагаемого материала он проявит достаточную настойчивость и усердие.

   В «У. X. Смите», «Уотерстоунс» и «Диллонсе» я брал с полок исторических отделов вполне конкретные книги. Забивался в укромные уголки, подальше от кассиров и глаз других покупателей, и, повернувшись спиной к камерам наблюдения, вставал на колени. Открывал книги на нужных страницах и брался за дело. Вырезал иллюстрации, куски текста. Руки. Тысячи пар бумажных ладоней. Складывал вырезки в карман куртки, ставил книги на место. Возвращался домой. И каждый день отсылал очередное письмо с очередной картинкой, аккуратно вложенной в конверт. Картинка была всегда одна и та же: единственный кадр (место действия – классная комната); высокий, запорошенный перхотью пожилой человек сидит за письменным столом; всадник в плаще и красной маске пишет на доске. Менялись только фразы, которые он писал:


   Мистеру Патрику необходимо выработать более терпимое отношение к конструктивной критике.

   Мистеру Патрику следует более тщательно прорабатывать изучаемые вопросы, проявляя при этом большую усидчивость и прилежание.

   Насколько я могу судить, данный предмет не особенно интересен мистеру Патрику, однако уверен, что в будущем приобретенные знания окажутся ему полезны.

   Мистер Патрик должен проявлять достаточную настойчивость и усердие при освоении предлагаемого материала.

   История – это наука причин и следствий

Трудовая книжка:


   Факт:

   Штатным художником, ассистентом которого я работал с сентября 1984 по сентябрь 1985-го включительно, был мистер Э. У. Эндрюс. Энди Эндрюс. В прошлом – учитель рисования в__________, крупной общеобразовательной школе Южного Лондона, в будущем – свидетель со стороны обвинения, предъявленного мне, Грегори Линну.


   Как это ни смехотворно по сравнению с прочими преступлениями, которые мне инкриминируются, мне будет предъявлено обвинение в умышленной порче вполне конкретного количества книг в твердых и мягких переплетах. От имени различных магазинов и департамента библиотечной службы районного совета в суд подан иск о возмещении ущерба. Кроме того, меня уведомили, что двенадцать месяцев назад, когда началась вся эта история, мистер Патрик обращался в полицейский участок по месту жительства с жалобой на получение письма угрожающего содержания. Сначала в полиции не проявили к его жалобе особенного интереса, но заявление приняли, а конверт вместе с содержимым – после беглого осмотра – подшили к делу. И лишь когда вышедший на пенсию преподаватель истории начал получать подобные письма ежедневно, полиция предприняла более основательные попытки вычислить отправителя. Однако расследование не принесло никаких результатов и, поскольку по прошествии нескольких недель поступление писем прекратилось, было приостановлено до обнаружения новых улик или возникновения новых обстоятельств. Мой арест и предстоящий суд придали делу, первоначально считавшемуся незначительным, иной оборот, и теперь собранная ранее информация войдет в состав обвинительного заключения.

   Обо всем этом я узнал от своего адвоката. Целый час он подробно расспрашивал меня о письмах Патрику, а его помощница, с присущей ей методичностью, старательно все записывала. В какой-то момент, в самом начале допроса, что-то в моем описании первой серии картинок побудило их обменяться взглядами – взглядами, в которых явственно сквозила напряженность. Сначала я отнес это на счет красочности своего рассказа о наказании, которое посчитал нужным применить всадник в плаще, – кровавые обрубки и пр. Но очень скоро я осознал, что в том, как посмотрели друг на друга адвокат и его помощница, было нечто большее, чем совместно испытываемое отвращение. Разумеется, суду нечего мне предъявить, кроме порчи книг, использования почтовой службы Ее Величества для рассылки писем оскорбительного и угрожающего содержания, а также причинения беспокойства некоему мистеру Энтони Патрику, историку. Но даже эти люди, мои представители, хоть их и посетило что-то вроде озарения в отношении истинного смысла данной работы над ошибками, подсознательно не желают понять ее в полной мере. Они отрицают, сопротивляются, ищут логические объяснения. Тем не менее они знают. Я увидел это в их глазах в тот момент, когда они обменялись взглядами, почувствовал по их поведению. Они, мать их, все поняли.

   Будет ли мистер Патрик давать показания?

   Не лично.

   То есть?

   По моим сведениям, упомянутому джентльмену разрешено не присутствовать в суде по причине, э-э, болезни.

   Болезни?

   Он представит суду заверенные показания.

   Все мои попытки заставить адвоката подробнее рассказать о заболевании мистера Патрика натыкаются на глухое молчание. Он отводит глаза. В конце концов, после некоторого колебания, за него отвечает помощница. Ровным, деловым тоном. Официальная информация в ответ на официальный запрос. Она сообщает, что в начале прошлого года у свидетеля – то есть у мистера Патрика – развилась болезнь Паркинсона. И уже несколько месяцев он находится на излечении в частной клинике. Болезнь поразила свидетеля внезапно, развитие ее было стремительно, и, по имеющимся данным, тремор рук у больного настолько силен, что остановить дрожь можно, только сев на ладони. Он не может пользоваться письменными и столовыми приборами, не в состоянии удержать чашку или воспользоваться туалетом без посторонней помощи. Руки отказали мистеру Патрику полностью.

2. География

География:
...

   1) наука, изучающая жизнь планеты Земля и описывающая:

   1а) сушу, моря и воздушное пространство;

   16) территориальное распределение растении, животных, в том числе людей, и промышленности;

   2) географические особенности какой-либо местности.

   Наш микрорайон представлял собой остров, треугольник; четыре сотни домов с грубо оштукатуренными стенами, ограниченных с одной стороны двухполосным шоссе, а с двух других – рощицей и промышленной зоной. Шесть огромных восьмиэтажек – нагромождение квартир над бесконечной чередой магазинов, улица с небольшими коттеджами, стариковский приют, два паба, оздоровительный центр, скаутская казарма, церковь, детская площадка. Казарму как-то сожгли, потом перестроили, потом снова сожгли. Перед церковью на щите вывешивались плакаты типа: «Иисус ждет вас в гости на Рождество» или «Плотник из Назарета сколачивает артель». Раньше на месте нашего микрорайона были поля и леса, и холм – там, где потом построили школу. А осталась только рощица – скопление высоких деревьев на горке с видом на крыши домов. Почва в рощице – в основном гравий и галька. Отец говорил, что когда-то, много миллионов лет назад, еще до людей, здесь было морское дно. В наш дом мы въехали, когда мне было три месяца от роду. Мы перебрались сюда из другой части округа, потому что старая квартира сделалась мала: вместе со мной нас стало четверо. Вокруг были сплошные новостройки, некоторые даже незавершенные, и мама рассказывала, что из-за грохота грузовиков я часто просыпался и плакал. У нашего дома, как и у всех домов на нашей улице, была яркая кирпично-красная дверь. Перед домом – дорожка и клумбы, позади – бетонная площадка и полоска земли. Отец вскапывал ее и сажал овощи. Он хотел еще завести кур, но чертов совет не дал разрешения. Дэннис. сосед, держал голубей в сарае с сетками на окнах. Пахло ими даже у нас во дворе. Дэннис с ними разговаривал, у них у всех были имена. Он подносил их к лицу и целовал в клювастые головки. И каждый день выпускал полетать – их было двадцать, а то и тридцать, – и они кружили, парили над дворами, потом рассаживались по крышам окрестных домов, потом возвращались в сарай. Всегда возвращались. Дэннис, бывало, говорил:

   Если голубей держать взаперти, домой их возвращаться не научишь.

   В дни скачек он подолгу стоял во дворе и глядел в небо. Ждал, когда белое, серое, голубое покроется черными точками. Отец говорил: голуби – летучая зараза. Крысы крылатые. Когда мы с Дженис играли возле дома, то должны были следить, чтобы не наступить на цветы или овощи. У меня был трехколесный велосипед, у нее – ролики. Мы катались на заднем дворе или туда-сюда по дорожке перед парадным входом. Чтобы смотреть за нами, мама оставляла дверь открытой. Потом я стал старше, у меня появился нормальный велосипед, и я катался уже по всему микрорайону и у фабрик, и в рощице, по втоптанному в землю гравию. Я лазил на деревья. Я хотел духовое ружье, стрелять белок и птичек. Мама сказала нет. А мне хотелось выстраивать в ряд пустые консервные банки и по очереди их отстреливать.


   Я перестал играть на улице, когда мне было около двенадцати. Из дома выходил только в школу. Шел в школу, возвращался домой, съедал то, что на третье, уходил к себе. Потом я перестал есть на кухне. Заставлял маму приносить еду ко мне в комнату. Я не разрешал ей входить – она должна была постучать и поставить поднос на пол рядом с лестницей. Если еда мне не нравилась, я выкидывал ее вниз. Если мама все-таки входила ко мне, я дурным голосом орал, чтобы она выметалась. Иногда я прогуливал школу, иногда возвращался домой после первого или второго урока. Маме врал, что плохо себя чувствую, а то и вовсе отмалчивался, не обращал на нее внимания, и все. В те дни, когда я решал не ходить в школу совсем, мама по моему настоянию звонила туда и говорила: «У Грегори плохой день». Когда на следующий день или через пару дней я шел в школу, мама писала классному руководителю записку.


...

   Декабрь 1971

   Линн, Грегори

   Класс 2 – 3

   География

   Грегори очень точно и аккуратно чертит карты и диаграммы, но ему следует внимательнее слушать на уроках объяснения учителя.

   К изучению своего микрорайона я вернулся только по окончании эпопеи с мистером Патриком. Для начала стал выходить наружу через день, потом каждый день – всякий раз чуть продлевая время пребывания снаружи. Я рисовал какое-нибудь место – магазин или что-то еще – и себя в нем; потом отправлялся туда, непременно в той же одежде, что и на рисунке. Постепенно топография окрестностей восстановилась в памяти, и я начал совершать более далекие вылазки. Ездил на автобусе, туда, где много магазинов. Сидел в парке: в обед, 18 марта. Кругом были люди – клерки, продавцы, – они ели сэндвичи. Я ни с кем не разговаривал, сидел на деревянной скамье. Было солнечно. Я даже снял на время капюшон. В другой раз я ездил в Лондон, в самый центр. В поезде напротив меня сидела женщина, незнакомая. В зеленом пальто с черными отворотами. На коленях – открытый журнал. Я с ней разговаривал. Мы вели беседу.

   Извините, вы не подскажете, этот поезд идет на вокзал Виктория?

   Да, идет.

   Моя тетя очень радовалась тому, что я прогуливаюсь. Она говорила, что и Марион бы очень порадовалась, именно этого она бы и хотела. Марион – моя мама. Она отошла в мир иной.


   В местной газете я прочитал такую заметку:

...

   В 9:05 некий бизнесмен выехал на служебной машине из офиса в Бирмингеме. Он спешил в Южный Лондон на деловую встречу. В то же самое утро, в 10:47, одна молодая женщина выехала из своего дома в Пёрли в направлении аэропорта Хитроу. Она должна была встретить своих родителей, которые возвращались из отпуска. И вот в 11:12 обе машины находятся на М25, на окружной дороге. Бизнесмен едет со скоростью 81 м/ч против часовой стрелки, женщина – по часовой, со скоростью 70 м/ч. Внезапно с подъездного шоссе на скоростную полосу потока, движущегося против часовой стрелки, не подавая сигнала, выезжает какой-то автомобиль. Бизнесмен давит на тормоз. Его машину заносит, она врезается в зад другой машины и переворачивается. Та, другая, машина перелетает резервную центральную полосу и лоб в лоб сталкивается со встречным автомобилем. В нем находится женщина из Пёрли. Оба водителя умирают на месте.

   Некоторые подробности я придумал сам. В газете были процитированы слова работника «Скорой помощи»: «Ни один из них не имел ни малейшего шанса». Так ли это? А если бизнесмен бы выехал из офиса не в 9:05, а в 9:10? Что, если бы он остановился на заправочной станции попить кофе, или простудился и в тот день вообще не вышел на работу, или, торопясь в Бирмингем, не проскочил бы на красный, или у него сломалась машина, или вместо 81 мили в час он ехал бы 79? Что, если бы машина молодой женщины не завелась с первого раза, или она бы забыла сумочку и ей бы пришлось возвращаться, или ее родители решили бы отправиться в отпуск в такое место, откуда прилетали бы в Гэтвик, а не в Хитроу, или она бы ехала не по скоростной полосе, а по средней? Или если бы?…

   Что, если бы, что, если бы, что, если бы?

   Я задаю этот вопрос своему адвокату. Не упоминая о заметке, я спрашиваю: «Что, если бы?» Он озадачен.

   Что, если бы что?

   Что, если бы что-нибудь.


   Я бродил по местам, где бывал когда-то, где когда-то происходили разные события и где сейчас не происходило ровным счетом ничего, кроме того, что здесь бродил я, вспоминая о том, что случалось тут раньше. Бродил и плодил призраков.

   В рощице: стою на краю оврага, гляжу на склоняющуюся к земле ветку. Мы с Дженис любили залезать на дерево, оседлывать ветку, проползать по ней сколько получится и спрыгивать на старый матрас, выброшенный кем-то в овраг. Матрас был рваный, из него торчали пружины. Повиснуть на руках, а потом отпустить их не разрешалось – сначала обязательно нужно было встать на ветке на ноги и только потом прыгать. Нужно было кричать: «В атаку!» Мне было четыре. Мал ты еще лазать по деревьям, говорила мама. Поэтому от нее нужно было скрывать. Я скрывал. Дженис была на два с половиной года старше меня, крупнее. С вечно драными коленками. Тот, кто прыгал первым, должен был отбежать раньше, чем прыгнет следующий. Иногда, ради того чтобы Дженис свалилась на меня, я притворялся, будто у меня нога застряла в пружине.

   Теперь матраса в овраге нет. И вообще ничего нет, одна палая листва. А ветка уже не так высоко. Чуть потянувшись, я спокойно достал до нее рукой. Отнял пальцы: зеленые.

Дрейф континентов
...

   Континенты дрейфуют за счет медленного движения плит земной коры, плавающих на поверхности более тяжелой полужидкой среды (нижней мантии) подобно тому, как айсберги плавают на поверхности воды. Плиты сходятся и расходятся по линиям разлома, возникающим в результате сейсмической и вулканической активности. Это называется тектоника плит. Примерно два миллиона лет назад первичная масса земной коры (Пангея) постепенно раскололась и образовала два континента – северную Лавразию и южную Гондвану. В дальнейшем разделились и они. В конце концов Земля приняла свой нынешний вид. Два миллиона лет назад на Земле не было ни людей, ни государств, ни их границ. Планете 4 600 000 000 лет, а нам всего 40 000. Земная кора составляет 1,5 % от общего объема планеты, и на ней живем мы. Мы представляем собой один вид: Homo sapiens.

   Мы открыли тетради и стали рисовать вулканы: почва – коричневая, камень – серый, лава – красная, желтая, оранжевая. Еще магма. Магма… Похоже на «смегма». Мы рисовали континенты и стрелочки, показывающие направление их движения; рисовали линии разлома. Миссис Дэвис-Уайт велела опустить шторы и выключить свет – нам показали учебный фильм про землетрясения. Землетрясение – это последовательность быстрых вибрирующих толчков, возникающих в результате разлома плит земной коры или их смешения друг относительно друга, когда внутреннее напряжение достигает предельной точки. В 1906 году в Сан-Франциско в результате землетрясения силой 8,3 балла по шкале Рихтера погибло свыше пятисот человек. В любой момент там может случиться новое землетрясение. Люди, живущие в Сан-Франциско, знают, что могут в один прекрасный день умереть. Я поднял руку:

   И чем же они отличаются от остальных людей?

   Грегори, мы изучаем физическую географию, а не метафизическую.


   У миссис Дэвис-Уайт были темно-каштановые кудри и карие глаза. Когда она улыбалась, один уголок ее рта поднимался кверху больше, чем другой. Она носила узкие белые брючки или юбки с блузками, сквозь ткань которых на просвет было видно ее тело. Она душилась духами, и под ее блузкой можно было различить очертания лифчика. У нее были острые груди. Когда я дрочил, то думал о миссис Дэвис-Уайт.

   Она была родом из Уэльса, из местечка, название которого никто из нас не мог выговорить без того, чтобы не набрать полный рот слюней. Она показывала нам на карте свой родной городишко: шестнадцать букв, и ни одной гласной. Она говорила с валлийским акцентом, особенно когда сердилась. Ее девичья фамилия была Дэвис, а фамилия мужа – Уайт. Когда они поженились, то решили их объединить. Муж у нее был англичанин.


   Анекдот про Уэльс от моего папаши:

...

   Турист-англичанин едет по Уэльсу. Проезжает какую-то деревню. Останавливается у обочины, открывает окно и кричит прохожему: «Эй, Тэффи,[5] как добраться до Керфилли?» Тот смотрит на англичанина и спрашивает: «Откуда ты знаешь, что меня зовут Тэффи?» Англичанин отвечает: «Угадал». А прохожий и говорит: «Тогда, бля, угадай и как добраться до Керфилли».

   Я рассказал этот анекдот миссис Дэвис-Уайт. Она сказала, что, если я еще раз произнесу при ней это слово, она отправит меня к завучу. А это – полная жопа, это значило, что на тебя напишут жалобу родителям или опекунам. А если посылали к директору, то тебя ждали розги, отстранение от учебы или исключение. Когда я был в четвертом классе, из нашей школы исключили двух ребят. Они курили в туалете травку. А в пятом один парень из нашего класса ударил учителя. Дал ему в морду. Сам я этого не видел, только слышал. Тот парень дрался лучше всех в школе, с ним даже шестиклассники боялись связываться. За то, что он ударил учителя, его отодрали розгами и исключили. Я долго его не видел, а потом, уже после писем мистеру Патрику, вдруг встретил. На голове у него вместо афро были дрэды, но я его все равно узнал. Он ехал в автобусе с женщиной и тремя детьми. Младшая девочка сидела у него на коленях. Она сосала большой палец, обвив указательным нос, а мой бывший однокласник читал ей сказку.


   Около школы: стою за оградой, смотрю через площадку на гуманитарное отделение. Воскресенье, детей нет. Я считаю окна на третьем этаже, пытаюсь понять, где кабинет географии. Вспоминаю развешанные по стенам карты, таблицы, фотографии, плакаты. В те времена страны были другие: Югославия, Чехословакия, Советский Союз. По-русски «Советский Союз» будет «СССР». Круговорот воды в природе: идет дождь, влага испаряется, образуются облака, идет дождь. У нас в классе учился один мальчик из Хобарта. Он носил значок: огромная Тасмания, а над ней крохотное пятнышко в форме Австралии и надпись: «Северный остров». Когда надо было рисовать карты и графики, я делал это быстрее всех и, по словам миссис Дэвис-Уайт, лучше всех. Но ей вечно требовались данные: тонны угля в год, среднегодовое количество осадков в дюймах и миллиметрах, стрелочка на север, масштаб в милях и километрах. Она говорила:

   Данные, данные, данные.

   Восемь километров равняются пяти милям. Это одно и то же расстояние. Два разных способа обозначить одно и то же.

   Я взялся руками за ограду. Она была в два моих роста высотой и состояла из железных прутьев с острыми верхушками. На ней висела табличка с названием охранной службы. И еще табличка с силуэтом собачьей головы и надписью большими красными буквами: «ОСТОРОЖНО!» В мои времена школьная территория была огорожена низкой металлической сеткой, скрытой за живой изгородью. В некоторых местах, там, где нам было удобно ходить, сетка была порвана. Роль «охранной службы» исполнял сторож. Он носил синий комбинезон, коричневые ботинки и шерстяную шапочку, чинил все, что ломалось, кричал: «ЭЙ!», если мы залезали куда не следует, бегали по коридорам или разбивали окно. Он жил на школьном дворе в домике с огородиком.

   Миссис Дэвис-Уайт размечала карту мира разноцветными самоклеящимися бумажками, чтобы мы знали, в каких странах растут какие сельскохозяйственные культуры; где добывают уголь; где говорят по-испански; где живут мусульмане. На каждой стране она писала название столицы, валюты, численность населения. Она задавала вопросы. Мы могли проходить какую-то тему – скажем, береговую эрозию, – а она вдруг неожиданно вызывала тебя и спрашивала: «Столица Сирии?» или «В какой стране расплачиваются злотыми?» Это надо было обязательно знать. А если не знал, она посылала тебя к карте, висевшей на стене в конце класса, и не отставала, пока ты не находил ответ.

   Учите данные. Иначе от них не будет никакого проку.

   С такого расстояния, от ограды, мне ничего не было видно внутри кабинета. Я видел только длинные ряды окон. Отражение неба и облаков в стеклах. От холодного металла у меня замерзли руки, на синевато-багровых пальцах отчетливо выступили белые костяшки. Я забыл перчатки. Хотя на картинке, которую я нарисовал, прежде чем выйти наружу, они у меня были.


   Мой адвокат не может понять, почему я так долго не начинал ее выслеживать. Между окончанием патрикианского эпизода и началом охоты на миссис Дэвис-Уайт прошло два месяца. Чего я ждал? Разве, посвятив свою жизнь работе над ошибками, я не должен был – следуя моей же логике – стремиться разделаться с каждым учителем поскорее? Какое-то время мы с адвокатом пререкаемся из-за «посвятив жизнь» и «логики». Прийти к единому мнению не получается, и мы сходимся на том, что каждый останется при своем. Он пристает с бесконечными «почему», и я рассказываю о необходимости тренировочных вылазок, о том, что подготовка к операции по природе своей отнимает много времени, а также о том, что при выслеживании данного конкретного объекта у меня возникла масса материально-технических сложностей. Адвокат моих объяснений не принимает. Он не удовлетворен.

   Нет, Грегори, должна быть еще какая-то причина.

   Запишите это!

   Помощница, разумеется, не слушается, она даже не смотрит в блокнот. В ее задачи входит записывать то, что говорю я, фиксировать только те, пусть невнятные, замечания, которые помогут понять мою логику, дадут ключ к пониманию моей личности. Которые помогут смягчить. Ограничить мою ответственность. Адвокат пробует зайти с другого конца:

   Прекрасно, а откуда вообще в этот раз возникла, э-э, потребность нанести визит жертве (поднимает руку в ответ на мои возражения)… хорошо, объекту? Вас что, перестала привлекать стратегия работы над ошибками посредством почтовых отправлений?

   Писем? У них спустя какое-то время резко снижается дрочильный фактор. (Вот теперь помощница обратила на меня внимание. Я улыбаюсь ей.) Через «о»: «дрОчильный».


   По моим подсчетам, миссис Дэвис-Уайт – которой было тридцать с чем-то, когда я у нее учился, – на момент начала розысков должно было исполниться около пятидесяти пяти. Возможно, она еще преподавала, но только не в моей старой школе. Я проверил. Мне сказали, что она вот уже пять лет как уволилась. Я поинтересовался, где она работает теперь, но меня уведомили, что школа не уполномочена выдавать подобные справки.


   Чердак был космическим кораблем, субмариной, пещерой. Домом на дереве. Во что мы играли, тем он и был. Сэр Мистрий приходил, когда чердак был только чердаком. А когда он был пещерой, мы раздевались, доставали из коробки старые одеяла и заворачивались в них как в шкуры. Свет приходилось гасить – в пещерах всегда темно. Мы общались нечленораздельными звуками, тихо-тихо, чтобы не услышали мамонты, саблезубые тигры и динозавры. В пещере было холодно, и нам приходилось жаться друг к другу. Под одеялом Дженис была очень теплая, от нее пахло кожей, старым одеялом, мылом. Там, где наши тела соприкасались, я чувствовал ее мягкую, жаркую кожу.

   Уг. Уг.

   Угга-угга.

   Пещерные мужчины не целовались с пещерными женщинами, они терлись носами, как эскимосы. Мы тоже терлись носами. Как-то Дженис потрогала мой маленький крантик, он набух, увеличился, и она спросила, не больно ли мне, а я ответил, нет, не больно, только странно. Щекотно. Она спросила, хочу ли я потрогать ее, и я сказал да, и она разрешила, но у меня были очень холодные пальцы, и ей пришлось сначала растереть их и подышать на них.

   Что это?

   Это откуда девочки писают.

   А… как это называется?

   Никак не называется.

   Я трогал ее еще некоторое время, но потом она оттолкнула мою руку, сказав, что я слишком грубый. Крантик мой был по-прежнему большой, и когда я пописал, то обрызгал себе живот, намочил одеяло и даже попал на руку Дженис. Она захихикала, потом сказала, что тоже хочет писать, и не хочу ли я потрогать, как она будет это делать. Я сказал, хочу, и она разрешила.


   Время отправления: 9 утра. Пешком до автобусной остановки, на автобусе до станции, на поезде до вокзала Виктория, на метро до Пэддингтона, на поезде до Кардиффа. Время прибытия: 13:05. Дождь.

   Кардифф (Кэрдидд): адм. центр графства Южный Гламорган, гл. г-д Уэльса; в устье р. Тэфф у Бристольского залива, один из самых крупных угольных портов; университет, соборы, замки; металлург, з-ды, ветряные мельницы; с 1984-го – свободный порт (для модернизации доков); население 279 800 чел.

   Автобусы не красные, а оранжевые. У одного на боку реклама: «"Брейнз" – вот что вам нужно». «Брейнз» – по-английски мозги. И еще – марка пива. Это мне объяснила хозяйка пансиона, где я остановился. Идешь в кардиффский паб и говоришь: мне, пожалуйста, мозгов. Простых или С.А. С.А. значит «сильноалкогольный». А может, «Сокрушительная Атака». «Мозги» сокрушительно атакуют голову. Но я не пью. Я беру «Кока-колу» или «Фанту». И не курю. Алкоголь и никотин вредны для здоровья. Я вышел со станции, поднял капюшон, обогнул стоянку такси и зашел в кафе. Отовсюду неслась странная речь. Не уэльский язык, а ломаный английский – так валлийцев изображают в телевизоре. Я заказал пирог, чипсы и чай, сел у окна и стал смотреть на оранжевые автобусы. Спросил у официантки, какой автобус идет до Кафедральной улицы. Ей пришлось спросить у женщины за прилавком. Та назвала номер. Потом один из посетителей поинтересовался, что именно на Кафедральной мне нужно, а то туда и пешком спокойно можно дотопать, но женщина перебила: смотрите, какой дождь. Есть ли у вас зонтик? Я потряс головой. Она сказала, ничего, и капюшон сойдет, но не жарко ли вам в нем здесь, в тепле-то. А вы откуда? Ах, из Ло-о-ондона! А у меня там сестра живет. В Пиннере. Очень удобно, оттуда раз! – и на М4. Только очень уж он огромный, Лондон-то. Людей!.. Как муравьев. Никому ни до кого дела нет.

   Мужчина рассказал, куда мне идти, набросал на салфетке план местности шариковой ручкой «Лэдброук». Он нарисовал большой овал – стадион для игры в регби и волнистую синюю линию – речку. Ни масштаба, ни контурных линий, ни стрелочки на север. Но план все равно был хороший. Я легко нашел Кафедральную улицу, где, как сказал один попутчик в поезде, «много всяких пансионов». Главное, попросите комнату в задней части, подальше от дороги, посоветовал он. Вы ведь на международный чемпионат? Нет. Он спрашивал еще всякие вещи, мы вели беседу. Я потом зарисовал все это в блокноте, сделал из беседы комикс. Нарисовал и людей в кафе, записал то, что они говорили, в облачках над головами. Изобразил мужчину, рисующего план. От необходимости столько всего выслушивать и придумывать ответы у меня разболелась голова. Я вышел. По капюшону застучал дождь. Я прошел через автобусную станцию, мимо бассейна, через мост, повернул направо и двинулся вдоль реки (стадион был на другом берегу), свернул налево на главную улицу, потом направо у светофора. Кафедральная. В первых четырех пансионах мест не нашлось, а в пятом хозяйка сказала: вам повезло – в последний момент отменилась броня. Она поселила меня в двухместный номер по цене одноместного. Спросила, сколько дней я собираюсь пробыть, и я ответил «не знаю». Зависит от обстоятельств.

   Я попросил ее принести телефонный справочник. Она немыслимо много говорила, потом наконец ушла. Я запер дверь. Полтретьего. Уроки закончатся не раньше чем через час. Я сел на кровать и развернул карту, которую купил на вокзале. Нашел в справочнике «Дэвис-Уайт» – несколько страниц Дэвисов и только один Дэвис-Уайт – переписал адрес. Нашел адрес школы. Его тоже переписал. Потом разделся и отправился в ванную; почистил зубы, принял душ. Я думал о миссис Дэвис-Уайт и мылил член, пока не кончил.


   В настенной таблице в моей комнате у нее первой из всех семерых появилась фотография. Я ее вырезал из фотокопии заметки в газете пятилетней давности. Миссис Дэвис-Уайт выглядела гораздо старше, чем я ее помнил, но все-таки было сразу понятно, что это она. Волосы черные, как у Дженис. Только кудрявые и длиннее. Я воткнул в карту зеленую кнопку – туда, где Кардифф. Вырезая миссис Дэвис-Уайт, я был очень осторожен: старался не испортить ей форму головы. На фотографии рядом с ней стояла школьница, вручала миссис Дэвис-Уайт букет. На заднем плане, полукругом, дюжины две детей – смеются, корчат рожи. Сверху заголовок: «Учитель географии: по азимуту к карьере». Подпись:

...

   На этой неделе ученики __________-ской школы тепло простились с заведующей географическим отделением миссис Элизабет Дэвис-Уайт, после двадцати одного года работы покидающей школу и возвращающейся на родину в Южный Уэльс. В сентябре миссис Дэвис-Уайт, которой сейчас 51 год, начнет преподавать в __________-ской школе г. Кардифф. На снимке вы можете видеть, как ее двенадцатилетняя ученица вручает ей…

   На заметке стоял красный штамп – дата. Заметка хранилась в маленьком коричневом конверте, на котором было напечатано: «Дэвис-Уайт, Элизабет (преподаватель)». В конверте обнаружилась еще одна газетная вырезка. Не фотография, просто статья, датированная 3 октября 1987 года, рассказывающая про «Географон», благотворительную викторину в пользу голодаюших Африки, которую провела в школе миссис Дэвис-Уайт. Конверт лежал в ящике с наклейкой «Дейс – Дугган», в одном из высоких металлических шкафов, выстроившихся рядами в архивном отделе местной газеты. Все оказалось очень просто. Заходишь в приемную, задаешь вопрос. Получаешь от секретарши пропуск, вешаешь его на себя, расписываешься (вымышленной фамилией). Секретарша звонит по внутреннему телефону, и библиотекарь ведет тебя в архив, по дороге объясняя, как организовано хранение. В архиве есть письменный стол, бумага – или можно сделать фотокопию. Я сделал три: одну для своих записей, одну для настенной таблицы и еще одну, чтобы взять с собой в Кардифф.


   Через день после моего похода в редакцию ко мне заглянула тетя. Перед тем как спуститься вниз и открыть ей дверь, я запер свою комнату на замок. Тетя принесла шоколадные бисквиты, заварила чай. Мы сидели в гостиной и разговаривали. Ничего, это было кстати; разговорная практика, часть моей подготовки. Я был вежлив, даже сердечен. Через какое-то время я сказал:

   Я уезжаю.

   Уезжаешь? Куда?

   Всего на пару дней.

   Один?

   Да. В отпуск.

   Куда?

   …В Брайтон. В пансион. К морю.

   Она принялась задавать вопросы, я выдумывал какие-то ответы. Тетя заулыбалась, похлопала меня по колену. Она очень рада, что я возвращаюсь к нормальной жизни. Я спросил, что она имеет в виду. Она растерялась и промямлила что-то насчет того, что уход Марион всем нам нелегко дался. Я сказал: да, нелегко. Она все пила чай. Если я оставлю ключи, она может присмотреть за домом, пока меня не будет; вытирать пыль, пылесосить, проветривать комнаты… Я поблагодарил. Сказал: «нет». Сказал:

   Спасибо, тетя, это лишнее.


   От пансиона до школы было тринадцать минут ходьбы. Дождь прекратился, но капюшон я снимать не стал. Я стоял под деревом у главных ворот и наблюдал за выходящими детьми. Они были одеты в красные джемперы, они кричали и вопили. Они лезли в машины, в автобусы, они толкались и пихались, уезжали на велосипедах, уходили по одному, по двое, по трое. Некоторые, заметив меня, что-то шептали друг другу, прикрываясь ладошками. Какая-то девчонка крикнула:

   Эй, вынь-ка на минутку! Покажи пипиську!

   Ее подружки зашлись от хохота. Это было больше похоже на истерику, они обнимали друг друга за спины. Я вытащил руки из карманов. Я смотрел им вслед, я не сводил с них глаз. Они, чуть оборачиваясь, поглядывали на меня через плечо, но уже не смеялись и убыстрили шаг. Вскоре начали разъезжаться и учителя. Я вглядывался в лобовые стекла машин, но они так блестели, что в салонах трудно было различить лица, – в стеклах отражались деревья, облака, фрагменты фонарей. Я перешел на другую сторону и стал наблюдать за учителями, шедшими от парадного входа к автостоянке. Я был довольно близко, слышал, как они прощаются, желают друг другу приятных выходных, говорят, «увидимся в понедельник» и «надеюсь, игра будет удачной».

   Без семнадцати пять. Сыро, холодно. Ученики разошлись, машин осталось три. Цвет неба изменился, стал глубже: не бледно-серый, а сизый. Ожило, засверкало уличное освещение. Из окна первого этажа на мокрый асфальт стоянки проливался жидкий желтый свет. Пять часов. Полшестого. Без восьми шесть. Открылась и громко захлопнулась дверь, не парадная, другая, которую мне не было видно, в задней части здания. Послышались шаги: острый стук женских каблучков; в круге света под фонарем возникла чья-то фигура. Желто-белые полосы на крыше автомобиля, фигура за ним; звяканье ключей. Белое облачко дыхания. Взмах локонами. Стало видно лицо. Ее лицо. Это – она. Села в машину, захлопнула дверцу. Бросила на заднее сиденье сумочку, какие-то книжки, сняла с руля костыль, пристегнула ремень. Завелся двигатель, выкашливая клубы серого дыма из выхлопной трубы. Зажглись габаритки. Задний ход. Машина по дуге отъехала от здания, остановилась, проехала вперед, сквозь ворота, снова остановилась у бордюра. Миссис Дэвис-Уайт склонилась к рулю, поглядела налево, потом направо, налево, направо. Я стоял в темноте у стойки ворот, так близко, что, если б захотел, мог бы дотронуться до машины, до блестящей дверной ручки. Она меня не заметила. Прошуршали шины по мокрому асфальту, расплылись, удаляясь, красные габаритные огни. Уехала.


...

   Линн, Грегори

   Класс 4 – 3

   География

   Судя по результатам тестов, Грегори не уделяет должного внимания работам над ошибками, в то время как, упорно и систематически занимаясь, он мог бы успешно завершить курс.

   Я перечитал эти слова при свете карманного фонарика в тот самый день, когда сидел один на чердаке после сожжения. У меня на коленях и повсюду вокруг лежали открытые тетрадки – луковая шелуха школьных лет. Вместе со мной на чердаке была миссис Дэвис-Уайт – в виде слов, которые она написала зелеными чернилами. Еще с нами были мистер Патрик, мисс Макмагон, мистер Тэйа, мистер Хатчинсон, мистер Эндрюс и мистер Бойл. Все они собрались на чердаке дома, где когда-то проживало четыре человека, а теперь остался один – я, Грегори Линн. Мальчик, который вырос и стал большим мужчиной с разными глазами. В процессе инвентаризации, присваивая тетрадкам с отзывами номера и координатные ссылки и занося в перечень домашнего имущества, я заодно их все прочитал. И не раз перечитывал последние двенадцать месяцев, вплоть до их конфискации. Я помню каждую запись наизусть.

...

   Судя по результатам тестов, Грегори не уделяет должного внимания работам над ошибками…

   …упорно и систематически занимаясь… мог бы успешно завершить курс…

   Не один деепричастный оборот, а два. Что сказала бы мисс Макмагон? И что сказала бы теперь миссис Дэвис-Уайт о моей внимательности при работе над ошибками?


   У Дэвис-Уайтов был кот, до сих пор, насколько я знаю, есть. Рыжий такой котяра. Он гулял в кустах перед домом, ходил по клумбам, нежился под весенним солнышком на подоконниках нижнего этажа, сидел на невысокой кирпичной ограде и выгибал спину, если его гладили прохожие. Когда миссис Дэвис-Уайт выходила на порог и звала его, звеня ложкой в пустой консервной банке, кот бросал все свои дела, мчался к ней и между ее ног влетал в дом. Все эти подробности я досконально изучил. Каждый день, с рассвета до заката, я стоял на автобусной остановке или в телефонной будке, сидел на скамейке в парке или в прачечной либо медленно шел по одной стороне улицы, а возвращался по другой; я выбирал такие места, откуда мог следить за ней, оставаясь незамеченным. Откуда мог видеть красный кирпичный домик, одной стеной примыкающий к соседнему, его освинцованные оконные рамы, аккуратные занавесочки. Иногда в окне мелькала она сама или ее муж. Лысый, старше ее. В киоск за газетами он выходил в домашних тапочках. Дэвис-Уайты читали «Гардиан» и «Эхо Южного Уэльса», а по воскресеньям – «Обзервер». Каждый день им приносили две пинты молока пониженной жирности и пачку апельсинового сока.

   Почтальон обычно приходил еще до 8:20. У Дэвис-Уайтов был сын, примерно моего возраста. Он приехал в субботу, наутро после того, как я выследил ее у школы. Припарковал машину у газона. На нем был красно-белый шерстяной шарф. Он привез ребенка лет полутора, темноволосого мальчика, которого вел на шлейке. Объятия и поцелуи на пороге. Я сидел у окна в прачечной, на скамейке, и делал вид, что читаю газету. Потом съел сэндвичи, купленные в супермаркете. В 13:12 сын и муж вышли из дома, оба в красно-белых шарфах, помахали на прощанье, сели в машину и уехали. Миссис Дэвис-Уайт осталась дома с внуком. Я достал блокнот и карандаши. Стал рисовать: открывается дверь дома; выходят женщина и маленький мальчик; женщина и маленький мальчик, взявшись за руки, идут по улице; мужчина в капюшоне идет за ними. Иногда, рисуя какие-то события, я тем самым заставляю их сбываться.


   Вымысел (1):

   Меня наказали, оставили после уроков. Меня одного. Под присмотром миссис Дэвис-Уайт. Мне велели что-то сделать, я прошу ее помочь. Она подходит ко мне и видит, что я балуюсь со своим членом. Миссис Дэвис-Уайт улыбается, кладет свою руку поверх моей…


   Вымысел (2):

   Кто-то из учителей попросил меня отнести миссис Дэвис-Уайт записку. Она одна в учительской. Я в физкультурной форме. Она не в силах отвести глаз от меня, от моих волосатых рук и ног, от заметной выпуклости на шортах. Она улыбается, встает передо мной на колени и медленно-медленно снимает с меня шорты…


   Вымысел (3):

   Миссис Дэвис-Уайт дома, болеет. Мне велели отнести ей кое-какие книжки. Я стучу в дверь. Она открывает. У нее мокрые после душа волосы, на ней белый махровый халат. Она улыбается, развязывает пояс…


   Факт:

   Летний день. Окна широко распахнуты, кабинет географии залит солнечным светом. На миссис Дэвис-Уайт тонкая белая блузка с короткими рукавами и бежевая юбка из тонкой ткани, обрисовывающая контуры ног и ягодиц. Она чертит на доске таблицу, которую мы должны перерисовать к себе в тетради: разновидности облаков. Она проводит слева вертикальную черту, наносит деления – высота в тысячах метров, – делает пометку: «высота, на которой формируются облака». Справа, боковой гранью мелка, она рисует облака: волосяные пучки перистых, ватные клочки дождевых, горизонтальные прожилки слоистых. Диктует:

   Облака формируются при остывании влажного и, как правило, поднимающегося вверх воздуха…

   Я сидел на задней парте, в углу, один. Я не смотрел на таблицу, не перерисовывал облака, не писал под диктовку. Я смотрел на миссис Дэвис-Уайт. Я рисовал картинки: ее, голую; себя, как я ее трахаю; как она делает мне минет, ласкает мой член. Я писал слова в облачках над ее головой. Она говорила: «Трахни меня, ну же, трахни меня». Я онанировал под партой. Медленно, тихо, методично. В какой-то момент я закрыл глаза.

   Когда я их открыл, надо мной стояла миссис Дэвис-Уайт. Весь класс, вывернув шеи, смотрел на меня. Стояла гробовая тишина. Я прижался грудью к парте, непослушными липкими пальцами сражаясь с «молнией» на брюках; тетрадь я захлопнул. Но поздно. Она стояла надо мной молча; и каждая секунда длилась час, а каждый час длился сутки, а она все стояла и стояла и смотрела на меня сверху. Я отвернулся к открытому окну. Небо было голубое, ясное.

   Вон.

   Н-н… н-н…

   Сию секунду!

   Она хлопнула ладонью по столу. Ручки и карандаши посыпались на пол. Я встал. Она, пропуская меня, отступила на шаг. Я прошел по проходу между партами, открыл дверь, вышел в коридор. Закрыл дверь. В коридоре было пусто, все двери закрыты. В полированном полу, мерцая, светились отраженным светом длинные трубки ламп. Слышались приглушенные голоса, объяснения учителей; где-то – очень далеко – пели дети.


   В 14:44 миссис Дэвис-Уайт с внуком вышла из дома. От ворот они повернули налево и медленно двинулись по тротуару. В 14:44 я вышел из прачечной и пошел направо. Было холодно, они надели шерстяные шапки и перчатки. Я шел по другой стороне, чуть позади. На перекрестке она взяла мальчика на руки, чтобы он нажал на кнопку светофора. Я замедлил шаг. Свет сменился, и они перешли улицу. Мальчик кричал: «Бип-бип-бип» и вис у нее на руке. Она поставила его ровно. Они повернули и пошли мне навстречу. Пятьдесят ярдов. Тридцать. Двадцать. Я отчетливо видел их лица. Морщинки у ее глаз, у рта, на пухлых щеках, густо покрытых румянами. В черных волосах – седые нити. Разворачиваться или переходить на другую сторону было уже поздно. Я потуже затянул завязки капюшона и, опустив голову, продолжал идти. Мы поравнялись, потом разошлись. Немного погодя я обернулся, и вовремя: они как раз входили в парк.

   В воскресенье я снова следил за ней. Она пропалывала клумбы перед входом. Муж был дома, а сын с внуком уехали вечером, после чемпионата. «Уэльс выиграл у Англии», – сказала хозяйка пансиона. И добавила: «Нынче регби уж не та игра, что во времена Дж. П. Р. Уильямса, Гарета Эдвардса и Барри Джона. А вы видели матч?» – «Нет». – «Что ж, значит, вам было чем заняться». – «Да». – «Вы что, знакомы с кем-то в Кардиффе?» – «Вроде того».

   Бронзовая статуя Гарета Эдвардса стоит в самом центре города, в торговом центре. Я видел ее в понедельник, когда следил за миссис Дэвис-Уайт и ездил вместе с ней на автобусе. Проходя мимо ее сиденья, постарался не встречаться с нею глазами, но все же не удержался и посмотрел. Она уставилась на меня, словно бы испуганно. Я сначала подумал, что она меня узнала, вспомнила, что уже видела меня возле парка или что я ее бывший ученик; но нет, в ее взгляде было другое. То, что бывает из-за моих глаз, карего и зеленого. Люди их боятся. Люди боятся всего ненормального. Необычное пугает людей, говорил мистер Эндрюс, они боятся того, что не вписывается в привычные рамки. Но скажите-ка мне вот что, мистер Э., кто решает, что нормально, а что нет? Взять хоть мои глаза. Для меня они – вполне нормальные. Глаза и глаза.

   Во второй половине дня миссис Дэвис-Уайт отправилась в школу. Я вернулся в пансион и стал зарисовывать автобусную поездку, поход в магазин. На всех картинках она была голая. Мне пришлось представить себе, какая у нее грудь, какой лобок. Я сделал ее моложе, стройнее. Закончив рисовать, я стал ждать, когда придет время возвращаться к ее дому. Я готовился к встрече с ней. Готовился к тому моменту, когда она выйдет наружу и будет одна: без внука, без мужа, без пассажиров автобуса, без толп покупателей. Только она и я, мужчина в капюшоне. Разноглаз.


   Вас учат описывать погоду: холодный фронт, теплый фронт, изобары и изотермы, области низкого и высокого давления, образование осадков, средняя температура, коэффициент резкости погоды. А вот чему вас не учат – и чему приходится учиться самому, потому что никто еще не придумал для этого единиц измерения, – так это:


Как пахнет дождем в лесу.
Как ледяной ветер впивается в бритый череп.

   Мой адвокат вешает свою непромокаемую куртку над батареей, сушиться. Он топает ногами, растирает руки, высказывается насчет отвратительной погоды. Я говорю:

   Знаете, самое лучшее в прогнозе погоды по телевизору, это когда показывают детский рисунок – женщину с желтым лицом и большим пурпурным зонтиком.

   Мы усаживаемся и приступаем к обсуждению насущных проблем. В своем рассказе я должен ограничиться только тем, что имеет непосредственное отношение к преследованию миссис Дэвис-Уайт. На обсуждение случайных, несущественных обстоятельств времени потрачено более чем достаточно. Моих законных представителей интересует главным образом конец истории, denouement.[6] Мотив и метод обсуждались более чем подробно (и все равно, с моей точки зрения, не были оценены по достоинству). А теперь им нужно, чтобы я рассказал непосредственно о нападении.


Дождь в окошко к нам стучит,
Старый дедушка храпит.

   Отец храпел, когда был пьяный. По субботам, после обеденных посиделок в пабе, он засыпал в кресле перед «Трибуной». Если мама хотела посмотреть фильм и переключала программу, он просыпался и – слипшимся ртом – спрашивал, какого хрена она это делает. Щелкал обратно и снова засыпал с открытым ртом. Храпел.

   Послушай только, говорила мама. Как будто вода утекает в водосток.

   Про ливень отец говорил «с неба ссыт». Он говорил: «Это Бог уссыкается над людьми».


   Вторник, вечер. Я прожил в Кардиффе уже четыре дня. Я выжидал. Следил. В 17:30, когда миссис Дэвис-Уайт уезжала с работы, я стоял недалеко от школьных ворот. Я успел вовремя добраться до ее дома – она как раз закрывала плотные коричневые шторы в гостиной. На капоте ее машины, свернувшись клубком, спал рыжий кот. Время от времени он подергивал хвостом. Через полтора часа – я еще не ушел с поста – миссис Дэвис-Уайт вышла из дома и отправилась куда-то пешком. Я последовал за ней, на некотором расстоянии. Еще не совсем стемнело, и мне было видно, как она быстро шагает по тихим боковым улочкам. Было слышно, как стучат по булыжной мостовой ее каблуки. На главной улице она повернула налево и скрылась из виду за кустами. Я добежал до перекрестка, огляделся. На автобусной остановке – мужчина, у бургер-бара – молодежь, жующая какую-то еду из бумажных пакетов. Женщина с собакой. А миссис Дэвис-Уайт нигде не видно. Я заметался, потом остановился. Стал смотреть, куда она могла свернуть, в какое здание войти. Ничего. Над ухом загудел автомобиль – я случайно сошел на проезжую часть. Я прочесал взглядом источавшую тусклый желтый свет улицу, края которой были прочерчены рядами запаркованных машин и неоновыми вывесками магазинов. И вдруг увидел ее: в ста ярдах впереди, на другой стороне. Я потрусил по краю тротуара, дожидаясь промежутка в потоке машин, перебежал через дорогу, перешел на быстрый шаг. Расстояние между нами неуклонно сокращалось. Я был всего в десяти ярдах от нее, когда она вдруг свернула, поднялась на крыльцо какого-то здания и скрылась за дверью. Я весь вспотел, запыхался, но, постояв некоторое время в нерешительности, двинулся за ней. Ярко освещенный вестибюль, стены, увешанные плакатами и объявлениями. Я пошел по коридорам, заглядывая в стекла дверей. Где-то было темно и пусто, где-то – полно людей в трико, майках и шортах, где-то за партами кто-то сидел. Миссис Дэвис-Уайт – вместе с десятком других женщин – я нашел в небольшом гимнастическом зале. Она как раз снимала пальто и шарф и вешала их на спинку одного из пластмассовых стульев, составленных пирамидой в конце комнаты. Она разделась и осталась в мешковатой красной футболке, черных леггинсах, вязаных гетрах и босиком. Сквозь полупрозрачное дверное стекло я увидел мужчину, инструктора: он вышел вперед и поманил за собой женщин. Те разошлись по комнате, заняли места, встав лицом к нему и повторив его позу: прямая спина, расставленные ступни. Ровное, глубокое дыхание. Миссис Дэвис-Уайт занималась йогой.


   Она была брюнеткой, как мама. Как Дженис. Если бы мама стригла миссис Дэвис-Уайт, ее волосы рассыпались бы по полу темными кольцами. Но мама была незнакома с миссис Дэвис-Уайт и никогда ее не стригла. К ней ходили через знакомых: соседей, друзей, родственников, клиентов, оставшихся со времен работы в салоне. В «Прядке». Я ходил туда как-то раз во время одной из своих вылазок, но оказалось, что салон закрыли. Окна в завитках белой краски, вывеска: «Сдается», фамилия и номер телефона агента. После смерти отца мама работала там неполный день; потом ей подвернулось место в «Супермаге», и тогда она завязала с салоном и стала стричь дома. Клиенты приходили по вечерам, после того как она заканчивала смену в магазине, по выходным, или она ходила к ним на дом. Клиенты в основном были женщины. Иногда я оставался в кухне посмотреть. Больше всего я любил химию – как она пахла. И мне нравились волосы – то, как мама их отстригала и завивала, мыла и сушила. И как она отставляла мизинец, когда стригла, и быстрое «щелк-щелк-щелк» ножниц, и пучки черных, светлых или каштановых волос, которые, если пройтись босыми ногами по кафелю, прилипали к пяткам. А самих женщин, с их сигаретами, липкими розовыми губами и разговорами, я ненавидел. Ненавидел, когда они смотрели на меня, их улыбки. И эти вопросики и замечания, когда меня не было в кухне и они думали, что я их не услышу: «Как Грегори, не лучше?», или «Это из-за отца, это пройдет», или «А тебе не кажется, что надо, знаешь ли… побеседовать с врачом?» Потом они начинали рассказывать про собственных детей или мужей. Маме же в основном приходилось говорить в прошедшем времени. Некоторые клиентки приводили с собой детей, и я должен был играть с ними во дворе или в своей комнате. Веди себя хорошо, предупреждала мама. Впрочем, когда играть не хотелось, я устраивал так, что дети начинали плакать, даже те, которые были совсем уже не маленькие.


   Химия – это химическая, или постоянная, завивка. Перманент. Только он никакой не перманентный, а всего на несколько месяцев. У миссис Дэвис-Уайт был перманент, и она пользовалась лаком для волос. Я подбирался к ней достаточно близко, чтобы ощутить запах и пощупать неподвижные, тугие кудри.


   Девять часов: она вышла из культурного центра с двумя подругами. Я ждал в дверях магазина напротив, через дорогу. Вслед за женщинами я вошел в паб, уселся в уголке у входа со стаканом «Фанты» и принялся следить за ними, хотя их было плохо видно из-за сигаретного дыма и людей, сидевших за другими столиками со спиртными напитками. Миссис Дэвис-Уайт тоже пила (полпинты легкого пива с лаймом), но в отличие от подруг не курила. Я сидел слишком далеко и не слышал, о чем они говорили, но они много хохотали. Когда она смеялась, то становилась моложе, милее и больше походила на женщину, которая когда-то учила нас географии. Спустя какое-то время одна из ее подруг встала, держа в руках сумочку и показывая на пустые стаканы. Миссис Дэвис-Уайт помотала головой. Она потянулась вниз за своей сумочкой и тоже встала, уже надевая пальто. Они разговаривали, кивали друг другу. Миссис Дэвис-Уайт поцеловала подруг в щеки и направилась к двери, за которой была уже самая настоящая ночь. На пороге она обернулась и помахала: пока-пока. Я сосчитал до двадцати. И тоже вышел.

   На главной улице было слишком оживленно, слишком светло. Я дождался, когда она свернет. Но я держался к ней близко, ей были слышны мои шаги. Пару раз она осторожно оглядывалась через плечо. Я был в капюшоне. Она пошла быстрее. Я тоже. Мы находились в переулке, куда выходили задние дворы домов; этот переулок я приметил еще по дороге туда. Показался конец переулка, и я стал ее нагонять. Нас разделяла всего пара метров. Мои шаги звучали громко, отчетливо, мы шли в ногу. Она затеребила замок сумочки, стала рыться, искать что-то. Нашла. Что-то металлическое, красное с серебряным, блестящее. Два широких шага, и я схватил ее за плечо, одновременно зажав ей рот ладонью, рванул к себе. Блестящий предмет упал на землю – флакончик, похожий на дезодорант. Сигнализация от насильников. В борьбе она задела флакончик ногой, и он укатился. Далеко, не достанешь. Задушенные вопли, острые зубы, впившиеся мне в руку; но я лишь вцепился сильнее, стараясь лишить ее равновесия. Ее ноги волочились по земле, цепляясь за булыжники мостовой. Она была тяжелая, но я тяжелее, больше. Сильнее. Было темно, под ногами валялась какая-то отсыревшая дрянь из разорвавшегося мусорного мешка. Дворы были огорожены деревянными заборами, так что из задних окошек домов нас увидеть не могли. Воняло котами. Я просунул руку ей под джемпер, полез пальцами под резинку леггинсов. Она рыдала в мою другую руку, давилась моим потом, кровью, плотью. Пыталась кричать, беспомощно цепляла пальцами воздух и ногтем большого пальца задела чувствительную кожу в уголке моего левого глаза. Пришлось схватить ее за запястье. Я повалил ее на землю лицом вниз, снова взялся за ее одежду. Пальто задралось, собравшись у плеч складками, леггинсы я спустил к коленям. Она стонала, вжимаясь лицом в грязный булыжник. Я тянул за трусы, пока они не лопнули, обнажив ягодицы, бледные во мраке ночи. Кожа белая, как бумага, как чистый лист. Я сунул руку между ее ног. Мокро. Мокрая плоть, волосы. Влага струилась по моим пальцам, по внутренним сторонам ее бедер и проливалась на землю, собираясь в ручейки в трещинах между камнями.

   Я замер. Встал. Отпустил ее. Она всхлипывала, часто и коротко дыша; прическа была совершенно испорчена, лицо измазано слезами и моей кровью. Она ничего не сказала, даже не взглянула на меня, только поправила одежду, нелепо, на полусогнутых ногах, добежала до конца переулка и скрылась за углом. Я стоял и слушал, как постепенно затихают ее шаги, пока наконец единственным звуком, нарушавшим тишину улицы, не стало мое собственное тяжелое, прерывистое дыхание. Я поднял с земли ее шарф, аккуратно скатал его и сунул в карман.


   Признаю, это было ошибкой. Через несколько месяцев его нашли у меня в комнате, и он стал одной из основных улик по моему делу. Наряду с картинками, разумеется, и записями по каждому эпизоду. И моим признанием. У следователей в Кардиффе ничего этого не было. Для них это стало очередным нераскрытым делом о попытке изнасилования. Описание нападавшего, полученное от жертвы, было малоинформативным: высокий, крепкий мужчина в куртке с капюшоном. Цвет кожи: белый; цвет волос: неизвестен; цвет глаз: неизвестен; примерный возраст: сколько? двадцать? тридцать? сорок? Было темно, он не снимал капюшона, напал сзади. Не произнес ни слова. Полиция разыскивала мужчину с ранами на руке и, возможно, с повреждениями левого глаза. Преступник между тем наутро после происшествия выехал из пансиона на Кафедральной улице и сел в поезд, идущий в Лондон, на вокзал Пэддингтон. К тому времени, как хозяйка пансиона прочитала в «Эхе Южного Уэльса» заметку о нападении на женщину и вспомнила – тут у нее, без сомнения, похолодело в груди – уродливую царапину на лице недавно съехавшего постояльца, нападавший был уже за сто шестьдесят миль от Кардиффа, в Южном Лондоне, в своей комнате, в муниципальном доме. Указанные им в регистрационной книге фамилия и адрес оказались вымышленными. Хозяйка пансиона смогла сообщить следователям только то, что мужчина был из Англии – определить по выговору, откуда именно, она затруднялась – брюнет с завязанными в хвост волосами и, да, самое странное, с разными глазами, одним зеленым и одним карим. На основе данного описания полиция изготовила и поместила в газеты фоторобот. Впрочем, в английские газеты история не попала. День выдался богатым на события, а нападение случилось в Кардиффе, не было серийным, и к тому же жертва фактически не была ни изнасилована, ни убита.


   Я сказал адвокату, что миссис Дэвис-Уайт не обязательно давать показания в суде. Я готов признать эту часть обвинения. Адвокат говорит, что это весьма разумно с моей стороны. Тем не менее по данному конкретному эпизоду у него остается масса вопросов. Почему я остановился на полпути? Почему отпустил жертву? Я начал перечислять причины, но увидел, что он абсолютно ничего не понимает и от этого находится буквально в полуобморочном состоянии; тем не менее я продолжал говорить, отгибая для наглядности пальцы. Помощница записывала мои слова:

   Она не курит.

   Белизна ягодиц.

   Переулок.

   Страх (мой).

   Страх (ее).

   Сила (моя).

   Запах перманента.

   Моча… ощущение, запах ее мочи на моих пальцах.

   Адвокат, что, впрочем, для него типично, не в состоянии понять единства этих причин, их внутренней взаимосвязанности; он пытается разделить их, распределить по значимости, извлечь из конгломерата равнозначных истин одну, главенствующую.

   Вас ведь ничто не тревожило?

   Эмоционально?

   Во время, э-э, нападения. Вам не помешали?

   Я качаю головой.

   Чьи-то шаги? Голоса?

   Нет.

   (Пауза, во время которой он изучает записи помощницы.) Ее страх. Что вы имеете в виду под словами «ее страх»?

   Это в некотором роде связано с шестым пунктом.

   (Еще один взгляд в тетрадку.) Сила?

   Именно.

   Что «именно»?

   Она боялась меня, это было хорошо. Я был хозяином положения. Я мог продолжить, а мог прекратить, и она никак не могла на меня повлиять. Она была бессильна, я забрал ее силу себе.

   А. Понятно. Да, кажется, я вас понял. Но как же тогда ваш страх? Что имеется в виду в этом случае?

   (Я пожимаю плечами.) Недостаток опыта. Я был снаружи, был среди людей – я хотел от себя слишком многого и слишком быстро. И вообще, от физического контакта с ней мне стало дурно.

   Помощница шумно выдыхает – и тут же выдыхает второй раз, потому что ее спина неожиданно соприкасается со спинкой стула. Она швыряет на стол ручку. Какое-то мгновение мне кажется, что она сейчас что-то скажет, но адвокат делает предостерегающий жест, и она молчит. Я продолжаю говорить, намереваясь объяснить важность того обстоятельства, что миссис Дэвис-Уайт не была курильщицей, сказать про белизну ее кожи, и про переулок, и про неприятный запах пероксида, и про мочу… я очень хочу разъяснить важность мочевого фактора, но адвокат обрывает меня на середине фразы. И тогда я понимаю, что среди нас существует некое иерархическое право на гнев, на раздражительность. Адвокат только что, пользуясь своим положением, сорвался на помощницу. Теперь на меня. Но он не имеет права срываться на меня, потому что именно я – причина того, что мы вообще здесь собрались. Я, Грегори Линн (сирота, холостяк, с четырех с половиной лет единственный ребенок в семье). Так что пошел он.


   Каждый раз, когда я вспоминаю о случае в переулке – каждый раз, когда я его рисую, – я вспоминаю его по-разному. И отличить вымысел от реальности становится все труднее. Иногда я крайне педантичен и отображаю события с большой точностью; иногда я сочиняю, фальсифицирую. В то же время все версии кажутся мне одинаково правдивыми – если некая история существует у меня в голове, значит, сама по себе она верна.


   Факт:

   Миссис Дэвис-Уайт обмочилась.


   Вымысел:

   Миссис Дэвис-Уайт испытала оргазм.


   Она могла донести на меня, но не сделала этого. Могла доложить директору о непристойных рисунках, о том, что я на уроке географии онанировал под партой. Могла добиться наказания розгами, исключения, назначения новых сеансов у школьного психолога. А она не стала. Единственное, что она сделала, – это продержала меня в коридоре до конца урока и пустила в класс, лишь когда мимо меня прошли все остальные ученики со своими наглыми взглядами, смешками и шуточками. Она выдрала из моей тетрадки рисунки, изорвала их. Потом велела сесть за парту и переписать про облака всё-всё-всё: и таблицу, и данные, и то, что сама надиктовала. И простояла надо мной все то время, пока я – опустив голову и не решаясь встретиться с нею взглядом – занимался этим. Потом, так и не проронив ни слова, отпустила.

   Рощица, школа, салон. Места, где я когда-то бывал. Места, где когда-то происходили разные события. Места, где сейчас не происходило ровным счетом ничего, кроме того, что здесь бродил я, вспоминая о том, что случалось тут раньше. Места, где я плодил призраков.

   Переулок: место, где он выходит на дорогу, на ту дорогу, по которой отец ходил с работы в паб. Суббота, за неделю до поездки в Кардифф. Суббота, точно такая же, как тогда, когда мне было одиннадцать и три четверти. Сейчас – ранняя весна, тогда – лето. Стою в начале переулка и смотрю на него точно так же, как смотрели отцовы кореши августовским полуднем 1970 года. Сейчас – ни толпы, ни крови; только ржавая плита, тележка из супермаркета, корзинка с пустыми пивными бутылками, калейдоскоп граффити на стенах. Идет сильный дождь, настоящий ливень. Я пытаюсь вспомнить, шел ли дождь тогда, в тот раз, когда я прибежал сюда, отметившись за отца и его дружков. Меня не было около часа, я засиделся с комиксами в пустом покрасочном цехе. Потом вдруг понял, сколько прошло времени, выскочил и помчался к пабу. На углу толпились люди: дети, подростки, мужчины в рабочих комбинезонах, женщина-полицейский. У тротуара стояла машина «скорой помощи». Крутилась синяя мигалка. Сирены не было. Дэннис, из гальванического, тоже там был. Как только он увидел меня, схватил за руку и, сколько я ни вырывался, не дал подойти к месту происшествия. Сквозь лес рук и ног мне были видны только фрагменты: врач на коленях; тело в пропитанной красным одежде; мотоцикл, валяющийся на боку; еще одно тело; лицо. Папино лицо. Закрытые глаза, открытый рот – он всегда так спит.

   Позднее, дома, я сидел на лестнице и подслушивал: Дэннис рассказывал маме, как все случилось. Из паба они вышли как всегда, ну да, выпили, но по чуть-чуть, не больше обычного. Пат не был пьяный, да они все были трезвые. Совершенно. Шли по дороге, вчетвером, и вдруг Пат заявил, что если сейчас же не отольет, то лопнет. Ну, ты знаешь, как это бывает. Остановились его подождать. Он забежал в переулок и встал у чьих-то ворот, у заднего двора. А потом стал выходить на дорогу и еще застегивался на ходу, а тут как раз мотоцикл.

   Пат и шагни прямо под него. Хлобысть!

   До меня донеслось шмяканье кулака о ладонь. Мотоцикл-то угнанный, говорил Дэннис, «кавасаки 950». А пацану-то всего шестнадцать. Гнал шестьдесят миль, ну, это полиция так говорит. А на самом-то деле все восемьдесят. Сопляк проклятый. Они кричали Пату, пытались предупредить. Но все произошло так быстро. Я слышал, как плачет мама. Дэннису было жалко Пата, очень-очень жалко. Ну, если чего, они с Дафной тут рядом… Мама что-то сказала, я не разобрал. Тут в холле раздались шаги, и я отполз вверх по лестнице, чтобы меня не заметили. Открылась входная дверь. Мама поблагодарила Дэнниса: «Спасибо, что зашел».

   Марион, милая, у него не было шансов. Ни хрена не было.

3. Английский

Английский:
...

   1а) язык германской группы, на котором разговаривают в Великобритании, Соединенных Штатах и большинстве стран Британского Содружества;

   1б) английский язык, литература или сочинение на этом языке (как академический предмет);

   2) характерный для Англии.

   Множество начал. Единое начало. В начале было слово.

   Рисовать картинки я начал после несчастного случая. Мне было одиннадцать и три четверти. Я рисовал квадратики, в них картинки: переулок; мужчина у ворот, мочится; подросток на мотоцикле (это трудно – изобразить мотоцикл в движении); мужчины кричат, предостерегают застегивающего брюки мужчину у ворот.


   Окончания: (1) столкновение – подросток погибает, мужчина погибает; (2) столкновение – подросток погибает, мужчина остается в живых; (3) столкновение – подросток остается в живых, мужчина остается в живых; (4) столкновение – подросток остается в живых, мужчина погибает; (5) столкновения не происходит.


...

   Линн, Грегори

   Класс 4 – 3

   Английский язык

   В целом сочинения Грегори весьма неплохи. Единственный, но существенный их недостаток заключается в том, что в своих рассуждениях он иногда чересчур отвлекается от заданной темы, утрачивая при этом чувство меры и общее видение сюжета, столь необходимые при создании литературного произведения.

   Мисс Макмагон была родом из Шотландии, но преподавала английский. В английском языке (и литературе) многие слова, например, клан, слоган, курган, штаны, заимствованы из шотландского гаэльского наречия. Это называется этимология. У каждого слова есть свое происхождение. Начало. Было время, когда слов, которыми мы сейчас пользуемся, не существовало. Их изобрели мы, люди. Придали им смысл. Позаимствовали из других языков, переделали. Придумали для разных вещей названия – дерево, луна, река, дом, – и теперь эти вещи именно так и называются. Скажите кому-нибудь: «луна», и у него перед глазами сразу встанет луна – если, конечно, он не испанец, не француз и не русский, те ни хрена не поймут. Скажете: «дом», и он представит себе дом. Только этот дом может оказаться не такой, какой представили себе вы. А совершенно другой.

   Когда мы читали вслух, мисс Макмагон учила:

   Надо, чтобы слова текли с языка, как мед с ложки.

   Она говорила: «Здесь нужно твердое "г"», и мы дико ржали. Она заставляла нас произносить «что» с буквой «ч». Когда мы читали хором, она закрывала глаза и слушала с легкой улыбкой на гладких губах. На ее столе царил словарь, огромный, как дверной упор. Она называла его «моя библия». У нее были тонкие рыжеватые волосы и бледное веснушчатое лицо. Одежда: безупречно белая блузка с кружевным воротничком, темно-синяя кофта и твидовая юбка в складку. Брошка, бусы. Никаких колец. Один мальчик как-то спросил: почему вы не замужем, а она ответила: «Я так и не встретила мужчины прекраснее Шелли».

   После Кардиффа я отрезал свой хвост и очень коротко обкромсал волосы. Две недели не мылся, не брился, не чистил зубы, не переодевался. До крови обкусывал ногти. По целым дням ничего не ел. Иногда что-то готовил, но потом не мог доесть, еда портилась, плесневела. Спал в одежде. Иногда не спал вообще. Не выходил наружу, не отвечал на телефонные звонки, не подходил к двери. Каждый день подолгу простаивал перед зеркалом в маминой спальне, рассматривал себя. Рисовал картинки. Сюжет один: я, переулок и миссис Дэвис-Уайт. Я рисовал это тысячу раз. Время от времени на бумагу капали слезы. Краски расплывались.


   Мой адвокат высказывает предположение:

   Вы решили некоторое время, э-э, отсидеться? Да? Боялись, что совершенный вами поступок возымеет последствия?

   Я смотрю на него.

   Вы стыдились того, что сделали? Чувствовали свою вину? Вы можете сказать, что ощущали себя виноватым?

   Я не отвечаю.

   Что же тогда?

   Я пожимаю плечами.

   Грегори, вы не хотите нам помочь.

   Вы должны оказывать нам помощь. Если вы не поможете нам, то мы не сможем помочь вам. Только вы сами можете по-настоящему себе помочь. Помочь, помочь. Бог тебе в помочь. Тетя говорила:

   На Бога надейся, а сам не плошай.

   «Помогать» значит оказывать услугу, одолжение. Это глагол, он отвечает на вопрос «что делать?» У него есть спряжения. Я помогаю (первое лицо единственного числа), ты помогаешь, он помогает, она помогает, мы помогаем, вы помогаете, они помогают. Прошедшее время: я помогал. Или помог. Бог помог. Боже, мне так плохо, помоги мне.

   Адвокат просит меня о помощи, но на самом деле имеет в виду содействие, сотрудничество. Сотрудничество бывает у водителя с пассажиром: на мне, скажем, карта, я смотрю, куда ехать, а на нем – руль, тормоза, акселератор, коробка скоростей. Одним словом, управление. Допустим, я плохо разбираюсь в карте. Или решил спрятать ее в бардачке. Или вдруг начал выхватывать руль. Тогда я плохой помощник, я не даю машине доехать до места назначения. (Предполагается, что и водитель, и пассажир хотят попасть в одно и то же место.) Я запел:

   Кусочек сахара поможет съесть пилюлю…

   Адвокат прекращает беседу.

   Приходится продолжать дискуссию без него. Вернувшись в свою комнату (ту, где металлическая дверь и решетки на окнах), я начинаю мысленно рисовать комикс: адвокат и клиент. В последнем квадратике у меня над головой – облачко со словами. Я выражаю мнение, что ненависть подобна чаше с водой – если всюду носить ее с собой, то существует немалый риск самому же и забрызгаться. Мысль из разряда тех, что любил высказывать мистер Эндрюс.


   Сидеть, седеть.

   Сидеть можно на стуле или в кресле. Седеть может пожилой человек. В последнее время она сильно поседела.

   Если вы устали, то вам надо посидеть. Утром я сидел на веранде. Мне предстоит просидеть в классе весь день.

   Когда кто-нибудь делал ошибку, писал «проседеть» вместо «просидеть», мисс Макмагон говорила: «Разве мы старички?»

   «Сидеть» значит сгибать ноги и располагать ягодицы на некоей опоре. Также это значит долго находиться в одном и том же месте (сидеть дома, сидеть в тюрьме) или определенным образом располагаться на теле (платье очень хорошо на ней сидит).

   Сидеть над задачей значит упорно над ней трудиться. Сидеть в печенках значит очень сильно надоесть. Отсидеться значит затаиться, оставаться в укрытии.


   Через две недели я принял душ и побрился. Надел все чистое, кроме носков – у меня появилась привычка ходить дома босиком, в подвернутых штанах. Мне нравилось ощущение смены текстур: ковер, линолеум, кафель. Занозистые балки на чердаке. Я позвонил тете, сказал, что вернулся из отпуска. Да, отсутствовал дольше, чем собирался. Очень жаль, что доставил ей беспокойство. Да, было хорошо. И разве не повезло с погодой? В Брайтоне. Я открыл окна, впустил свежий воздух, выпустил дух. Вышел наружу, в прачечную. Сходил в парикмахерскую. Увидев мои волосы, парикмахер засмеялся. Спросил, кто это меня так обкорнал и нет ли у меня желания оторвать тому человеку яйца. Я сказал, что мне делали операцию на мозге. Парикмахер принялся извиняться: ему, мол, следовало бы откусить себе язык. Что правда, то правда.

   Апрель. Перед домом – цветущие деревья, нарциссы, тюльпаны, незабудки. Другой свет, другие тени в доме. Все ярче, сочнее. По утрам солнце нагревает кружевное покрывало на маминой кровати: прижмешься лицом, и становится горячо. Пахнет тканью, пылью, теплом. Затхлый запах табака уже не такой сильный, зато, если побрызгать духами на подушку, можно представить, что ночью она тут спала. А если полежать некоторое время на ее кровати, а потом встать, то на покрывале остается вмятина, будто бы от ее тела, только больше.

   Надевать куртку с капюшоном для выхода наружу было уже необязательно, но я все равно надевал. Правда, не всегда. Я возобновил тренировки: прогулки, поездки в автобусе, беседы с незнакомыми людьми. Я научился не пугать их своим поведением и внешностью, делал так, чтобы им было со мной спокойно. Если они не будут меня бояться – если они поддадутся ложному чувству безопасности – тем сильнее будет эффект, когда я захочу их напугать. Так, медленно, постепенно, я проводил подготовку. Я обновил настенную таблицу и приступил к разработке следующего эпизода.

   В Страстную пятницу позвонила тетя.

   Наш Господь мертв, сказала она.

   В понедельник, во второй день Пасхи, она пришла меня навестить, вместе с дядей. Принесла шоколадное яйцо.

   Наш Господь воскрес.


   Разыскать мисс Макмагон не составило труда. На уроках она без конца твердила про Абердин, про гранитные здания, которые сверкают на солнце, точно покрытые инеем, прогулки вдоль отмелей и запах соли, которым наполняет ноздри ветер с Северного моря. Она собиралась, как только выйдет на пенсию, непременно вернуться туда. Вернуться домой.

   До библиотеки – не той, где я резал книги, а другой – я добрался на автобусе. Взял телефонные справочники по всей стране. В том числе по Абердину и северо-восточной Шотландии. Выписал всех Макмагонов с инициалами «Дж.», а также «Дж.» и что-нибудь еще. Не только телефоны, но и адреса. Вернувшись домой, тут же принялся их обзванивать. Прошло несколько дней, прежде чем возле каждого имени появилась галочка. Некоторым пришлось перезванивать много раз. Но все Макмагоны оказались не те. Тогда я нашел в справочнике адрес абердинской газеты «Пресс энд Джорнал» и переписал его в блокнот. А еще через несколько дней отправил туда открытое письмо. В письме говорилось, что я занимаюсь организацией вечера встречи выпускников __________-ской школы Южного Лондона, посвященного двадцатипятилетней годовщине окончания. И что у меня есть основания полагать, что мисс Дж. Макмагон, много лет преподававшая в этой школе, после выхода на пенсию переехала в Абердин или куда-то поблизости. Я написал, что надеюсь получить ответ от нее самой, но буду крайне признателен за любую информацию о ее местонахождении. Я указал свое имя и адрес. Имя было настоящее, Грегори Линн, а адрес – абонентский ящик, который мне за определенную плату предоставили в почтовом отделении.

   В спальне родителей мы с Дженис играли в прыжки на батуте. Кровать была пружинистая, большая, места хватало для нас обоих. Подпрыгнув как следует, я доставал до бумажного абажура кончиками пальцев. А Дженис – головой. Мы скакали вверх-вниз, синхронно, хохоча, толкаясь, стараясь свалить друг друга. Если я падал, она снова ставила меня на ноги. Или я оставался лежать на спине, а она, держа ноги вместе, подпрыгивала высоко-высоко и делала вид, будто хочет приземлиться прямо на меня, и лишь в самый последний момент разводила ноги, и ее ступни глубоко уходили в покрывало по обе стороны от меня. Я знал: если лежать неподвижно, со мной ничего не случится, а если пошевелиться или повернуться на бок, она и правда может на меня наступить.

   Глаза не закрывать, Гегги! Глаза не закрывать!

   Я держал глаза открытыми, как она велела, даже если был полностью уверен, что она наступит мне на лицо. Я не моргал и не жмурился. Даже когда Дженис разводила ноги так поздно, что от их движения по моему лицу пробегал ветерок.

   Она ушла от нас, когда я еще ходил в детский сад, потом снова, когда я был уже в начальной школе. В первый раз ее увезла мама – на «скорой помощи». Дженис не смогла выговорить «скорая помощь», у нее получилось «карапощь». Я тоже хотел ехать, но мама сказала, нельзя. Там была кровать на колесиках, на нее положили Дженис, а мама села на откидное сиденье. Отец сел рядом, на второе сиденье. Я махал рукой, но дверь закрыли раньше, чем Дженис успела помахать в ответ. Тетя крепко держала меня за руку. Она запретила мне махать, велела прекратить обращать на себя внимание. А когда Дженис уходила от нас во второй раз, она лежала рядом с мамой на большой кровати в родительской спальне; красная на белой простыне. Отец ее спрятал. Завернул в наволочку. Потом они заметили меня на пороге и выгнали. В тот раз Дженис была гораздо меньше, чем раньше, намного меньше, чем я. Меньше даже, чем новорожденный младенец.


   Отца хоронили в среду. Каникулы еще не кончились, и школу пропускать не понадобилось. Мама все время держала меня за руку. Ее рука ужасно дрожала. Потом началась музыка и закрылись шторки, и ей пришлось отпустить меня, чтобы высморкаться. Платок был бумажный, розовый. Она всегда носила бумажный платок в рукаве блузки или кофты. От этого получался комок – как будто у нее с рукой что-то не то. Опухоль какая-нибудь. Маму затрясло очень сильно. Мы сидели в первом ряду, с дядей и тетей. Тетя обнимала маму одной рукой. В церкви пахло полиролью для мебели, свежими цветами и дядиным лосьоном, таким же, как у отца. Я хотел спросить, растут ли после смерти усы, но не стал. В конце ряда оставалось пустое место. Я спросил:

   Это для Дженис?

   Тетя перегнулась ко мне через маму и прошептала: веди себя прилично. Имей хоть какое-то уважение. Дэннис тоже был на похоронах, в костюме, были и еще какие-то люди из мастерской, с женами. Наружу, на солнечный свет, мама вышла с сигаретой во рту, Дэннис поднес зажигалку, а потом и сам закурил. Он положил руку мне на голову. Рука была тяжелая и жесткая.

   В среднюю школу я пошел безотцовщиной. Если кто-нибудь из одноклассников или учителей спрашивал про папу, я говорил, что он был гонщик, мотоциклист, и погиб при аварии или что он утонул в море, в Богнор-Реджис, пытаясь спасти мою сестру. Или делал серьезное лицо, как священник на похоронах, и изрекал: мой отец безвременно покинул наш бренный мир вследствие трагического стечения обстоятельств.


   Отец матерился, когда злился, или когда возвращался из паба, или когда ругался с мамой. От него я научился говорить: херня, говно, ублюдок, бля, твою мать. Мне не разрешали ругаться, даже «чертов» сказать было нельзя. За это отец бил меня по ногам, больно. Если я ругался при маме, она грозилась, что расскажет отцу. А после его смерти – когда я был уже слишком большой, чтобы меня бить, – я однажды обозвал ее ужасным, отвратительным словом. Хотел услышать, как оно прозвучит. И увидеть выражение ее лица.


   Я очень жалел, что не нашел своих старых тетрадок по английскому. Жалел, что лишен возможности прочитать свои сочинения, которые писал когда-то для мисс Макмагон. В коробке на чердаке их, увы, не было; их давным-давно выбросили. Но они стояли у меня перед внутренним взором. Их голубые обложки, истрепанные, потертые – сколько раз я запихивал их в портфель, в шкафчик, в парту, сколько раз доставал обратно! Страницы, исписанные, изрисованные. Я помнил их на ощупь, видел, словно наяву, розовые черточки полей, бледно-серые линейки, аккуратные строчки, свой почерк со всеми его петельками, закорючками и точечками. Синие чернильные отпечатки пальцев, красные замечания учителя. «Оч. хор.». «Отлично». «Талантливо!» Сочинения я любил больше изложений или диктантов. В сочинениях было гораздо меньше правильного и неправильного. На полях все равно стояли галочки, но не потому, что что-то было написано «правильно» или «верно», а просто мисс Макмагон понравилось удачно употребленное слово, хорошо составленное предложение, меткое описание. Она любила идеи, образы. Запахи и цвета. Вкусы. Звуки. Осязательные ощущения. В сочинениях можно было выдумывать истории. Выдумывать – не значит врать. Если что-то является «правдой» в твоем воображении, значит, «правдиво» и твое сочинение.

   Сочинение, говорила мисс Макмагон, есть акт созидания. Когда пишешь сочинение, ты – создатель и обладаешь полной свободой выражения.

   Разумеется, и тут существовали правила. Орфография, пунктуация, грамматика. Их соблюдение было обязательно. Но в сочинениях мисс Макмагон не делала пометок «оч. хор.» против каждого правильно поставленного апострофа.

   В первый год она задала нам сочинение: пятьсот слов на тему «Внутренность шарика для настольного тенниса». Прочитав на доске тему, все застонали. Я же, едва попав домой, взялся за перо. Я писал от первого лица. Будто бы я живу внутри шарика. В стране Пинг, как я ее назвал. Я писал про то, каково быть одной из многих тысяч молекул, составляющих гладкую внутреннюю поверхность шарика, и про то, как темно и скучно в Пинге, и про то, как мы, пинговцы, решили объявить войну молекулам внешней поверхности, так как хотели переселиться в их страну. Страну Понг. Однако не успели мы туда перебраться, нас тут же начали бить ракетками, швырять о деревянные столы. Нас слепил ярчайший свет, мы тонули в поту, выступавшем на ладонях игроков. И тогда мы начали новую войну, новый поход с целью отвоевать обратно внутренность шарика.

   Мисс Макмагон поставила мне пятерку.

   Я снова смотрел на фотографию, ту, 1962 года, снятую около бассейна в Батлинсе, в Богнор-Реджис. Я рассматривал аккуратные печатные буквы подписи. Почерк мамин. Поблекшие, выцветшие от времени чернила. Эту фотографию мама держала в руках, вот как я сейчас, и писала на ней. На этой фотографии, в этом лягушатнике мы с мамой и Дженис останемся навсегда, мы будем вечно держаться за руки и позировать. Я буду вечно жмуриться на солнце. А смутная, изломанная, раздробленная тень отца будет вечно проступать на водной ряби.


   Через десять дней после того, как я послал письмо в газету, мне пришел ответ со штампом Абердина на конверте. Я не стал вскрывать его сразу, дотерпел до дома. Коротенькое письмецо от руки на серовато-коричневой оксфэмовской[7] бумаге и в таком же конверте. Из макулатуры и отходов. В правом верхнем углу письма стояли адрес и дата, телефонного номера не было. Письмо начиналось словами «Уважаемый м-р Линн», а заканчивалось подписью «Дженет Макмагон». Я внес в настенную таблицу новые сведения, воткнул в карту Соединенного королевства, около Абердина, синюю кнопку и соединил ее фломастером соответствующего цвета с именем мисс Макмагон на таблице. Потом расчистил на столе место, достал из ящика блокнот, взял свою лучшую ручку, подложил под руку, чтобы не испачкать письмо, лист бумаги и начал писать.

...

   Уважаемая мисс Макмагон!

   Большое спасибо, что Вы откликнулись на мое открытое письмо в газету. Не могу передать, как я рад, что мне удалось Вас найти и что Вы согласились прийти на вечер встречи выпускников. К сожалению, в настоящее время я не могу назвать ни точной даты, ни места проведения вечера, поскольку все это пока находится в стадии окончательного уточнения. Как сказал бы мистер Тэйа, в конечном итоге все и всегда сводится к числам. Однако на данном этапе основным достижением следует считать то, что нам – Вам и мне – удалось связаться друг с другом.

   Наряду с организацией вечера встречи я взял на себя обязательство подготовить к изданию журнал, посвященный двадцать пятой годовщине окончания школы. Все, кто хочет – и учителя, и ученики, – могут присылать мне свои статьи, фотографии, рассказы о смешных случаях и т. п. Вы проработали в нашей школе очень долго, поэтому материалы, присланные Вами, будут для нас особенно ценны. Мы были бы очень рады, если б Вы изыскали возможность прислать мне для публикации в журнале свою фотографию.

   Немного о себе. Я учился в __________ с 1970 по 1975 год и все это время посещал Ваши уроки английского языка (и лит.). Вы меня, скорее всего, не помните, зато я Вас помню прекрасно. Помню настолько хорошо, будто бы мы расстались вчера. Помню, как однажды, на дне открытых дверей, Вы сказали моей матери, что у нее в семье растет будущий поэт. Так уж вышло, к сожалению, что поэтом я не стал и в настоящее время временно не работаю. Мама в январе умерла. Рак легких. Но я до сих пор просыпаюсь по ночам от ее кашля. Если быть до конца откровенным, организация встречи и журнал дали мне возможность как-то развеяться. Работа – лучшее лекарство от горя и страданий, Вы согласны? Впрочем, я отклонился от темы.

   Буду ждать от Вас письма со статьей, фотографией и т. п. – простите, что указываю только номер абонентского ящика, но я в данный момент переезжаю и хочу максимально застраховаться от возможных утерь корреспонденции. Было бы хорошо, если бы для удобства связи Вы сообщили мне свой номер телефона.

   С уважением

...

   P.S. Как Вы относитесь к деепричастным оборотам? Я получил письмо от миссис Дэвис-Уайт – она, как Вы, вероятно, помните, преподавала у нас географию, – и там в одном предложении используется сразу два деепричастных оборота. Ввязавшись в это предприятие, я и не предполагал, что учителя больше, чем кто-либо иной, нуждаются в работах над ошибками!

   Теперь это послание хранится у обвинения. Вместе со всеми остальными письмами, ее и моими. Копии держит у себя мой адвокат – среди прочих бумаг, которые он перехватывает розовыми ленточками. Мы читаем их вместе. Он восхищается моим почерком.

   Я рассказываю ему, как однажды мисс Макмагон дала нам задание сочинить стихи. Она ведь читала нам Шелли, Китса, Вордсворта, Байрона. Джерарда Мэнли Хопкинса. Мы проходили Дилана Томаса, Уолта Уитмена и Джона Клэра. Стиви Смит. Эмили Дикинсон. Сильвию Плат. Изучали хайку. Хайку – нерифмованные японские стихи из трех строчек, содержащих пять, семь и пять слогов соответственно. Мисс Макмагон говорила:

   Хайку – это чистота и дисциплина. Это совершенная красота.

   Мы изучали рифму, ритм и размер. Аллитерацию. Свободные формы. Рифмованные двустишия. Белые стихи. Знали, что такое пятистопный ямб. Пора было самим становиться поэтами. Что-то сочинить. Выразить себя. Я наизусть зачитал моим официальным представителям лимерик, которому меня научил отец и который я записал в тетрадку по английскому:


Жил да был паренек в Девоншире,
Он свой член, длиной фута в четыре,
Сам себе совал в рот.
Восхищался народ:
Эх, ему б еще ухо пошире.

   Адвокат даже не улыбнулся, как, впрочем, и его помощница. Только спросил, были ли у меня из-за этого неприятности. Я ответил, что мисс Макмагон крайне огорчило отсутствие в моем сочинении свежих идей.


   В рощице, где я нередко коротал время, которое полагалось проводить в школе, я устроил себе укрытие: выломал ветки в густых зарослях остролиста под большим деревом, и там, под пологом листвы, получился домик. Забраться в него можно было только на четвереньках. Изнутри, сквозь ветки и листья, все вокруг было прекрасно видно, зато меня снаружи никто увидеть не мог, даже если бы прошел совсем рядом. Вместо пола в моем домике была рыхлая земля, усыпанная прелыми листьями и веточками папоротника. Я постелил там старое одеяло с чердака. Даже в сырую погоду в домике было сухо. Я больше всего любил сидеть там в дождь и слушать, как по листьям стучат капли. Мне нравился запах после дождя, нравилось, когда снова начинали петь птицы. Нравилось следить за стройными колоннами муравьев, волокущих крохотный кусочек листа, коры, дохлого жука. Иногда я давил одного муравья ногтем, и остальные в ужасе замирали, принимались тыкаться в раздавленного товарища, а потом шли в обход, искать маршрут, не опоганенный муравьиной смертью. Части недодавленного муравья продолжали дергаться, корчиться. Или он начинал ходить по кругу. Колченогий, беспомощный. Увечный. А еще в кустах жили пауки и червяки. Я их рисовал. Я выкопал ямку и прятал в нее небольшую консервную банку со свернутым в трубочку блокнотом и карандашами, чтобы, если захочется, всегда можно было порисовать. Если в школе происходило что-то плохое, я перерисовывал событие по-другому. Или рисовал нас с Дженис. Мы играли, лазали на деревья, катались на велосипедах; она рассказывала мне про небеса. На небесах, говорила она, нет ни школ, ни учителей. Дженис приходилось рисовать такой, какой она была в первый раз, потому что я не мог себе представить, какой она могла быть сейчас. И себя приходилось рисовать таким, каким я был тогда, иначе я был бы старше ее и больше, а это неправильно. Иногда я рисовал отца в окровавленном комбинезоне, со стеклянными глазами, смотревшими на меня сквозь лес чужих рук и ног. Я рисовал это, а потом истыкивал всю картинку острием карандаша. Я любил спать в своем домике – сворачивался на одеяле калачиком и спал, вдыхая запах одеяла, и свежести, и деревьев.

   Когда я приходил домой, мама желала знать, почему у меня такая мятая форма и где я умудрился так изгваздать брюки. Я говорил: отвяжись от меня.


...

   Линн, Грегори

   Класс 3 – 3

   Английский язык

   В письменных работах Грегори легко и свободно выражает свои мысли, неизменно придерживаясь им же самим заданных высоких стандартов. Тем более досадно, что он не принимает должного участия в дискуссиях – ему, без сомнения, есть что сказать, но он, к сожалению, недооценивает свои возможности.

...

   Уважаемый Грегори!

   Приношу свои извинения за то, что задержалась с ответом на Ваше письмо. Моя старшая сестра (мы живем вместе) в последние годы, увы, часто хворает, и я много времени посвящаю уходу за ней. Тем не менее я, как видите, все-таки сделала и посылаю Вам свою фотографию для Вашего журнала (и почему на этих ужасных моментальных снимках непременно выходишь этаким испуганным кроликом?). К несчастью, из-за нехватки времени я пока не имела возможности приступить к написанию статьи, о которой Вы просили. Не выполнила в срок домашнего задания!

   Меня позабавило Ваше замечание о деепричастных оборотах милой Лиззи (миссис Дэвис-Уайт) – остается лишь надеяться, что мое собственное скромное сочинение не понудит Вас взять в руки беспощадный редакторский скальпель. Уж если мы, преподаватели английского языка (хоть Ти вышедшие на пенсию), не умеем подать пример правильного владения родной речью, кому же тогда это под силу? Ваше письмо пробудило во мне самые приятные воспоминания о ранних годах работы в __________-ской школе и… да, я хорошо помню Вас, Грегори. Можно ли забыть о великих битвах Пинга и Понга? Пусть это было двадцать с лишним лет назад, но… некоторые вещи остаются в памяти навсегда!

   С большим огорчением узнала о Вашей недавней утрате. Но, знаете, не стоит очень переживать по поводу того, что по ночам Вы по-прежнему слышите ее кашель – вот уже семь лет, как умерла моя мамочка, а мы с ней до сих пор ежедневно беседуем (впрочем, последнее время она что-то плоховато меня слышит).

   Также меня очень расстроило, что у Вас в настоящее время нет работы (недуг, все больше и больше поражающий тех моих бывших учеников, которые и поныне поддерживают со мной связь). Как Вы, вероятно, знаете. Абердин в последние годы переживает определенный экономический бум (спасибо нефти Северного моря!), однако Шотландия в целом сильно страдает из-за рецессии. Я никогда не поддерживала идей автономии, но со времени возвращения в эти края начала понимать, как мы далеки от правительства (и не только географически). Как педагог, я всегда придерживалась мнения, что власть, не подкрепленная уважением, несостоятельна. Но у меня складывается впечатление, что политики, как и кое-кто из моих бывших коллег, к несчастью, мыслят иначе, считая, что и государственное правление, и образование суть в первую очередь строгое следование жестко установленному порядку. Ну вот, снова я полезла на трибуну! Впрочем, это может стать хорошей темой для статьи, для той моей лепты, которую я должна внести в Ваш журнал. Или вы рассчитывали на что-то менее воинственное?

   Увы, мне пора заканчивать. Обещаю, что, как только позволит время, я непременно постараюсь создать нечто, достойное опубликования в Вашем журнале. А пока, пожалуйста, держите меня в курсе событий относительно вечера встречи. Что же касается номера моего телефона, вынуждена сообщить, что, к моему большому огорчению, нам с сестрой в прошлом году пришлось попросить снять нас с обслуживания в знак протеста против безобразно высокой абонентской платы, которую пытаются навязать пенсионерам. (Шелли был прав: умри молодым.) Да, кстати, надеюсь, что дела с переездом продвигаются и что очень скоро вы сможете сообщить мне свой новый адрес.

   С сердечным приветом,

   Фотографию мисс Макмагон я вклеил в таблицу. Фотография была цветная. Волосы почти совсем седые, лицо не такое веснушчатое, каким я его помнил. И очень бледное. Если бы у нее за спиной не висел темный занавес, это лицо слилось бы с белой стеной будки. Уголки рта немного загибались кверху.

   Мама тоже поседела. К моменту сожжения – даже очень. И у нее сильно выпадали волосы, из-за химиотерапии. И еще ее сильно тошнило. Я слышал. А один раз, когда она забыла запереть дверь в туалет, даже видел. Она корчилась над унитазом. Как сказал бы отец, разговаривала с богом по большому белому телефону. С ним тоже такое бывало, после паба. Но он совсем не поседел и не полысел. У него была роскошная шапка густых волос. Он иногда заставлял меня тянуть за них со всей силы. И смеялся:

   Не жиденькие, а? Не ирландский ликерчик.

   Отец умер в сорок два года. Когда мне было одиннадцать и три четверти.


   Варенье из фиги, виги. Круженье ирландской джиги.

...

   Уважаемая Дженет!

   В библиотеке мне попалась книга про Шелли. Вы знали, что он умер в двадцать девять лет? Утонул при кораблекрушении. А его жена написала «Франкенштейна». После смерти у него из груди вынули сердце, и она спала с этим сердцем под подушкой. Правда, теперь исследователи на основании некоторых медицинских свидетельств высказывают предположение, что это было не сердце, а печень. В книге, которую я читал, этому вопросу – вопросу анатомической достоверности – отведено чрезвычайно много места. Куда меньше внимания автор уделил следующим обстоятельствам:

   (1) Мэри Шелли считала этот орган своего мужа сердцем.

   (2) Она спала с ним под подушкой.

   Книга посвящена поэту, а автора интересует исключительно медицинский аспект дела. Ох уж эти ученые! Вдова спит с одним из жизненно важных органов покойного супруга под подушкой, а они уверены, что у нас по этому поводу может возникнуть один-единственный вопрос: «Хм-м-м, что же это за орган, сердце или печень?»

   Извиняюсь за французский, мисс Макмагон, но какого хг…ена?!

   Пришлось пропустить всю эту биографическую ересь, и я перешел сразу к стихам. Я читал их вслух, как Вы учили. И пока читал, все время думал: да, я бы тоже спал с органом этого человека под подушкой и считал бы этот орган его сердцем. Мою маму после смерти сожгли, а мне отдали пепел. Вы моей маме нравились. Она говорила, что я должен Вас внимательно слушать, потому что Вы можете стать моим спасением. Но я хотел поговорить совсем не об этом, а о статье, которую Вы собирались написать для моего журнала. Знайте: я не ставлю никаких условий: любая тема, любое количество слов. Никаких ограничений по срокам. Ваша статья может не иметь ни начала, ни середины, ни конца. Вы не обязаны поражать красотой слога и изяществом композиции. Пишите что хотите. Вот Вы давали когда-нибудь своим ученикам такое задание? Говорили когда-нибудь: играем без правил? Видите ли, если нет правил, нет и возможности выйти за рамки. Перейти грань. Если нет начала, середины и конца, нет возможности определить момент перехода грани.

   С нетерпением жду от Вас весточки с изложением Ваших взглядов на данный предмет. Эту же тему я обсуждал с мистером Патриком, бывшим моим преподавателем истории, и с миссис Дэвис-Уайт. Должен сказать, их ответы меня не удовлетворили.

   Лиззи, так Вы ее назвали в своем письме. Значит ли это, что вы были подругами? Интересно, беседовали ли Вы с ней когда-нибудь о граните? И если да, то говорила ли она, что гранит сверкает на солнце словно покрытый инеем; или называла его твердой гранулированной вулканической породой из кварца, полевого шпата и слюды, применяемой, главным образом, в строительстве?

   Обещаю держать Вас в курсе событий.

   Искренне Ваш

Отзывы из начальной школы (выдержки):
...

   Грегори хорошо пишет, однако при чтении вслух чувствует себя неуверенно.

   У Грегори обширный словарный запас.

   …пишет оригинальные, композиционно правильные сочинения.

   Впечатление от своеобразных и интересных идей, изложенных в его письменных работах, обыкновенно бывает испорчено вследствие ошибок, появляющихся из-за невнимательности и небрежности.

   …письменные работы интересны, оригинальны, однако им недостает законченности в подаче материала.

   У Грегори существуют определенные трудности с устным выражением своих мыслей.

   Грегори следует научиться выражать свои мысли более внятно, и тогда его работы станут менее хаотичными и более интересными.

   Организованность. Законченность. Уверенность. Запрет на ошибки.

Английская литература
...

   Предэкзаменационное сочинение (уровень О[8]) январь 1975

   Вопрос 5: кто в романе «Гордость и предубеждение» проявляет гордость, а кто – предубеждение?

   Три вопроса из пяти. Остин, Харди, Диккенс, Лоуренс, Элиот. Все англичане, все уже умерли. Элиот – женщина, хоть и Джордж. По-настоящему ее звали Мэри-как-то-там. Она была вынуждена взять мужской псевдоним, потому что в ее время женщинам не полагалось писать романы. Она сочинила «Сайлес Марнер». Это про несчастного затворника, у которого украли все деньги, а он потом нашел маленькую девочку с волосами цвета украденных монет, взял ее к себе и воспитал как собственную дочь. В конце он получает деньги обратно, но уже не трясется над ними и не тратит только на себя, потому что узнал, что такое настоящее сокровище. Джейн Остин написала «Гордость и предубеждение». Героиня – Элизабет Беннет. Она знакомится с парнем по фамилии Дарси. Сначала он ей не нравится, но потом оказывается, что это – от недопонимания. И тогда они друг в друга влюбляются.

   Эти писатели – представители викторианского реализма, говорила мисс Макмагон. Это – реализм.

   Лоуренс писал про секс. Диккенс – про бедняков. Действие романов Харди разворачивается в Уэссексе, которого больше не существует. У нас бывали контрольные по Чосеру и Шекспиру. Чосер писал на среднеанглийском. На нем в четырнадцатом веке говорили все, за исключением правящего класса, который со времен норманнского завоевания изъяснялся по-французски. Генрих IV был первым англоговорящим королем Англии с 1066 года. Уильям Шекспир писал пьесы: трагедии и комедии. На исторические темы. Мисс Макмагон возила нас в Стратфорд на «Генриха IV» (действие первое). Мы катались в карете, ели сэндвичи в парке у реки Эйвон, потом смотрели пьесу; сидели очень высоко, в последнем ярусе. «Раек», назвала эти места мисс Макмагон. Каждый раз, когда со сцены звучало: «Хот-спур», кто-нибудь из мальчишек радостно кричал: «Объелся кур!» Пьеса длилась вечность. Я ни хрена не понял, ни единого слова.

   Сочинения. Сочинения о прочитанных книгах. Слова о словах. Недостаточно просто читать повесть, пьесу или поэму, нет – их следует изучить, проанализировать, понять. Выучить цитаты для сочинения. Очень часто я понятия не имел, о чем писать, а иногда в голове теснилось множество слов, но я никак не мог расположить их в правильном порядке.

   Что это, Грегори?

   Н-н.

   Я не понимаю, что это такое.

   Я отвел глаза.

   Обычно ты пишешь прекрасные сочинения, но, едва речь заходит об английской литературе…

   Это было в классе, на перемене; мисс Макмагон попросила меня остаться. Она взяла стул и села рядом со мной. Рукав ее кофты был испачкан мелом. На парте были веером разложены предэкзаменационные сочинения, Джейн Остин – сверху. Я перечитал свою работу:

...

   Джейн Остин гордится своим умом, у меня против этого предубеждение. (Подсчет слов: приблизительно 10.)

   И ведь нельзя сказать, что ты не усвоил материал.

   Я не ответил.

   Ведь так?

   Да, мисс.

   Ты прочел книжки?

   Да.

   Все?

   Да. Два раза.

   Что ж, хорошо.

   Хорошо.

   (Вздох.) Если ты напишешь что-нибудь подобное на экзаменах в июне, то провалишься. Ты это и сам знаешь.

   Я кивнул.

   Тебя это не беспокоит?

   Не очень.

   Мисс Макмагон откинулась на спинку стула и сложила руки на коленях. Она чуть повернула голову и посмотрела в окно. На улице играли дети. До нас доносились крики, визг, стук пластикового мяча по асфальту.

   И меня не очень, сказала она.

   Я посмотрел на нее. Она улыбнулась.

   Грегори, никто не посадит тебя в тюрьму, если ты не сдашь «уровень О» по английской литературе.

   Улыбка сошла с ее лица.

   Меня беспокоит вот это (она показала на сочинение). Ведь это не лень, не дерзость и не вызов. Я права?

   Я пожал плечами. Я чертил по парте острием шариковой ручки, продавливая в древесине толстый синий желобок. Я превратил линию в квадрат, квадрат в коробочку, а коробочку в игральную кость.

   Я знал, что мисс Макмагон следит за моими действиями.

   Ты ведь любишь всякие истории. Тебе нравится придумывать. Твои сочинения обычно… изобретательны.

   Н-н.

   Но истории, рассказанные кем-то другим, ты не любишь. Что Джейн Остин, что Джордж Элиот, что Диккенс. Тебе не интересно, что они хотят сказать. Я права?

   Не знаю.

   Но ты любишь книги? Любишь? По-настоящему?

   Я люблю их читать.

   Но по-настоящему тебя интересуют только твои собственные истории.

   Я умею заставлять людей делать всякие вещи. В своих историях.

   Что ты имеешь в виду?

   Я могу делать людей.

   Делать людей?

   Да.

   Не уверена, что понимаю тебя, Грегори.

   Я соединил точки на поверхности игральной кости и начал штриховать грани, но частички дерева налипали на кончик ручки, и она в конце концов перестала писать. Я принялся с силой водить взад-вперед по сочинению, но паста не появлялась, ручка лишь оставляла на листе глубокие зигзагообразные желобки, белые на белом, видимые только в падающем от окна свете. Стоило чуть повернуть голову, и они исчезали.

   Можно идти, мисс?

   Ты хочешь уйти?

   Я затряс головой.

   А чего ты хочешь?

   Не знаю. Не…

   Возьми.

   Она протянула мне носовой платок. Мягкий, белый, душистый, отороченный кружевом. С инициалами в углу: «Дж. М.». Платок она прятала в рукаве кофты.


   Дженис любила наряжаться в мамины платья, туфли, украшения, краситься ее косметикой. Она размалевывала губы яркой помадой, а веки – густым слоем голубых теней и ковыляла по комнате на высоких каблуках, наступая на полы длинной юбки. Меня она заставляла одеваться в папину одежду. Его грубые пиджаки натирали мне кожу, мои ноги скользили в его пропотевших, вонючих ботинках, я с трудом мог в них ходить. Я должен был говорить низким голосом, кричать на Дженис. Или называть ее «милая». Когда я пытался ее поцеловать, она отталкивала меня с криком: «Дурак, помаду размажешь!» Дженис интересовалась модой. Любила вырезать иллюстрации из маминых почтовых каталогов и парикмахерских журналов и наклеивать их в специальную тетрадку. Мужчины в костюмах, женщины в сверкающих платьях, дети в ярко-красном, зеленом, желтом. Она давала им имена, выдумывала про них всякие истории, которые записывала рядом с наклеенными картинками. Разрешала мне сидеть рядом, но я ни в коем случае не должен был ничего трогать, потому что мальчишки ужасно неуклюжие и руки у них грязные. Мальчишки вечно все портят. Она рассказывала мне свои истории или читала вслух, когда записывала.


   На почту я ходил каждый день. Прошло две недели, прежде чем от мисс Макмагон пришел ответ. Конверт был почти невесомый: пара страничек, не больше. Даже не открывая его, я мог точно сказать, что статьи там нет. Письмо я прочел в автобусе. Я перечитывал его много раз.

...

   Уважаемый Грегори!

   Какое занятное письмо Вы написали! Давненько я не получала ничего подобного! Как прекрасно, когда у человека, пусть пожилого (особенно у пожилого!), появляется тема для размышлений. Должна сказать, это письмо напоминает Ваши сочинения: несколько неорганизованные, с тенденцией уходить от темы, но исключительно живые и оригинальные. Безошибочно узнаваемый, Ваш и только Ваш стиль. Полагаю, среди причин, по которым Вы так охотно согласились посвятить свое время организации вечера встречи и изданию журнала, была и та, что для Вас это прекрасный повод вспомнить былые времена и старых учителей. Я права? Как бы то ни было, прошу Вас, не ругайте меня за то, что я не сумела ответить раньше – мое время не принадлежит мне, по крайней мере, не полностью. И в том случае, если Вам – как можно понять по тону Вашего письма – в действительности нужен «друг по переписке», то, боюсь, я могу оказаться не столь дисциплинированным корреспондентом, какой был бы для Вас желателен.

   Однако мне хотелось бы высказать свое мнение касательно некоторых из затронутых Вами тем. В отношении Шелли должна сказать, что и я тоже склонна ставить во главу угла скорее его поэзию, нежели его личность либо пикантные моменты его прискорбно короткой биографии. Впрочем, в наши дни взаимосвязь личности художника и его творений принято относить к области непознаваемого! И, скажем, в Вашем письме меня больше занимает не содержание, а то представление, которое оно дает об авторе (т. е. о Вас). В том же, что касается «правил» и Вашего утверждения, что без правил нет и возможности выйти за рамки, вынуждена с Вами не согласиться. Надеюсь, Вы не станете возражать, что правила, во всем их разнообразии, всего лишь устанавливают допустимое соотношение «правильного» и «неправильного» в окружающей нас действительности и что, попросту отменив правила, мы едва ли сумеем отменить сами эти концепции?

   Точно так же я не могу согласиться с логически вытекающим из Ваших высказываний убеждением, что научное восприятие чего-либо (например, гранита) менее значимо, чем эстетическое. Лично для меня оба эти способа восприятия не являются взаимоисключающими, и уж тем более я не склонна при выборе друзей основываться на их отношении к вулканическим горным породам! К слову сказать, нужно непременно написать Лиззи – мне стыдно, но в общении с ней я, после ухода из __________, проявляла столь характерную в таких случаях забывчивость.

   Я помню о статье, которую Вы просили написать, и очень надеюсь, что в самом ближайшем будущем пришлю Вам что-либо подходящее. А Вы тем временем, коли будет охота, можете подкинуть мне новую тему для размышления!

   С наилучшими пожеланиями

...

   P.S. Очень польщена, что Ваша дорогая матушка была обо мне столь высокого мнения, хотя, должна признаться, не понимаю, в чем и каким образом я могла бы стать Вашим «спасением». Спасением от кого или от чего?

   Глагол «prescribe» означает предписывать, устанавливать правила.

   Глагол «proscribe» означает запрещать, денонсировать.

   Всего одна буква – а какая разница, говорю я адвокату, который в это время копается в бумагах. «Буква» – по-английски «letter». Это же слово означает «письмо». Поэтому адвокат интересуется, о каком письме я говорю, своем или от мисс Макмагон?

   Я говорю о букве О.

   Он ни черта не понимает. Я наслаждаюсь отсутствием взаимопонимания между нами и рад тому, что мы говорим на разных языках. Только так я могу научить его уважать мою точку зрения. Мое дело. Но как только я начинаю объяснять, что имелось в виду, он перебивает меня и в который раз настоятельно просит не отвлекаться от темы. И вот мы продолжаем обсуждать письма – мои и мисс Макмагон, – и мне нельзя поговорить о том, до какой степени неуловима разница между «prescribe» и «proscribe». О том, что одна-единственная буква способна изменить слово настолько, что оно начинает означать нечто совершенно иное. Вставьте букву «е» в слово «dad» (папа) – и у вас получится «dead» (мертвый).

   Слова – это символы, учила нас мисс Макмагон. Изображения предметов и явлений, но не сами предметы или явления.

   Рассказывая адвокату о событиях прошедшего года – об эпизодах, – я выстраиваю символы в ряды. Рассказываю истории, которые суть не действия, но слова. Суд будет выносить приговор на основании не событий, но улик. Устных и письменных свидетельств, фотографий, документов. Магнитофонных записей. Таблиц. Меня будут судить по набору изображений. Когда объявят приговор, я стану не правым или виноватым, а «виновным» или «невиновным». Мою фотографию покажут по телевизору, она появится в газетах, она будет моим изображением. Изображением Грегори Линна (сироты, холостяка, с четырех с половиной лет единственного ребенка в семье). Оно будет черно-белое, на нем не будет понятно, что у меня один глаз карий и один зеленый.

   С адвокатом нельзя поговорить и о том, что образование – все равно что закон, оно и предписывает, и запрещает одновременно. И озабочено главным образом установлением правил: как учиться (что нужно знать и чего не нужно), как себя вести (что можно и чего нельзя делать), потому что наличие правил позволяет наказывать тех, кто их нарушает. Позволяет создавать идеальных граждан.

   Исключения: мистер Эндрюс. Он не запрещал и не предписывал, он был склонен скорее приписывать (лучшие качества). Мисс Макмагон. Насчет нее не уверен. Насчет нее присяжные пока заседают.


...

   Линн, Грегори

   Класс 5 – 3

   Английский язык

   Грегори – чрезвычайно восприимчивый мальчик, он умеет хорошо, свободно излагать свои мысли в письменном виде. Я уверена, что следующим летом он успешно сдаст экзамены на аттестат о среднем образовании.

...

   Уважаемая мисс Макмагон!

   Видите, что получается? Сначала Вы говорите, что никто не посадит меня в тюрьму, если я не сдам экзамены по английской литературе, а потом пишете в своем отзыве: «Уверена, что он сумеет успешно сдать экзамены уровня О». И я уже не понимаю, что это за штука такая загадочная, эти ваши экзамены? Сегодня они – херня собачья, а завтра – пуп земли. Такие нужные и важные. Как только я начинаю об этом думать, меня сразу одолевают сомнения: да отличаетесь ли Вы чем-нибудь от остальных?

   Отличаетесь? Отличались?

   А эта лабуда в Вашем письме, про выход за рамки? Да Вы

   И вообще, что могут учителя знать о рамках? Они же обязаны их придерживаться, пример подавать и все такое прочее, а я что же, если не хочу писать сочинение по Джейн Остин, так уже выхожу за рамки, потому что вы же не можете просто

   Вы не можете

   А я вот могу скомкать это письмо и выбросить его в помойку. Вот, пожалуйста: я скомкал страницу, а потом снова ее расправил и посылаю ее Вам мятую, чтобы Вы знали, что читаете то, что могло с тем же успехом оказаться в помойке и остаться непрочитанным. Вот знаете про Кафку? Он хотел, чтобы после его смерти все его рукописи уничтожили, но его друг – Макс какой-то там – оказался предателем и опубликовал их. А мне интересно: был бы Кафка гениальным писателем, если бы все его работы сожгли непрочитанными? Или он стал гениальным писателем только потому, что его признали таковым? Что думаете об этом Вы, мисс Макмагон?

   Макс Брод, вот как его фамилия, этого друга Кафки.

   Я не сдал экзаменов по английскому, ни по языку, ни по литературе, если уж на то пошло, я вообще не сдавал эти ваши поганые экзамены. Вы ведь об этом и не помните. Я прав? Вы помните мои сочинения, помните, как знакомились с мамой. Помните меня, но не помните, почему я ушел из __________. Почему ушел.

   У меня в комнате на стене есть карта. Я знаю, где Абердин.

   Отец любил Чарли Кука – он был деревенщина, как и Вы. Он играл за «Челси». Мой отец – мертв, как и мама, как и сестра.

   Маме Вы нравились.

   Она говорила, что Вы

   Я знаю, где Абердин. И как туда добраться. Я нарисую на картинке Абердин и нарисую себя и окажусь в Абердине. Иногда я рисую какие-то события и тем самым заставляю их сбываться.

   Искренне Ваш


   Отец читал «Спортинг лайф», «Дейли Миррор». Когда он читал или решал кроссворд, его нельзя было трогать. Он сосал кончик шариковой ручки, утверждая, что это помогает сосредоточиться. Все ручки в нашем доме были обглоданные, расщепившиеся на концах. Они вечно подтекали или не писали вовсе, и отец матерился и швырял их через всю комнату в мусорную корзину. А когда не мог отгадать слово, то орал через весь дом маме, чтобы она ему подсказала.

   Семь букв: пум, пум, «р», пум, «и», пум, пум.

   Он решал только обычные кроссворды, а всякие там сканворды называл мурней. Покончив с газетой, оставлял телевизионную программу, а все прочее запихивал под сиденье кресла. Каждые несколько недель мама убиралась, выбрасывала старые газеты, вытаскивала из-под сиденья ручки, монеты, талоны со скачек, бильярдные купоны. Остатки еды. Пластмассовые расчески, сальные, опутанные черными волосами.

   Ну ты и свинья.

   Хрю.

   Нет, правда. Ты неряха. С тобой жить все равно что со свиньей.

   Хрю-хрю.

   Он подмигивал мне и обзывал ее занудой. Вот ведь жить без нуды не может. Нудная старая корова.

   Зимой отец включал не только газовое отопление, но и камин. Вытаскивал из-под сиденья пару старых газет, сминал их, бросал за решетку, накидывал сверху растопочных щепок, потом кусочки угля. Потом поджигал газеты маминой зажигалкой и следил, как разгорается пламя. Если огонь не хотел разгораться, отец дул в него или загораживал камин развернутой газетой, чтобы создать в трубе тягу.

   Мне нравились газеты. Нравились большие черные заголовки, фотографии знаменитостей. Нравилось, что газетная краска пачкает руки и что на пальцах, на потных ладонях остается часть текста. Можно было поднести руку к зеркалу и прочитать, что там написано.


   Последнее письмо пришло без всяких «уважаемых Грегори» и не на оксфэмовской бумаге – короткая записка синей шариковой ручкой на двух линованных листках из блокнота на спиральке. Прочитав послание, я оторвал от полей узкие полоски – осторожно, чтобы случайно не оторвать часть текста – положил в рот, по очереди, разжевал. Когда бумага превратилась в однородный мокрый шарик, я стал выталкивать ее по кусочку и прилеплять под письменный стол. Получилась шеренга комочков. Я оставил их сохнуть – пусть затвердеют.

...

   Абсолютно ясно, что для того, чтобы меня разыскать, Вам, Грегори, пришлось приложить немалые усилия, и я была бы очень признательна, если бы Вы проявили любезность и сообщили мне истинный мотив, побудивший Вас к этому. После Вашего последнего письма я связалась с администрацией школы. Выяснилось, что в секретариате не имеется никаких сведений относительно предполагаемого вечера встречи, организацией которого Вы, по Вашим словам, занимаетесь. Также им ничего не известно и об издании журнала в честь годовщины. Более того, когда я назвала Ваше имя, оказалось, что и оно им ни о чем не говорит. Должна признаться, все это, вместе взятое, приводит меня в полнейшее недоумение – я не понимаю, какие цели Вы преследуете, общаясь со мной.

   Очевидно, у Вас сохранились какие-то недобрые воспоминания о __________, однако Вы правы, я не могу в точности припомнить, какие обстоятельства сопутствовали Вашему уходу оттуда. Что бы ни случилось тогда (а у меня сохранились об этом лишь самые сумбурные воспоминания), это было так давно, что, вне всякого сомнения, сейчас самое разумное – обо всем забыть, не так ли? Что касается меня: едва поймав себя на том, что начинаю сожалеть о чем-то, сделанном или не сделанном в прошлом, либо предаюсь ностальгии, я сразу вспоминаю хороший совет, который дал мне один добрый знакомый: «Когда оглядываешься назад, не смотри слишком пристально».

   Читая между строк, Грегори, я не могла не заподозрить, что вся история так или иначе связана с недавним потрясением, вызванным кончиной Вашей бедной матушки. Я пережила аналогичное горе и едва ли могу посоветовать, как с ним справиться, но тем не менее настоятельно прошу Вас держаться за нечто настоящее в этом мире и верить, что Господь дарует Вам мудрость понять, в чем именно оно для Вас заключается.

   Боюсь, я больше не смогу отвечать на Ваши письма. Также, полагаю, Вам едва ли имеет смысл приезжать в Абердин, на что Вы, кажется, намекали в последнем письме. Нам с моей дорогой сестрой в наши преклонные лета довольно трудно принимать гостей. Надеюсь, Вы меня понимаете.

   Господь. В которого я должен верить. Так могла бы написать тетя, это она любительница подобных фраз. Господь – наш Спаситель, Он спасет нас от Зла. Он простит нам все Грехи. Когда она говорит такое, я спрашиваю: а) зачем? б) когда? Она отвечает: а) потому что Он любит нас, б) в Судный день.

   Бог был Слово, и Слово было у Бога. Так она говорит.

   Тетя думала, что я нашел работу – охранником на складе в деловом центре недалеко от нашего микрорайона. Я сказал ей, что по ночам работаю. А днем сплю, поэтому и снимаю телефонную трубку с рычага, не открываю занавески и не подхожу к двери сразу. Тетя очень порадовалась, что у меня будут хоть какие-то деньги и что я начинаю жить заново. Именно этого и хотела бы Марион. Тетя извинилась, что потревожила меня, сказала, что теперь будет звонить по вечерам или по выходным. Ей главное – знать, что у меня все тип-топ. Она за меня каждый день молится.

   После ее ухода я сделал сэндвичи с яичницей, налил в кружку кофе и поднялся к себе. Достал из папки письмо мисс Макмагон и за едой перечитал. Случайно капнул на страничку, рядом с подписью, желтком, и там осталось липкое пятно.

   Я достал блокнот, карандаши, нарисовал квадратики, потом картинки. И начал их раскрашивать.


   Пешком до автобусной остановки; на автобусе до станции; на поезде до вокзала Виктория; на метро по синей линии, «Виктория», до Кингз-Кросс. Пять остановок. Солнечный весенний день, на мне футболка. Со мной рюкзак, куда я положил смену одежды, мыло, зубную щетку и пасту («Колгейт»), пакетик с ланчем (чипсы, сэндвичи, «Фанта»), книгу в мягкой обложке (полицейский детектив), блокнот с карандашами, папку «Мисс Макмагон» и подробную карту Абердина. После покупки билета туда и обратно у меня остались еще деньги на ужин, ночевку в дешевом пансионе и на автобус до ее дома и назад.

   На табло мелькали пункты назначения: Лидс, Эдинбург, Ньюкасл, Абердин. До отправки моего поезда оставалось двадцать пять минут, и номер платформы на табло еще не появился. Я сидел в главном вестибюле и смотрел на мельтешащих всюду людей. Я видел их смятение. Видел, какое замешательство они чувствуют внутри себя, вокруг себя, друг перед другом. Я смотрел на тех, кто сидел рядом. Через три места от меня спала женщина. В своем толстом пальто, перепоясанном куском шпагата, со свесившейся набок головой, она была похожа на осевший мешок. Старик, согнувшись над урной, копался в мусоре. Подросток на роликах, настоящий слаломист, выписывал замысловатые вензеля между сидящими, стоящими, идущими людьми, их багажом, тележками. Его волосы были высоко выбриты на висках и на затылке, черное лицо очень красиво. Оно блестело. Напротив, у стены рядом с газетным киоском, плакала маленькая девочка. Возле ее ножек валялся бумажный пакет, а кругом рассыпались разноцветные яркие конфеты. Мать шлепала девочку по голым ногам. Они были слишком далеко, и до меня не долетали звуки соприкосновения одной плоти с другой, но я видел движение жирной белой ладони: шлеп, шлеп, шлеп. Мама никогда не била ни меня, ни Дженис. Отец бил. Когда он бил Дженис, я рыдал так, как будто он бил меня. Я орал. Писался в штаны.

   На вокзале я ни с кем не разговаривал. Когда я доел свой ланч, на табло уже высветился номер платформы, откуда отправлялся поезд на Абердин, – там еще были перечислены все остановки и пересадки. Я застегнул рюкзак, встал и направился к платформе. Поезд уже наполовину заполнился. Я нашел место у окна в углу вагона для некурящих. Достал детектив, положил рюкзак на багажную полку. Блокнот и карандаши доставать не стал, потому что, когда рисуешь в поезде или в автобусе, соседи обязательно подсматривают. Пытаются понять, что ты рисуешь, задают вопросы. Или молчат, зато переглядываются со своими спутниками и строят гримасы. Ухмыляются. Приходится прикрывать листок рукой, как в школе, чтобы никто не списал. Мисс Макмагон говорила:

   Списывая, вы обманываете не меня, а себя. Если вам нечего сказать, лучше отдать мне чистый листок, но не списывать.

   Мисс Макмагон, преподавательница английского.

   Пока поезд стоял у платформы, я рисовал в уме мисс Макмагон. Я нарисовал ее спящей; нарисовал себя: я стою у постели и бужу ее. Бледное, веснушчатое лицо – недоуменное, испуганное, как у кролика, – она меня узнала. В уме я видел подушку, пропитанную кровью.


   Выучить наизусть:


Сладчайший дух! Сестрица сироты,
Чье царство – имя, над которым ты
Рыдаешь в храме сердца моего,
Прими венок мой блеклый, божество!


Поёшь ты, птица бедная, в плену,
И музыка, наполнив тишину,
Смягчить могла бы сторожа без слов,
Однако глух жестокий птицелов.[9]

   Шелли. Начальные строфы «Эпипсихидиона», сказала она, поэмы, написанной в 1821 году. Она читала ее вслух своим тихим голосом; шотландский акцент. В классе стояла тишина, так что слышен был только ее голос и его слова. Стихи были длинные. Закончив, мисс Макмагон не стала объяснять, о чем они, и не стала задавать вопросов. Она с безмолвной улыбкой стояла у своего стола – долго, долго, долго, пока не кончился урок.


   Вы говорите, что вы, э-э, рисовали «в уме»?

   Да.

   Тем не менее у меня (роется в бумагах) есть копия одного из ваших рисунков, обнаруженных полицией… вот он… Когда это было нарисовано?

   Потом. Когда я вернулся домой.

   Не в поезде?

   Нет.

   Это не те рисунки, которые вы только что описали? Те, о которых вы сказали, что они не были нарисованы?

   Нет, не те.

   Вот мисс Макмагон – полагаю, это она – лежит в кровати… вот подушка, пропитанная кровью…

   А я, Грегори Линн? Где я?

   (Адвокат вновь изучает картинки.) Хорошо. Но во всех других отношениях, по сути, эти рисунки совпадают с теми, которые вы видели в своем воображении!

   Взгляните…

   Кровь не совпадает.

   Кровь не совпадает? Как это?

   По сути.

   Грегори, обвинение непременно заинтересует тот факт…

   Пока я сидел в поезде и рисовал в уме картинки, я действительно воображал подушку, пропитанную кровью, но не ее кровью, не оттого, что я с ней сделал, а кровью спрятанного под подушкой мертвого сердца.


   Захлопнулись двери, раздались выкрики, свисток. Поезд тронулся. С опозданием на одну минуту. Люди махали друг другу, пассажиры перед долгим путешествием на север устраивались поудобнее. Поезд набирал скорость, пронзая арку солнечного света в том месте, где серая лента платформы сливалась с блестящими полосками путей. Размытые лица, улыбки, машущие руки распадались на фрагменты розового и белого. Я стоял и смотрел вслед уходящему поезду. Стоял на платформе и смотрел, как он исчезает из виду.

4. Математика

Математика:
...

   1) наука о числах, операциях над ними, их взаимодействии и комбинациях;

   1б) наука о пространственных конфигурациях, их структуре, измерениях u m. д.;

   2) численные и пр. математические методы, необходимые для решения некоей проблемы либо применяемые в определенной сфере деятельности, и т. п.

   Мистер Тэйа был пакистанец. Мистер Тэйа не был пакистанец, он был из Кении, а его родители – из Индии.

   Мистер Тэйа чистил зубы порошком карри. Мистер Тэйа не чистил зубы порошком карри. Его дыхание – когда он стоял близко – пахло куркумой, зирой, кориандром, гарам-масалой.

   Мистер Тэйа ездил в школу на слоне.

   Мистер Тэйа не ездил в школу на слоне. Он ездил на горчично-шоколадном «остин-принцесс».


   В беседах с адвокатом я рассуждаю о различиях между тем, что на самом деле является истиной, и тем, что кажется истиной; о влиянии сплетен, слухов и клеветы. О всевластии лжи. Возможно ли, чтобы мистер Тэйа и Карривонька были одним и тем же человеком? Я прилагаю все усилия, дабы адвокат понял, что моя личная неприязнь к мистеру Тэйа вызвана не глупыми школьными россказнями, не культурной или расовой неприязнью, что она возникла не в результате подчинения стадному чувству, но как продукт сопротивления его религии. Мой официальный представитель поднимает брови:

   А религия его?…

   Математика.

   Грегори…

   Поклонение богу чисел. Достоверным фактам. Стабильности.

   Но, стало быть, вы принимаете сторону, э-э, сплетников, клеветников?

   (Мотаю головой.) Нет, я стою ровно посередине между фактами и вымыслом.

   Между «истиной» и «ложью». Взятые как абсолютные категории, они – равноправные участники сговора.

   Сговора? Какого сговора?

   Сговора по одурачиванию.

   Понятно, что я зря трачу время. Адвокат расценивает мои слова как очередную попытку уйти в сторону от того, что имеет непосредственное касательство к делу, и говорит, что мы смещаем акценты. Но на самом деле я с готовностью иду на сотрудничество: говорю о том, о чем он хочет, и даже не показываю ему газетную вырезку с цитатой: «Там, где математические законы имеют отношение к реальности, они не точны. А там, где они точны, они не имеют отношения к реальности». Альберт Эйнштейн. Согласно статье, именно с этим – то есть с трудностями применения методов математической логики к комплексным, неточно заданным или нелинейным задачам, – давно боролись создатели «сложных управляющих систем» (что это за херня, понятия не имею). Найденное решение: нечеткая логика. Неточность на входе, точность на выходе.

   Мистер Тэйа едва ли одобрил бы нечеткую логику.

   Кое-чего я раньше не знал, а теперь знаю от адвоката: я смог посвятить работе над ошибками столь продолжительное время исключительно благодаря недосказанности в переписке мисс Макмагон и миссис Дэвис-Уайт. Первая, как и обещала, написала последней и вкратце пересказала ей содержание моих писем. На это миссис Дэвис-Уайт ответила, что мое имя ей ни о чем не говорит и что ни по поводу вечера встречи, ни по поводу журнала, посвященного юбилею окончания школы, к ней никто не обращался. Точка. На все письмо – одно-единственное предложение. А письмо, заметим, было очень длинное, и его значительную часть занимал рассказ (подробный, но все же с купюрами) о тяжелом испытании, которое ей довелось пережить в темном кардиффском переулке, и о последующей моральной и физической реабилитации. При этом ни одна из училок не сумела провести параллель между незадачливым насильником и Грегори Линном. А ведь если бы они заподозрили что-то неладное и сообщили о своих подозрениях полиции, по мнению следствия, меня, скорее всего, удалось бы остановить уже тогда. До эпизода с Тэйа, мистером Хатчинсоном и мистером Эндрюсом. И мистером Бойлом. Мою деятельность задавили бы в зародыше. Так или иначе, бабульки не уловили связи. Не сумели сложить два и два.


   Десятичная система: два плюс два равняется четыре.

   Двоичная система: два плюс два равняется 100.


   Мне показывали фотокопию последнего письма от мисс Макмагон. На фотографии рядом с подписью виден маленький, серый, слегка неровный кружок: след засохшего желтка, капнувшего девять месяцев назад с моего сэндвича. Оригинал документа находится у обвинения. Блокнотные листки с оборванными краями, с ее именем, выведенным настоящими чернилами, с настоящим пятном от настоящего желтка. Желтого, хрусткого. Я все думаю, как легко, одним движением ногтя, его можно было бы удалить.

...

   Линн, Грегори

   Класс 5 – 3

   Математика

   Грегори не имеет склонности к точным наукам. У него, бесспорно, есть способности, изредка даже появляется желание их продемонстрировать, однако куда большее удовольствие он получает, отвлекая от занятий своих одноклассников.


   По субботам отец, возвращаясь с работы, частенько заходил поставить на лошадку. Мне он обычно говорил: беги домой, но иногда разрешал пойти с ним вместе. К букашкам, как он выражался. К букмекерам то есть. Ипподромным финансистам. Если мама желала знать, где его носило, отец отвечал:

   Ходил консультироваться со своим финансистом.

   День Больших Национальных Скачек отец ненавидел. В этот день изо всех щелей выползали идиоты, которые и букашек-то видят раз в год по обещанью, ставили пару шиллингов из расчета сто пятьдесят к одному в обе стороны, просто потому, что им нравилось, как звучит имя жокея или лошади. Отдыхали в прошлом году в Шотландии – ставят на Бена Нейвиса, выдали дочь замуж в прошлую субботу – ставят на Горскую Свадьбу. Национальные скачки! Да в этот день и к букашкам-то не пробьешься – навалит всякое бабье с кошелками и деревенщина с жалкими грошами, которые понасобирали со всей родни да округи, встанут в очередь на пол-улицы, и какая-нибудь хохотушка Дорис ну расспрашивать: ой, а что это все такое? Ой, а как тут заполнять? А то, не дай бог, кому-нибудь понадобиться знать, на какой лошади выступает Лестер Пиггот, и поди ему объясни, что Лестер Пиггот даже не член «Национальной Охоты» – а вдобавок расскажи, что это еще за Охота. И у окошка вечно заторы: дебил какой-нибудь наклюкается и купон нормально заполнить не может, а сам ставит фунт или десять шиллингов, а то вообще семь и шесть. Делов-то. Усраться можно.

   Пап, а что такое сто пятьдесят к одному?

   Это когда ставишь фунт и выигрываешь сто пятьдесят.

   А что такое четыре к шести?

   Шесть к четырем. Ставишь шесть, выигрываешь четыре.

   То есть два фунта теряешь?

   Нет, свою ставку тоже обратно получаешь.

   А как это: в обе стороны?

   Да ядрена мать! Задолбал расспросами.

   Когда отец входил к букашкам, с ним все здоровались, разные старики, дядьки в комбинезонах. Большие черные мужики. Улыбались ему, кивали. Порядок, Пэдди? Эй, Пат. Пэдди, старина. Он беседовал с ними про лошадей, про собак, про футбол; дядьки бормотали вполголоса, чесали носы и переговаривались друг через друга, выгибая шеи, – как бывает, когда разговариваешь во время урока или передаешь с парты на парту записку или жвачку. В конторе у букашек высоко на полках стояли телевизоры; по стенам были развешаны доски с «лошадиными» страницами газет; вдоль узкой пластиковой стойки, прожженной сигаретами, заставленной металлическими пепельницами, усыпанной рваными купонами и заваленной множеством маленьких шариковых ручек, тянулся ряд высоких стульев. Там бывало так накурено, что у меня сразу начинали слезиться глаза и нападал кашель. В книжке с купонами квитки были белые, а между ними – розовая копирка. Отец учил меня заполнять купоны. Объяснял, что означают цифры рядом с именем лошади в программе скачек. И что такое «янки».

   Шесть двойных, четыре тройных и «аккумулятор».

   Не понимаю.

   Он вытащил из плексигласового лотка чистый купон и принялся писать на обратной стороне.

   Вот четыре заезда. В каждом выбираем лошадь. А, Б, В и Г, так? Если выигрывают А и Б, это двойной. Двойных может быть шесть: АБ, AB, АГ, БВ, БГ и ВГ. Если выигрывают А, Б и В, это уже тройной. Их может быть четыре: АБВ, АБГ, АВГ и БВГ… Чего?

   А как же ГАВ?

   Да это ж то же самое, что АВГ! Дошло, тупица?

   А что такое акк… аккумуляр?

   «Аккумулятор». Это если выигрывают все четыре лошади. А, Б, В и Г. А «янки», это когда все вместе: и шесть двойных, и четыре тройных, и «аккумулятор».

   Я тупо смотрел на буквы и цифры, нацарапанные отцом на тонкой розовой бумажке. Позади нас, смеясь, стоял какой-то верзила с рыжей щетиной. От него сильно пахло луком. Он положил руки нам с отцом на плечи.

   Скажу тебе одну вещь, сынок: чем делать ставки, как твой старик, спусти лучше денежки в толчок и забудь про них.


   Отец великолепно знал таблицу умножения: пальцами щелкнуть не успеешь, а он уже отвечает. Что ни спроси.

   Девятью восемь?

   Семьдесят два.

   Семью двенадцать?

   Восемьдесят четыре.

   Когда мы играли в дартс, он вычитал 85 из 501 в уме так быстро, что вы не успели бы даже записать эти числа на доске, и всегда мог сказать, куда бросить, чтобы закончить игру. Ему достаточно было взглянуть на футбольные таблицы в воскресной газете, и он сразу мог подсчитать среднее число забитых «Челси» голов или сказать, сколько им нужно набрать в оставшихся играх, чтобы не вылететь.


   Устный счет. Арифметика. Сколько ни складывай, ни вычитай, ни умножай и ни дели, ответы бывают только двух типов: верные и неверные.

   Я как-то сказал мистеру Тэйа: не понимаю, зачем надо учить математику. Он мне объяснил, что бывает математика теоретическая, а бывает прикладная. Теоретическая математика, сказал он, есть набор отвлеченных знаний о числах, множествах и пространствах. А прикладная математика – это применение теории на практике. Решение конкретных задач с помощью обобщенных формул. Я сказал: все равно математика очень скучная, а он ответил:

   Физические упражнения тоже скучные, но мы делаем их, чтобы поддерживать форму. Математика – это упражнение для ума.

   И улыбнулся. У него были очень белые, очень ровные зубы и идеально подстриженные усы. Густую черную шевелюру всегда разделяли ровные бороздки – следы металлической расчески, которой он время от времени причесывался, с рассеянным автоматизмом доставая ее из внутреннего кармана пиджака. Говорил он с акцентом, но безупречно правильно. Кожа у него была цвета крепкого кофе.

   Пока мистер Тэйа что-то объяснял или писал на доске, я рисовал на последних страницах тетради картинки. Комиксы. Строил из геометрических фигур дома, деревья, людей. Рисовал велосипеды с треугольными колесами, детей с продолговатыми головами и круглыми ногами. Рисовал лица из цифр: ноль – голова, две тройки – уши, перевернутая семерка – нос, много единичек – волосы, уложенная на бок восьмерка – глаза, маленький нолик – рот. Возможности раскрашивать у меня не было – цветные карандаши на математике ни к чему. Если мистер Тэйа направлялся в мою сторону, я спокойно, не делая резких или подозрительных движений, открывал начало тетради и делал вид, что занимаюсь тем, чем положено. Мальчишки в классе, дождавшись, когда он пройдет мимо, начинали зажимать нос и корчить рожи. Их «рвало», они «падали в обморок». Карривонька.

   Когда я сказал ему, что не понимаю математики, он ответил:

   А что в ней непонятного? Это всего лишь числа. Все сводится к числам, все и всегда. Без вычисления нет знания.

   Числа, сказал он, есть ключ к пониманию мира, в котором мы живем. Взять, к примеру, физику. Ученые-физики создают теории о природе Вселенной, о ее строении, происхождении, о взаимосвязи времени и пространства. Теории эти нельзя описать без математических формул. Кто больше всех знает о тайнах бытия? Не поэты, не церковники и не философы, а те, кто умеет вычислять. Математики. Он снова улыбнулся:

   Числа обладают созидательной силой, Грегори. Ноль плюс ноль равняется один.

   Я предложил мистеру Тэйа следующее определение:

   Статистик – это тот, у кого голова в печке, а жопа в холодильнике, и он при этом утверждает, что в среднем температура его тела абсолютно нормальная.

   Мистер Тэйа не засмеялся и даже не улыбнулся. Он сказал, что я употребил грубое слово и проявил к нему неуважение. В тот же день, позднее, я случайно услышал, как он пересказывает мою шутку другому учителю.


   Каковы были мои шансы выследить мистера Тэйа? Как их вычислить? Какой метод применить: вероятностный? Случайный? Отец говорил, что шансы выиграть по ставке зависят не только от того, насколько вообще вероятен выигрыш данной конкретной лошади, но и от того, какое количество профессиональных игроков на нее поставило. Это, мол, вопрос спроса и предложения и доли прибыли. Ипподромной бухгалтерии.

   Ставки – это не казино, Грег, это вложение средств. Спи-ку-ля-ция. Спроси кого-нибудь, кто занимается акциями на бирже, игрок он или нет, и послушай, что он тебе скажет.

   Мама говорила, что отец рассуждает задним местом.

   Я понял так: если на какую-то лошадь (собаку, футбольную команду, неважно) ставит достаточно много людей, она обречена на выигрыш. Как и в том случае, если на нее ставит один-единственный человек – но ставит достаточно много. А сам заезд лишь подтверждает или опровергает ожидания профессионалов.

   Я не сомневался, что обязательно найду мистера Тэйа, потому что, хоть я и мог вложить в его поиски только время и ничего больше, этого самого времени было у меня навалом. Столько, что и не сосчитаешь. Но вышло так, что нашел я его через десять минут после начала поисков. Просто посмотрел «Тэйа, С.» в местном телефонном справочнике. Их нашлось трое. Я начал их обзванивать. По второму номеру ответила женщина; я спросил, это квартира мистера Тэйа, преподавателя математики? Продолжительная пауза, потом ответ с запинкой:

   Я – миссис Тэйа. Его жена. Его в…

   Я повесил трубку. Выписал из телефонной книги адрес, занес его в настенную таблицу, вколол кнопку в карту Большого Лондона. Кнопка была черная; линия, соединяющая его имя с местом на карте, тоже черная.

   После прерванной поездки в Абердин прошло две недели. Я был готов возобновить свою деятельность. Я не ел и не спал; по ночам работал с блокнотом и карандашами. Отныне – никаких колебаний, никаких страхов, никаких отсрочек; мистер Тэйа – если воспользоваться военной терминологией – моя законная цель. Я провел измерения по карте и вычислил, что он живет на расстоянии одной целой и семи восьмых мили от нашего дома. Моего дома.

Отзывы (начальная школа):
...

   Июль 1967 (Класс 1а)

   Арифметика: Грегори сможет научиться быстро и точно считать только в том случае, если будет неукоснительно следовать правилам, которые необходимо выучить наизусть.

   Декабрь 1968 (Класс За)

   Арифметика: Грегори необходимо стать вдумчивее, внимательнее, усидчивее.

   Декабрь 1969 (класс 4а)

   Арифметика: Грегори незнаком с элементарнейшими математическими методами.

   Июль 1970 (класс 4а)

   Арифметика: Он должен изучить базовые теоретические принципы.

   Правила, методы, принципы. Неукоснительное подчинение.


   В детском саду и в начальной школе математика называлась арифметикой. Преподавал ее тот же самый учитель, что и по английскому, истории, географии, естествознанию и рисованию. Нам говорили: откройте тетради. Учитель писал на доске примеры, мы их переписывали. Решишь десять из десяти, и против твоего имени в настенной таблице поставят золотую звездочку, девять из десяти – серебряную. Я стоял между Линекер, П. и Митчелл, Дж. Никаких звездочек не получал. Тетрадки по арифметике были меньше, чем по другим предметам, и другой формы – узкие, длинные, с красной блестящей обложкой; листы тоньше и без полей. Я любил запах бумаги, любил ее трогать, любил чистые страницы – до появления на них цифр, подчеркиваний, исправлений, красных крестиков и красных галочек, отметок от единицы до десяти. До того, как они становились безнадежно испорчены.

   Ненавидел я только дроби. Деление в столбик. Ненавидел, когда за правильный ответ ставят крестик – только потому, что ты получил его неправильным способом или проделал часть вычислений в уме. Ненавидел заунывный вой сорока двух человек, хором повторяющих таблицу умножения.

   …девятью девять восемьдесят один, девятью десять девяноста-а-а…

   Чтобы узнать, сколько будет 9 х 9, я делал так: девятью десять девяносто, минус девять, получается 81. Но так было нельзя, неправильно. Таблицу умножения полагалось знать наизусть и отвечать автоматически. А думать о ней не полагалось.

   Отца стригла мама. Нас с Дженис – тоже. Когда подходила моя очередь, она накидывала на меня, как пончо, старую нейлоновую простыню и аккуратно затыкала ее за воротник рубашки. Смачивала мне волосы расческой и стригла своими лучшими ножницами. Я должен был сидеть смирно, не хихикать и не ерзать. Я сидел на табурете и смотрел прямо перед собой, на кухонный стол. Слезать, пока она не подметет, не разрешалось: а то растащишь волосы по всему дому. Пальцы у мамы были гладкие и прохладные. Они порхали вокруг моей шеи, как бабочки.

   После смерти отца я больше не давал маме себя стричь. Я заставлял ее водить меня в парикмахерскую. Или стригся сам, перед зеркалом в ванной. Для этого я брал ножницы и специальную расческу с острым лезвием между зубьями. Клочья волос засоряли водосток в раковине. Бывало, волосы отрастали до плеч, и тогда учитель отсылал меня домой с запиской, в которой маме напоминалось о том, что, согласно школьным правилам, мальчикам не разрешается носить волосы ниже воротничка. Первый раз, когда я завязал хвост, меня отправили к директору. Тот сказал: «Да ты же вылитая девчонка. Еще бы юбку надел». Мне тогда было четырнадцать. Я сказал директору, что мамин новый хахаль любит держать меня за хвост, когда трахает в жопу.

   Дальше – расследование по всей форме. Антисоциальные работники, полиция, прочие инстанции. Разумеется, все – полнейшая чушь, плод больного воображения. Спустя некоторое время я вернулся в школу. Мне разрешили носить длинные волосы, но обязали раз в неделю посещать школьного психолога. А Майк – хахаль – к нам ходить перестал. Майк. Он работал вместе с мамой в «Супермаге», младшим менеджером. После истории с хвостом и траханьем он перевелся в другой филиал, в другую часть города, и с мамой, когда она пыталась ему звонить, не разговаривал. Я слышал, как она плакала в трубку. Однажды утром, когда я решил не заставлять ее приносить завтрак мне в комнату и спустился вниз, она села напротив меня и сказала:

   Грегори, вот уже два с половиной года, как папа умер.

   И что?

   То, что я хочу начать новую жизнь. Это нужно нам обоим.

   Кому, тебе и Майку?

   Мне и тебе. По-моему, с твоей стороны это нечестно.

   Хочешь трахаться с мужиками – пожалуйста. Я не возражаю.

   Грегори. Грег.

   Я продолжал жевать. Она потянулась, хотела дотронуться до меня, но я отдернул голову. И смотрел на рекламу на задней стороне пачки с хлопьями до тех пор, пока она не отвела взгляд.

   У нее были и другие хахали, я знаю, но она больше не приводила их домой. А потом она перестала ходить куда-либо, кроме работы, магазинов и клиенток. Возвращалась бледная, от нее несло бакалеей, жидкостью для перманента, табаком. Под глазами темнели круги: серые тени, растворяющиеся в запудренных румянах. Она была вечно усталой, похудела: кожа да кости. Вечерами засыпала перед телевизором. Раскрытый журнал медленно сползал с колен на пол, она, вздрогнув, просыпалась и, глупо моргая, смотрела на меня с другого конца комнаты, словно не понимая, кто я такой.

   Через неделю после сожжения я нашел ту нейлоновую простыню – пончо – на чердаке, в коробке со старым постельным бельем, и после внимательного осмотра обнаружил на яркой оранжевой ткани черные волосинки. Щетинки. Но определить, чьи они, мои, папины или Дженис, было нельзя.


   Спокойным прогулочным шагом я дошел до жилища семейства Тэйа. Это заняло тридцать три минуты восемнадцать секунд. Май, утро, суббота. Свинцовые тучи, наливающиеся дождем. Я принес с собой блокнот, карандаш и фотоаппарат: надеялся, что смогу снять мистера Тэйа для настенной таблицы. Для досье. В купленном за день до прогулки фотоаппарате был телеобъектив. Поэтому нужно было просто найти укромное место для наблюдения за домом, чтобы, когда мистер Тэйа выйдет, незаметно его сфотографировать.

   К его дому я больше мили шел в горку мимо всяческих азиатских лавчонок: бакалей, «халалов», магазинов тканей, ресторанов с тандуром. На улице было очень оживленно. Чуть впереди я увидел маленького мальчика, который схватил с овощного лотка шишковатый кусок имбирного корня и потащил его в рот. Мать, изящная женщина в розовато-золотом сари, шлепнула малыша по ручке, чтобы тот выбросил корень. И принялась его ругать: слова были мне непонятны, но тон говорил сам за себя. Скоро женщина поняла, что я за ними наблюдаю, мимолетно улыбнулась мне и плотнее запахнула на голове сари. Малыш заплакал. На этот раз мать заговорила с ним по-английски.

   Плохой мальчик. Прекрати немедленно, слышишь?

   Я миновал их и на перекрестке свернул направо. Магазинчики уступили место тесному извилистому ряду домиков с яркими парадными дверями. Сверившись с фрагментом карты, переснятым из справочника, я нашел название улицы, ведущей к переулку, где жила семья Тэйа. На карте имелся маленький квадратик – в оригинале зеленый – «парк», на деле оказавшийся пыльным участком земли, обнесенным металлической оградой. Там, орудуя старой битой и теннисным мячом, а вместо ворот используя пластмассовые конусы, которые обычно ставят для запрещения парковки, играла в крикет компания азиатских ребятишек. Скамейка в «парке» могла бы стать идеальным местом для наблюдения за домом № 3 (таков был адрес мистера Тэйа), но дети все время косились на меня, и я решил убраться подальше от их внимательных глаз.

   Переулок, с обеих сторон заставленный машинами. Сплошные ряды жилищ, лицом друг к другу. Я пошел по четной стороне, выбирая подходящий наблюдательный пункт. В одном доме окна были заколочены, серовато-белые кирпичные стены над верхним этажом почернели после пожара. В крохотном садике перед домом – груда обугленной мебели и прочего хлама, поверх всего – полусгоревший матрас. Этот дом стоял напротив дома № 9, и от него, наискось, открывался неплохой вид на обиталище мистера Тэйа. Я сел на пороге, укрывшись, хоть и не полностью, за оградой, шедшей по обе стороны крыльца. Теперь мне не было видно двух молодых людей, чинивших на улице машину, но до меня доносились их голоса, скрежет инструментов, невнятное бормотание радио. Я прислонился спиной к листу фанеры, которым забили дверь заброшенного дома, достал из рюкзака карандаш с блокнотом и сделал приблизительный набросок дома № 3. Кроме того, я, пользуясь возможностями своего аппарата, сфотографировал этот дом во всех деталях. Дом ничем не отличался от остальных: те же стены из серовато-белого кирпича, та же черная шиферная крыша, черные, явно нуждавшиеся в починке, кровельные желоба. Два этажа, подвал, отдельный вход и отдельный звонок. Под крышей – маленькие полукруглые окошки. Мансарда. На остальных окнах – двойное остекление, плотные тюлевые занавески. Перед домом – некое подобие садика, небольшой, кое-как мощенный участок земли с клумбами по периметру. Сквозь непрозрачное дверное стекло смутно различался красно-серый узор обоев. Я попытался вообразить внутреннее убранство дома, в котором мистер и миссис Тэйа завтракают, читают, смотрят телевизор. Интересно, они исповедуют индуизм или ислам? А может, они сикхи? Разукрашены ли у них стены или каминная полка какими-нибудь религиозными изображениями? Есть ли в доме место, где они молятся, какой-нибудь маленький алтарь, уставленный свежими цветами? Витает ли там аромат ладана и пряностей? Я не имел об этом ни малейшего представления. Точно так же я не знал, живут ли они вдвоем; впрочем, им, по моим подсчетам, за шестьдесят, так что дети, если таковые имеются, давно уже взрослые. Я задумался, есть ли у № 3 другая дверь, выход на параллельную улицу, калитка на задний двор. Надо проверить перед уходом. Провести рекогносцировку. Сделать побольше зарисовок, побольше фотографий.


   Геометрия: раздел математики, изучающий точки, отрезки, углы, плоскости, геометрические тела, их размеры, свойства и взаимоотношения. Слово происходит от греческого «геометрия» – «измерение земли». Геометрическая прогрессия – последовательность, отношение каждого следующего члена которой к предыдущему постоянно.

   Я думаю: тоже мне, блин, прогресс.

   Тригонометрия изучает треугольники. Тригонометрическая функция – это функция (а именно, синус, косинус, тангенс, котангенс, секанс и косеканс) дуги или угла, наиболее просто выражаемая через отношения сторон прямоугольного треугольника.

   Я думаю: чего?

   Согласно теореме Пифагора, квадрат гипотенузы прямоугольного треугольника равен сумме квадратов его катетов. (Гипотенуза – самая длинная сторона треугольника.)

   Пифагор (примерно 500 г. до н. э.) – древнегреческий философ и математик. Пифагорейский – принадлежащий или ассоциирующийся с учением Пифагора и его последователей о мистической значимости чисел и о переселении душ.


   Их следовало рисовать в тетрадях по геометрии, и они должны были быть безупречны. Их нужно было четко и правильно подписывать. Окружности, квадраты, треугольники (прямоугольные, равносторонние, равнобедренные), прямоугольники, трапеции, ромбы, многоугольники (правильные и неправильные), многогранники. Когда рисуешь круг, видишь линию окружности и центр: точку, проткнутую острием циркуля. Радиус, диаметр невидимы, но их можно измерить (а следовательно, они существуют). Мы рисовали параллельные прямые и пересекающий их по диагонали отрезок, измеряли прозрачным пластмассовым транспортиром внешние и внутренние углы. Мы лепили из пластилина конусы и разрезали их, чтобы получить сечение. Различают следующие виды сечений конуса: эллипс, круг, парабола, гипербола. Мистер Тэйа диктовал определения:

   1) Острый угол – это угол менее 90 градусов.

   2) Тупой угол – угол свыше 90 градусов.

   3) Эллипсом называется закрытая плоская кривая, образуемая точкой, перемещающейся таким образом, что сумма расстояний от этой точки до двух других фиксированных точек равна константе.

   А вот определения, которые он не диктовал:

   1) Острый означает пронзительный, проницательный, резкий. Остроконечный.

   2) Тупой в данном случае означает косой, наклонный, непрямой. Не перпендикулярный и не параллельный.

   3) Эллипсис означает нечто пропущенное, упущенное. Незавершенное.


   Я просидел на посту три часа. Пошел дождь, но меня защищал навес крыльца. Мимо проходили и проезжали – на машинах и мотоциклах – разные люди; открывались и закрывались двери домов. Кто-то обращал на меня внимание, кто-то – нет. Из окна дома № 11, из-за тюлевой занавески, за мной довольно долго шпионила какая-то старуха. Я уставился на нее и не отводил глаз, пока она не убралась от окна. В дом № 3 никто не входил, и оттуда никто не выходил, за окнами не было видно никакого движения, изнутри не доносилось никаких звуков. Пару раз вдалеке раздавались телефонные звонки, но в доме мистера Тэйа или в соседних домах, понять было невозможно.

   Я увлекся последним наброском и как раз наносил завершающие штрихи, когда надо мной вдруг раздался чей-то голос. Обращались ко мне. Я поднял глаза. У крыльца, в синем комбинезоне, заляпанном пятнами масла, стоял один из юношей, которых я видел раньше, – тех, что чинили автомобиль. Он вытирал руки тряпкой. Потом показал на пустующий дом:

   Решили тут поселиться?

   Я покачал головой.

   Значит, вы художник? Или как?

   Мне очень захотелось спрятать лежавший на коленях блокнот, убрать карандаш, который я держал в руке. Архитектор, сказал я. Студент. (Вымышленное название колледжа.) У нас работа по городской застройке. Знаете, проект.

   Мой друг говорит, что вы из социальной службы – типа, высматриваете, как тут и чего, а я говорю, нет, слишком уж он какой-то нечесаный. (Он улыбнулся.) Не подумайте, при всем уважении.

   Я улыбнулся и промолчал.

   Он спросил, здешний ли я. Я объяснил, где живу – не называя микрорайона, а так, приблизительно. Бывал ли я в таком-то пабе? Я ответил, нет. Он немного поговорил со мной про машины, про запчасти. Потом ушел. Когда я уходил, они с другом еще работали. Они прервали работу и проводили меня взглядами. Белый, тот, что со мной разговаривал, выглянул из-за поднятого капота и кивнул. Его товарищ, азиат, просто смотрел.


...

   Линн, Грегори

   Класс 4 – 3

   Математика

   С усвоением общеобразовательной программы Грегори испытывает определенные трудности. При весьма средних способностях он к тому же стремительно теряет интерес к предмету. Невнимателен и редко выполняет домашние задания. Результаты предварительного теста плачевны (32 %).

   Адвокат прерывает мои рассуждения об обоснованности моего перевода в спецгруппу по математике в конце четвертого года обучения. Мои слова ему, как всегда, безразличны, он интересуется не тем, что говорю я, а тем, что хочет слышать сам. Он испытывает определенные трудности с усвоением моей программы.

   Юноша-азиат. В то время вам еще не было известно, что это внук мистера Тэйа?

   Нет.

   А когда вам стало известно об их, э-э, родственной связи?

   Когда я пришел туда в третий раз.

   Что случилось тогда? Насколько я знаю, между вами произошло некое, э-э, столкновение.

   Когда я пришел туда в третий раз?

   Да.

   А как же второй, мы ведь о нем еще не поговорили?

   Поскольку он в известном смысле аналогичен первому, я, честно сказать, не вижу необходимости…

   Все зависит от того, как вы определяете понятие «аналогичен» и что вы имеете в виду…

   Грегори.

   …когда говорите «в известном смысле».

   (Он копается в разложенных по столу бумагах.) Вам вменяется в вину умышленное причинение вреда, угрожающее поведение, оскорбление действием, приведшее к телесным повреждениям. Все это произошло именно тогда, когда вы пришли туда в третий раз.

   Но третий раз произошел из второго, а второй из первого. На снимках…

   Послушайте, следствию начхать на ваши снимки и ваши рисунки. И на результаты предварительных тестов, если уж на то пошло.


   Среди вещей, конфискованных у меня в комнате после ареста, было цветное фото миссис Тэйа: она ставит на порог своего дома четыре пустые молочные бутылки. Я снял ее с помощью телеобъектива. И еще одна фотография, немножко не в фокусе: из двери дома № 3 выходит юноша-азиат – ее внук. Эти и другие фотографии я сделал, когда пришел на их улицу во второй раз. В воскресенье, через восемь дней после первого визита. Я провел на наблюдательном посту семь часов десять минут, не теряя надежды увидеть мистера С. Тэйа, преподавателя математики. Он не выходил из дома и ни на секунду не появлялся ни у одного из окон. Но время я потратил не зря – собрал информацию об обитателях дома Тэйа. Я убедился, что подвальный этаж занимает пожилая азиатка, предположительно, мать мистера Тэйа, а в главной части дома вместе с мистером и миссис Тэйа живет их внук с женой и ребенком. В тот день дом № 3 посетил мужчина средних лет – отец молодого человека, их сын? – с семьей (четверо детей, старшему на вид около семнадцати). Следующим посетителем был белый юноша, автомеханик. Зашел за внуком довольно рано, они ушли с бильярдными киями в кожаных чехлах и отсутствовали два с половиной часа. Меня не заметили. До меня донеслись их голоса, но о чем они разговаривали, было не понять.

   В тот, второй, раз я покидал наблюдательный пост четырежды: один раз отлучался за едой и питьем в бакалейную лавку в соседнем переулке, дважды пользовался общественным туалетом на главной улице и один раз уходил забрать свернутый в трубочку листок бумаги, который миссис Тэйа сунула в горлышко пустой молочной бутылки. Полиция обнаружила этот документ среди прочих моих бумаг, и теперь он находится у представителей обвинения. У моего адвоката есть копия. Это записка от руки большими печатными буквами:

...

   ТРИ ПИНТЫ ОБЕЗЖИРЕННОГО, ПОЖАЛУЙСТА.

   Три пинты – это / галлона. Или 1 / кварты.

   1 /– /= 1 и/.

   Но: 1 / кварты минус / галлона равняется 0.


   Дженис играла с подружками в скакалочки. Две крутили длинную веревку, а остальные прыгали, по три или четыре одновременно. Когда одна из девочек выпрыгивала с одной стороны, с другой впрыгивала следующая. Они, слегка задыхаясь, напевали речитативом, в такт постукиванию веревки:


Не сегодня, а вчера
В дверь стучались три вора.
Вышел я им дверь открыть,
Первый начал говорить…

   Или просто считали подряд, прыжок за прыжком. Прыг, скок, прыг, скок, прыг, скок, поворот. Скакалка шлепала по земле; чем быстрее крутилась веревка, тем хуже ее было видно, казалось, она не одна, их несколько. Если прыгавшая девочка наступала на скакалку или запутывалась в ней ногами, остальные начинали смеяться; очередь прыгать переходила к другой девочке. Прыгая одна, Дженис умела на лету перехватывать ручки скакалки, не спотыкаясь и не замедляя движения. Умела крутить ее назад. Умела прыгать и бегать одновременно. Я просил ее научить меня, но она отвечала, что прыгалки – игра для девочек.

   А папа говорит, боксеры тоже прыгают.

   Папа говорит, папа говорит.

   Когда мы играли в салочки, то вставали в кружок и выставляли перед собой сжатые кулачки. Дженис стукала по ним своим кулачком, выбирая, кому быть Салочкой.


Раз картошка, два картошка, три картошка, пять,
Шесть картошек, семь картошек, восемь, и опять…

   Если выбор падал на тебя, нужно было зажмуриться и считать до двадцати, а потом бежать и салить остальных. Тот, кого осалили, тоже становился Салочкой. Когда считалку говорила Дженис, ей приходилось нагибаться, чтобы достать до моих кулачков. Она ругалась, что я неправильно их сжимаю, большими пальцами внутрь. И показывала, как надо. Руки у нее были жесткие и костлявые, как у мальчишки, – но только не тогда, когда я плакал или падал, а она вытирала мне щеки или терла ушиб; и не тогда, когда я ложился спать, а она перебирала мои волосы: бай-бай.


   Пришла тетя вытирать пыль. Я говорил ей, не надо, а она все равно пришла. Ведь теперь, когда ты работаешь, у тебя же нет времени чистить-блистить, сказала она. В доме не хватает женской руки. Пока она убиралась на первом этаже, я успел подняться и запереть свою комнату. Спустил воду в унитазе: пусть думает, будто я ходил в туалет. Когда она закончила уборку, мы вместе пили чай в гостиной. На какое-то мгновение ее взгляд задержался на моих босых ногах и подвернутых штанинах. Она сказала, что я очень хорошо выгляжу. Потом упомянула старые фотографии в маминой спальне. Смешно вспоминать меня в школьной форме. А Дженис! Эти тонкие ножки и вечно спущенный носок! Царство ей небесное.

   Знаешь, вы были так похожи, ты и Дженис.

   Я уперся взглядом в чашку.

   И волосы, и глаза. И у обоих – отцовский нос.

   Чай был горячий и ужасно сладкий. Над ним вился легкий парок, колыхавшийся на сквозняке от открытого окна.

   Ты ее не можешь хорошо помнить, тебе ведь было всего…

   Четыре с половиной.

   Точно.

   Мне было четыре с половиной.

   Тетя взяла печенье, полезное для пищеварения. К губам пристали крошки. Она отхлебнула чаю, и крошки исчезли. Спросила, как работа. Я ответил: «Спасибо, очень хорошо». Она сказала: «На днях дядя видел тебя из своего автобуса. В воскресенье. Ты выходил из общественного туалета. Дядя побибикал, но ты не заметил». Тетя назвала улицу.

   Меня посылали с поручением.

   Сейчас и не скажешь, а раньше там был очень приличный район. Пока цветных не понаехало.

   Уходя, тетя прижала губы к моей щеке. Посоветовала надеть носки и тапочки, не то я могу заболеть и умереть. Сказала, что Бог меня не оставит, что Дженис, папа и мама теперь с Ним и что их окружает вечное блаженство.


   Мистер Тэйа вытер доску. Написал сверху: «Кол-во учеников в классе».

   Кто может посчитать?

   Заскрипели стулья, завертелись головы, все принялись считать, тыча в воздух указательными пальцами. Все, кроме меня. Я смотрел прямо перед собой и ждал. Один мальчик поднял руку.

   Стивен.

   Тридцать четыре, сэр.

   Тридцать пять – ты забыл себя. (Смех.) Мистер Тэйа написал на доске: 35. Знаете, как быстро пересчитать людей в группе?

   Сложить все руки и ноги и поделить на четыре. (Стоны восторга.)

   Он попросил поднять руки тех, у кого черные волосы.

   Грегори Линн.

   Я тоже поднял руку.

   Он записал на доске количество. Попросил поднять руки тех, у кого каштановые волосы. Потом рыжие. Потом светлые.

   Черные: 8

   Каштановые: 13

   Рыжие: 4

   Светлые: 10

   Какова же вероятность того, что, если я выберу кого-то из вас наугад, у него или у нее окажутся светлые волосы? Ну же, шевелите мозгами.

   Тишина. Все склонились над тетрадками. Одна девочка подняла руку, дала ответ. Мистер Тэйа записал на доске вычисления:

Число уч-в. со св. волосами /Общее число учеников = / = / = 1 на 3 / или 3 / к 1

   Иными словами, на каждого ученика со светлыми волосами приходится три с половиной ученика с волосами другого цвета. Грегори Линн!

   Кусок мела ударил меня по голове. Отскочил и раскололся, попав в оконное стекло, по которому ползли две дождевые капли. Эти капли вызывали мой живейший интерес. Я гадал, какая первой добежит до подоконника, следил за тем, как они меняются, вбирая в себя другие капли, и думал: тонкие полоски, остающиеся за ними, похожи на следы слизняка.

   Если и бывает на свете половина ученика, так это ты. (Смех.)

   Я поднял глаза. Семь к двум, сказал я.

   Что?

   Три с половиной к одному все равно что семь к двум.

   Гениально. Но мы не у букмекера. (Смех.) Ну же, подай мел.

   Я собрал из-под парты куски мела и пошел в начало класса. Протянул мел мистеру Тэйа, но тот не захотел его взять. Вместо этого жестом отправил меня к доске.

   Сейчас мистер Линн произведет аналогичные вычисления для других цветов волос. А вы тем временем подсчитайте, какова вероятность того, что его вычисления окажутся верными.

   Я стоял у доски лицом к нему. Его карие глаза были такими темными, что зрачки сливались с радужкой. Я знал, что у меня один глаз карий и один зеленый. Я ничего не писал и ничего не говорил. Спустя какое-то время мистер Тэйа забрал мел у меня из рук и велел сесть на место.


   Меня оставили после уроков. Я провел целый час за рисованием комикса, в котором я на глазах у всего класса заставил мистера Тэйа съесть кусок мела. Мел, как опухоль, стал расти у него в животе, медленно распространяясь по всему телу. Наконец он добрался до кожи и растворил пигментацию. Мистер Тэйа светлел, светлел, пока не сделался белым, как мел. На последней картинке он стал таким белым, что слился с бумагой. Исчез. Стал равен нулю.

   Рисунки – другая реальность, они не подчиняются вероятностным законам. Иногда, рисуя какие-то события, вы тем самым заставляете их сбываться.


   Когда я пришел к их дому в третий раз, был вторник. К наблюдению я приступил в 8:00. Первым из дома вышел внук (чуть позднее 8:15). Он уехал на машине, которую они с приятелем чинили в первый раз. Миссис Тэйа вышла в 9:42 и вернулась через 45 минут с двумя тяжелыми сумками. В 10:59 вышла жена внука, толкая перед собой прогулочную коляску с ребенком. Единственным посторонним человеком, кто в то утро – в 11:02 – входил в дом № 3, был я, Грегори Линн.

   Я позвонил в дверь. Часть холла, видимую сквозь полупрозрачное дверное стекло, заслонил расплывчатый женский силуэт; было ясно, что хозяйка рассматривает мою высокую, внушительную фигуру и пытается догадаться, кто пришел. Потом дверь приоткрылась. За ней стояла миссис Тэйа, одетая, как всегда, по-восточному: широкие брюки из некрашеной ткани, малиновая блуза, черный шарф, сандалии. На поднятом вверх лице – недоуменное любопытство. На губах – неуверенная улыбка. Оказавшись так близко, я впервые понял, какая она маленькая – футов пять, не больше.

   Дома ли мистер Тэйа?

   Мистер Тэйа? Вы имеете в виду моего внука, Шираза? Он ушел на работу.

   Нет, я имею в виду мистера Тэйа, вашего мужа.

   Она внимательно на меня посмотрела. Моего мужа… нет в живых. Он умер.

   По улице, взвизгнув шинами, с ревом промчался мотоцикл, мы дружно повернулись и проводили его глазами. Мотоцикл скрылся из виду, а я все смотрел ему вслед. Клубы выхлопа, медленно рассеиваясь, исчезали на фоне металлически-серого дорожного покрытия, запаркованных машин, домов, неба.

   Почти не поворачиваясь в ее сторону, я сказал: «Я его давно разыскиваю».

   Он умер больше года назад.

   Я учился у него в __________.

   Миссис Тэйа кивнула.

   Я хотел с ним поговорить. Обсудить кое-что.

   Увы.

   (Повернувшись.) Мы издаем журнал в честь двадцать пятой годовщины окончания школы. Я так надеялся, что мистер Тэйа сможет написать для нас статью.

   (Улыбка.) Он был бы рад. Он с большой теплотой вспоминал о __________. Знаете, некоторые из бывших учеников даже пришли на похороны.

   Я учился там с 1970 по 1975-й. Ходил на занятия к мистеру Тэйа.

   Дети его очень любили.

   Я улыбнулся ей. Она к этому времени шире приоткрыла дверь, лицо стало спокойнее, хотя на свету четче обозначились морщины у глаз и рта. Некогда черные волосы, забранные назад с помощью всевозможных шпилек и заколок, были почти совсем седые.

   Скажите, а нет ли у вас его фотографии, которую мы могли бы поместить в журнале?

   Моего мужа?

   Его многие бы вспомнили.

   Ой, не знаю. Те, что у меня есть, все в рамках. Потом, они довольно-таки старые.

   Обещаю вам, что буду с ней очень осторожен и обязательно прослежу, чтобы ее вам вернули в целости и сохранности.

   Вы говорите, журнал?

   В честь двадцать пятой годовщины. Будет вечер встречи. Ужин, танцы, речи, ну, сами знаете. И каждому вручат отдельный номер журнала.

   Поднялся ветер. По тротуару полетели конфетные обертки, затрепетала тонкая малиновая кофточка, обнаженные руки миссис Тэйа покрылись гусиной кожей. В едва заметной пыли на пороге появились круглые пятна от дождевых капель. Миссис Тэйа широко распахнула дверь.

   Может, зайдете ненадолго?

   Я сидел на кухне на деревянном стуле и прислушивался к шипению электрического чайника. Миссис Тэйа была наверху, искала подходящую фотографию. Вернулась с маленьким цветным фото – из тех, что делают в моментальных автоматах по четыре штуки.

   Вот что я нашла. Это он снимался на новый паспорт. Лет пять назад. Нет, шесть – мы в то лето ездили в Кению.

   Я взял фотографию у нее из рук. Мистер Тэйа. Строгий спортивный пиджак и белая рубашка с однотонным синим галстуком. Ухоженные, слегка фиолетовые (из-за плохого качества фотографии) волосы и усы. Серьезное выражение, ни тени улыбки. Конечно, он сильно постарел, но я тем не менее сразу узнал это лицо. Эти безупречные белые зубы. Я спрятал фотографию в карман куртки.

   Вполне подойдет. Благодарю вас.

   Миссис Тэйа приготовила чай. Она поставила передо мной на сосновый стол чашку, рядом, на пробковую подставку – маленький молочник и хрустальную сахарницу и предложила самому налить себе молока и положить сахару.

   Или вы предпочитаете с лимоном?

   С молоком я тоже люблю, спасибо.

   Она достала из шкафчика пакет печенья и выложила штук шесть на тарелку. Я сказал какой-то комплимент по поводу ее дома. Спросил, сколько она уже здесь живет, и она ответила: почти тридцать лет. Миссис Тэйа рассказала мне о своих детях, внуках, свекрови; о том, как им было тяжело, когда они только-только приехали в эту страну.

   Мой муж был большой труженик.

   В кухне пахло пряностями, лимонной жидкостью для мытья посуды, влажными полотенцами с батареи. Домашней выпечкой, теплом. На медленном огне стояла сковорода под крышкой, от нее исходил незнакомый аромат. Миссис Тэйа проследила за моим взглядом.

   Чанна-даль, сказала она. Курица с горошком и чечевицей. Мы едим это с паратхи, добавляя немного йогурта.

   Окно выходило в сад. На улице лило как из ведра. Я допил чай. Миссис Тэйа налила мне еще. Я был в группе уровня О, а мистер Тэйа добился моего перевода в простую, на аттестат зрелости. Сказал, что мне не хватает способностей.

   (Улыбка.) Боже мой.

   Сказал, что лучше нормально сдать обычные экзамены, чем провалиться на уровне О.

   Ох уж эти оценки! Знаете, я в них никогда не разбиралась.

   Я ему говорил, что мне все равно, сдам я экзамены или нет, но что я хочу знать, о чем вообще математика. Я хотел, чтобы он мне это объяснил.

   Мой муж обожал математику. Все, что ему в жизни было нужно, это…

   Вы понимаете, о чем я?

   (Пауза.) Да уж. Теперь аттестаты зрелости выдают, конечно, по-другому. Непрерывное образование.

   Я съел еще одно печенье. Он умер в школе?

   Простите?

   Мистер Тэйа умер во время урока?

   Вдова медленно, аккуратно поставила чашку на блюдце, очень осторожно поправила ложку. Казалось, от безупречности и бесшумности этих действий зависит вся ее дальнейшая жизнь. Спустя какое-то время она, не отводя глаз от полупустой чашки, заговорила – так тихо, что пришлось напрягать слух.

   Он вынужден был рано уйти на пенсию, по здоровью. Рак. Последние два года он провел дома.

   Моя мама тоже умерла от рака. Четыре месяца, три недели и четыре дня назад. Знаете, бывают клетки здоровые, а бывают больные, больные клетки быстро размножаются, и в какой-то момент их становится столько, что вы уже не можете жить и умираете.

   Миссис Тэйа посмотрела на меня.


...

   Линн, Грегори

   Класс 3 – 3

   Математика

   Нельзя сказать, чтобы в освоении этого предмета Грегори достиг больших успехов. Судя по контрольным работам, ему до сих пор не удалось усвоить основных математических методов.

   Мистер Тэйа не видел моего комикса, он только видел, что за время сидения в классе я не выполнил задания. Он заговорил со мной о математике: как ему жаль, что я не могу оценить красоту чисел.

   Ведь ты считаешь, что математика – наука чересчур умственная? Абстрактная? А это, позволь тебя заверить, не так.

   Он перечислил различные виды чисел и велел записать их в тетрадь – простые, рациональные, иррациональные, трансцендентные, комплексные. На короткое время ему удалось завладеть моим вниманием. Но потом он начал объяснять, что это такое, давать всякие определения; иррациональные числа стали рациональными, трансцендентные потеряли трансцендентность, комплексные превратились в обыкновенные… Я отключился. Поняв это, мистер Тэйа попробовал зайти с другой стороны. Слышал ли я о числах Фибоначчи?

   Нет, сэр.

   Запиши: ноль, один, один, два, три, пять, восемь. А теперь скажи, какое число следующее?

   Я уставился на цифры. Не знаю.

   Тринадцать. Смотри: ноль плюс один будет один, один плюс один будет два, один плюс два будет три… Понимаешь?

   Я кивнул. И сказал: «Ну и что?»

   Это не просто игра в сложение. Вот если ты посмотришь на растение, листья которого располагаются на стебле по спирали, то почти всегда количество листьев между двумя растущими точно друг над другом листочками соответствует числу Фибоначчи. (Широкая улыбка.) Числа и природа – неразделимы!

   Все эти годы мне очень хотелось поспорить с мистером Тэйа – и вот теперь, из-за того что он умер, это оказалось невозможным – о красоте, но только не чисел, а их эллипсиса. Я бы сказал ему, например, что уменьшение с 80 до 40 – это уменьшение на 50 процентов, в то время как увеличение с 40 до 80 – увеличение на 100 процентов. Я хотел бы понять, для чего нужно знать, какими математическими законами это объясняется; и почему нельзя попросту получить невежественное, тупое удовольствие от этой (кажущейся) аномалии. Я хотел бы знать, почему нельзя просто смотреть на растение, вместо того чтобы считать его дурацкие листья.


   Скрежет ключа в замочной скважине избавил нас от неловкости, возникшей в разговоре. Миссис Тэйа, явно радуясь поводу сменить тему, встала, подошла к плите и открыла духовку. Кухня заполнилась ароматом свежеиспеченного хлеба.

   Это мой внук, он пришел домой обедать.

   Мне было слышно, как он вошел, стряхнул и повесил куртку, открыл дверь в кухню. Стал здороваться с бабушкой, но замолчал, когда увидел, что у нее гости. Он выглядел намного презентабельнее, чем в тот раз, когда чинил машину, сейчас на нем был костюм. Начищенные ботинки в капельках дождя. Мы кивнули друг другу, миссис Тэйа стала представлять нас – и сконфузилась, когда поняла, что не знает моего имени. Я сказал: Грегори. Она, не переставая оживленно улыбаться, объяснила, какова цель моего визита. Молодой человек слушал и мыл руки, а бабушка тем временем хлопотала с обедом. Она вынула из духовки паратхи, положила на тарелку и накрыла большой белой салфеткой. Подняв крышку, энергично помешала в сковороде деревянной ложкой. И все говорила, говорила, и про журнал, и про фотографию мистера Тэйа, которую там опубликуют, но я видел, что молодой человек гораздо больше интересуется мной, а не тем, что рассказывает бабушка. Он снял с крючка над раковиной маленькое полотенце и начал вытирать руки: сначала по очереди каждый палец, потом между пальцами, потом ладони, тыльные стороны рук, запястья. Я сразу вспомнил ту методичную тщательность, с которой мистер Тэйа оттирал влажной тряпкой мел с рук. Внешне у них с внуком мало общего, зато движения удивительно похожи.

   Я спросил, чем он занимается. Он, казалось, не хотел отвечать и, прежде чем сухо проинформировать меня, что он по профессии бухгалтер, долго и подчеркнуто аккуратно вешал на место полотенце.

   Пошел по стопам отца, вставила миссис Тэйа. И дяди. {Она засмеялась.) Знаете, меня всю жизнь окружают мужчины, для которых язык цифр – родной.

   Внук сел напротив меня и, пока бабушка накрывала на стол, пристально меня рассматривал. Миссис Тэйа улыбнулась мне.

   У меня и на троих хватит, если вы согласитесь остаться и отобедать с нами.

   Он не останется, мамима.

   Миссис Тэйа смолкла в нерешительности, потом издала нервный смешок. Вы слышите, он зовет меня так, как положено называть сестру матери – говорит, что для бабушки я слишком молодая. А я ему говорю, при чем тут возраст, это – родство.

   А моя тетя родится заново, сказал я. Она говорит, мы должны быть готовы к Судному дню, когда нам припомнят все наши грехи.

   Миссис Тэйа с тремя тарелками в руках замерла у стола. Перестала улыбаться и смотрела на внука, который, в свою очередь, смотрел мне прямо в глаза. Потом он заговорил, но казалось, что его тонкие губы остаются совершенно неподвижны.

   Какого черта тебе тут надо?

   Шираз!

   Спокойно, мамима.

   Я улыбнулся. И сказал: мне надо мистера Тэйа.

   Мой дед умер.

   Я пожал плечами.

   Зачем ты в тот раз следил за нашим домом? А?

   Шираз, о чем это ты?…

   Он перебил ее. И рассказал: в прошлую субботу они с другом меня видели, я много часов просидел у дома напротив, фотографировал и делал зарисовки. Шпионил, так он выразился. Потом снова спросил, чего мне надо. Я сказал: мне нужно сделать кое-какую проверочную работу, исправить ошибки в вычислениях.

   Псих ненормальный, вот ты кто.

   Он быстро, экономно ударил меня в челюсть. Передо мной мелькнул его кулак, и в ту же секунду я почувствовал удар. Стул опрокинулся, я стал падать и поддел коленями стол. Посыпалась посуда. Я ударился головой об пол. Увидел, что он встает и идет ко мне, и, стремительно перекатившись, сумел избежать второго удара. Он, должно быть, потерял равновесие или споткнулся о перевернутый стул, не знаю, так или иначе, он тоже оказался на полу. Вскочив первым, я одной рукой схватил его за галстук, чтобы он не мог от меня увернуться. Во время драки миссис Тэйа уронила тарелки, и они разбились. Не знаю, кто ее задел, я или он, факт тот, что тарелки упали, и осколки разлетелись по всей кухне. Молодой человек кричал своей мамиме: блин, звони в полицию! Быстрее! Когда я выбегал из дома, она была в соседней комнате у телефона. Я слышал, как она, плача, быстро и неразборчиво говорит что-то в трубку. Все это я потом зарисовал, сцену за сценой. Финал мне пришлось домыслить: она вбегает на кухню и видит, что ее внук, весь в крови и почти без сознания, лежит на полу среди осколков, образующих геометрически правильный узор.


   На память об этом эпизоде у меня остались маленький снимок мистера Тэйа, который я вклеил в настенную таблицу, черепок тарелки и калькулятор, выпавший во время драки у внука из кармана пиджака. Это был такой калькулятор, где цифры появляются на дисплее, только когда поворачиваешь его к свету, а иначе они невидимы.

5. Физическое воспитание

Физическое:
...

   1) имеющее материальное воплощение; подчиняющееся законам природы; ощутимое, особенно посредством органов чувств;

   1а) принадлежащее материальному миру;

   2) телесное;

   2а) относящееся к телу и его потребностям, в противовес духовным запросам.

Воспитание:
...

   1) предоставление/получение:

   а) обучения;

   б) интеллектуального и нравственного развития, особенно с помощью наставлении;

   в) развития способностей, суждении, навыков и т. п.;

   2) сфера деятельности, относящаяся к педагогике.

   Мистер Хатчинсон был футболистом. Когда-то он входил в списки юниоров «Челси», но – не пробился. Потом, в бытность учителем физкультуры в __________-ской школе, играл в нескольких полупрофессиональных клубах Южного Лондона и ближайших к Лондону южных графств. Полузащитник, скорее атакующего, чем оборонительного плана. Его героями были Томми Смит, Питер Стори, Билли Бремнер. Звали его Крис, но нам полагалось именовать его шеф, босс или мистер X. Он часто говорил: в «Челси» все пидоры, только двое нормальных, Рон Харрис – по кличке «Косильщик» – да Дэвид Уэбб. У мистера X. были волосатые руки. Больше всего его раздражало, если на футбольном поле мы не боролись за мяч. Плоха та драка, которую ты не затеял.

   Ставь ногу! Подсекай! Отбирай мяч, отбирай! Да отбирай же!

   Мистер X. учил: чтобы много забивать, надо проявлять здоровый эгоизм. Главное в нашем деле – уверенность, напор, целеустремленность. Жадность до игры. Если уж забивать, так не один мяч, а тысячу. Встал на ворота – думай только о мяче и о голе. И бей, бей, бей.

   Не купив билет, в лотерею не выиграешь.

   Еще он говорил: что в жизни, что в футболе за просто так никому никогда не везет. Удачу надо ловить за хвост.

   В первый раз он увидел меня в начале сентября, когда мне исполнилось одиннадцать и три четверти. Он тогда делил нас на команды, на «Маечников» и «Голопузов». Мы стояли на поле: сухая трава, твердая, потрескавшаяся земля. Мистер Хатчинсон был одного роста со мной, одет в простую белую футболку и черные тренировочные штаны. На груди висел секундомер. Мы построились, он спросил, как меня зовут, и сказал: будешь центрфорвардом, команде на переднем крае нужен крепкий мужик. Потом, перед тем как разыграть мяч, отвел меня в сторонку и проинструктировал: проявляй активность, веди игру, бери все на себя, угловые, свободные, прессинг… Словом, суетись.

   А первым делом, покажи центральному полузащитнику, что с тобой шутки плохи. Вмажь ему разок по ногам, будет знать.

   Я играл за «Голопузов». Не забил ни одного гола и ни разу не вмазал полузащитнику по ногам. При виде первого же летящего в меня мяча я зажмурился и тут же получил по переносице. Мистер Хатчинсон засвистел. Обозвал меня ослом. И заставил до конца матча бегать вдоль стадиона. Нарезать круги, так это у него называлось. Этим он наказывал за ошибки и плохое поведение. Я бежал, ноги гудели от ударов о твердую землю. Соленый пот ел глаза. Из носа текла водянисто-розовая кровяная жижа. Но стоило чуть замедлить ход, и мистер Хатчинсон орал: пошевеливайся! А если мяч улетал за поле, бежать за ним тоже приходилось мне, чтоб нормальные люди не отвлекались на ерунду.


   Потом, уже в раздевалке, один парень дразнился: И-А! И-А! Он был голый. Я втолкнул его под душ, открыл кран с горячей водой и увеличивал температуру, пока он не завопил: «Хватит!»


   Я поинтересовался у адвоката, играет ли он в футбол. Тот улыбнулся: у нас в школе было регби.

   Нет, я никогда…

   Было видно, что кровь из носа не произвела на него особенного впечатления – зато от сцены в душе глазки засверкали. Аналогично, в начале сегодняшней беседы – когда мы подбирали хвосты по эпизоду в доме Тэйа – большая часть времени ушла на обсуждение «оскорбления действием», нанесенного мною внуку Тэйа, и подробный разбор обстоятельств, при которых молодой человек получил сотрясение мозга (несильное), повлекшее за собой необходимость госпитализации (на одну ночь, для наблюдения). Я, конечно, понимаю: обвинение будет делать серьезный упор на то, что и сейчас, несколько месяцев спустя, младший Тэйа страдает частыми головными болями. И все-таки почему всем безразлична трещина у меня на скуле – результат «действий в пределах вынужденной самообороны» со стороны молодого человека, в чье частное жилище я проник под вымышленным предлогом? Почему мой адвокат нимало не обеспокоен тем, что до сих пор – в сырую, холодную погоду – у меня довольно сильно немеет половина лица? В ответ на эти вопросы – досадливый вздох, протестующе поднятая рука.

   Грегори, я не отрицаю, что и вы тоже пострадали. Однако позвольте вам напомнить: с точки зрения закона не вы являетесь пострадавшей стороной.

   В своей комнате – камере – я могу рисовать, писать и размышлять. Я перебираю в памяти подробности последнего разговора с адвокатом, обдумываю предстоящие встречи. Оцениваю стратегию и тактику обеих сторон. Наши разногласия я принимаю как должное. Адвокат уговаривает меня признать все выдвинутые обвинения. Я упорствую, не поддаюсь на уговоры. И, в свою очередь, спрашиваю, нельзя ли добиться свидания с мистером Эндрюсом. Он говорит, что мне нельзя встречаться со свидетелями обвинения. Таким образом, мы сравниваем счет по несговорчивости. Последнее время я все пытаюсь ввести мистера Эндрюса в свои комиксы. Но мне трудно как следует его вспомнить, разглядеть хорошенько его лицо. В голове витает какой-то очень туманный образ. Обрывочные слова, мимика, жесты. Я хочу увидеть его, но вижу лишь портрет, который я когда-то написал и который, насколько мне известно, до сих пор висит на стене его кабинета в культурном центре. Портрет без подписи. Я хочу вспомнить его голос, но слышу не то, что он мне говорил во время предпоследней попытки выполнить работу над ошибками, а то, как он дает показания в суде: я часто репетирую это в своем воображении. Хочу вспомнить его улыбку, а вижу только нахмуренный лоб.


   При ее сожжении я не присутствовал. Я был слишком маленький. Не то чтобы мне не разрешили туда пойти, нет – мне вообще не сказали, что ее сожгут. Лишь через много лет я узнал, что кремация была, а меня на ней не было. Видимо, состоялась в один из тех дней, когда тетя приходила меня нянчить, хотя в няньке я давно не нуждался – мне было четыре с половиной года.

   Уход, так говорила тетя, когда у нее не было возможности избежать разговора на эту тему. Уход Дженис. Тетя тогда принесла маме с папой маленькую открытку лимонного цвета, в рамке. Открытка много лет простояла на каминной полке; потом, при инвентаризации, я нашел ее в чулане под лестницей, в одной из коробок. На ней красивым каллиграфическим почерком были выведены слова:

...

   Нам не дано радоваться их физическому присутствию, но они вечно будут жить в нашей душе.

   В коробке лежала еще одна обрамленная открытка, с другими словами:

...

   Мы знали их мгновение, но будем помнить вечно. Это наши дети – ныне и присно. Они не с нами, но мы не забываем о них никогда – ни днем, ни утром, ни вечером.

   Так тетя отреагировала на другой Уход, тот, когда Дженис еще раз – на мгновение – почтила нас своим физическим присутствием, – но нам не было дано ему порадоваться. Этот Уход, как я теперь знаю, сопровождался сожжением иного свойства. Никакой кремации, куда меня можно было бы не пустить. Эту процедуру, учитывая обстоятельства, правильнее называть не кремацией, а испепелением. Два разных способа сказать об одном и том же.


...

   Линн, Грегори

   Класс 1 – 3

   Физкультура

   Чтобы преодолеть отвращение к данному предмету, Грегори необходим более зрелый подход к вопросу.

   Черно-белые фотографии мистера Хатчинсона я раздобыл в архиве местной газеты, там же, где получил информацию о миссис Дэвис-Уайт. На первой он снят по плечи (1973 год – длинные волосы, бачки). На второй запечатлен эпизод матча в 1980-м (мяч в воздухе, и непонятно, он уже ударил или только собирается). Футболка (зеленая? красная?), белые шорты. Оба снимка – фотокопии с материалов из папки «К. Хатчинсон». Подшивка статей, прослеживающих его карьеру – игрока, потом тренера – до конца 80-х годов, когда, в возрасте сорока четырех лет, он переехал из Лондона в Оксфордшир, чтобы занять должность руководителя какого-то заштатного клуба. Тогда же мистер Хатчинсон, восемнадцать лет проработавший учителем физкультуры в __________-ской школе, получил место преподавателя в Оксфорде, говорилось в заметке.

   Я внес новые данные в настенную таблицу, воткнул в карту возле Оксфорда оранжевую кнопку и соединил ее оранжевой линией с именем мистера Хатчинсона. Мне удалось узнать телефон «Оксфорд Тайме»; я позвонил туда, назвался футбольным обозревателем одной из газет Южного Лондона и сказал, что собираю сведения для раздела «Где они теперь?». Заведующий спортивной колонкой был со мною весьма любезен. Он подробно рассказал об обеих командах, тренером которых в первые пять лет после переезда успел поработать «Хатч», об их игровых успехах. В следующем сезоне Хатч, как поговаривали, должен был перейти в юношескую сборную «Оксфорд Юнайтед» на неполную ставку. Но теперь это под вопросом: бедняга повредил колено на благотворительном крикетном матче, ему прооперировали хрящ, и теперь Хатч проваляется до самого конца каникул. Заведующий спортивной колонкой добавил: он всегда был мастер что-нибудь этакое порассказать. У вас есть его телефон? Нет. Звуки: выдвигаемый ящик стола, шуршание бумаг, затяжка. И снова голос, диктующий цифры.


   Мама причесывала Дженис. Короткими, энергичными движениями. Щетка то и дело застревала в спутанных волосах, голова Дженис дергалась и клонилась вбок. Дженис плакала – но не так, как обычно, когда мама делала ей больно, причесывая. Я тоже плакал. Я сидел за столом на кухне, но завтрак не ел. Кукурузные хлопья давно превратились в оранжевую кашу.

   Вот, пожалуйста, и его довела.

   Дженис молчала. Она уворачивалась, но мама цепко держала ее за руку и продолжала причесывать. Дженис была очень нарядная, в новой серой юбке, белой блузке и блейзере со значком, тоже новом. Белые гольфы до колена, один спущен. Исцарапанные коленки. Причесав Дженис, мама отряхнула плечи и лацканы блейзера, сняла волоски, прилипшие к грубой синей ткани. Изо рта у мамы торчала сигарета, и она сильно щурилась от дыма.

   Вот так.

   Дженис шмыгнула носом. Она перестала плакать, я тоже перестал. Мама велела мне есть быстрее, не то мы опоздаем. Но я смотрел на Дженис, на ее блестящие волосы, на следы высохших слез на щеках. Мама подошла к столу, набрала полную ложку хлопьев и принялась меня кормить. Она скормила мне все без остатка и заставила допить сок.

   Джен, детка, сходи за ранцем.

   Дженис сходила наверх и вернулась. Ранец был коричневый, новый, блестящий, с двумя застежками. На подкладке черными чернилами было написано ее имя – она мне сама показала. Дженис Линн. Дженис взяла ручку и, пока мама не видела, нарисовала возле своего имени цветочек с улыбающимся, как у Крошки Сорнячка из «Билла и Бена», лицом.

   Мы вышли из дома. Мама крепко держала нас за руки и быстро вела по улице. С ней здоровались разные женщины, но она не останавливалась поболтать. Мы миновали ясли и пошли дальше, а дойдя до самого конца микрорайона, спустились в подземный переход. Там было темно и плохо пахло, там были лужи и яркие цветные надписи на стенах. Дженис теперь шла совсем медленно, и маме пришлось тащить ее за руку. Она ее даже отругала. На выходе из подземного перехода мы увидели очень много детей и взрослых; все девочки были одеты как Дженис. Мы подошли к воротам. Мама наклонилась, поправила Дженис воротничок и поцеловала ее.

   Скажи пока-пока Грегори.

   Дженис прижалась лицом к моему лбу. Лицо у нее было прохладное, гладкое, а там, где губы, – влажное, от нее пахло абрикосами и зубной пастой. Волосы щекотались. Я снова начал плакать; мама встряхнула меня, и я заплакал громче.

   Все, иди. Будь хорошей девочкой.

   А ты будешь здесь?

   Да, я посмотрю, как ты войдешь.

   Нет, потом.

   Днем? Мы будем ждать, когда ты выйдешь, и я и Грег. Все, беги, веди себя хорошо и слушайся учителей.

   Я хочу писать.

   Скажи учительнице, она тебя отведет.

   Дженис стала спускаться по ступенькам по направлению к другим детям и большой тете, и я бросился за ней, но мама меня не пустила.

   Ну-ка тихо! А то все увидят, какой ты глупый.

   Она взяла меня на руки и сказала помахать Дженис пока-пока, но я не мог различить ее среди других детей. Они построились в шеренгу по двое, каждый держал своего соседа за руку.

   Помаши, Грег! Помаши!

   Я стал махать. Одной рукой я тер глаза, а другой махал. Я продолжал махать даже тогда, когда ушли все дети и большая тетя, когда с шумом захлопнулись застекленные двери, и в них появилось отражение лестницы и взрослых. И мамы, и меня.

   Все, хватит, пошли, а то мамочка опоздает на работу.

   Какое-то время она несла меня на руках, а потом опустила на землю и велела идти ножками – ты уже большой и тяжелый, такие взрослые мальчики на руках не ходят. У яслей мама вытерла бумажным платком мое зареванное лицо, встряхнула меня и сказала: перестань сопливиться, а то скажу отцу, и он будет очень недоволен.


   Отец разглагольствовал про левых и правых полузащитников, про центрфорвардов и про правила офсайда. Про крайних нападающих. Про кожаные мячи, которые тяжелеют от дождя настолько, что по ним становится больно бить, и если сыграть головой, то шнуровка может раскроить тебе физиономию. Отец провел ногтем по моему лбу, показывая, как это будет. Он сказал: что 4–3 – 3, что 4–4 – 2, что со свободным центральным защитником – один хрен. Мама заметила:

   В 1966-м у Англии не было крайних нападающих.

   Здрасьте! Профессор по футболу!

   Отец сказал, что в его время главное в футболе было побольше забить, а теперь – поменьше пропустить. Мама сказала: не вижу разницы, а отец сказал, как это, очень даже большая разница, выиграешь ты 5:4 или 1:0, это любой мудак понимает.


   Через десять дней после инцидента в доме Тэйа я обратился в травмпункт. Медсестре я сказал, что расшибся при игре в футбол. Бил головой, столкнулся лбом с другим игроком и к тому же неудачно упал. Она обследовала меня: тыкала булавкой в кожу под глазом и вдоль носа.

   Чувствуете что-нибудь?

   Боль.

   Какую боль?

   Как когда тычут булавкой.

   Она проговорила: это хорошо. Велела повертеть глазом, посмотреть вверх-вниз, направо-налево. Осмотрела распухшую руку. Попросила подвигать каждым пальцем по очереди.

   Когда был матч?

   Вчера.

   Мистер Линн, я работаю в травмпункте уже пять лет.

   Может быть, позавчера, я не помню.

   Этому синяку как минимум неделя – либо я китайский император.

   Я промолчал.

   Завершив осмотр без лишних комментариев, она сделала записи в желтовато-коричневой карте и направила меня на рентген, дальше по коридору. Рентген подтвердил наличие трещин в скуле и в межфаланговых суставах средних пальцев правой руки. Мне выписали обезболивающие лекарства и антибиотики, чтобы быстрее спадали опухоли на лице и на руке. Поврежденные пальцы забинтовали вместе и одели в кожаный чехольчик, крепящийся на запястье. Велели несколько дней носить руку на перевязи и избегать твердой пищи.

   Я жил на консервированных супах и на «Витабиксе», который разводил горячим молоком. Много спал. Не брился, не чистил зубы, оставил попытки рисовать левой рукой. Я читал и смотрел телевизор. Когда мне в руки попадала бумага – досье, газеты, роман в бумажной обложке, – я должен был помнить, что мне нельзя поддаваться привычке отрывать от страниц тонкие полоски и жевать их. Впрочем, если я и забывал, то, едва начав жевать, получал немедленное напоминание в виде сильнейшей боли. Приходилось вынимать изо рта недожеванную полоску, из которой нельзя было даже слепить шарик – а я уже пристрастился украшать ими плоские поверхности своей комнаты. Я внимательно прочитывал местные газеты, надеясь найти заметку о происшествии в доме Тэйа, описание белого мужчины тридцати с чем-то лет, высокого, темноволосого, крепкого телосложения, с одним карим и одним зеленым глазом. Возможно, фоторобот. Но мне попалось всего одно сообщение – небольшой абзац, и тот не на первой странице – о том, что некий девятнадцатилетний юноша во время драки с проникшим к нему в дом злоумышленником получил серьезные телесные повреждения, и по этому поводу возбуждено уголовное дело. Имя пострадавшего не называлось, о подробностях не сообщалось, описание нападавшего дано не было. Тем не менее я постоянно ждал стука в дверь, ждал, что придут люди в форме и захотят задать мне несколько вопросов. Но пришла только тетя. Выразила обеспокоенность моим состоянием, но я сказал, что это производственные травмы. Тетя поцокала языком. И рассказала, как однажды дядя повредил спину, вылезая из кабины автобуса.

   От адвоката я узнал, что бабушка и внук Тэйа дали полиции подробное описание моей внешности, а также сообщили мое имя и то, что в свое время я учился в __________– ской школе. Помог следствию и товарищ внука, с которым мы общались, когда я следил за домом в первый раз; он припомнил, что я ему говорил, где я живу – не называя микрорайона, а так, приблизительно. Адвокат уверен, что, если бы полиция пошла по этому следу, то рано или поздно меня непременно бы арестовали. Разыскивать же меня не стали главным образом потому, что бабушка и внук Тэйа выразили нежелание предъявлять мне обвинение даже в том случае, если я буду найден. Переубедить их удалось лишь потом, когда в ходе дальнейших событий мое имя стало достоянием общественности.

   Я спрашиваю: почему же вначале они выражали нежелание?

   (Адвокат улыбается.) Из-за миссис Тэйа.

   А внук?

   Он уступил желанию бабушки. На Востоке, знаете ли, матриарх семьи – очень уважаемая фигура.

   В дождливые дни игры проводились в зале: бадминтон, прыжки на батуте. Волейбол. Однако в очень сильный дождь или очень ненастную погоду – или когда у мистера Хатчинсона было особенно плохое настроение, или когда кто-то особенно плохо себя вел, – он отправлял нас бегать кросс на улицу. Всех без исключения. Забыл кеды – бегай в парусиновых туфлях, нет парусиновых туфель – бегай в обычных ботинках. Если ты приносил записку от мамы с просьбой разрешить тебе не бегать под дождем, потому что у тебя астма или ты недавно болел, то мистер X. зачитывал эту записку вслух перед всем классом. И все равно выставлял тебя под дождь. Тех, кому не удавалось пробежать дистанцию за отведенное время, он заставлял отжиматься – по разу за каждые дополнительные десять секунд. После забега они всегда выстраивались на финише: жирные мальчики, мальчики-астматики, мальчики в заляпанных грязью кожаных ботинках; они из последних сил поднимали и опускали свои неуклюжие тела, и от промокших насквозь футболок шел пар, а мистер X. стоял над ними и считал: один, два, три…

   Занятия начинались с пробежки по школьному стадиону, а потом – за ворота по гаревой дорожке, огибавшей ограду и поднимавшейся по границе микрорайона к лесочку на холме, к той самой рощице, месту моих детских игр, где я построил свой домик. Здесь дорожка терялась в глинистой гравиевой тропе, которая пересекала рощицу и вела к дороге, подходившей к школе с другой стороны и приводившей обратно на стадион. Пять с половиной миль. Иногда шесть – если мистер X. напоследок заставлял нас сделать еще один кружок по полю. Сам он всегда бежал рядом, чтобы никто и нигде не вздумал срезать, – бежал, доводя до отчаяния тех, кто тащился в хвосте. В рощице голос физкультурника перекрывал и пение птиц, и шум дождя, и тяжелый топот ног; на улицах его окрики глухо отражались от бетонных стен, от потрескавшихся плит тротуара.

   В то утро, когда я вновь прошел по маршруту, которым мы бегали кросс (и которым его, по моим сведениям, бегают и по сей день), солнце светило очень ярко. Июль. Школа закрыта на каникулы, на спортивном поле пусто, белая футбольная разметка вылиняла и заросла травой, крикетная площадка огорожена веревкой – подсеивали газон. Штанги – на месте, но без сетки; с перекладины на веревке свисает автомобильная покрышка. Высокая ограда, ворота заперты на висячий замок. Я заглянул внутрь. Потом прошел вдоль ограды и обнаружил место, где через нее перелезали дети – дерево, к толстой ветке которого, нависающей над металлическими прутьями, прислонена доска. Приземляясь, я не забыл, что надо подогнуть колени и что ни в коем случае, даже для сохранения равновесия, нельзя касаться земли больной рукой. Бинты давно сняли, и я уже перестал носить перевязь, но пальцы все равно побаливали. Как только мои ноги стукнулись о твердую землю по другую сторону ограды, щека отозвалась острой болью. Я встал, отряхнулся. Вдохнул аромат цветочной пыльцы, травы. Выдохнул, отторгая лето, вызывая в теле ощущения многих проведенных здесь зим: дождь, холод, грязь, липнущая к телу мокрая футболка, влажные волосы, пар хриплого дыхания, вода цвета кофе, затекающая сквозь дырки для шнурков. Бег, бег, бег. Я обошел поле по периметру и вышел через ворота, которые изнутри оказалось преодолеть очень легко – встав на толстые металлические петли. Спустившись с другой стороны, я отправился по гаревой дорожке к границе микрорайона, потом в рощицу. Нелегко было после стольких лет вспомнить точный маршрут. Впрочем, после маминого сожжения я гулял здесь достаточно часто и знал все тропинки к тому месту, где мы снова выбегали на дорогу. В рощице – куда сквозь густые кроны деревьев не проникал солнечный свет, где было прохладно и где в сыроватой земле похрустывал под ногами гравий – легче вспоминался бег под дождем; вспоминалось, как просто было поскользнуться на мокрых корнях, полететь головой вперед, упасть на ковер из листьев, веточек, гниловатой коры вперемешку с землей. Я стоял на тропинке, где я упал тогда и лежал, неподвижный, обессилевший; во рту что-то хрустело, из угла губ стекала струйка слюны пополам с грязью. Рука мистера Хатчинсона потянула меня за ворот футболки, и надо мной раздался его голос:

   Ну же, Линн. Встали.

   Только попытавшись подняться и встать на левую ногу, я понял, что растянул ее. Колено подогнулось, и я бы опять свалился, если бы мистер X. не держал меня так крепко под руки.

   Моя нога…

   Вставай на нее.

   Сначала, первые несколько шагов по направлению к дорожке, он меня поддерживал. Я смешно выворачивал голень, так, чтобы основной вес приходился на неповрежденную ногу. Мистер Хатчинсон велел бежать трусцой, но я мог лишь ковылять. Он шел рядом. Как только моя левая нога касалась земли, я непроизвольно хватался за его руку.

   Я не могу, сэр.

   Плевое растяжение, ерунда. Чуток пробежишься, и все пройдет.

   Он прошел со мной весь остаток пути: через рощицу по дороге, длинной петлей огибавшей школу, потом назад к спортивному полю, потом завершающий круг по нему. Я, волоча пальцами растянутой ноги по земле, медленно скакал рядом с учителем. Остальные, столпившись на финише, молча ждали, пока я закончу маршрут. Мистер X. щелкнул секундомером.

   Линн, отжиматься. Остальные – в раздевалку.

   Сейчас я стоял у ворот, смотрел невидящим взором на спортивное поле – сухое, заросшее сверкающей на солнце травой – и вспоминал дождливый день, когда мне было тринадцать, и в ушах у меня звучал голос мистера Хатчинсона:

   …тридцать восемь, тридцать девять, сорок…

...

   Линн, Грегори

   Класс 3 – 3

   Физкультура

   Грегори проявляет недостаточный интерес к спортивным играм. Кроме того, поскольку он постоянно отсутствует на занятиях, ему трудно обрести надлежащую форму и улучшить показатели по различным видам спорта.

   Также следовало бы проследить, чтобы он всегда приносил с собой спортивную форму.


   Маме было пятьдесят шесть, когда ей удалили часть легкого. До этого она обращалась к участковому терапевту с жалобой на нескончаемый кашель, и тот прописал ей микстуру и посоветовал меньше курить. Когда через два месяца она пришла к нему снова, с так и не прошедшим кашлем, он направил ее в больницу на обследование. Ей сделали анализы, рентген. Когда она пришла за результатами, ее отправили в консультационный кабинет и там сообщили, что у нее в легких опухоль, что опухоль эта злокачественная, но – операбельная. Назначили дату операции. Мама обзвонила клиентов, отменила стрижки, сказала своему начальнику в «Супермаге». Тот заверил, что место останется за ней – пусть возвращается, как только сможет. Пока мы ждали такси, чтобы отвезти ее в больницу, мама сказала, что, если не считать «родов и всякого такого прочего», она не попадала в больницу с пятнадцати лет, когда в школе во время игры в нетбол умудрилась заработать сотрясение мозга. Маму прооперировали, она вернулась домой, прошла курс химиотерапии, от которой ее жутко рвало. У нее выпадали волосы. Потом ей стало лучше, она вернулась на работу в магазин, на полставки, и стала обслуживать клиенток на дому. Прошло полтора года, и она снова почувствовала себя плохо. На этот раз кашель был гораздо сильнее, она худела, редкий день обходился без тошноты и рвоты. Несмотря на тетины мольбы, мама отказывалась пойти к врачу или лечь в больницу на обследование. Как-то я подслушал их спор.

   Нельзя просто так сдаваться.

   Со мной уже все.

   Откуда ты знаешь, ты же не врач.

   Я чувствую.

   Марион, прошу тебя!

   Нет!

   Хотя бы ради Грегори.

   Грегори, слава те господи, уже тридцать четыре!

   Она сидела со мной дома, как всегда курила, как всегда работала, пока не сделалась настолько слаба, что уже не могла никуда выходить. Последние недели она почти все время проводила в своей комнате – днем и ночью я слышал, как она кашляет и как ее рвет в пластмассовый тазик, который она держала около кровати. Тетя приходила каждый день, приносила продукты, готовила, убирала. Сидела возле мамы. Если мама была в настроении, они разговаривали. До меня через стену доносилось тихое журчание их голосов. В конце концов тетя сама позвонила врачу, и маму снова положили в больницу. Выписали под Рождество, снабдив запасом обезболивающих лекарств.

   Я, у себя в комнате, рисовал картинки. Рисовал маму, рисовал черные спутанные загогулины – рак. Потом стирал его ластиком, картинку за картинкой.


   В спортзале на доске объявлений висел плакат: ярко-зеленый овал, а на нем маленькие белые спичечные человечки. Позиции игроков в крикете. Под каждой фигуркой стояло название: левый филдер, правый филдер, дополнительный, бэтсмен, принимающий… всего, вместе с боулером, тридцать один человек (хотя по правилам подающей стороне разрешено иметь на поле только одиннадцать). Судьи изображались крестиками: один за столбиками воротец, с той стороны, где боулер, другой на одной линии с бэтсменом. Воображаемая вертикальная линия разделяла крикетное поле на левую и правую стороны. Правая сторона называется еще «ногой бэтсмена». Внизу, мелким шрифтом, было написано:


   «Стандартные игровые позиции для бэтсменов-правшей. Бэтсменам-левшам следует занять зеркальные позиции».

   У крикетных ворот три столбика: левый, средний и правый. Правый столбик может стать левым – и наоборот – в зависимости от того, кто отбивает, левша или правша. Средний столбик – всегда средний.

   Когда мне пришлось отбивать в первый раз, я занял позицию для левшей. А поскольку бэтсмен, которого я сменил, был правшой, филдеры и второй судья стали меняться местами, и в игре возникла заминка. После первого удара я переложил биту в правую руку. Снова суета на поле: филдеры и судья вернулись на исходные позиции. Пробегая мимо меня, мистер Хатчинсон – он и был вторым судьей – гневно спросил, что за идиотизмом я занимаюсь. Я ответил: я амбидекстрал.

...

   Амбидекстрия (сущ.) – одинаково свободное владение обеими руками.

   Рука почти не болела: я мог свободно пользоваться консервным ножом, рисовать, завязывать шнурки, поворачивать дверные ручки. Подвижность восстановилась – покой и лечебная физкультура, рекомендованные больничным физиотерапевтом, сделали свое дело. Я спокойно сжимал руку в кулак. Состояние скулы тоже улучшалось. Лицо обрело привычные очертания, правда, при внимательном рассмотрении себя в зеркале я выявил на щеке небольшую впадину по линии трещины; кроме того, если я очень широко зевал, щека иногда отзывалась болью или немела.

   Несмотря на явное улучшение, я ждал. Я дал себе время на психологическое восстановление – мне надо было перестать беречься, перестать морщиться, совершая определенные усилия, в общем, я должен был обрести уверенность в том, что полностью поправился. Я отучал себя от страха перед физической болью. Однажды, когда отец взял меня с собой на матч «Челси», я видел, как футболист сломал ногу. Его несли на носилках со связанными вместе ногами, он зажимал лицо ладонями, и его локти торчали двумя остроконечными вершинами. В газете написали, что он выбыл из строя на несколько месяцев. А отец считал, что бедняга никогда больше не будет таким, как раньше. Он постучал себя по виску:

   Теперь при виде мяча он будет всякий раз вспоминать подножку, из-за которой сломал ногу.

   Я перешел на строгий режим тренировок – строгий, как никогда. С каждым днем я становился все крепче, все сильнее. Я пробежал столько кроссов по старому школьному маршруту, что уже, кажется, мог бы проделать его с закрытыми глазами; каждое утро приседал и отжимался, а днем плавал в закрытом бассейне и поднимал тяжести в спортзале. Я правильно питался и хорошо спал. Тетя сказала, что давно уже не видела меня таким красавцем. Я постоянно изучал свои картинки, папки с документами, настенную таблицу, перебирал в памяти воспоминания о __________ – словом, настраивался морально. Каждый день я по часу просиживал, глядя на фотографии мистера Хатчинсона, пока не почувствовал, что помню его до мельчайших подробностей. Фотографию, сделанную во время игры, я перерисовал в виде комикса: вот он готовится ударить по мячу (или уже ударил); вот я ставлю ему подножку. Я в голубом, в форме «Челси».

   После инцидента в доме Тэйа прошло чуть более двух месяцев, когда однажды утром я отправился в Лондон – автобусом, затем поездом. В кафетерии у вокзала Виктория купил две булочки из муки грубого помола и пакет молока. Этот свой ланч я съел, сидя на скамейке в маленьком парке у Гросвенор-Гарденз, под надзором целого собрания голубей. В тени конского каштана спала какая-то женщина: неровный холм под грязным коричневым одеялом. Два констебля – мужчина и женщина – пробовали ее разбудить. Светловолосый подросток, закрыв глаза, подставлял лицо солнцу. На его губах играла легкая улыбка. Меня окружали толпы людей, они куда-то спешили, текли рекой по тротуарам, выстраивались на автобусных остановках, ждали зеленого света; меня окружал рев двигателей, шипение тормозов, гудение клаксонов, человеческие голоса, и каждый звук усиливался, сиплой пародией на самого себя отражаясь от стен окрестных зданий. Я видел облачка со словами, вылетающие из тысяч ртов, поднимающиеся вверх, вверх, бесконечно расширяющиеся и наконец лопающиеся, так что слова расплескивались и рассеивались в дымке испарений, растворялись в пустоте. Я вышел наружу и стал ее частью, и это была не пустота, не белое пространство – это были цвета, формы, звуки, и я знал, что среди них есть и мой цвет, моя форма, мой звук.

   Покончив с едой, я вытряс крошки из бумажного пакета и осторожно, чтобы не наступить на энергично клюющих птиц, прошел к стоянке туристических автобусов. Вскоре к остановке подъехал одноэтажный красно-серый автобус с надписью «Ст. м. Оксфорд» на боку, отодвинутой дверью и открытым грузовым отсеком. Я купил суточный проездной билет туда и обратно и занял место в передней части салона. Рюкзак и куртку я бросил на соседнее сиденье; потом, когда автобус начал набирать скорость, убрал их на багажную полку, чтобы дать понять еще не рассевшимся пассажирам, что место рядом со мной свободно.


   В Батлинсе, в Богнор-Реджис, на широкой поляне, разделявшей два ряда деревянных домиков, мы играли в крикет: мама, папа, мы с Дженис, тетя с дядей, папин кореш Дэннис с женой и двумя сыновьями, которые оба были старше нас. Мы воткнули в землю три колышка, взяли лысый от старости теннисный мяч и старую теннисную ракетку вместо биты. Отец отмерил шагами площадку, прочертил каблуком линию подачи. Первой отбивала Дженис, потом сыновья Дэнниса. Если мяч падал недалеко от меня, я должен был за ним бежать, а потом кидать дяде, стоявшему на воротах; только я не умел кидать как следует, и дело всегда кончалось тем, что за мячом приходилось бежать кому-то еще. Старший сын Дэнниса, отбивая мяч, запулил его в воздух. Мяч поймал отец, подкинул высоко-высоко, опять поймал.

   А-а-ут!

   Потом мама сказала, что теперь моя очередь отбивать. Дженис велели показать мне, как держать ракетку. Она встала за моей спиной и взяла мои руки в свои. Ладони у нее были теплые, в зеленых травяных пятнах. Ее влажные волосы касались моей щеки и пахли хлоркой – мы до этого играли в бассейне. Отец подал снизу, и мы ударили по мячу. Моими руками управляла Дженис. Мяч попал в деревянную часть ракетки и отскочил к тете. Та нагнулась, но поздно – мяч проскочил у нее между пальцев. Дженис закричала:

   Беги! Беги!

   Я бросил ракетку и со всех ног кинулся к отцу. Все кричали, вопили, хлопали и смеялись. В следующий раз, когда отец подал нам мяч, мы промахнулись, и мяч поймал дядя. Он бросил его назад отцу, тот подал снова. Мы опять промахнулись, мяч стукнулся о ворота.

   А-а-ут!

   Отец поднял указательный палец. Я выбыл из игры, настала мамина очередь отбивать. Она забрала у меня ракетку, я пошел за Дженис и встал около нее, готовый бежать за мячом, когда мама по нему ударит. Один из сыновей Дэнниса сказал, чтобы я встал в другое место, туда, где стоял раньше.

   Ты же по центру ворот, Грег. Забыл?

   Пусть стоит тут, сказала Дженис.

   Нельзя, чтобы на «ноге бэтсмена» было двое игроков.

   Я начал плакать. Дженис взяла меня за руку.

   Он будет помогать мне ловить.

   Мама выбыла сразу же; потом отбивал отец, а подавал Дэннис, ударом сверху, когда он разбегался, его голый живот трясся, как желе. Отец вдарил по мячу с такой силой, что тот взлетел над крышами домиков, и мы помчались: кто первый поймает. Я упал. Дженис остановилась, чтобы помочь мне подняться. Мяч нашел один из сыновей Дэнниса. Он стоял, держа мяч в поднятой руке, а второй сын, пытаясь отобрать его, прыгал вокруг. Я поранился о камень, из коленки шла кровь. Дженис поплевала на ладонь и отерла царапину от земли и травы. Было больно.

   На-ка, посмотри.

   Она дала мне камушек, коричневато-бело-розовый и очень блестящий. С одной стороны гладкий, закругленный, а с другой, там, где откололся кусочек, острый. Пока Дженис оттирала кровь с моего колена, я держал камень в руке.

   После крикета мы сидели в открытом кафе на пластмассовых стульчиках и ели мороженое. Солнце ярко отражалось в белом столике, я щурился. Дэннис дал мне свои солнечные очки, и все смеялись, потому что очки были мне велики и все время сползали с носа. Мальчики хотели играть в чокнутый гольф, но Дженис стала жаловаться, что у нее болит голова. Отец сказал:

   Все, солнечный удар. Это самострел. В армии тебя бы отправили под трибунал.

   И стал рассказывать дяде и Дэннису о том, как служил после войны в Египте. В Ебипте, как он выражался. На подбородке у отца прыгал кусочек мороженого.

   Еще от него несло уксусом – он намазался, чтобы не сгореть на солнце. Мама с Дженис на коленях сидела в тени под большим зонтом. Дженис уснула. Потом мы ушли из кафе. Все отправились играть в гольф, а нас двоих мама и тетя увели в домик. Мама развела Дженис аспирин в стакане апельсинового сока и уложила спать с влажной тряпочкой на лбу. Дженис проспала весь вечер и всю ночь. Утром, когда она проснулась, около ее подушки – там, куда упала тряпочка, – темнело влажное пятно.


   Адвокат, меняя тему, спрашивает: считаю ли я свое поведение с мистером Хатчинсоном «спортивным»? Он скрючивает в воздухе указательные пальцы, изображая кавычки. Я в ответ рассказываю анекдот:


   Моисей, Бог и Иисус играют в гольф. На первой лунке мяч Моисея пролетает двести ярдов и приземляется посередине фервея. Иисус бьет не так сильно и попадает в раф. Теперь Бог начинает с ти и лупит так, что мяч, кажется, должен вылететь за пределы поля. Но, пролетая над деревом, он из-за сильнейшего порыва ветра зависает в воздухе, в это время с ветки снимается птица, хватает мяч, летит над полем, выпускает мяч, тут из норы вылезает кролик, относит мяч к лунке, кладет рядом, тут начинается землетрясение, земля дрожит, и от этого мяч вкатывается в лунку. Тогда Иисус поворачивается к Богу и говорит: елки-палки, папаша, это же просто игра!


   Спорт – это сила, физическая и психологическая, тщательно выверенное сочетание навыков и стратегического расчета, силы и решимости. Концентрация усилий. Выживание сильнейшего. Спорт – это победа. Чтобы победить, нужно понять соперника, нужно свести к нулю его силу и воспользоваться его слабостью. И еще, нужно наплевать и на него самого, и на то, как отразится на нем проигрыш. Всякие там рукопожатия, пожелания удачи перед стартом, сочувствия/поздравления после финиша, достойный выигрыш и достойный проигрыш… все это херня. И честная игра тоже херня. Играть надо по правилам, кто спорит, но только первое – и, в общем, единственное – спортивное правило таково: он проигрывает, я побеждаю. Удачливый спортсмен – тот, кто умеет управлять развитием событий. И выигрывает. Выигрывает. Выигрывает.

   Этому я научился у мистера Хатчинсона. Этому я научил его.


   Глостер-Грин, как ни странно, – не в Глостере, а в Оксфорде. В Глостер-Грин ходят автобусы. Там я и вышел рано утром в один из рабочих дней конца августа. Подошел к газетному киоску и попросил дать посмотреть телефонный справочник. Продавец дал. Я нашел нужный адрес, списал его, поблагодарил продавца. Купил карту города. Задняя дверь киоска выходила на широкую площадь, вымощенную красным кирпичом и со всех сторон окруженную магазинчиками, кафе, сувенирными лавками. Я сел на скамейку на солнышке, развернул карту, стал читать названия улиц. Если верить карте, дом мистера Хатчинсона – в двух милях к северу от центра города. Я отправился туда пешком: хорошо, что можно размяться после полутора часов в автобусе. По главной улице – где были языковые курсы, дом престарелых, гостиница, консервативного вида ресторан, четырехэтажные викторианские особнячки с витражами и гравийными дорожками и множество магазинов – медленно, с гудением, пробирались автомобили, автобусы, мотоциклы. От жары рубашка липла к телу. Я снял куртку, свернул ее и убрал в рюкзак. Купил бутылочку минеральной воды и в два глотка осушил ее. За магазинами, где череда узеньких коттеджей уступала место более солидным зданиям среди садов, я свернул на тихую, усаженную деревьями улочку.

   Нужный мне дом оказалось очень легко найти – большой, на две семьи, беленый, с витым металлическим номером на стене. Дверь обрамляла шпалера нежно-персиковых роз, правда, почти все цветы уже увяли, усеяв поблекшими, пергаментными лепестками мощеную дорожку перед входом. Машины возле дома я не увидел, но окошко внизу было открыто, так же как и одно из верхних окон, на котором ритмично, взад-вперед, колыхалась тюлевая занавеска, как будто ее вдыхали и выдыхали чьи-то мощные легкие. Два тридцать. Дома кто-то был, только я не знал, мистер ли это Хатчинсон, и если да, то один ли он. Я вернулся на главную улицу к телефонной будке. После первого звонка – в городской избирательный комитет – мне стало известно, что по указанному адресу зарегистрированы два человека: Кристофер и Эллен Хатчинсон. Вторым номером, который я набрал, был номер мистера Хатчинсона. Я попросил Эллен. Мужской голос сообщил, что Эллен на работе, и спросил, не надо ли ей что-нибудь передать. Я повесил трубку.

   Медный дверной молоточек: голова лисы, впившейся зубами в кольцо. Я заставил лису трижды открыть и закрыть рот. Каждый удар отдавался за дверью металлическим эхом. После длительной паузы послышался шум, затем голос:

   Минутку!

   Дверь резко распахнулась. Передо мной возник лысеющий коротышка. Одной рукой он держался за дверь, а другой опирался на палку. На нем была однотонная рубашка с короткими рукавами и хлопчатобумажные шорты. Правое колено туго забинтовано. Ноги в шлепанцах; из-под ремешков торчат волосы на больших пальцах. В прошлый раз мы виделись восемнадцать лет назад, но я узнал его по самой свежей из двух фотографий, украшавших стену моей спальни.

   Прошу прощения. Он улыбнулся и показал на свою ногу. Хожу-то я нормально, а вот вставать и садиться – проблема.

   Я сказал ему то же самое, что и журналисту из «Оксфорд Таймс»: я спортивный обозреватель и должен написать заметку в одну из газет Южного Лондона. Он удивился, что ради встречи с ним я проделал такой путь. Я объяснил, что ехал в Бирмингем на вечерний матч «Пэлис», о котором мне нужно написать, и решил, раз уж я все равно на М40, заехать заодно и к нему. Я извинился: конечно, следовало сначала позвонить. Пустяки, сказал он, и жестом пригласил меня в дом. Он шел по кафельному полу прихожей, тяжело опираясь на палку и шаркая. Я шел за ним.

   Я пробовался в «Кристал Пэлис», пацаном еще.

   А я думал, вы были в списках «Челси».

   Это уже потом. Мистер Хатчинсон открыл дверь и провел меня в просторную гостиную с двумя окнами. В шестидесятом, кажется. Мне было шестнадцать. «Пэлис», «Фулхэм», «Чарлтон», «Брентфорд», «Мил-луолл»… Пробы, судейства… Меня судили столько, сколько не снилось ни одному медвежатнику! Как, вы сказали, ваше имя?

   Грегори. Грегори Линдсей.

   Садитесь, Грег.

   Я сел, куда он показал, спиной к широкому окну и стал наблюдать, как мистер Хатчинсон тяжело опускается в другое кресло. Больную ногу он положил на табуреточку, пристроил под пятку подушку, палку прислонил к столику. На столике стояла пустая кружка, лежала газета и пульт от включенного телевизора. На экране играли в гольф, человек в кепке с козырьком готовился длинным ударом загнать мяч в лунку.

   «Скай». Недели две назад себе тарелку поставил. Мистер X. полюбовался на промах игрока и выключил телевизор. Для нас, инвалидов, телик – ну просто дар божий.

   Вы живете один?

   Нет, с женой. Она на работе. Учительствует, как и я. А девочки в университете.

   Домой на каникулы приезжают?

   Он покачал головой. Одна в киббуце, другая со своим парнем колесит по Европе. Жена не хотела, чтоб они уезжали, да что ж тут поделаешь?

   Он предложил чаю или холодненького пивка. Я отказался и перевел разговор на темы, якобы касающиеся интервью. Достал из рюкзака ручку, блокнот на пружинке, притворился, будто делаю записи. На самом же деле я рисовал, и, из-за того что рисовал я не карандашом, а шариковой ручкой, портрет получался грубее, контрастнее, чем хотелось бы, особенно серебристо-желтое сияние, которым окутывал мистера Хатчинсона струившийся в окна солнечный свет. Когда мы исчерпали футбольные темы, рисунок был почти уже закончен, и я стал задавать вопросы о преподавательской деятельности. Он упомянул о работе в __________-ской школе, а также о том, что заведовал физкультурным отделением в частной школе для мальчиков, ради чего, собственно, и переехал в Оксфорд.

   Здесь высокие стандарты. Хорошие условия, снаряды – не то что в Лондоне. И ребята что надо. Он посмотрел, как я «пишу». Может, это лучше не записывать, как думаете?

   Разумеется. Я сделал несколько вычеркивающих движений. А кросс?

   Кросс?

   Так и проводите его под дождем?

   Он замялся, потом засмеялся. У вас в школе тоже такое бывало?

   Я улыбнулся. Солнце теперь било ему прямо в глаза, и он попросил меня задернуть шторы. Я не шелохнулся. Закончил рисунок и некоторое время смотрел на то, что у меня получилось. Потом закрыл блокнот.

   Он, одной рукой прикрывая глаза, другой показал на штору. Закроете, Грег? А то ни черта не видно.

   А круги? Заставляете своих ребят нарезать круги?

   Круги?

   А отжиматься? Заставляете их отжиматься? Под дождем, как водится?

   Слушайте, я не понимаю…

   Он был все еще в очень хорошей форме: крепкое тело, мускулистые руки и ноги. Широкая грудь, мощные плечи. Вот только волосы на руках и те, что выбивались из-под ворота, начали седеть, и, похоже, у него намечалось брюшко, впрочем, возможно, так только казалось из-за позы, в которой он сидел. Волосы на голове чуть поредели, кожа на шее, на лице едва заметно обвисла, появился намек на второй подбородок. Но он отнюдь не походил на человека, всю жизнь просидевшего в конторе. На кабинетного работника. Он был спортсмен и выглядел много крепче, чем можно ожидать от мужчины, которому скоро стукнет пятьдесят. Тем не менее, когда я выбил у него из-под ноги табуретку, когда толкнул его кресло так, что оно встало на дыбы, когда схватил его палку и треснул ею по его больному колену… когда я все это проделал, он рухнул на пол, будто пациент геронтологической клиники. Когда я бросился на него, он хотел подняться, но я оказался проворнее, ему было трудно двигаться из-за колена и из-за слепящего солнца. Он стонал. Одной рукой держался за колено, а пальцами другой царапал ковер, словно хотел прорыть в нем дыру и просочиться сквозь нее. Я еще раз вмазал ему палкой по колену.

   Господи боже мой!

   Вмажешь ему разок по ноге, будет знать. Не так ли, мистер X.? Шеф.

   Я стоял над ним. Он лежал на полу, скрючившись, силясь уменьшиться, съежиться до зародыша. На лбу выступили жемчужины пота, и он изо всех сил жмурился – как ребенок, который загадывает желание или притворяется, что спит. Рот был открыт, дыхание неровное, прерывистое. Я временно оставил его – хотел убедиться, что все двери и окна в доме заперты. Поглядев на часы, я прикинул, что у меня есть еще час до возвращения миссис Хатчинсон. Потом вернулся в гостиную и увидел, что мистер Хатчинсон дополз до дальнего угла комнаты и пытается достать с буфета телефон. Правда, пока он преуспел лишь в том, что опрокинул вазу с ноготками, промочил рубашку и весь обсыпался желтыми лепесточками. Я пересек комнату и выключил телефон из розетки.

   Черт вас побери, это же мой дом!

   Хороший дом, сэр. Большой. Такой, знаете, удобный.

   Кто вы такой? Привалившись к буфету, он смотрел на меня снизу вверх. Я вас знаю?

   Такая красота. Я обвел рукой бежевую мебель, шторы в тон, застекленный буфет, ниши с сосновыми полками, камин, выложенный котсуолдовской плиткой, полированный стол и стулья в дальнем конце комнаты, где, пока не снесли перегородку, была столовая. Я показал на одну из полок. Это ваши футбольные награды, мистер X.?

   Я задал вам вопрос, Линдсей.

   Вы забыли поднять руку. Сэр.

   Я подошел к нише и принялся рассматривать стоявшие на полках предметы – медали в коробочках с бархатным нутром, миниатюрные призы на деревянных подставках, блестящие фигурки футболистов, мяч, прикрепленный к ступне. На каждой награде была гравировка: дата, игра, название команды. Я взял в руки одну медаль и обернулся.

   Финал кубка Англии. Не знал, что вы играли на Уэмбли.

   Не знаю, чего вы хотите, но…

   Благословенный газон. Знаменитые башни-близнецы! Вверх по лестнице в королевскую ложу. Я изучил надпись более внимательно. Ах, так это утешительный приз.

   Он хватался за буфет и старался встать – осторожно, избегая опираться на больную ногу. Его колено, кажется, распухло сильнее, чем вначале, бинты плотнее врезались в тело. Он почти уже поднялся, когда я снова треснул его палкой по колену. Он громко закричал, пошатнулся, потерял равновесие и упал. Скажите, пожалуйста, плевый удар – а он валится как мешок.

   Ах ты сука! Сука драная!

   Круг почета, босс. На Уэмбли даже проигравшим полагается круг почета. Я пихнул ему в руку миниатюрный кубок. Разочек, вокруг комнаты, пробежимся?

   На ковре образовалось сырое пятно – изо рта мистера Хатчинсона капала слюна, постепенно собираясь в маленькую лужицу. От щеки к полу тянулась серебристая ниточка. Негодяй! Он выдавил это из себя хриплым, прерывистым шепотом.

   Ну давай же. Сойдет и на четвереньках.

   Пошел на х…!

   После некоторого понуждения – вербального и физического – он, с помощью обоих локтей и здоровой ноги, дюйм за дюймом потащил свое тело вокруг комнаты. Каждые несколько футов ему приходилось останавливаться, чтобы перевести дух или гордо показать толпам болельщиков (которых я приказал ему вообразить) награду, зажатую в кулаке. Его костяшки побелели от напряжения. Когда мистер Хатчинсон, обогнув всю попавшуюся на пути мебель, завершил круг почета, его локти, из-за того, что он слегка содрал кожу о ковер, стали красными и мокрыми, а кубок отломился от подставки. Физкультурник лежал на полу лицом вниз и тяжело отдувался.

   Девятнадцать минут две секунды, босс. Стало быть – пятьдесят отжиманий.

   Пошел на…

   Я склонился к нему. Мое лицо – всего в нескольких дюймах от его искаженного профиля. Теперь сто, сказал я.

   Мистер Хатчинсон посмотрел мне прямо в глаза – один карий и один зеленый, – и выражение его лица изменилось. Он чуть приподнял голову, его глаза расширились. Я тебя знаю. Я тебя знаю! Ты не Линдсей, а Линн! Грегори Линн.

   Я отодвинулся.

   Ты учился в __________, да? Ты тот псих, которого исключили.

   Я ушел, потому что…

   Боже, сколько же лет назад это было?

   Вы…

   Это же ты, Линн? Ты?

   Я саданул по его роже с такой силой, что черный резиновый наконечник соскочил с палки и ударился о стену, а над его левым глазом выступил багровый рубец. Я здесь главный, понятно?! Я! Я ГЛАВНЫЙ! А ты… ты заткнись и выполняй что приказано! После второго удара у него под носом надулся кровавый, черешневого цвета пузырь.

   Хорошо, хорошо! Господи боже!

   Я глубоко вдохнул, задержал дыхание, выдохнул. Опять вдохнул. Слова стали выговариваться спокойнее, тише. Я могу вас вообще стереть на хрен, сэр.

   Он делал отжимания, и с его лица капала кровь. Если он останавливался или халтурил, я бил его палкой. Один раз, когда он вцепился в палку, я был вынужден несколько раз стукнуть по сгибу больного колена, пока он не отпустил. После этого он стал отжиматься медленнее, неувереннее. А я, пока он этим занимался, зачитывал вслух привезенные из дома выцветшие газетные вырезки – заметки о футбольных матчах, состоявшихся около двадцати лет назад:

...

   …на тридцать третьей минуте, после столкновения с Хатчинсоном, Макалистера уносят с поля с подозрением на сотрясение мозга…

   …за грубую игру против Джерри Дэвиса Крис Хатчинсон получил третье предупреждение за последние три недели…

   …Хатчинсон – впервые после дисквалификации вышедший на поле – находился в эпицентре драки…

   …У Барнса сломана нога, и он как минимум на шесть месяцев выбывает из строя. Крис Хатчинсон был удален с поля…

   Бинты запачкались, изнутри проступало темно-красное пятно, размерами и формой напоминавшее отпечаток большого пальца. С абсолютно белого лица смотрел расчерченный кровавыми прожилками глаз. Колено раздулось и напоминало воздушный шар, по обе стороны от повязки вздувалась волосатая кожа, опухоль распирала бинты. Мистер Хатчинсон надоедливо стонал, издавая низкий горловой звук, при каждом ударе палкой переходивший в тоненькое поскуливание. Мы успели дойти до восьмидесяти, когда от входной двери послышался звук ключа в замке и удар двери о дверную цепочку.


   Как вы считаете, если бы миссис Хатчинсон не вернулась домой, вы бы, э-э, убили мистера Хатчинсона?

   Разве меня обвиняют в попытке убийства?

   Я только…

   Прерванное убийство, разве в криминологии есть такой термин?

   (Адвокат пожимает плечами). Грегори, мы… в общем, я всего лишь хочу разобраться, каково было ваше психологическое состояние во время этого, э-э, эпизода. Понять ваши мотивы.

   Я улыбаюсь. Мы с трудом договорились о том, что произошло, где уж нам договориться, что могло бы произойти.

   Кто-кто, а вы, казалось бы, должны одобрить расследование в стиле «что, если бы?».

   Я поворачиваюсь к помощнице, и она поднимает глаза от блокнота. Поставьте рядом с этими словами галочку. Поставьте «оч. хор.».


   Я быстро шагал из гостиной в кухню и слышал ее голос: недоумение, уступающее место раздражению, потом – тревоге. Я слышал, как она зовет его по имени, слышал его ответный задушенный вопль, слышал еще один удар дверью о цепочку. Деревом по металлу. Я отпер заднюю дверь, выскочил в сад, побежал по дорожке, разделяющей газон на две части, и дальше, через насыпную клумбу. В конце сада, где росла крапива и некошеная трава, стоял деревянный забор высотой примерно по грудь. За ним находился длинный задний двор дома, примыкавшего к жилищу Хатчинсонов, и там, спиной ко мне, косил газон какой-то седой человек. Я обернулся через плечо и увидел, как из-за угла дома выбежала миссис Хатчинсон и, не заметив меня, бросилась к задней двери. Схватившись за верх забора, я подтянулся на руках, перепрыгнул на соседний участок и перебежал его на полусогнутых ногах, не сводя глаз со спины старика, ходившего за газонокосилкой. Неожиданно у меня по ноге потекла струйка мочи. Старик нагнулся, чтобы снять короб для травы, а я проскочил мимо и был уже на середине двора, когда до меня донесся его окрик:

   Эй!

   Я не остановился, не обернулся, не подал вида, что слышал его.

   Эй ты!

   Вылетев через витую чугунную калитку на дорожку в сад перед домом, я помчался дальше. За спиной – снова окрик, шлепанье ног. В доме залаяла собака. Я пробежал через сад, одолел низкую ограду. На улице – никого, только длинные ряды машин, сверкающих на солнце. Я повернул направо и понесся со всех ног. Обернулся. Увидел, что старик стоит в воротах своего дома с коробом от газонокосилки в руках. Он крикнул что-то – я не разобрал, – с металлическим грохотом бросил короб на землю и поспешил в дом. В конце улицы я свернул налево, потом, на следующем повороте, направо и чуть было не упал, споткнувшись о съехавшую с места тротуарную плиту. Постепенно я перешел на бег трусцой, потом на быстрый шаг. Дыхание мое выровнялось, я промокнул лоб манжетой рубашки. На светло-голубом материале осталось темное пятно. И тут до меня дошло, что рюкзак, вместе с курткой, блокнотом и картой Оксфорда, я забыл у Хатчинсонов. И что очень скоро мои личные вещи будут переданы полиции. Что полиция вот-вот получит мое описание. И узнает мое имя.

   Я продолжал идти, уже медленнее, как человек, вышедший на прогулку. Я брел по переулкам зигзагами, импровизированным маршрутом; школьники, попадавшиеся на пути, не обращали на меня никакого внимания. Каждый следующий шаг, каждый следующий поворот все дальше уводили меня от мистера Хатчинсона. С ним сейчас, должно быть, его жена, стоит возле него на коленях на испачканном ковре гостиной и, пока не приехали «скорая помощь» и полиция, ухаживает за его ранами. Утешает его. Дойдя до какой-то улицы с оживленным движением, я перешел на другую сторону и пошел по ней, надеясь поскорее добраться до центра. Потом, заслышав вдалеке завывание сирен, опять свернул в тихие переулки, где большие дома сменились рядами узких краснокирпичных домиков, какими-то пабами, продуктовыми магазинчиками, и затерялся среди них. Стал одним из тех, кого «разыскивает полиция».

6. Изобразительное искусство

Искусство:
...

   1) мастерство, приобретенное в результате обучения, практических занятий или наблюдений;

   2) (в противоположность научной) сфера человеческой деятельности;

   3) целенаправленное использование художественных способностей и созидательного воображения, особенно при создании эстетических ценностей.

   Мистер Эндрюс сказал: бумагу возьмите в шкафу – сколько вам нужно. А когда возня улеглась и мы снова расселись за парты, он сказал: закройте глаза и представьте себе свой дом, то место, где вы живете, и, как только будете готовы, откройте глаза и изобразите на бумаге то, что увидели в своем воображении.

   Рисовать можете чем хотите – чернилами, углем, краской…

   Вот и все задание. Сорок пять минут мы трудились, а потом мистер Эндрюс обошел класс и собрал рисунки. Он развесил их на огромной, почти во всю стену, пробковой доске. Наши дома и квартиры, красные и коричневые, белые и серые. Некоторые рисунки были не окончены, на некоторых в саду или на крыльце стояли группы людей – как на фотографии, когда семья позирует перед домом. Мой рисунок сепией был самым темным. Только на нем жилище изображалось изнутри: комната, в окно льется свет, за окном, сквозь тюлевые занавески, виднеется нечто смутное, непонятное. Мебель; крупно – непропорционально крупно по отношению к размерам самой комнаты. Линии стен, пола и потолка сходятся под неправильными углами, рождая ощущение шаткости, неустойчивости. Из-за кресел, из темных углов, оттуда, где коричневая штриховка становится почти черной, смотрят маленькие, бледные, лишенные черт личики. Единственное яркое пятно на всем рисунке – красная рубашка на человеке, стоящем у окна. Он смотрит на улицу, а его удлиненная тень по диагонали пересекает тускло-желтый пол.

   Мистер Эндрюс не делал никаких замечаний и не задавал вопросов, он просто стоял, сложив руки на груди, и разглядывал наши работы. Подражая ему, мы тоже стали их разглядывать. Потом помыли банки и кисточки, разложили по коробочкам карандаши, мелки, уголь, и он нас отпустил.

   Спасибо, что побывали у меня на уроке.

   Он всегда так говорил – словно своим приходом мы делали ему большое одолжение. Словно у нас был выбор. Когда мы выходили из класса, он назвал меня по фамилии. Я был почти уже за дверью, поэтому, повернувшись, оказался лицом к лицу с потоком одноклассников и получил по колену чьим-то тяжелым портфелем. Кто-то произнес мое прозвище: Разноглаз; кто-то прошипел: псих ненормальный. Я продрался обратно в класс. Когда все наконец вышли, мистер Эндрюс попросил меня закрыть дверь. Он сказал: пожалуйста. И направился к выставке рисунков. Я последовал за ним.

   Твой?

   Я кивнул.

   Без подписи.

   Да.

   (Улыбка.) Но без сомнения – твой.

   Я пожал плечами.

   Он повернулся к доске спиной, сел на парту, выдвинул из-под нее стул и поставил на него ноги. Ботинок на нем не было. Он носил их только в коридорах, в столовой или когда ехал из школы домой на велосипеде. Но в классе он всегда ходил босиком, закатывая джинсы до середины икр. Весной и летом он носил футболки, а зимой и осенью – толстовки. В то утро на нем была черная футболка с надписью: «живо – ПИСЬ». Не брился он уже дней несколько.

   С чего такая мрачность?

   (Я посмотрел на рисунок.) Так я его вижу. Свой дом.

   Я не про рисунок, я про тебя.

   Про меня?

   Если бы я сделал такую хорошую работу, то расхаживал бы с во-о-от такой улыбкой. Мистер Эндрюс широко развел руки в стороны. Он улыбнулся, и треугольники морщинок в уголках серых глаз стали глубже. В разговоре мистер Эндрюс всегда смотрел собеседнику прямо в глаза. При этом постоянно казалось, что он вот-вот тебе подмигнет.

   А маслом ты пишешь, Грег? Или акриловыми красками?

   Нет.

   (Он постучал себя пальцем по носу и пошмыгал.) И не начинай. От них гайморовы пазухи накрываются медным тазом.

   Поперхнувшись смешком, я отвел глаза.

   Мистер Эндрюс достал что-то из заднего кармана джинсов и положил себе в рот. То была узкая полоска бумаги. Он вечно жевал бумагу на уроках, изредка проталкивая между зубов мокрые комочки и налепляя их на деревянную раму доски, где они и затвердевали. Деревяшка пестрела крохотными серо-белыми шишечками, похожими на капельки замазки, которые бывают на оконных рамах. Иногда мистер Эндрюс выкладывал из комочков какую-нибудь фигуру: круг, звездочку, ромб. Это у него называлось слюнптура. Жевал он бумагу для самокруток; он бросил курить и вместо этого пристрастился к жеванию.

   Легкие у меня теперь в порядке. Дерьмо, правда, выходит формата A4…

   Однажды он пошутил так в классе, и все заржали, из-за слова «дерьмо». Кто-то из мальчишек рассказал об этом своему отцу, тот написал директору, и мистер Эндрюс получил устный выговор.

   Грег, а дома ты рисуешь?

   Только картинки.

   Какие картинки?

   Обычные картинки. Знаете, вроде комиксов.

   А у тебя есть где работать? Чтобы никто не мешал?

   У меня своя комната.

   А мама?

   Ей нельзя входить.

   Мистер Эндрюс кивнул. Если захочешь порисовать здесь – взять бумагу, краски, кисточки, все, что угодно, – просто скажи мне, ладно? Я имею в виду, по вечерам. Или в выходные. Вот тут есть ящик, можешь запирать в нем свои работы.

   Ей нельзя входить.

   Он, глядя мне в глаза, снова кивнул. Хорошо, но мое предложение остается в силе.

   Я смотрел в пол, на разделяющее нас пространство. Я думал, что он меня сейчас отпустит, а он показал на парту напротив и предложил сесть.

   Я в неуверенности застыл. Мне нужно было идти на естествознание.

   Мистер Бойл?

   Да.

   Мистер Эндрюс жевал, чуть приоткрывая рот, с негромким, похожим на звуки поцелуя, почавкиванием. Я смотрел, как он достает изо рта и прилепляет под парту белую кашицу. Потом он выставил перед собой кисти рук, растопырив толстые, короткие пальцы. Желто-коричневые пятна на указательном и среднем пальцах красноречиво свидетельствовали о его бывшей дурной привычке. Руки у меня, любил говаривать мистер Эндрюс, не мастера, а мастерового.

   Ладно, Грег.

   Я медленно двинулся к двери. Мистер Эндрюс не возражал, не сказал: подумаешь, чуть-чуть опоздаешь на естествознание. Сказал только:

   Что ж, увидимся… когда, в четверг?

   В пятницу.

   В пятницу? Точно? Значит, в пятницу. Осторожней, смотри, куда идешь.

   Я вышел из класса, прошел по коридору, спустился по лестнице. Взял из своего шкафчика книги, положил их в сумку, перебросил ее через плечо – при каждом шаге она билась о мое бедро – и отправился в естественнонаучное отделение. Урок уже явно начался. Мистер Бойл непременно отпустит по поводу моего опоздания какое-нибудь ядовитое замечание. Я представил его: прямые светло-каштановые волосы, зачес на лысине, очки, несколько ручек в кармане пиджака, металлический зажим для галстука. Мистер Бойл никогда не ходил в кпассе босиком и не забывал побриться. Не делал слюнптур. Я стал открывать дверь в класс и вдруг заметил, что пальцы у меня испачканы краской. На дверной ручке осталось ярко-красное пятно.

Цвет
...

   1. Первичные цвета

   КРАСНЫЙ

   СИНИЙ

   ЖЕЛТЫЙ


   2. Вторичные цвета:

   ФИОЛЕТОВЫЙ (красный и синий)

   ЗЕЛЕНЫЙ (синий и желтый)

   ОРАНЖЕВЫЙ (желтый и красный)

   СЕРЫЙ образуется в результате смешения ЧЕРНОГО и БЕЛОГО

   СЕРЫЙ также образуется в результате смешения любых двух дополнительных цветов.


   3. Дополнительные цвета:

   КРАСНЫЙ

   ЗЕЛЕНЫЙ

   СИНИЙ

   ОРАНЖЕВЫЙ

   ЖЕЛТЫЙ

   ФИОЛЕТОВЫЙ

   Когда серый цвет образуется в результате смешения черного и белого, его нельзя называть неопределенным, потому что в этом случае он не просто объединяет две противоположности, а воплощает их, делает их единым целым. Если же серый цвет образуется в результате смешения двух дополнительных цветов – скажем, желтого и фиолетового, – его нельзя называть «скучным», «тоскливым», «депрессивным», ведь известно же, что на самом деле перед вами сочетание двух ярких цветов.


   В рассказе о том, как я, после посещения мистера Хатчинсона, скрылся из Оксфорда и вернулся в Лондон, есть непонятные – серые – моменты. А мой адвокат хочет разделить их на белые и черные. Ему нужны факты. Каким конкретно образом мне удалось попасть из Оксфорда на М40? Какая конкретно машина довезла меня до Лондона? (Желтая, говорю я.) Где я прятался? У себя дома? Если да, то как мне удалось избежать ареста? Если нет, то где же я был? Когда я устаю сотрудничать, адвокат напоминает мне о необходимости определить мое душевное состояние на период, непосредственно предшествовавший последнему эпизоду дела. С целью, как водится, смягчения приговора. Мои объяснения кажутся ему неудовлетворительными – но уж на это мне решительно насрать. Он так зациклен на последнем эпизоде, что, по своему обыкновению, совершенно забывает о предпоследнем. В нем ведь нет состава преступления. Нет ничего такого, что заинтересовало бы суд. От адвоката ускользает тот факт – а я воздерживаюсь от объяснений, – что в предпоследнем случае оттенков серого ничуть не меньше, чем во всех остальных эпизодах; при всей их яркости, при всей, казалось бы, очевидной разделенности на черное и белое.

   На моих картинках адвокат сидит в одном квадратике, а я в соседнем. Он пытается ко мне пробиться. Тонкая черная линия, разделяющая квадратики, изгибается, повторяя контуры адвокатских рук и ног. Но не пропускает его.


   На лугу паслись лошади и овцы; вдалеке, у реки, сварливо галдели канадские гуси. Над откосом, там, где вдоль коротких деревянных мостков были пришвартованы моторные лодки и зелено-красные яхты, поднималась тонкая струйка дыма. Я спустился с горбатого мостика на глинистую дорожку, ведущую через пастбище к причалу. Какой-то человек рубил там дрова. Он поглядел на меня, но ничего не сказал. По мосту над откосом я прошел к речке, свернул на пешеходную дорожку и по другому мосту вышел на противоположный берег, где на покрытой гравием площадке под деревьями располагалась небольшая лодочная станция.

   В витрине лавчонки, среди свернутых кольцами канатов, канистр с топливом и навигационных карт, висела акварельная картина в рамке, пейзаж: желто-зеленый луг под ширью бледно-голубого неба с редкими пятнами белых облаков. Этот вид открывался к северо-западу от лодочной станции, в сторону от города – от зеленых куполов, от шпилей и башен цвета меда. Какое-то время я изучал картину, периодически поворачиваясь и сравнивая изображение с оригиналом. В картине обнаружились несоответствия – телеграфные провода, отсутствующая дымовая труба, деревья на месте крыш. Цвета были ненатуральные, анемичные – краски выцвели от времени и солнечных лучей, что неприятно подчеркивало плоскую безликость ландшафта. Угол и точка зрения тоже были не те; мольберт, должно быть, стоял недалеко, но не на том самом месте, где сейчас находился я. Мне захотелось зайти в лавочку, вынуть картину из витрины и отнести ее на то место у реки, с которого она была написана, чтобы понять, удалась ли художнику перспектива. Но я очень устал и проголодался, и у меня после избиения мистера Хатчинсона болела рука. Солнце скрылось за облаками, начался дождь. Я отошел от витрины и продолжил свой путь по тропинке вдоль реки.

   К тому времени как я добрался до дороги, мои волосы и одежда стали влажными, а дневной свет заметно померк. Дорога вилась между скоплениями домов, поднимаясь к забитому машинами узкому шоссе. Купив на заправочной станции арахис, шоколадку и банку какого-то напитка, я прошел к небольшой площадке у обочины. Я стоял, вытянув большой палец, ел, пил и считал машины. Отец научил меня играть в дорожный крикет: легковушка – одна пробежка, фургон – четыре, автобусы и грузовики – по шесть пробежек каждый, а мотоцикл – воротца. Так, у дороги, под дождем, я играл в крикет, дожидаясь, пока кто-нибудь не согласится подбросить меня до Лондона.


...

   Грегори Линн

   Класс 3 – 3

   Изобразительное искусство

   Работы Грега поражают своей оригинальностью – у него есть природные способности к рисованию, он занимается этим с охотой, демонстрируя высокое художественное мастерство и чрезвычайно смелый подход к работе.

   Рано или поздно, у моего дома обязательно появится полиция. Дверь им никто не откроет, они взломают ее и проведут тщательный обыск: перероют все комнаты, мою спальню. Найдут настенную таблицу, папки с делами, фотографии, картинки. Мои отпечатки, повсюду. Не найдут только меня, Грегори Линна, сироту, холостяка, с четырех с половиной лет единственного ребенка в семье. Того, кто ими разыскивается.

   Когда меня наконец подобрал желтый фургон, я не сообщил водителю ничего такого, что позволило бы меня опознать: назвался именем Эндрю и не указал точного места назначения, сказал только, что мне нужно в Лондон. На подъезде к городу (с запада) водитель спросил, где меня высадить, и я ответил: да у любого метро. Было темно, все еще шел дождь. Мне хватало денег на метро и на автобус, шедший через реку, а оттуда я мог пешком дойти до места, где, как я надеялся, даже и в этот поздний час будет работать герой предпоследнего эпизода. Где когда-то, несколько лет назад, я и сам работал ассистентом художника.


   Дженис учила меня делать красивые картины: надо нарисовать на половине листа какую-нибудь диковинную фигуру, и, пока краска еще мокрая, сложить листок и плотно прижать одну половинку к другой, а потом снова развернуть. Диковинная фигура удваивалась. Половинки были абсолютно идентичны, но вместе образовывали совершенно другую фигуру, симметричную – как два крыла. Дженис называла это «бабочкинское рисование». Мама разрешала нам развешивать рисунки в нашей комнате и на кухне или приклеивать их скотчем на дверцу холодильника. Рисовать нас отправляли во двор, там можно было пачкать сколько душе угодно. А в дождливые дни мы рисовали в нашей комнате; мама расстилала на ковре газету и старую простыню, а банку с водой и краски ставила на металлический поднос.

   В то лето, когда Дженис ушла от нас, мама купила нам грим для лица. Мы по очереди разрисовывали друг друга тонкими щекотными кисточками, которые входили в набор, а то и просто макали кончики пальцев в краску и мазали друг друга синим, красным, зеленым. Иногда каждый разрисовывал себя сам, правда, это было очень трудно – перед зеркалом руки начинали двигаться неловко, как чужие, и не в ту сторону, в какую нужно. Мне больше всего нравилось, когда мы раскрашивали друг друга, причем пальцами. Средним пальцем Дженис красила мне щеки, лоб, нос и подбородок, а указательный и мизинец использовала для мест около глаз, рта и ушей или если хотела нанести какой-нибудь особенный узор. Кончики ее пальцев были и мягкие и твердые одновременно, они щекотались, я хихикал, а она говорила: сиди тихо, а то все испортишь. Я тоже любил рисовать у нее на лице. Мне нравилась ее гладкая кожа. Нравились крохотные волоски над верхней губой, нравилось, как она скашивает глаза к переносице, чтобы насмешить меня и не дать дорисовать. Иногда она закрывала глаза – не зажмуриваясь, а как во сне – и сидела очень спокойно, с загадочной улыбкой на лице. Потом брала зеркало и смотрелась в него, поворачивая голову так и сяк. Смеялась. А иной раз, когда я ее рисовал, она вдруг встряхивала головой или отталкивала мою руку, и я знал, что сделал что-то слишком грубо, или неуклюже, или неожиданно. Она цокала языком и закатывала глаза, совсем как мама, и говорила: ну нельзя же быть таким мальчишкой.

   В тот день, когда приехала «скорая помощь», ее лицо как раз было разрисовано. Я сделал ей кошачьи усы, розовый нос, обвел один глаз черным, а другой белым. Я спросил: у Дженис голова болит из-за краски, но мама сказала, не говори глупостей. На папе была рабочая одежда, руки измазаны краской и смазкой, на носках ботинок – засохшие белые брызги. Они с мамой уехали на «скорой помощи». Со мной осталась тетя. Она поджарила рыбные палочки и картошку, велела перестать нервничать и быстренько все скушать. Потом повела меня наверх, спать, и велела стать у постели на колени и помолиться за мамочку, папочку и Дженис. Попросить Боженьку помиловать их всех, особенно Дженис, и сделать так, чтобы она поправилась.


   У нас это называлось линейкой. У мистера Эндрюса тоже. А мистер Бойл говорил «измерительный прибор» и настаивал, чтобы и мы говорили так же, в противном случае он делал вид, будто не понимает, о чем идет речь.

   Найдите расстояние с помощью измерительного прибора, говорил он.

   (У отца была шуточка: прибор у меня – ровно двенадцать дюймов, только я им меряю кое-что особенное.)

   Однажды, в начале урока, мистер Эндрюс встал перед классом, держа в каждой руке по двенадцатидюймовой линейке. Он спросил мальчика в первом ряду:

   Какая длиннее?

   Недоумение. Нервный смешок. Потом мальчик ответил: они одинаковые. Мистер Эндрюс вытянул левую руку как можно ближе к лицу этого мальчика. Теперь одна линейка была к нему очень близко, а другая осталась там, где раньше.

   А теперь какая длиннее?

   Мальчик не ответил.

   Ну хорошо, какая выглядит более длинной?

   Мальчик дотронулся до ближней линейки. Мистер Эндрюс отвел руку от его лица, и линейки снова оказались на одном уровне друг с другом.

   Двенадцать дюймов – это двенадцать дюймов. Всегда. За исключением тех случаев, когда это не так. Кто-нибудь понимает, о чем я говорю?

   Молчание. Я поднял руку.

   Грег.

   О перспективе?

   (Он улыбнулся.) Верно. В изобразительном искусстве перспектива – это воссоздание реальности с помощью обмана. Фальсификация действительности. (Жест в направлении шкафа.) Ладно, хватайте бумагу и карандаши – сегодня мы с вами будем учиться врать.

Перспектива (сущ.)
...

   1) техника точного воспроизведения на плоской или изогнутой поверхности визуального изображения твердых тел с соблюдением их относительных размеров и положения в пространстве;

   2а) взгляд на некое умозрительное положение с определенной точки зрения (тебе следует увидеть эту проблему в перспективе);

   2б) (способность различать) истинное взаимоотношение или относительную важность вещей.

   Мы перешли на метрическую систему, так что теперь у нас не дюймы, а сантиметры. Двенадцатидюймовая линейка – то же самое, что и тридцатисантиметровая линейка. Два различных способа сказать об одном и том же.


   Стою на тротуаре, вечером, под мелким дождем, в темноте. Смотрю сквозь ограду на красное кирпичное здание бывшей церкви. Витражное стекло почти не тронуто, над деревянными дверями на железных петлях – тусклое пятно в форме креста. Прямоугольник вывески: надпись «Фабрика искусств» разноцветными буквами, а под ней эмблема местного совета. Льющийся из окна первого этажа свет подсвечивает туманную дымку дождевых капель, на мгновение выхватывая из черноты висящие в воздухе кристаллики. Прошло столько лет, а я прекрасно помню внутреннее устройство здания: неф, разделенный на два этажа, в свою очередь, поделенные на студии; алтарь, где расположилась печатная мастерская и где сохранился богато украшенный запрестольный образ и престол с пластмассовым распятием; ризница, переделанная под фотолабораторию; захламленная комнатка, где, положив босые ноги на стол и прихлебывая кофе из кружки величиной с детское ведерко, сиживал, бывало, мистер Эндрюс. Где стоял его мольберт и хранились масляные, акриловые, акварельные краски. Где во время работы он, вставляя кассеты в пыльную магнитолу, на полную громкость включал Моцарта. Где мы беседовали. Где, на стене за его спиной, висел его портрет гуашью – лоскутное одеяло геометрических фигур, отдельные черты, собранные вместе вкривь и вкось, без всякого соблюдения пропорций. Картина была без подписи; раму, как и прочие плоские поверхности в комнате, украшали слюнптуры из засохших кривоватых комочков жеваной бумаги.

   Я проработал там тринадцать месяцев. Потом, когда сократили бюджет службы организации досуга, еще полгода – добровольным помощником. Энди – мистер Эндрюс – говорил, что это безобразие, а я был готов работать с ним и бесплатно. Но тут вмешались социальные службы, и мне объяснили, что до тех пор, пока я столько времени провожу в культурном центре, «вопрос о моей трудовой занятости не может быть адекватно решен». Я принес портрет мистера Эндрюса к ним в контору и приложил к пуленепробиваемому стеклу. Холст, 120 х 80 см, деревянная рама. Человек за стеклом, должно быть, нажал на спрятанную под столом кнопку: по обе стороны от меня выросли, как из-под земли, два охранника в форме – белый и черный. Пока они выводили меня из здания, один все пытался отобрать у меня картину. Но я не дал, сказал, что прекрасненько донесу ее и сам.


   Волосы у меня темные, почти черные. Но когда они, как сейчас, коротко обриты и сквозь них видна белая кожа головы, щетина кажется угольно-серой. Этим наблюдением я поделился со своим адвокатом, и тот в ответ не преминул заметить: то немногое время, которое у нас сегодня осталось, мы потратим с большей пользой, если займемся «делом мистера Эндрюса». Что ж, по крайней мере мне удалось его заинтересовать предпоследним эпизодом. Я чешу голову и смотрю, как на стол сыплются белые хлопья перхоти. Помощница взглядывает на меня поверх блокнота. На ее лице – смесь восхищения и легкого отвращения. Я улыбаюсь ей. И говорю:

   Тюремный шампунь.

   (Адвокат прочищает горло.) Грегори, ваша, э-э, встреча с мистером Эндрюсом…

   Я интенсивно тру череп ладонью. Снегопад. Ничего, не сдохнут. В конце концов, им за это платят до хера и больше. Причем в час.


   Все произошло не так, как обещали картинки. По ним я должен был, прячась в темноте, дождаться, пока мистер Эндрюс выйдет из культурного центра, затем, держась на расстоянии, дойти вслед за ним до его дома и позвать его по имени, лишь когда он вставит ключ в замок. Он должен был удивиться, а потом, узнав меня, улыбнуться. Все это было изображено на картонке – на внутренней стороне коробки из-под хлопьев, найденной мною в мусорном баке, рваной, запачканной, пахнувшей использованными чайными пакетиками. С собой у меня была только шариковая ручка, ею я и рисовал, осторожно, стараясь не нажимать слишком сильно, чтобы не прорвать в отсыревших местах картон. Я нарисовал облачка со словами и облачка с мыслями, нарисовал, как мистер Эндрюс пожимает мое плечо и говорит: как я рад снова тебя видеть, сколько лет, сколько зим, и открывает дверь, приглашая меня войти. Только все было не так. Я действительно ждал его у «Фабрики», промокший и продрогший, но, когда он вышел, с ним было еще три человека, две женщины и один мужчина – судя по всему, ученики. Они громко разговаривали, хохотали над чем-то, сказанным одной из женщин. Я смотрел, как они переходят дорогу, заходят в паб. Я укрылся в темном проходе между культурным центром и соседним домом и стал ждать. Дождь, к счастью, прекратился, но у меня ужасно разболелись все суставы, на глаза давило изнутри, и я безостановочно дрожал. Дважды мне пришлось покинуть свой пост из-за гуляющих с собаками людей, потом, когда они уходили, я, сделав круг, возвращался на свое место. Я уже начал беспокоиться, что за время одной из моих отлучек мистер Эндрюс успел уйти, но тут он – пробыв в пабе ровно пятьдесят семь минут – появился в дверях, один, и его силуэт на мгновение вырисовался в золотом лучистом прямоугольнике проема. Дверь тяжело распахнулась, потом снова закрылась. Вслед за мистером Эндрюсом в безмолвие улицы вырвался обрывок песенки из музыкального автомата. Мистер Эндрюс прошел в нескольких футах от моего укрытия, настолько близко, что я ощутил запах пива в серых облачках дыхания, вылетавших из его рта в темноту. Я видел, как он подходит к металлическим стойкам перед входом в культурный центр, наклоняется, чтобы снять цепь, которой пристегнут старый черный велосипед. Он повесил цепь на руль, полез в оттопыренные карманы джинсовой куртки, достал два фонарика, прикрепил их на велосипед, спереди и сзади, и включил. На тротуар пролились две струйки света – одна белая и одна красная. Рисуя нашу встречу, я совсем забыл про велосипед, не подумал о том, как легко он может вскочить в седло и укатить – с полным равнодушием к моей заброшенности. Он подкатил велосипед к краю тротуара и уже собирался сесть, когда я вышел из темноты и невнятно позвал его по имени. В горле у меня пересохло, я охрип; чтобы привлечь его внимание, пришлось позвать его еще раз.

   Мистер Эндрюс, это я – Грег. Мистер Эндрюс, я, кажется, болен.


   Он приготовил мне питье: виски с горячей водой, чайная ложка меда, лимонный сок из пластмассового лимона. Две таблетки парацетамола. Я попытался проглотить обе сразу и обжег рот кипятком. Из-за двери, ведущей из гостиной на кухню, до меня доносились приглушенные голоса. Я не мог разобрать слов, но знал, что там спорят обо мне. Кто-то бросил столовые приборы в ящик, с шумом задвинул его. Дверь открылась, в гостиную вышла женщина, прошла, без единого слова или взгляда в мою сторону, к другой двери и удалилась. На ней, поверх белой пижамы, был надет фиолетовый шелковый халат. Высокая, стройная, очень черная – не Карибы, Африка. Констанс. В проеме кухонной двери появился мистер Эндрюс, обнимающий ладонями гигантскую кружку.

   Съешь чего-нибудь еще? Тост? Печенье?

   Я показал на другую дверь. Сказал: я ей не нравлюсь.

   Он прошел к тому креслу, что стояло ближе всего к окну, и тяжело опустился в него. Ей не нравится вся ситуация, Грег. Я, в сущности. Непопулярен, так сказать, в этом сезоне.

   Волосы у него, как и раньше, были длинные, но уже начали седеть и слегка поредели на макушке. И еще он отрастил бороду. В полумраке – комната освещалась одной-единственной маленькой лампой – я с трудом различал его лицо. На дощатом полу лежал большой узорчатый ковер, белые стены украшены фотографиями и картинами, развешанными на большом расстоянии друг от друга, часть – работы мистера Эндрюса, очень характерные. Нигде ничего не валялось, в комнате царил безупречный порядок. Он полез в карман рубашки, вытащил пачку сигарет, взял одну, сунул в рот. Прикурил от одноразовой зажигалки из того же кармана.

   Вы больше не жуете бумагу?

   (Он засмеялся.) Бросил. Доктор запретил.

   Лицо мистера Эндрюса скрывалось за густой завесой дыма. Дым, постепенно рассеиваясь и образуя вокруг его головы серый нимб, всплывал к потолку. Мистер Эндрюс смотрел на меня. Я подул на горячее питье и стал втягивать его мелкими глоточками, вдыхая горько-сладкий аромат. Виски обжигало заднюю стенку горла, горячо разливалось в груди, и от этого мне было хорошо. Откуда-то, из другой части квартиры, послышались шум спускаемой в унитазе воды, хлопанье дверей. За стенкой гостиной заскрипели пружины кровати. Мистер Эндрюс прочистил горло.

   Констанс…

   Слово повисло в воздухе, он оборвал сам себя взмахом руки и затянулся сигаретой. Еще раз поинтересовался, не голоден ли я, и я ответил, спасибо, нет. Я согрелся, мне хотелось спать, на мне был темно-синий махровый халат мистера Эндрюса; на кухне, в барабане стиральной машины, крутилась моя грязная одежда.

   Ты так набросился на чипсы, прямо как волк, можно было подумать, что ты не ел, ну я не знаю, неделю, не меньше.

   Я улыбнулся. И чихнул два раза подряд. Даже заслезились глаза. Мистер Эндрюс принес коробку салфеток и поставил ее на кофейный столик.

   Он купил эти чипсы – два пакета – по дороге домой и свой пакет положил в корзинку велосипеда, который катил по тротуару, периодически цепляясь штаниной за педаль и задевая меня рулем. Мы набивали рты чипсами и одновременно разговаривали: про __________, про то время, когда я работал на «Фабрике», и чем я занимался с тех пор. Я рассказал про маму – что она умерла от рака и ее сожгли. Сказал, что временно не работаю, чертов совет выставил меня из дома, и мне теперь негде жить. И что я болен. Он слушал, время от времени кивая; между нами не прозвучало ни слова о том, можно ли мне у него переночевать – он просто катил к дому свой велосипед, а я шел рядом нога в ногу. Через двадцать минут мы были на месте. Он жил на верхнем этаже трехэтажного здания на широкой неприглядной улице, с обеих сторон заставленной машинами. Табличку с ее названием сплошь покрывали серебряные люминесцентные завитки граффити, так что прочесть его я не смог. Мистер Эндрюс по неровным бетонным ступеням завез велосипед в подъезд и, не пристегивая, прислонил к стене. В подъезде пахло сыростью и собачьей шерстью. Он забрал у меня пустой пакет из-под чипсов, сунул его в корзинку велосипеда рядом со своим и кивком пригласил следовать за ним наверх. Про Констанс – назвав ее «моя сожительница» – он сказал мне только у самых дверей квартиры. Не буду ли я против немного подождать за дверью, пока он переговорит с ней? Он дыхнул мне в лицо и спросил, пахнет ли от него пивом.


...

   Линн, Грегори

   Класс 4 – 3

   Изобразительное искусство

   За этот год Грег вновь создал несколько замечательных работ и проявил себя с самой лучшей стороны. Он не всегда в точности выполняет задания, но степень его мастерства и оригинальность создаваемых им произведений просто поразительны.

   Художественные экскурсии ничем не напоминали ни географические занятия на воздухе, ни поездки по историческим местам, ни походы в политехнический музей со специальными вопросниками мистера Бойла, которые он затем дотошно проверял, дабы убедиться, что мы не пропустили ни одного экспоната. А мистер Эндрюс на художественных экскурсиях обычно говорил:

   Как надоест, идите в кафе и пейте колу.

   Или посылал нас в галерею с заданием выбрать одну-единственную, но смертельно не понравившуюся картину и простоять возле нее подольше – сколько потребуется, чтобы составить список всего, что в ней не нравится. И, что самое смешное, после составления списка обычно выяснялось, что картина вовсе не так плоха, как казалось вначале. Нередко, наоборот, она тебе начинала нравиться.

   После экскурсии он раздавал нам ксерокопированные листочки с цитатами или заметками на тему выставки, которую мы посетили. Он говорил:

   Прочитайте все это, обдумайте, обсудите и, когда в следующий раз будете рисовать, напрочь выкиньте из головы.

Заметки о связи цвета с настроением/эмоциональным состоянием
...

   Французские импрессионисты… отошли от традиционной техники фотографического изображения предметов с помощью последовательного нанесения мазков. Они считали, что в естественной среде предметы не имеют собственного цвета. Их цвет есть смесь оттенков, которые наши органы зрения воспринимают как единый цвет. Поэтому импрессионисты стали наносить на холст совсем небольшие мазки чистых цветов, стремясь воспроизвести непосредственное визуальное впечатление от изображаемых объектов.

   Результат: СВЕТ и АТМОСФЕРА.

   «Выходя на пленэр, старайся забыть о том, что именно ты пишешь, дерево ли, дом или поле… думай так: здесь маленький квадратик голубого, здесь розовый овал, а здесь желтая полоска».

   Рисуя в воображении Дженис, я вычеркиваю из памяти белое испуганное лицо, малиновое одеяло, в которое завернул ее врач «скорой помощи», когда помогал отцу ее нести; не вижу ни склизко-розового и кроваво-красного младенческого тельца на кремовых простынях и маминых голых ног, ни отцовых рук, поднимающих ее и погружающих в белое. Я вижу только мед и абрикосы, румянец розовых лепестков, темно-каштановый цвет древесной коры, золото и медь, и полированную бронзу; я вдыхаю цвет ее волос и ее кожи: теплые лесные ароматы осени.


   Мама умерла не от рака. То есть она умерла, и у нее был рак, но убил ее не он. Не напрямую. А значит, когда я говорил мисс Макмагон и мистеру Эндрюсу, что мама умерла от рака, я лгал. Но в то же время я говорил правду: ведь если бы у нее не было рака, она бы не умерла так, как умерла. Скорее всего. Я пытался изобразить это взаимопроникновение правды и лжи – рисовал разные окончания в картинках о ее смерти. В одном из вариантов я разделил последний квадратик на две части – по диагонали, от правого верхнего угла к левому нижнему – и нарисовал два финала, рядом. Но вышло на редкость неудовлетворительно, и я долго не мог понять почему. А «почему» оказалось следующее: не бывает двух финалов одного и того же события, финал может быть только один (настоящий), зато с множеством трактовок. Один конец, разные выводы; либо никаких выводов. Проблема вот в чем: можно ли хоть с какой-то долей уверенности утверждать, что тот, кто будет изучать последовательность рисунков, придет к тем же выводам, что и художник? Я обсуждал это с мистером Эндрюсом, пока жил у него в квартире. Он сказал, что как только твоя картина вешается на стену, она перестает принадлежать тебе и начинает принадлежать тому, кто на нее смотрит.

   Ее нашел я. Я, Грегори Линн. Я подошел к ее комнате утром, чтобы разбудить и сказать, что звонила тетя, что она заскочит попозже и спрашивает, не надо ли чего купить. Новый год только-только начался, повсюду еще висели рождественские украшения, на каминной полке и на подоконниках валялись поздравительные открытки. Снаружи температура понизилась, небо поблекло, набухло снегом, поднялся сильный ветер. Из-за двери маминой спальни до меня доносился дробный стук оконной створки, бьющейся о шпингалет. Вообще же в комнате стояла удивительная тишина, не было слышно ни маминого хриплого дыхания, ни жестокого кашля, не отпускавшего ее ни днем ни, с редкими перерывами, ночью. Я постучал два раза. Никакого ответа. Я повернул ручку и вошел. В комнате было темно, задернутые занавески трепетали на ветру. Под желтым покрывалом – серым в сумраке комнаты – мамино тело напоминало заснеженную горную гряду. Я включил свет. Она лежала почти что на боку, спиной ко мне. Темные волосы растрепаны, голая рука свисает с кровати. Я заговорил с ней, но она не ответила. Я потряс ее, но она не пошевелилась. Я взял ее за плечо и перевернул на спину. Из полуоткрытого рта потекла струйка рвоты. По щеке, по шее. На подушке тоже была рвота, в комнате, несмотря на врывавшиеся в окно порывы свежего воздуха, стоял неприятный запах.

   Мам?

   Ее глаза были широко открыты. Они смотрели на меня, но меня не видели, не видели вообще ничего. В тот момент я не заметил на тумбочке у постели ни пустой бутылочки, ни пустого стакана. Их нашел доктор. Парацетамол, сказал он. Несколько таблеток виднелось в лужице рвоты. Позднее патологоанатом обнаружил в желудке и остальные, полупереваренные. Таблеток было много, и прием такой дозы вполне мог бы вызвать летальный исход, уведомил он следствие, если бы непроизвольно возникшая рвота не привела к асфиксии, вызвавшей резкое нарушение сердечного ритма. (Я посмотрел все это в книгах, и вот что имелось в виду: мамино сердце остановилось из-за того, что она захлебнулась собственной рвотой.) После того как медицина установила фактическую причину смерти, коронеру оставалось лишь решить, случайным или намеренным был прием чрезмерной дозы лекарства. Свидетели – я, доктор, тетя – показали, что перед своей кончиной пациентка не оставляла никаких записок и не говорила ничего, что давало бы основания подозревать ее в намерении совершить самоубийство. Лечащий врач подтвердил, что к моменту смерти миссис Линн страдала онкологическим заболеванием в терминальной стадии и у нее имелись ярко выраженные симптомы клинической депрессии. Не исключено также, согласился он после соответствующих вопросов коронера, что из-за морфия, который миссис Линн принимала в качестве обезболивающего на последних стадиях заболевания, сознание пациентки было замутнено до такой степени, что она могла проглотить пригоршню парацетамола, не отдавая себе отчета в своих действиях. В заключительной речи коронер сказал, что для вынесения окончательного решения полученных свидетельств недостаточно. При данных обстоятельствах не может быть полной уверенности в том, что покойная, миссис Марион Линн, пусть и находившаяся в состоянии тяжелой депрессии, сознательно намеревалась покончить с жизнью. Поэтому коронер вынес открытый вердикт. Итак: мама сама явилась причиной собственной смерти (потому что выпила таблетки, из-за которых ее вырвало), но она не хотела покончить с жизнью. Кроме того, она должна была умереть так или иначе. От рака, который не был причиной ее смерти. В общем, я врал.


   Я болел три дня. Мистер Эндрюс – Энди – готовил мне питье, супы, тосты; приносил лекарства, горячую воду с лимоном и виски, бумажные носовые платки, книжки, журналы. Он поставил рядом с кроватью радиоприемник, положил толстый альбом для рисования, несколько карандашей. Я его об этом не просил, он просто принес их на подносе вместе с завтраком. Энди обязательно задерживался около меня на минутку, чтобы поговорить о всяких пустяках – о погоде, о том, что нового в культурном центре – и узнать, как я себя чувствую. Если я был в настроении, он оставался подольше. Как-то раз положил руку мне на лоб и сказал, что у меня поднимается температура. Ладонь у него была жесткая, как у моего отца, сухая, с мозолями под каждым пальцем. Я сказал, что мой отец тоже был в своем роде художником – красил автомобили, – и мистер Эндрюс рассмеялся. Но у нас не получалось разговаривать подолгу – я был болен, легко уставал; большую часть времени я спал или дремал, или слушал радио, приглушив громкость, или читал, только я не мог сосредоточиться и мне удавалось одолеть лишь несколько страниц. И я ничего не рисовал. Из комнаты я выходил только в туалет и – если мне было точно известно, что в доме никого нет, – на кухню, чтобы сделать себе питье. В основном же я лежал в постели под толстым пуховым одеялом в чужой пижаме размера на два меньше, чем нужно, и в толстых шерстяных носках. Крохотная комнатка для гостей была оклеена обоями только частично, по одной стене, остальные три – голая штукатурка. В комнате были только узкая кровать и батарея – из нее нужно было регулярно спускать воздух, зато когда она работала нормально, то нагревала помещение до одуряющей жары. Единственное окно с поднимающейся рамой (которую, впрочем, было невозможно поднять) выходило на заросший сад за домом. В саду валялись брошенные инструменты, доски, ржавое велосипедное колесо. В первое утро, раздвинув занавески, я увидел Констанс – она развешивала выстиранное белье. Часть одежды была моя. Она все время пела, я видел, как шевелятся ее губы, но она ни разу не посмотрела вверх на мое окно.

   Все в квартире Энди напоминало мне жизнь дома раньше, до сожжения; разные звуки – шаги, кашель, вода из крана, хлопанье дверей, разговоры по телефону – свидетельствовали о том, что я не один; в то же время, постоянно находясь в одной комнате, я остро ощущал, что мой мир сжался до пределов этих четырех стен. Любое внешнее событие становилось лишь звуком не важнее бормотания далекого радио, а все, что я видел в окно, было двумерным, как картинка на телеэкране.

   На третий день утром Энди, как обычно, вошел ко мне с завтраком. Я сел, подложил под спину подушку, взял у него поднос и поставил себе на колени. Он подошел к окну, открыл занавеску.

   Уже лучше.

   Мне и правда лучше.

   Я не о тебе, я о погоде. Ты-то выглядишь дерьмово.

   Спасибо.

   Не стоит благодарности.

   Он повернулся к окну спиной и теперь полусидел на узком подоконнике, поставив ногу на край кровати. Он был босиком, в закатанных штанах, в толстовке, шов подмышкой разошелся, образовав большую дыру. Я взял слегка подгоревший тост.

   Ты тоже думаешь, что мне нужно постричься? Констанс говорит, нужно.

   Не знаю.

   Она говорит, что теперь, когда у меня на макушке лысина, надо стричься короче.

   Я ел. Энди увлеченно занимался собственными ногтями: обдирал кутикулы и отгрызал заусенцы зубами. Когда я заговорил, он не поднял глаз.

   Она хочет, чтобы я ушел, да?

   Констанс?

   Да.

   Он так долго молчал, что я стал сомневаться, ответит ли он вообще. Наконец он сказал: Грег, если у тебя какие-то трудности…

   На подносе вместе с завтраком, в кусочке фольги, лежали две таблетки парацетамола. Я взял их в руки. И сказал: а мама выпила целую бутылку. (Улыбка.) Вот ведь болела же голова, да?

   Мистер Эндрюс – Энди – уставился на фольгу. Ты когда-нибудь писал ее портрет?

   Я покачал головой.

   А какая она была? Темноволосая, как ты?

   Летящая. Она парила. У нее были длинные волосы.

   Мой портрет, который ты написал, так и висит у меня в кабинете. Все мои ученики обязательно что-нибудь про него говорят, хвалят. Говорят, что в нем удачно схвачена «фрагментарность» моей личности. Видать, художественной критики начитались.

   После того, как ее сожгли, я хотел сохранить пепел. Наклеить его в блокнот.

   (Он улыбнулся.) Коллаж. «Мама и гроб», пепел на бумаге. Без подписи, разумеется.

   (Чай оказался слишком крепкий. Я шумно отхлебнул и горячо выдохнул.) Если бы она не умерла, я бы не нашел отзывы.

   Он спросил, какие отзывы, и я рассказал про коробку на чердаке. Рассказал, что писали обо мне другие учителя и что писал он. Verbatim.[10] Я спросил: когда вы писали, что я не всегда в точности выполняю задания, это была критика? Он сказал: нет, с моей точки зрения, нет. Я сказал: по-моему, все учителя мудаки.

   И я тоже?

   Нет.

   Что же, если ты способен определить, кто мудак, а кто нет, то же самое могут делать и другие. А следовательно, все мы потенциальные мудаки.

   Они меня исключили.

   Мелькнувшее в его голосе раздражение исчезло, он заговорил спокойнее, тише, размереннее. Я знаю, я присутствовал на разборе твоего дела. (При слове «дело» он показал пальцами в воздухе кавычки.) Вместе со всеми твоими учителями-предметниками. Мисс Как-бишь-ее, англичанка?…

   Макмагон.

   Она и мистер Тэйа были за то, чтобы тебя оставить.

   Мистер Тэйа!

   Математик. Он сказал, что ты единственный из учеников, кто когда-либо обсуждал с ним математику. Сказал, что у тебя… сейчас, как это он выразился?… «организованный ум».

   (Пауза.) А вы?

   Я тоже что-то сказал. Но директор ведь с самого начала заявил, что нападение на члена преподавательского коллектива есть основание для автоматического исключения. Так что фактически заседание было фикцией. Господи, Грег, да школьный психолог и тот был за исключение.

   Я положил нераскрытый парацетамол на поднос, поставил поднос на пол, высунул ноги из-под одеяла, сел на край кровати. Молчание. Я пнул поднос с такой силой, что он с грохотом ударился о стену, пустая кружка опрокинулась, тарелка перевернулась вверх дном, крошки от тостов разлетелись по ковру. Энди уставился на беспорядок. Когда он снова заговорил, голос его звучал мягко:

   Ты же все это знаешь.

   Не все. Про мистера Тэйа я не знал.

   Он умер. Мне говорили, что он умер.

   Я кивнул.

   Энди встал из своего полуподвешенного положения, наклонился к батарее, пощупал ее ладонью. Потом взял с подоконника маленький медный шестигранный ключ, вставил его в клапан, открыл, чтобы выпустить воздух, а затем, как только оттуда вырвалась тонкая струйка воды, быстро закрыл.

   Идиотская штуковина.

   У него тоже был рак, так сказала его жена. Вдова.

   Ты с ней встречался? С миссис Тэйа?

   У нее разбились тарелки.

   Не понял.

   Н-н.

   Ты разбил у нее тарелки?

   Не я. Это сделал не я.

   Мистер Эндрюс пристально на меня посмотрел. Его голос утратил всю свою мягкость. Грег, то, что ты позавчера сказал про выселение…

   Это вышло случайно.

   …и вся эта история с учителями… Я только хочу сказать, что…

   Она уронила их на пол в кухне.

   Все, забыли о тарелках миссис Тэйа. Господи боже. Я не о тарелках. Я о тебе.

   Я, постоянно ощущая на себе его взгляд, собрал все, что упало с подноса. Падая, он ударился о стену, и над плинтусом появилась щербинка. Я поднялся. Мистер Эндрюс забрал у меня поднос и вышел из комнаты. Через пару минут он вернулся с веником и совком. Пока он подметал, я сидел на кровати. На ковре давно не было ни крошки, а он все продолжал мести. Потом он наконец заговорил, так тихо, что я едва мог его расслышать:

   Вот что, Грег, мы завтра уезжаем. На выходные.

   Вы и Констанс?

   Да. На пару дней. Мы это давно запланировали.

   А мне придется уйти?

   Я что хотел… тебе есть где остановиться?

   Мне нравится здесь.

   У тети с дядей? Или еще где-то?

   Если бы вы только ей сказали…

   Это не из-за Констанс. Мистер Эндрюс, с веником и совком в руке, выпрямился. Не только из-за Констанс. Утром мы поговорили с ней и пришли к выводу…

   Ага, понятно.

   …что теперь, когда тебе стало значительно лучше…

   Ага.

   (Глаза в глаза.) Грег, я что хочу сказать. Если ты попадешь в беду. Если тебе будет нужна помощь…

   Где моя одежда?

   Он положил веник и совок и полез в задний карман. Вытащил из пачки сигарету, прикурил, пустил дым в потолок.

   Отдайте мне мою чертову одежду. Сэр.

   Ты же знаешь, работу я тебе дать не могу. Денег тоже. Все ведь из-за этого? Да?

   Из-за чего из-за этого?

   Как я могу тебе помочь, если ты не говоришь, в чем дело? Ты вообще ничего не говоришь, а если и говоришь, то все про школу да про школу, как будто это было на прошлой неделе. Черт, да «Фабрика искусств» и та была уже сколько лет назад?

   Из-за чего из-за этого?

   Присосавшись к сигарете, он подошел к окну. Констанс тебя не знает. Я ей рассказал про тебя, про __________ и про то, как мы вместе работали, но для нее это… прошлое. Далекое прошлое. Понимаешь?

   Из-за чего из-за этого?

   (Жест, охвативший комнату, поврежденную штукатурку, барахлящую батарею, никотиновую дымку, меня, Грегори Лин-на, сидящего на краю кровати.) Этого, Грег.


   У меня здесь есть доступ к словарю и другой справочной литературе. Я посмотрел там слово «коллаж». Одно из определений такое: «соединение несходных элементов».

Ар деко
...

   Декоративный стиль… характеризуется яркими, контрастными цветами, отсутствием симметрии, перегруженностью деталями, геометрическими орнаментами.

Ар нуво
...

   Декоративный стиль, изобилующий… органическими или природными формами; характеризуется кривыми, изогнутыми линиями, отсутствием прямых линий.

Ар труве
...

   Найденное искусство. Создается не художником, но через его посредство, из «найденных» или природных объектов, своеобразная форма которых есть результат воздействия естественных стихий либо каких-то конкретных обстоятельств.

   …отсутствие симметрии… изогнутые линии… отсутствие прямых линий… форма, возникшая вследствие конкретных обстоятельств…


   И вы вернулись домой?

   Я киваю.

   Через три дня после того, как он… точнее, после того, как вы поселились в его доме вместе с ним и его, э-э, сожительницей?

   Да.

   Он знал, что вас разыскивает полиция?

   Я ему сказал.

   Но не сказали, почему.

   Нет, сказал. Частично.

   Вас не волновало, что, вернувшись домой, вы, так сказать, подвергаете себя риску? Что вас могут арестовать?

   Я пожимаю плечами. Я хотел, чтобы он понял.

   Что понял?

   Просто понял.


   Когда мое дело передадут на рассмотрение суда, мой адвокат будет меня представлять. Это самое представление меня очень занимает. Весь этот символизм, действие от лица кого-то и вместо кого-то, попытка выразить, отобразить чужую суть. Адвокатское искусство – искусство изобразительное, в том смысле, в частности, что секрет успеха кроется в чрезвычайном внимании к деталям, к достоверности, к реалиям. К фактам. Энди не терпел реализма. Реальный по сравнению с чем, всегда спрашивал он. Также он не терпел утверждения, что задача искусства (а следовательно, и задача художника) состоит в воспроизведении действительности и что картина непременно должна изображать что-то и быть о чем-то. Эндрюсианский афоризм:

   У меня как художника одна задача: замазать холст так, как мне хочется, либо, если не хочется, не замазывать вовсе.

   Этот лозунг висел у него над камином в кабинете на «Фабрике», до сих пор, надо полагать, висит. Рядом с надписью «НЕ КУРИТЬ». Мистер Эндрюс говорил: «Это мои жизненные принципы. И если второй я нарушаю чаще, чем первый, то лишь потому, что на выкуривание сигареты уходит куда меньше времени, чем на написание картины».

   Мой адвокат, под легким давлением с моей стороны, определяет свои обязанности следующим образом: постараться добиться справедливого отношения к клиенту. В деле Короны против меня, Грегори Линна, «справедливым» станет приговор, адекватный ограниченности моей ответственности. С этой точки зрения, говорит адвокат, он и будет меня представлять. И основная трудность заключается лишь в моем нежелании и, как бы получше выразиться, неспособности представить ему связную информацию, на которую суд сможет опереться при вынесении вердикта. М-да. Что на свободе, что под стражей, я для них неуловим. И хотя всю вину за это адвокат пытается свалить на меня, проблема, безусловно, в нем. Он из тех людей, которые, увидев абстрактную картину, сразу начинают спрашивать: а что это значит? Они зациклены на фактах, на непротиворечивости сведений. После ареста меня сфотографировали. На фотографиях – мое лицо в фас и в профиль. Если бы мне вздумалось сбежать, эти фотографии поместили бы в газеты и показали по телевизору. Для опознания они бы сгодились. Идентичность, если говорить о простом физическом сходстве, неизбежно сводится к чему-то внешнему, поверхностному. Именно такого рода сведения пытается, к несчастью для самого себя, извлечь из наших бесед мой адвокат. Он хочет, чтобы плоды работы моего сознания можно было, как фотографии, пронумеровать, рассортировать по датам, проштамповать и убрать на хранение. Создать серию моментальных психологических снимков, слепок моего сознания. Набросок моей личности, при сравнении которого с оригиналом всякий человек непременно бы восклицал: мой бог, ну до чего же похоже!

   А хрен-то. Вот что я скажу.


   Я вошел с черного хода, с задворков. С замком на калитке справился легко, а ключ от задней двери у меня был. Ночь стояла облачная. В доме было тихо, свет в окнах не горел. Все спокойно. Я открыл дверь и бесшумно, как вор, вошел в дом. В кухне было холодно и как-то затхло, в воздухе висел отчетливый запах заплесневевшей пищи. Я включил свет. Все как было в день моего отъезда в Оксфорд – тарелки и сковородки на сушке, неоплаченный телефонный счет на столе, там, куда я его и положил. В других комнатах первого этажа сразу был виден непорядок: ящики и дверцы закрыты неплотно, мебель передвинута. Всюду духота, пыль. На коврике перед дверью гора почты: рекламные листки, пицца на дом и тому подобное, бесплатные газеты, записки – явно от тети, – которые я не стал читать. Я поднялся наверх. Дверь в мою комнату была закрыта, но не заперта, ручка болталась свободно, и я увидел, что на месте замка красуется дыра.

   Они забрали абсолютно все: стена над письменным столом была совершенно голая (лишь комочки клейкой голубой пасты свидетельствовали о том, что когда-то здесь висели карты и настенная таблица), ящики стола – открытые и пустые (один из них выдвинули так далеко, что он вывалился), коробки с досье исчезли, папки и бумаги, которые я сложил на столе, пропали. Они забрали у меня все, даже ручки и карандаши, даже линейку, даже баночку клея, которым я приклеивал фотографии. Я не мог отвести глаз от стены, от стола, от запорошенных пылью квадратных следов коробок на ковре, я смотрел так, словно исчезнувшие предметы в любую минуту могли появиться снова. Но найти удалось лишь то, что можно было заметить только внимательным взглядом, – ряды серовато-белых комочков жеваной бумаги, испещрявших внутренние поверхности стола, стула, ящиков.

Заметки о символических изображениях
...

   Некоторые знаки древних письменностей происходят от стилизованных изображений предметов, которые они обозначали. Например, около 1500 года до н. э. в семитских языках слово «бык» передавалось на письме символом V, изначально возникшим как примитивное изображение головы быка. Этот знак читался как некий горловой звук, который всякий человек, говоривший на данном языке, понимал как слово «бык». При этом, однако, следует иметь в виду, что картинка не есть бык, слово не есть картинка, а звук не есть слово. У многих так называемых примитивных народов – например, у сибирских юкагиров – существует целая система передачи довольно сложных сообщений графическим способом (т. е. с помощью картинок), вне всякой связи с разговорной речью – имеется в виду, что передаются мысли, образы и идеи, для которых в языке не существует никаких слов или выражений. В Китае один и тот же иероглиф (или морфема) произносится жителями двух разных районов страны настолько по-разному, что эти люди могут вообще не понять друг друга.

   Полиция перевернула вверх дном мою комнату, но не сочла нужным конфисковать десятки школьных тетрадок, заполненных сценами из моей жизни; начиная с самой первой, со смертью папы, до той, где улетает мама, где ей приходится парить в воздухе, потому что я, своими цветными карандашами, не сумел изобразить небеса. Полицейские сочли мои картинки неинтересными, глупыми, детскими. Впрочем, теперь, когда мой адвокат решил использовать их для смягчения приговора, они были скопированы и переданы стороне, представляющей Корону.


   Раньше тетрадки были аккуратно сложены на газетах внизу шкафа. Теперь они валялись в углу, вперемешку с одеждой, ботинками, скомканным постельным бельем, которое полицейские сорвали с кровати, торопясь, видимо, провести обыск под матрасом (кстати, тряпочка для спермы тоже исчезла). Я, соблюдая хронологический порядок, разложил тетрадки на голой кровати – из обложек получилось красивое лоскутное одеяло, – а потом стал их просматривать. Подряд, страницу за страницей. В каждом комиксе рассказывалась своя история, и все вместе они тоже рассказывали свою историю, и все истории были одинаковые: случилось это, потом то. Разные способы выразить одно и то же. Даже когда я смотрел картинки выборочно – как попало – и события происходили в другом порядке, то история в целом от этого не менялась: случалось это, потом то.

   Читать я закончил в три часа ночи. Некоторое время я дремал сидя, прислонившись головой к спинке кровати, и, вздрагивая, просыпался всякий раз, когда тетрадка соскальзывала с колен на пол. Потом я собрал их все вместе и, мамиными парикмахерскими ножницами, вырезал сначала сцены из школьной жизни, а потом сцены из домашней жизни. Разделил их на стопки – отдельно школа, отдельно дом – и по очереди пересмотрел и сверил. И опять истории получились разные, но в то же время одинаковые: случилось это, потом то. Но когда я попытался разложить картинки в правильном порядке, оказалось, что у меня ничего не получается. Я слишком устал, слишком сильно запутался; перестал различать детали. В конце концов я вообще мог узнать только себя и Дженис. Но не способен был отличить себя двенадцатилетнего от себя двадцати– или тридцатичетырехлетнего, а первую Дженис от второй. Что же касается учителей, тети, мамы с папой… они слепились в один общий ком. И лишь по нумерации страниц – а не по самим картинкам – я смог восстановить изначальный порядок. Только теперь страницы в тетрадях не были закреплены и легко могли выскользнуть из-под обложки.

   Рассвело. Я выключил свет в спальне и спустился вниз. Тщательно обследовав кухню, нашел пустую коробку и то, чем ее заполнить: консервы, печенье, сырные крекеры, банки с арахисовым маслом и джемом. Консервный нож, столовые приборы. Потом я наполнил водой из-под крана кастрюли и пустые молочные бутылки. Нелегко было затащить их на чердак, не пролив ни капли. Переправив провизию на чердак, я взял из своей комнаты одеяло, подушку, зимнюю куртку – ту самую, с капюшоном, – а также пустой блокнот и карандаши, которые прихватил из квартиры мистера Эндрюса. Я вывинтил лампочку из светильника рядом со своей кроватью и вкрутил ее на чердаке. Пощелкал выключателем. Все работало. Последний раз сходил в туалет – отныне моча и кал будут поступать в ведро с крышкой, куда я налил немного воды и жидкости для мытья полов. Убедившись, что сделано все необходимое, я в последний раз залез на чердак и чуть не свалился оттуда, когда встал на колени у открытого люка, чтобы поднять наверх складную лестницу. Я захлопнул люк. Он издал глухой деревянный щелчок и полностью перекрыл доступ дневному свету.

...

   Манда (сущ.):

   1. женские гениталии, вульва

   2. неприятная персона (вульг.)

   Это слово мистер Эндрюс – Энди – тоже запретил мне использовать как для обобщенного, так и для избирательного оскорбления представителей учительской прогрессии. То бишь профессии.

   Для всех этих блядей, этих вульв с мелками и тетрадками, с их «делай то/делай се», «не делай того/не делай сего», «так надо» и «так положено». С их преподаванием и изучением, заданиями и суждениями, баллами от одного до десяти, с их проклятым «делай что тебе говорят». С их правилами. С их положением верховного судии.

   Есть латинское слово pudenda. Оно обозначает наружные женские половые органы и происходит от глагола pudere – стыдиться. И раз учителей нельзя называть тем, другим, словом (ни в его анатомическом, ни в его вульгарном значении), то я присваиваю себе этимологическое право называть их пудендами.

   Я знаю, что сказал бы мне на это мистер Эндрюс (знаю, потому что сам рисовал, как он это говорит):

   Потенциально все мы пуденды.


   Я трогал пуденду Дженис (когда она писала), видел мамину – во второй раз, когда Дженис от нас ушла. И однажды назвал маму тем, ужасным, словом, только для того, чтобы увидеть, какое у нее будет лицо.


   Я солгал, когда сказал, что мистер Эндрюс видел мои комиксы, тетрадки с картинками, в которых запротоколирована вся моя жизнь. Их видел «мистер Эндрюс», а мистер Эндрюс не видел. «Мистер Эндрюс» – «Энди» – был со мной на чердаке все десять дней моего затворничества. Он был со мной так же, как бывал со мной и Дженис сэр Мистрий; когда рисуешь какие-то вещи (и думаешь, что они реальны), они иногда сбываются. Потому что истину надо искать в своем воображении. Я воспроизводил мистера Эндрюса на бумаге, я производил его. На одних картинках он был таким, как раньше, когда я у него учился (прежняя внешность – ни бороды, ни сигарет – прежние манеры), на других – таким, как сейчас, когда я жил в его квартире. Мы беседовали. При помощи облачков со словами. Облачка заполняли каждый квадратик каждого комикса. А комиксов были сотни. И в каждом из них я старался заставить его понять. Понять историю – истории, – которые двадцать три года рассказывали картинки, лежащие под мягкими тетрадными обложками. Мы беседовали так, как в то последнее утро, когда я забрал свои вещи и ушел, чтобы ни он – мистер Эндрюс без кавычек, – ни Констанс не отягощались моим присутствием. Что, как знает всякая уважающая себя мисс Макмагон, сказано совершенно не по-английски. В то утро я, до той или иной степени, раскрыл перед ним смысл (ф)актов работы над ошибками, уже исполненных и еще предстоящих: с ним самим и с мистером Бойлом. Я признался ему в своем бегстве. В своей беглости. Я включил его в картину.


   (Мы разговариваем на чердаке, я и «мистер Эндрюс».)

   Иногда я рисую какие-то вещи, и они сбываются или, наоборот, стираются.

   А Дженис? Твои мама и папа… они сбываются? Могут ли они ожить, Гегги?

   Не называйте меня так.

   Могут?

   (Показываю на аккуратную стопку тетрадей.) Они там! Они там! Я их нарисовал!

   Чем же ты управляешь? Бумагой, карандашами? Только своими мыслями – и то если повезет.

   Вы говорили…

   Что, Гегги?

   Н-н.

   Что?

   Все то, что вы говорили. То, каким вы были.

   Я не говорил… этого я не говорил. Если ты думаешь, что я это говорил, ты просто…

   То, что вы говорили, теперь принадлежит мне. Я это слышал, и оно мое. Оно принадлежит мне, а не вам!

   Ты не можешь…

   Могу. (Поворачиваясь к нему.) Я, блин, могу все, что хочу.

   Я никогда не учил тебя обижать людей.

   (На чердаке мы – я и «Энди» – вместе жевали полоски бумаги и делали слюнптуры на всех плоских поверхностях: на полу, на балках, на стропилах, на упаковках, на обложках тетрадей. Иногда он все портил – закуривал сигарету. Но это было легко поправить – на одной картинке он держал сигарету, а на следующей тушил ее и снова принимался жевать бумагу. Дым медленно, картинка за картинкой, рассеивался. Я, на чердаке, жевал бумагу и ежедневно испражнялся в ведро. Дерьмо выходило формата A4.)


   Внизу послышался шум. Голоса. На пятый или шестой день. Я не помню. Еды оставалось мало, так что, может быть, это случилось и позже – на восьмой день. Я затаился и, пока они расхаживали там внизу, сидел очень тихо, вслушивался в их мужские голоса, но слов различить не мог. Я зажмурился, так, как учила Дженис, и дышал неглубоко, неслышно.

   Чудища нас не найдут, Гегги. Ни динозавр, ни саблезубый тигр, ни мамонт. Они даже не узнают, что мы здесь.

   Я сидел тихо, пока голоса и шум не стихли.


   Рост мистера Эндрюса – примерно пять футов десять (ну, может, одиннадцать) дюймов. Он ниже меня, если только не стоит надо мной, когда я сижу или лежу. С другого конца комнаты – или когда он в саду, а я у окна наверху – он намного ниже. А «мистер Эндрюс» на моих картинках был и того меньше, иногда всего несколько сантиметров от пола. Зато на портрете, который занимает столько места в его кабинете на «Фабрике искусств», он просто огромный. Когда он сидит за столом перед возвышающейся за его спиной картиной, то по сравнению с самим собой кажется настоящим карликом.

   (На чердаке мы с ним обсуждали вопросы, имеющие или не имеющие, в зависимости от наших точек зрения, отношение к вышесказанному. «Мистер Эндрюс» высказал мнение, что я вижу все в искаженной перспективе. Все, что я вижу, потеряло пропорции.)

   Я говорю: никогда не путайте пропорции и количество, перспективу и относительность. Вы сами меня этому учили, сэр.

   Помнишь фокус с линейками, Гегги? Двенадцать дюймов есть двенадцать дюймов, как ни крути. Это все твое восприятие…

   Вы прямо как мистер Бойл.

   Мистер Эндрюс учил меня искусству смыслов. Учил тому, что искусство – наука неточная. Что картину нельзя оценить в баллах от одного до десяти. К экзаменам по изобразительному искусству готовиться не нужно, сказал он, потому что здесь оценивается не память, а талант. (Опять же, получается, что и талант можно измерить.) Готовиться, повторять, работать над ошибками нужно перед другими экзаменами – по истории, например, по географии, английской литературе, математике, естествознанию. Мистер Бойл говорил: повторение – мать учения. Он утверждал, что это вообще самое важное, и для экзаменуемых, и для больших ученых.

   Бойлеанский афоризм:

   Не зная назубок изученного ранее, мы не сможем понять того, что изучается сейчас или будет изучаться в дальнейшем.

   Слушайте, слушайте! Вот что я скажу. Кушайте, кушайте.


   Последнее, что сказал мне на чердаке «Энди»:

   Бог с ним, Гегги, тебе не за что судить мистера Бойла.

   С помощью ластика и карандаша я вписал «черт» вместо «Бог» и «есть» вместо «не».


   Если бы мою карту не сорвали со стены, я бы выбрал для мистера Эндрюса желтый цвет. Взял бы желтую кнопку, соединил желтой линией место на карте с биографической справкой, с фотографией, которую намеревался достать. Желтый бы я выбрал не по какой-то особенной причине, хотя традиционно каждый цвет имеет определенный символический смысл. Этому нас учили на уроках изобразительного искусства, это было и на одной из карточек, тех, что полагалось прочесть, обдумать и забыть. В геральдике желтый цвет означает веру, постоянство и мудрость, а в современном искусстве – ревность и измену. Французы мазали желтой краской двери предателей, нацисты заставляли евреев носить желтые звезды Давида. В христианском искусстве желто-золотое сияние окружает святого Петра – и Иуду. Столько несоответствий, столько противоречий. Впрочем, в случае с мистером Эндрюсом дело обстоит проще: все цвета, кроме двух, ушли на других учителей, и из оставшихся фломастеров желтый я выбрал наугад – с тем же успехом мог бы взять и коричневый. Так что никакого символизма. Решительно никакого.

7. Естествознание

Естествознание:
...

   1) естественные науки (в т. ч. физика, биология, химия);

   2а) систематизированные знания об основных законах природы, особенно те, что получены научными методами;

   2б) подобные же знания о физическом мире и явлениях в нем.

   Дженис съела червяка. Грязного, сырого, розовато-коричневого. Зажала его между большим и средним пальцем, раскусила на две части, одну часть проглотила, а вторую показала мне.

   Смотри, Гегги! Смотри: он живой.

   Когда я только родился, она не могла выговорить «Грегори», и у нее получалось «Гегги». И она продолжала звать меня так, даже когда выросла и научилась выговаривать все, что угодно. Мама, бывало, ругала ее: что за манера, ты же не даун! Кроме Дженис, никто не называл меня Гегги. Червяк шевелился у нее в руке, я схватил его и тоже хотел запихнуть в рот, но Дженис не дала мне, отшвырнула червяка в сторону.

   Если мы съедим обе половинки, он уже будет не живой, сказала она.

   Она нашла мне другого червяка, целого, и разрешила с ним поиграть, при условии, что я не стану его есть. Червяк был холодный, он извивался у меня в руке, но на ощупь не был противным, не то что улитка или слизняк. Я перестал плакать. В другой раз мы нашли двух червяков, склеившихся, как лакричные палочки. Они так переплелись, что было невозможно определить, где один, а где второй. Дженис сказала, что они делают ребеночка. Консервированные спагетти, которые мама иногда давала нам на третье, Дженис называла «червячные бутерброды». Мама ругалась: сколько раз повторять, не говори так при Грегори.

   Он и так ничего не ест.

   Отцу мама тоже как-то дала червячные бутерброды, и он оттолкнул тарелку с такой силой, что перевернул бутылку с кетчупом. Я тебе, блин, что, младенец?!

   Отец любил ловить долгоножек и отрывать им ножки, одну за другой.

   Прошу любить и жаловать: безножка!

   Мой коронный номер, как он это называл. Мама переставала звать его Патом, говорила «Патрик». Утверждала, что ее от этого тошнит. Когда Дженис призналась, что съела червяка, мама долго оттирала ей рот фланелевой тряпкой, а потом заставила выпить два стакана апельсинового сока. У Дженис над верхней губой появились оранжевые усы.

   Но он же остался жив! Та половинка, которую я не съела!

   Отец говорил: если курице отрубить голову, она продолжает бегать и даже нести яйца – только не может их высидеть, потому что не видит, куда садиться.


   Червяков и кур мы проходили по биологии. У школьного сторожа были куры, а в научной лаборатории – инкубатор с прозрачными стенками, сквозь которые мы могли наблюдать, как вылупляются цыплята. Еще у нас был аквариум с саранчой, аквариум с карасями и клетка с песчанками. А в начальной школе у нас были водяные черепашки. Маленькие такие. Как-то мы столпились у аквариума, а один мальчишка толкнул стол, и из-за этого на одну из черепашек упал кусок камня, и она умерла. А мальчишка сказал, что это я его пихнул. В начальной школе мы носили короткие штанишки, и, если ты делал что-то нехорошее, тебя шлепали сзади по голым ногам. Учительница меня отшлепала. Она сказала: из-за тебя погибло невинное создание. Можешь собой гордиться.


   На десятый день – когда кончились припасы и запах от самодельного туалета сделался невыносим, я счел свои приготовления (стратегические, психологические и художественные) законченными – и покинул убежище. На онемевших ногах я спускался по выдвижной лестнице, и мои глаза никак не могли привыкнуть к дневному свету, проникавшему через слуховое окошко. Я вышел из дома через заднюю калитку, задержавшись ненадолго, чтобы отвязать пластиковый бельевой шнур и сложить его в спортивную сумку, где уже находились кухонный нож, блокнот, карандаши и фляжка-термос с крепким черным кофе. Я прокрался по переулку мимо соседских террас и, стараясь держаться тихих улочек, обходным путем добрался до небольшого магазинчика в дальней части микрорайона, где меня никто не знал. Было очень приятно идти по улице и вдыхать свежий воздух. Я купил чипсы, несколько банок «Фанты», три упаковки готовых сэндвичей и несколько шоколадных батончиков. Сумка сделалась очень тяжелой. Я перекинул ее через плечо, и она при каждом шаге увесисто стукалась о мое бедро. К школе я подошел со стороны рощицы. Спустился по склону между оградой и стадионом к тому месту, где дорожку было не видно из главного здания школы, потому что ее скрывал заросший травой земляной вал. Этот вал именовался Гадкой Горкой – именно сюда школьники приходили обжиматься, курить сигареты, пробовать наркотики, драться, а то и просто отдохнуть от учителей. Я сюда не ходил. Мисс Макмагон говорила: тебе, чтобы побыть наедине с собой, не нужно уединение, потому что оно повсюду с тобой – как домик улитки, куда в любой момент можно спрятаться. У школьного психолога – у стрекулиста – это называлось недостаточно хорошо развитыми навыками социального общения. Я считался социально неадаптированным.

   Без четверти десять. Собрание уже должно закончиться, должен идти первый урок. Бледное солнце светило вроде бы неярко, с трудом пробиваясь сквозь туманную дымку, затянувшую небо, но мне тем не менее пришлось почти полностью зажмурить один глаз – зеленый. И я совершенно запарился в зимней куртке, хоть и расстегнутой и с откинутым капюшоном. Достав из сумки бельевой шнур, я закрыл ее и перебросил через ограду. Потом завязал на шнуре надежную петлю, закинул шнур на металлический прут и, воспользовавшись петлей как стременем, перелез через ограду. Спрыгнул с другой стороны на плотно утоптанную землю, потянулся вверх, снял шнур. До самого спортзала мне было обеспечено надежное укрытие – земляной вал, не естественное напоминание о возвышавшемся когда-то на месте школы холме, а ровная насыпь, оставшаяся после стройки. Дальше пришлось бежать по гаревой дорожке, отделявшей зал от пустой сейчас спортплощадки, чтобы поскорее укрыться за научно-техническим отделением. Там я остановился отдышаться и собраться с духом и только после этого стал подниматься по ступенькам заднего крыльца. Впервые за восемнадцать лет шесть месяцев два дня двадцать три часа и десять минут – именно столько времени прошло с того момента, как из ученика, отстраненного от занятий, я официально превратился в ученика, исключенного из школы, – я входил в это заведение. На сей раз без мамы, без приглашения, никем не замеченный. На лестничной клетке пахло мастикой. Я отпустил дверь, она с легким щелчком захлопнулась за мной, и нежно-кремовый свет, вливавшийся с улицы, сделался серым. Школьники стучали молотками, сверлили, пилили – звуки заглушались толстыми шлакобетонными стенами, отделявшими классы от мастерских, слесарных, столярных, чертежных. Труд был обязательным (для мальчиков) до третьего класса, дальше – по выбору, для тех, кто не хотел сдавать французский, англ. лит-ру или музыку. Я запомнил следующее: невидимые линии и углы изображаются пунктиром; некоторые металлы (например, жесть) нельзя паять, потому что при соприкосновении с паяльником они плавятся; и еще нельзя строгать против древесного волокна. Прописные технические истины. Технические детали.

   Занятия по труду проходили на первом и втором этажах (по крайней мере, в мое время), а лабораторные работы по естественным наукам – на третьем и четвертом. Я поднялся на два пролета вверх, прошел сквозь распашные двери в коридор, а потом дальше, в другую дверь, закрывшуюся за мной с жутким скрипом. Еще одни двери, еще одна лестница. Еще один коридор. С каждой стороны по три кабинета. Все закрыты. На дверях, около ручек, металлические таблички с номерами – К3:06, К3:05, К3:04 и, на уровне лица, стеклянные панели, сквозь которые можно заглянуть внутрь – незаметно, если не подходить близко. В двух лабораториях было пусто. В третьей учительница рисовала на доске строение растений. Я перешел на другую сторону коридора. Кабинет К3:01. Сначала я увидел аккуратные ряды учеников – скорее всего, второклассников. Одни глядели на учителя, другие склонялись над тетрадями. Из-за двери глухо доносился невыразительный, чуть гнусавый мужской голос, диктовавший:

   …принцип их работы аналогичен работе [обычных?] тепловых станций, где вода нагревается до парообразного состояния, а пар вращает турбины [?], вырабатывающие электричество.

   Пауза, очевидно, для того, чтобы ученики, строчившие со страшной скоростью, успели все записать. Потом диктовка возобновилась. Я чуть-чуть переместился и в дверное стекло – сквозь перекрестье встроенной решетки – увидел преподавателя.

   Однако нагрев происходит не вследствие сжигания [нефти?] или газа, а в результате расщепления ядер молекул урана-235 в центральной камере, называемой «реактором»…

   Он стоял у доски: аккуратный пробор, батарея ручек в кармане пиджака. Очки. В линзах отражался свет из окна. Я надел капюшон, порылся в сумке, попрочнее закрепил ее на спине. Как только учитель, не переставая диктовать, повернулся к изображенной на доске таблице, я – холодной, потной рукой – нажал на дверную ручку, открыл дверь и вошел в класс. Я шагал между партами, вдоль сливавшихся в единую полосу детских лиц, ощущая внезапно возникшую острую нужду опорожнить и мочевой пузырь и кишечник одновременно. Услышав звук открывшейся двери и мои быстро приближающиеся шаги, учитель оборвал фразу на середине и оглянулся. Глаза, загороженные стеклами очков, встретились с моими. На лице читалось замешательство и раздражение из-за того, что его отвлекли. Но, думаю, все вопросы, которые он собирался задать, вылетели у него из головы, когда он перевел взгляд с моего лица на мою руку. Мистер Бойл чрезвычайно разволновался, когда увидел у меня в руке нож.


   Я обращаю внимание моего адвоката на то, что слово «nuclear», «ядерный», есть не что иное, как анаграмма слова «unclear» – «неясный».

   Неясная физика. Неясная энергия. Неясная война.

   Адвокат переводит разговор на другое. Вы точно знали, что объект последней, э-э, работы над ошибками будет там? В школе, я имею в виду.

   Мистер Бойл – заведующий естественно-научным отделением.

   Вам это было известно?

   Мистер Эндрюс как-то обмолвился об этом у моей постели.

   Мистер Эндрюс, разумеется, не знал о ваших намерениях?

   Разумеется.

   Таким образом, ваше заявление… где тут оно?., для полицейского протокола, что он – мистер Эндрюс, имеется в виду – явился, э-э, м-м, соучастником (поднимает глаза от документа)… не вполне соответствует истине? Верно?

   Я улыбаюсь.


   Физика изучает материю и энергию, а также физические особенности различных систем и явлений. Понимать бы еще, что это значит. Физика изучает свойства и взаимодействия.

   Физика ставит вопросы. Почему железо обладает магнитными свойствами, а медь – нет? Что происходит, когда твердые тела плавятся? Почему какие-то жидкости обладают большей текучестью, чем другие? Почему некоторые вещества хорошо проводят электричество, другие плохо, а третьи не проводят вообще? Какова длина куска веревки? (Метафизика.)

   Прежде чем ответить на эти вопросы, нужно сначала поставить другие вопросы и получить на них ответы. В частности: а) какова природа невидимых частиц, из которых состоит материя? и б) как эти частицы расположены?

   В области исследования частиц, а также сил, с которыми они воздействуют друг на друга, физика представляет собой науку в чистом виде – науку, которая разбирает материю на мельчайшие составляющие, с тем чтобы понять, описать, научиться предсказывать ее поведение – одним словом, добраться до самых глубинных принципов ее существования.

   Физика изучает все физическое. Физика – это поиск знания. Победа разума над материей.

   Бойлеанский афоризм:

   Природа человека такова, что он не может жить, не пытаясь понять окружающий его мир и обрести над ним власть.

Физика, парадокс Линна:
...

   Когда вы едете на автобусе или поезде, вам – по тому, как вас бросает из стороны в сторону, по тому, как бегут за окном деревья, – очевидно, что вы двигаетесь. В то же время «вы» вовсе не двигаетесь. Вас, если быть до конца точными, перемещают. Вы сидите неподвижно, читаете, мечтаете, отдыхаете, может быть, даже спите – неподвижно движетесь со скоростью 60 миль/час. Все, кто вас окружает, также неподвижны. При этом для прохожего на улице, для человека, стоящего на платформе и глядящего на ваш проносящийся мимо поезд или автобус, вы – стремительно летящее, размытое от скорости пятно. Пятно из кожи, одежды, стекла и металла, убегающее в перспективу. И это мы еще даже не начали рассматривать невидимые силы гравитации, не дающие автобусу, поезду, прохожему, пассажирам – и вам – невесомо, беспомощно оторваться от поверхности планеты, которая и сама вращается вокруг своей оси со скоростью 1041 м/ч, но при всем при том умудряется оставаться абсолютно неподвижной на вид.

   Так какова же длина куска веревки, мистер Бойл? Сколько запятых в пузырьке чернил?


   Мистер Бойл всегда брился так тщательно, что, казалось, нижняя часть его лица слеплена из воска, отполирована и покрыта лаком. С растительностью на лице он боролся методично, последовательно, систематически. Создавалось впечатление, что сами волосяные фолликулы на этом лице основательно и надежно закупорены, гарантируя своему хозяину полное и безоговорочное отсутствие щетины. Щеки, подбородок, челюсти блестели глянцевым блеском. Аналогичной скрупулезности мистер Бойл требовал и от нашей работы. Тетради проверялись регулярно и неукоснительно. Нередко бывало, что домашняя работа не принималась по причине «неудовлетворительного исполнения», вне зависимости от правильности ответов и вычислений.

   Небрежный почерк – свидетельство небрежного отношения.

   Я видел факсимильные копии записок Эйнштейна – там полный бардак. Расшифровкой этого безобразия долгие годы занимались целые группы физиков и математиков. Как-то в третьем классе я мимоходом упомянул об этом на уроке физики, а мистер Бойл ответил: коль скоро ты равняешь себя с Эйнштейном, то, возможно, у тебя есть собственная теория относительности? Не просветишь ли нас?

   Моя мама и моя тетя – сестры. Они хорошо друг к другу относятся. Сэр.

   Он подождал, пока стихнет хохот. Да, я понял, это – юмор, Линн. Извечное прибежище глупцов.

   Эйнштейн был не глупцом, а гением. В 1939 году он от лица группы выдающихся ученых написал президенту Рузвельту письмо, в котором предупреждал его об опасности ядерных исследований, проводимых в нацистской Германии. Он особо подчеркивал, что Соединенным Штатам необходимо срочно заняться изучением возможностей использования ядерной энергии в производстве бомб.

   Бомбы мы проходили по физике. Точнее, мы проходили падение тел. Мистер Бойл разделил нас на две группы и в каждой выбрал человека, которого поставили на парту. Обоим выдали по небольшой металлической штуковине, похожей на рулетку, только вместо мерной ленты из нее вытягивалась телетайпная, к которой прикреплялись различные предметы: монета, яблоко, магнит, коробок спичек, деревянная линейка (измерительный прибор).

   Поднимите их над головой, а потом, по моему сигналу, отпустите.

   Предмет падал на пол, лента тянулась за ним, и на ней с помощью металлического устройства пробивались отверстия. Задача каждой группы состояла в том, чтобы взвесить падающий предмет, засечь время падения, измерить расстояние от руки до пола, вычислить ускорение падения, а затем изучить последовательность пробитых отверстий и проверить, было ли ускорение постоянным. По завершении опыта каждая группа представила полученные результаты мистеру Бойлу.

   Итак, что же мы можем сказать о яблоке в сравнении, скажем, с монетой?

   Одна девочка подняла руку: яблоко падает быстрее.

   И?

   Девочка смешалась. Другой ученик сказал: яблоко падает быстрее, чем монета, но они… по-одинаковому набирают скорость. В смысле, одинаково.

   (Мистер Бойл, кивая.) У них одно и то же ускорение – все предметы, независимо от веса и скорости падения, в процессе падения обретают ускорение – и это ускорение одинаково.

   Он позволил себе самодовольно улыбнуться – как фокусник после удачно исполненного фантастического трюка. Вот так этот закон, этот наглядно продемонстрированный научный факт, стал мне известен благодаря мистеру Бойлу. Он меня этому научил – следует считать, что научил, раз это знание остается со мной. В моей голове. А вот чего я не помню, чего я не выучил, так это зачем нужно знать, что все падающие предметы имеют одинаковое ускорение? Должно быть, я тогда высказал эту мысль вслух. Он подоткнул очки на переносице, чтобы лучше меня видеть, тяжело, устало вздохнул и сказал немного нараспев, явно передразнивая меня:

   Зачем нужно знать – рефрен имени Грегори Линна. (Пауза.) С твоего любезного позволения я продолжу…

   Надо полагать, он действительно продолжил и объяснил, в чем полезность этого знания и как применять его на практике, а я просто не понял или понял, но не запомнил. Помню только телетайпную ленту, монеты и ускорение, двух человек на партах и стук-стук-стук падающих тел.

   Среди картинок того периода есть мистер Бойл, изображенный как падающее тело с головой в форме яблока. При ударе об пол яблоко разбивается. Кожура, мякоть, семечки.

...

   Линн, Грегори

   Класс 3 – 3

   Естествознание

   Грегори прилагает чрезвычайно мало усилий к изучению данного предмета и чрезвычайно много времени тратит впустую. Ему бывает очень трудно сосредоточиться и, как следствие, трудно достичь хоть сколько-нибудь заметных успехов.


   Адвокат, вопреки обыкновению, просит меня рассказывать помедленнее. Не ради помощницы, которая делает записи, а потому, что мы постепенно приближаемся к событиям, которые он называет «цепью обстоятельств, повлекших за собой наиболее тяжелые последствия». Однако все мои надежды на обращение адвоката в мою веру и на наступление Века Неясности рушатся, как только он изрекает:

   Мы должны установить точную последовательность событий и их истинную природу – с тем чтобы устранить все неясности и, э-э, несоответствия уже на данном этапе.

   Полагаю, он для того так сильно подчеркнул последние слова, чтобы дать понять: на следующем этапе, в суде – на процессе, в процессе которого рождается «истина», – неясности и несоответствия недопустимы. Я воздерживаюсь от ответа. Тогда мой официальный представитель добавляет:

   Мы ведь не хотим никаких, как бы это сказать… неприятных сюрпризов на перекрестном допросе, правда?

   (Я улыбаюсь.) Мы? Вы и я?

   Если есть что-то, о чем вам хотелось бы рассказать, лучше сделать это сейчас. Я должен знать все, что произошло в тот день, во всех подробностях, все, что вы только сможете вспомнить, и…

   Все, что я только смогу вспомнить.

   (Адвокат поднимает глаза от своих переплетенных пальцев, которые он так старательно изучал на протяжении нашей беседы.)…Да. И тогда, вероятно, нам удастся наконец прояснить вопрос о вашем душевном состоянии. О мотиве, если угодно.

   И тогда, вероятно, вам понадобится свежий запас розовых ленточек.

   Он улыбается, по-настоящему улыбается. Трогает пальцем аккуратный бантик, украшающий одну из стопок, лежащих на столе, поворачивается к помощнице и (не переставая улыбаться) говорит: они скорее светло-вишневые, вы не находите?

   Краткое молчание, обмен взглядами. И вдруг, на мгновение, нас троих соединяет взрыв дружного хохота. Смех летит навстречу частичкам разделяющего нас воздуха, из которого наши легкие извлекают кислород.


   Мистер Бойл не улыбался и не смеялся в то утро, когда я приставил к его горлу нож – так близко, что любое неосторожное движение с моей или его стороны могло привести к повреждению мягких тканей и обильному кровотечению. Впрочем, для него, в его положении, движение в любом случае было проблематично: я прижал его спиной к доске и держал одной рукой за челюсть. Его голова была вывернута под очень неестественным углом. Он хотел что-то сказать, но я усилил хватку, и его губы сморщились в маленькое, тугое, розовое «о» – словно его рот вдруг мутировал и превратился в анус. Движением головы он стер с доски часть схемы работы ядерной станции, и на нескольких тоненьких прядках волос остались крупицы меловой пыли.

   Все вон из класса.

   Сначала я хотел оставить учеников, но потом передумал. Слишком велика опасность отвлечься, слишком велик риск постороннего вмешательства. Я понимал, что, отпуская их, даю им возможность поднять тревогу, но она поднимется так или иначе, а тогда для поддержания состояния неопределенности мне хватит и одного заложника.

   Быстро вон!

   Какофония отодвигаемых стульев, шуршание стремительно собираемых портфелей, быстрое шарканье ног, толкотня. Никто не произнес ни слова. Дверь обо что-то стукнулась, один, второй раз и наконец с грохотом захлопнулась – так, что содрогнулись стены кабинета. Я подтащил мистера Бойла к двери и заставил его запереть ее на ключ. Правда, сначала он утверждал, что никакого ключа у него нет, но потом, после некоторого нажима с моей стороны, все же достал его из кармана пиджака. Дверь заперли, зажгли свет: щелк-щелк-щелк неоновых трубок. Я взял ключ, положил к себе в карман и подвел мистера Бойла к окнам, выходившим на спортплощадку – расположенную тремя этажами (или тридцатью футами) ниже. Следуя моим указаниям, он по очереди опустил тканевые жалюзи на каждом из окон. Я убрал руки, отодвинулся. Он потер горло, нижнюю часть лица, осторожно ощупал кожу вдоль челюсти, там, где красные вмятины от моих пальцев постепенно превращались в полоску фиолетовых синяков. Бессильно опустил руку.

   Знаете, так нельзя поступать. Это абсолютно недопустимо.

   Учтите, ничего физического, не то я применю нож. Это неопровержимый факт.

   Я сбросил с плеча сумку, поставил ее на ближайшую парту, распустил завязки, достал содержимое, аккуратно разложил его на столе. И начал разматывать шнур.

   Вы должны отдать мне ключ, сказал мистер Бойл.

   Вот. (Я протянул ему блокнот и карандаши). Хотите что-то сказать, рисуйте. Или заткните пасть.

   Это какое-то…

   РИСУЙТЕ.

   Он швырнул блокнот с карандашами на пол и отошел в начало кабинета к своему столу. Сел на деревянный стул с мягким сиденьем, по размеру – больше остальных (рыжих пластмассовых блинов на полых металлических ножках), пригладил растрепавшиеся волосы ладонью. И замер, уставившись перед собой и поглаживая указательным пальцем правой руки бритую верхнюю губу, – как будто дожидался учеников на урок. Кабинет был самый обычный, и лишь плакаты на стенах – таблица кислотности, изображение анатомического строения мужчины и женщины, таблица химических элементов, – а также ряд раковин и бунзеновские горелки указывали на то, что это лаборатория. Я подтащил к двери три парты и, поставив их одна на другую, забаррикадировал вход, потом вырвал из блокнота листок и залепил им стеклянную панель.

   Я не понимаю, что…

   Я показал на блокнот.

   …кто вы и что вы хо…

   Я быстро соорудил из бельевого шнура удавку, стремительным движением накинул петлю на голову мистеру Бойлу, туго затянул и рывком стащил его со стула на пол. Потянув один раз, я поставил его на колени, потянув еще два, заставил подползти к блокноту и карандашам.

   Первой картинкой, которую он нарисовал, был спичечный человечек, подписанный «Дерек Бойл», стоящий рядом со вторым человечком, безымянным. Над ним он нарисовал знак вопроса.

   Меня зовут Грегори Линн, сказал я. Сирота, холостяк, с четырех с половиной лет – единственный ребенок в семье. У меня один карий глаз и один зеленый. Скажите, сэр, имеется этому какое-нибудь научное объяснение? Что-нибудь из области пигментации? Или генетики?

   Линн. Из-за затянутой на горле петли он хрипел. Я велел ему написать над спичечным анонимом мое имя.

   Два Н. Л – И – два Н.

   Он, насколько позволила удавка, поднял голову и вгляделся мне в лицо.

   Ты, прохрипел он.

   (Я улыбнулся.) Я.

   В дверь забарабанили, принялись дергать за ручку. Разумеется, безрезультатно. Громкий голос:

   Откройте, охрана!

   Я привязал мистера Бойла за поводок к ножке стола и подошел к двери. Объяснил обладателю громкого голоса, что располагаю возможностями и желанием прекратить физическое существование мистера Бойла и сделаю это без малейших колебаний в случае первой же попытки ворваться в кабинет силой. В принципе все это я мог бы объяснить с помощью куда меньшего количества слов – меньшего количества букв. Голос, первоначально грозный и требовательный, сразу стал намного спокойнее. Сказал: понимаю, но, что бы вы ни делали, не принимайте поспешных решений. Я заверил его, что ни за что не стану совершать необдуманных действий. Через короткий промежуток времени раздался другой голос: отрекомендовавшийся директором, более мягкий, успокаивающий, заботливый. Голос взрослого, разговаривающего с маленьким ребенком. Ему я велел проваливать.


   В ту последнюю ночь, когда голова у нее болела сильнее всего, Дженис проснулась с плачем. Мама принесла аспирин, растворенный в стакане воды, и сидела возле нее, поглаживая ей лоб влажной тряпочкой и шепотом уговаривая успокоиться, потому что папе рано на работу. Дженис жаловалась, что все вокруг какое-то мутное, странное; все тело у нее горело. Мама сказала: если к утру лучше не станет, позвоню доктору – пусть скажет, как это лечить. Когда мама ушла, я тихонько выскользнул из своей кроватки и перебрался к Дженис. От нее пахло тряпочкой и горячими простынями, ее волосы щекотали меня по лицу. Она сказала, что у меня холодные ноги, а локти и коленки острые, как у шкилетика, и пусть я ее не щекочу и не смешу, потому что у нее голова раскалывается.

   Утром Дженис стало лучше, она даже захотела поиграть в раскраски. Именно в тот день я нарисовал ей кошачью мордочку.

   Бойлеанский факт:

   Химические соединения отличаются друг от друга не только составом, но и пропорциональным соотношением элементов. Так, например, в двуокиси углерода кислорода содержится в два раза больше, чем в одноокиси углерода. При этом соотношение элементов всегда одинаково – это называется законом постоянства состава.


   Эту фразу мы записали в тетради, рядом с рисунками, изображающими состав наиболее известных химических соединений. Из нее я вывел собственную теорию – теорию фатальных диспропорции, согласно которой обычно безобидные или даже жизненно важные химические элементы могут становиться опасными для жизни. Вот, скажем, кислород. Он нам нужен: мы его вдыхаем, кровь переносит его из легких в мозг, и тогда мы живем. Но в соединении с углеродом – в определенной пропорции – кислород образует одноокись углерода, которая для нас вредна: если ее вдохнуть, кровь перенесет ее из легких в мозг, и мы умрем. Или, например, вода. Мы ее пьем – но можем в ней и утонуть. Мне тогда было тринадцать лет. Я поднял руку, дождался от мистера Бойла разрешения говорить и сформулировал свою теорию. Когда я закончил, он уставился на меня сквозь очки.

   Каков же вывод?

   В этом вашем законе, как его там?

   Постоянства состава.

   В нем нет постоянства. Правда же, сэр?

   (Улыбка.) Н0 есть Н0, Грегори, уверяю тебя – хоть пей ее, хоть тони в ней.

   (Общий хохот.)

   Нет, вы не понимаете…

   Извините, я всего лишь скромный учитель, но я стараюсь изо всех сил.

   Я имею в виду не сам состав, а то, как…

   Продолжайте, продолжайте.

   То, как вещества – одно вещество, я имею в виду – может быть одно и то же, но в то же время другое.

   Снова улыбка, и возня с накрахмаленной белой манжетой, ровно на сантиметр высовывающейся из рукава костюма. Средним суставом указательного пальца правой руки мистер Бойл поправил очки на переносице. Понимаю, сказал он, одно и то же – и другое. (Пауза, чтобы переждать смешки.) А имеет ли эта, э-э, одинаковость и одновременное различие химическое выражение? Согласно твоей теории?

   Я промолчал.

   Или, может быть, все-таки химические элементы, входящие в состав воды, остаются неизменными, а вся разница заключается в том, что в случае – скажем так – питья вода попадает в человека, в то время как в случае утопания, наоборот, человек попадает в воду? А?

   (Глаза в пол, невнятно.) Да, сэр.

   Что же, Грегори, как только министерство образования введет экзамены по прописным истинам, я внесу тебя в список первым.


   Химией занимаются ученые, специалисты по строению и поведению органических и неорганических веществ, люди, изобретающие синтетические материалы, воспроизводящие материалы натуральные, алхимики, превращающие нечто обыкновенное в нечто драгоценное.

   Химией занимаются также фармацевты, аптекари, люди, которые готовят и выдают лекарства, выписанные доктором. Работники учреждения, торгующего зубной пастой, прокладками и туалетной бумагой.


   Снаружи, по ту сторону запертой и забаррикадированной двери, находились директор, школьная охрана, полиция (надо думать, вооруженная), работники «скорой помощи». Взрослые, занятые люди. Люди определенного социального статуса. Все они были снаружи из-за меня. За закрытыми окнами, внизу, звучали беспокойные голоса, суетливые шаги, эхом отдававшиеся от асфальтового покрытия спортплощадки. Я представлял себе, как эвакуируют школу, спешно прекращают занятия и отсылают учеников по домам – или как минимум отводят за наскоро повешенную бело-синюю ленту оцепления. К этому времени они, скорее всего, уже уведомили прессу, газеты, радио, телевидение, и на школу отовсюду, со всех удобных точек нацеливаются теле– и фотокамеры. После часа бесплодных попыток вовлечь меня в беседу вещавший из-за двери полицейский уступил место другому, судя по голосу, более пожилому сотруднику. Мужчине. Опять вежливость, сочувствие, сердечность; вразумительный, спокойный голос, наводящий на мысли об автомобиле, медленно едущем по мокрому гравию. Его я полностью проигнорировал.

   Мистер Бойл, с кляпом из собственного галстука во рту, почти уже выучился вести себя прилично. Короткая стрижка – из тех волос, что у него еще остались – шла ему гораздо больше, хотя, безусловно, столовый нож не лучший инструмент для парикмахера. Впрочем, если на голове мистера Бойла и появились ссадины с проплешинами, то в этом ему следовало винить собственную несговорчивость и неусидчивость, а не отсутствие у меня соответствующих навыков. К несчастью, в процессе стрижки мистер Бойл лишился очков: они упали на пол и были раздавлены ногой (его, не моей).

   Моя мама была парикмахером, сообщил я. Стилистом.

   Мистер Бойл, крепко привязанный к стулу, тяжело дышал через нос. Он сидел босой, в закатанных брюках. И. куда бы я ни пошел, не сводил с меня глаз, лаже если для этого ему приходилось вертеть головой – точнее, всей верхней частью туловища.

   Я оставил попытки общаться с ним при помощи рисунков. Скучно. Да и не умел он рисовать. Эти палочные человечки. Матерь божья. Ровно в час – на большой перемене – я развернул один пакет сэндвичей (с ветчиной и помидорами) и открыл банку «Фанты».

   Вы знаете (отрыжка)… простите. Вы знаете что-нибудь о менингите, сэр?

   Он поднял брови.

   О менингите. (Я постучал себя по голове.)

   Еле заметный кивок.

   Расскажете мне? Если я выну галстук?

   Снова кивок.

   Только никакого крика и никаких ненужных разговоров (тычок большим пальцем в сторону двери), иначе вы незамедлительно лишитесь привилегии обескляпливания. Н-н?

   Он опять кивнул.

   Я аккуратно вынул мокрый от слюны галстук у него изо рта. Потом прошел к книгам, стоящим на учительском столе между двух книгодержателей, выполненных в виде полированных деревянных бюстов Эйнштейна и Ньютона. Взял большой медицинский словарь и принялся листать.

   Итак, начинайте.

   Зачем вы это делаете?

   Менингит – воспаление мозговых оболочек… Что такое мозговые оболочки, мистер Бойл?

   Послушайте…

   Мистер Бойл?

   (Выдох, запрокидывание головы.) Мозговые… мозговые оболочки – это оболочки, покрывающие…

   Тут говорится, «мембраны».

   Да, мембраны, покрывающие мозг.

   И?

   Что? А. Головной и спинной мозг.

   Галочка «оч. хор.», мистер Бойл. А что, как вы считаете, вызывает воспаление мембраны, покрывающей головной и спинной мозг?

   О, я не знаю… какая-нибудь инфекция.

   М-м-м. «Инфекция, проникающая в кровь», да. Оказывается, эта инфекция «чаще всего поражает молодых людей и детей, с младенческого возраста до двадцати с небольшим лет». Симптомы, сэр?

   Сильная головная боль, я полагаю. И, э-э… ну я не знаю, тошнота.

   «Тошнота, рвота, сильный жар… ля-ляля… головная боль может достигать такой силы, что больной не способен сдержать криков». Болезнь смертельная?

   Да, иногда.

   Тут сказано: «не всегда»… «при своевременной диагностике». Не всегда заканчивается летальным исходом. Я захлопнул книгу и поставил ее на место.

...

   Линн, Грегори

   Класс 2 – 3

   Естествознание

   Грегори не сможет изучать естественно-научные дисциплины до тех пор, пока не научится вести себя, как подобает взрослому человеку. Его отношение к предмету вызывает у меня беспокойство за его будущее.

   После третьего класса мне посоветовали отказаться от занятий физикой и химией. Мистер Бойл сказал, что к этим предметам у меня нет никаких способностей. Но для того чтобы получить аттестат, требовалось изучать хотя бы одну естественную науку, поэтому я ходил на биологию. Растения и все такое прочее. Энзимы, фотосинтез. Жизненные циклы. Репродуктивные функции. Опишите процесс прохождения сэндвича с сыром по пищеварительному тракту. Мистер Бойл произносил «писчеварительному». Но мне было необходимо знать, с каким именно сыром и следует ли принимать во внимание помидоры и свежие огурцы. А может быть, маринованные? С черным хлебом или с белым, с маслом или с маргарином? Как я вижу, у тебя сегодня вздорное настроение, сказал он. Ты, наверное, думаешь, что это умно или забавно, но на самом деле это просто утомительно.


   Биология изучает всех обитающих на Земле живых существ, а также останки вымерших. Живые существа – это и простейшие микроорганизмы (вирусы, бактерии), и крупные животные и растения.

   Это я прочел в девяносто шестом издании «Циклопедии Пёрза», которое было напечатано и переплетено типографией «Ричард Клей Лтд.», обосновавшейся в городке Бунгей графства Суффолк. Там, в частности, говорилось, что у всякого живого организма есть «метаболизм». Метаболизм – это непрерывно происходящий в организме процесс физических и химических изменений: переваривания пищи, выработки шлаков (кала, мочи и т. п.), а также «промежуточные процессы… поставляющие энергию и вещества, необходимые для поддержания жизни, нормального функционирования и роста организма». Если благополучию или самому существованию организма угрожают какие-либо изменения окружающей среды, он реагирует на эти изменения, так или иначе приспосабливаясь к ним. Иногда организм мутирует, причем новоприобретенные признаки передаются из поколения в поколение, обеспечивая выживание вида, даже в тех случаях, если в процессе эволюции представители этого вида принимают совершенно иной облик.

Парадокс Линна:
...

   Означает ли это, что старый вид: а) мертв, б) жив, в) и мертв, и жив, г) ни жив, ни мертв? (Нужное подчеркнуть.)

   Вот что говорится в «Пёрзе» под заголовком «Формы жизни»:

...

   Вследствие огромнейшего разнообразия и сложности жизненных процессов понять и определить, что такое жизнь, невероятно трудно.

   На уроке по правильному и рациональному питанию мистер Бойл раздал нам таблицы, позволяющие вычислить, является ли наш вес оптимальным для нашего возраста, пола, роста и т. д. Я взял таблицу домой и спросил у мамы, какой у нее рост. Она ответила, пять футов три дюйма. Я сверился с таблицей и сказал ей, сколько она должна весить. А она сказала:

   Ну, это мне надо вырасти до пяти футов пяти дюймов.


   Мистер Бойл (громко, чтобы его было слышно за дверью) уведомил прибывшего для переговоров полицейского с суровым голосом, что ситуация пока не вышла из-под контроля и что с ним, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах, обращаются хорошо. Нет, он не голоден и не испытывает жажды – мистер Линн оказался настолько любезен, что поделился с ним сэндвичами.

   Последнее сообщение, о предоставлении питания, являлось выдумкой. Фразой, которую он выучил наизусть и повторил вслух. А вот то, что он выдал мое имя, было серьезной ошибкой. Мистер Бойл немедленно это осознал – он рассыпался в извинениях, сказал, что у него соскочило с языка. Он не думал… Я засунул ему в рот кляп, зажег горелку и некоторое время держал его руку в пламени.

   По моим часам (по сравнению с часами на стене, спешившими на две минуты) мы пробыли в кабинете К3:01 уже четыре часа и двадцать три минуты. За это время со стороны полиции поступило три просьбы разрешить им поговорить с моим пленником, чтобы убедиться, что он не пострадал; последнюю просьбу я удовлетворил. Пусть думают, что я слабею, теряю контроль над ситуацией.

   Знаете, что мы с ними делали? Не я, а мальчишки.

   Мистер Бойл поднял на меня влажные глаза. У него был озадаченный, несколько бессмысленный вид – такой, будто я разбудил его от глубокого сна.

   С горелками, сэр.

   Он покачал головой.

   Они снимали с газового крана резиновую трубку, надевали ее на водопроводный и пользовались горелкой как водяным пистолетом.

   Я показал. Мистер Бойл сморщился, закрыл лицо обеими руками, но, как только струя воды попала на обожженную руку, быстро ее отдернул. Плечи и лацканы его пиджака потемнели, кровавые заплатки среди кустиков торчащих волос заблестели красивым, ярким блеском.

   С кляпом ли, без кляпа, но педагог вносил в беседу, помогавшую нам кое-как коротать время, лишь самый предсказуемый, неинтересный вклад. Вклад ученого, приверженного фактам, преданного всему доказательному, полного решимости объективно оценить свойства изучаемого феномена. Его слова звучали как эхо из моего прошлого. Никакой гибкости, готовности признать изначальную двусмысленность «законов» природы. Я рассказал ему про маму, про папу, про Дженис. Спросил, помнит ли он тот раз, когда я толкнул его, – я тогда вдруг решил уйти посреди урока, а он попытался меня остановить, – и он пошатнулся и приложился к стене, а потом доложил о нападении, за которое меня впоследствии выгнали из школы? Исключили, как это теперь называется. Оказалось, все было настолько давно, что этот эпизод он помнит весьма и весьма смутно. Я спросил, насколько давно.

   Вы помните, о чем вы рассказывали в тот день?

   Господи боже, да представления не имею.

   Бывали моменты, когда он вдруг раздражался, проявлял нетерпение, когда его голос – и выражение лица – выдавали обиду на то, что его удерживают в заложниках, высокомерное отвращение к тому, что кто-то смеет с ним о чем-то разговаривать.

   В моем арсенале имелись различные меры физического воздействия, позволявшие сделать его сговорчивым и послушным, но, как правило (хотя и не всегда), строгого взгляда или предостерегающего слова оказывалось достаточно.

   О детской смертности, сэр. О несчастных случаях и их причинах.

Контролировать (гл.)
...

   1. проверять, тестировать, сличать;

   2. пользоваться ограничивающим или руководящим влиянием на кого-либо, иметь над кем-либо власть, управлять.

контрольный экземпляр
...

   организм, культура и т. п., которые при проведении экспериментальных исследований не подвергаются никакому воздействию. При подведении итогов исследований такие экземпляры используются в качестве эталонных или сравнительных образцов и сопоставляются с экземплярами, подвергавшимися воздействию в ходе эксперимента.

   Иногда, рисуя какие-то вещи, я тем самым заставляю их сбываться. Я проверял. Проводил эксперимент. Я выбрал десять событий с двумя возможными исходами, каждый из которых был помечен как «желательный» или «нежелательный». Перед каждым событием я изображал желательный исход в виде комикса. Одновременно я выбрал десять других событий с желательными и нежелательными исходами, к которым не стал делать никаких рисунков. В результате исследований я выяснил, что в обеих группах – как экспериментальной, так и контрольной – соотношение желательных и нежелательных исходов было абсолютно случайным. Но! Те события, исход которых был предугадан картинками, имели для меня намного большее значение. Вывод: когда я рисую какие-то вещи, я – иногда – заставляю их сбываться.

   На мистера Бойла – снова оказавшегося без кляпа – мой метод произвел большое впечатление. Метод, но не заключение. Он сказал, что это ненаучно. В ответ я велел ему заглянуть в конец блокнота. Там он обнаружил картинки. Одни изображали его обритым, с обожженной, в волдырях, рукой; на других он, явно обращаясь к двери, говорил, что с ним обращаются хорошо, на третьих его поливали водой из горелки. Мистер Бойл, щурясь без очков, глянул на рисунки и быстро захлопнул блокнот. В уголках его рта, там, где кляп повредил кожу, запеклась кровь.

   Да вы же самый настоящий…

   (Я показал на блокнот, соскользнувший с его колен.) Там есть еще.

   Я не желаю их видеть.

   (Пауза.) Скажите, сэр, а вы составляете план уроков?

   Разумеется.

   И они всегда проходят так, как вы запланировали?

   Да, обычно.

   Обычно. (Я позволил себе улыбнуться.) Но не сегодня.


   Снова сэндвичи, снова «Фанта». Шоколад. Мистер Бойл смотрел, как я ем. К сожалению, процесс поглощения пищи оказался прерван очередной попыткой полиции вовлечь меня в диалог. Я любезно изобразил готовность поддаться убеждениям. Наконец полицейский заткнулся, и мы с заложником возобновили ученые переговоры.

   Как вы думаете, сэр, кто такие привидения? Люди, существующие в памяти живых?

   Привидений не бывает.

   Господи, да вы меня совершенно не слушаете.

   Мне ужасно хотелось сделать ему больно, но для этого пришлось бы опять вставить кляп, чтобы заглушить вопли, а в свете необходимости продолжать урок его рот должен был оставаться свободен. Я подошел к доске, стер схему работы ядерной станции и набросал мелом четыре портрета: мама, папа, Дженис в возрасте семи лет и Дженис-младенец.

   Моя семья. Я отошел в сторону, чтобы мистер Бойл, привязанный к стулу посреди класса, смог посмотреть на доску. Все умерли. Сохли, сочли, да сдохли, как сказал бы мой папаша. И в то же время (я поднял мел кверху) вот они здесь.

   Обе ваши сестры умерли?

   Это Дженис. Она ушла от нас, потом вернулась, потом снова ушла.

   Боюсь, я не понимаю…

   У вас есть дети, сэр? Маленькие Бойлики?

   Слушайте, я не собираюсь…

   У нее было острое воспаление оболочек головного мозга. Не всегда заканчивающееся летальным исходом.

   (Пауза.) Сколько ей было лет?

   Семь. А мне четыре с половиной.

   Мистер Бойл посмотрел на меня. Он откинул голову назад и стиснул руки – они лежали на коленях, и здоровая рука обнимала обожженную, придерживая найденный мною в одном из шкафов кусок ваты, который я разрешил использовать как перевязочный материал. Он поморщился.

   У нас две дочери, взрослые.

   Учительницы?

   Он коротко засмеялся, скорее даже хмыкнул. И покачал головой. Они уже не живут с нами. Мы… моя жена очень по ним скучает.

   Я прошел к окну и отвел жалюзи в сторону. В глаза ударил яркий дневной свет. Всмотревшись, я увидел внизу, на спортплощадке, две полицейские машины. Вокруг них стояло несколько человек, все в пуленепробиваемых жилетах. Один наводил на здание школы бинокль, другой прицеливался из винтовки.

   Ты скучаешь по Дженис? По сестре?

   Я отпустил жалюзи и отошел от окна. Распухшая мембрана – мозговая оболочка – должна была сильно давить ей на мозг. Вы можете себе это представить, сэр?

   Он опустил голову, ничего не сказал.


   Снаружи – сумерки. Внутри – неоновый свет, он кажется ярче по контрасту с мраком за полупрозрачной тканью жалюзи. Отопление нам отключили. Я еще раз перекусил, молча – спасибо, удалось поесть без участия надоедливого полицейского переговорщика, целый день не дававшего нам покоя. Мистер Бойл тоже молчал – после вопроса про Дженис он лишился разговорной привилегии. Я коротал время, листая книги на учительском столе и набрасывая комиксы. Пару раз мистер Бойл начинал клевать носом, и мне приходилось его будить, обдавая водяной струей из горелки. Теперь он полностью проснулся и сидел, допивая остатки моего кофе и жуя половинку сэндвича с сыром и салатом, которую я ему отдал. Я наблюдал за ним: как равномерно двигаются мускулы его челюстей, как он смущенно стряхивает с губ крошки, как ритмично ходит его кадык. Перед тем как глотнуть кофе, он непременно дул на него, хотя к этому времени напиток, безусловно, должен был остыть. Время шло, температура в комнате неуклонно падала, и постепенно я стал надевать обратно то, что снял днем – толстовку, куртку. Предметы гардероба мистера Бойла были, согласно указаниям, сложены на парте аккуратной стопочкой. Пиджак, рубашка, жилетка, брюки, трусы. Когда он снял с себя всю одежду и положил ее рядом со снятыми ранее носками и ботинками, на пол из кармана пиджака упали ручки. Он потянулся было за ними, но я приказал ему ничего не трогать, закончить складывать одежду и вернуться на место, чтобы я мог снова его привязать. Он повиновался, молча, не оказывая ни малейшего сопротивления, и я примотал его к стулу пластиковым бельевым шнуром.

   Я стал рисовать его. Делать анатомические зарисовки: длинные, белые, тонкие конечности; груди, отвисшие, в гусиной коже, почти безволосые; вокруг каждого лососево-розового соска – венчик торчащих волосков; дряблый живот, перечеркнутый по диагонали – от левого бедра к ворсистому лобку – ярким шрамом. Пенис размером и формой напоминал коктейльную сосиску. В свое время на «Фабрике искусств» я видел натурщиков. Сидельцы, так их называли, даже когда они позировали стоя или лежа. Это были мужчины, женщины, молодые, старые, толстые, худые. Обнаженное тело на меня не действует. Тело – всего лишь кусок живого (пока живого) мяса. В школе, на биологии – на половом воспитании – обнаженного тела нам не показывали, как не показывали и фильмов, фотографий, иллюстраций с обнаженными людьми либо совокупляющимися парами. Нам показывали схематическое изображение гениталий в разрезе.

   1 – Пенис.

   2 – Вагина.

   Нам объяснили, каким образом осуществляется проникновение. Я выучил новое слово: «эрегированный». Пенис наливается кровью и становится эрегированным.


   Адвокат предпринимает попытку проанализировать, в чем заключался смысл, как он выразился, «вынужденной обнаженности» мистера Бойла.

   Вы хотели, э-э, унизить его? Да? Подчеркнуть его деградацию?

   Де-градацию. Да. Это мне нравится.

   Вижу по его выражению, что он хотел развить эту тему, но почему-то передумал. И вместо этого спросил про мистера Эндрюса.


   Первой была тетя. Полиция разрешила ей несколько минут поговорить со мной из-за двери. Тетя пришла с Боженькой, и я терпеливо выслушал то, что Он имел мне сообщить: оказывается, надо ненавидеть грех, но возлюбить грешника. Тетя сказала, что Господь хочет, чтобы я открыл дверь. Я очень коротко ее послал. А через пару часов – снова стук. Полицейский инспектор. С гравиевым голосом. Он мог бы и не сообщать, кто собирается взывать ко мне на этот раз, – я же сам это рисовал. И потому знал: его появление – всего лишь вопрос времени.

   Грег, это я… Энди.

   Я улыбнулся.

   Ты слышишь меня?

   Я поднялся из-за стола, попутно прихватив нож, брошенный мною среди книг и картинок. Пересек комнату. Голос зазвучал ближе, громче. Я встал у двери, склонившись головой к листу бумаги, закрывавшему стеклянную панель, и спиной чувствуя взгляд мистера Бойла.

   Поговори со мной, Грег. Пожалуйста.

   Я напряженно вслушивался, стараясь различить его дыхание, шорох одежды; мысленно представлял себе кончики его пальцев, прижатые к двери с другой стороны, голову, склоненную, как и моя, к панели; слышал в воображении поцелуйный звук сигаретной затяжки.

   Я не собираюсь входить, я хочу только поговорить с тобой.

   Мы с мистером Бойлом работаем над ошибками. (Неясный шум в коридоре, шаги, шепот.) Скажите им, пусть отваливают!

   (Еще шепот.) Хорошо, хорошо, Грег.

   Скажите!

   Я сказал. Все в порядке. Никто тебе ничего не сделает.

   Я прижался лбом к двери, закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Вы знали, что я здесь.

   По радио сказали. В новостях.

   Они назвали мое имя?

   Нет. Никаких имен. Сказали только, что взят заложник…

   Здесь мистер Бойл. Дерек Бойл. Мистер Д. Бойл.

   Я знаю Дерека Бойла.

   Он заведующий естественно-научным отделением.

   Я знаю.

   Вам нельзя с ним говорить.

   Я…

   Он лишен разговорной привилегии на неопределенный срок.

   (Пауза.) Грет, с тобой все в порядке?

   Мы работаем над ошибками. Он мне помогает. Физика, химия. Биология.

   Это хорошо.

   Вот только не надо этого идиотского покровительственного тона, мистер Эндрюс.

   Грег, ты не так понял. Послушай…

   Я не стал слушать. Я отошел к столу и принялся приводить в порядок бумаги, хаотично разбросанные на полированной деревянной поверхности, раскладывать в правильной последовательности свои картинки. Бросив взгляд на мистера Бойла, не сводившего с меня глаз, я подмигнул и, кивнув на дверь, тихо проговорил:

   Этот человек может спасти вам жизнь.

   Он начал что-то говорить в ответ, но я поднес палец к губам, и он сразу же затих. Я вернулся к двери, держа в руке картинки, разложенные веером, как карты.

   Мистер Эндрюс… выберите цифру от одного до десяти.

   Что?

   Цифру.

   Грег…

   Ну же, сэр. Любую.

   О, я не знаю… семь. Цифра «семь».

   Я вытащил одну из картинок, сложил, убрал в карман, а остальные протянул мистеру Бойлу и потом долго наблюдал за тем, как он изучает разнообразные варианты собственной смерти – или спасения. Затем, похлопав себя по карману, где лежала выбранная картинка, снова подмигнул. И проинформировал мистера Эндрюса, что вплоть до завтрашнего утра прекращаю всяческое общение, и любая попытка – с его ли стороны или со стороны полиции – заговорить со мной повлечет немедленное прекращение физического существования моего заложника, мистера Бойла: педагога, супруга, отца двоих детей, заведующего естественно-научным отделением. Два глаза, оба карие.

Заметки
...

   Выкидыш – самопроизвольное прерывание беременности, случающееся в течение первых двадцати четырех недель, часто между двенадцатой и четырнадцатой неделей…

   На каждые пять беременностей приходится один выкидыш. (А значит, выкидыши не редки, но и не обычны.)

   основные причины:

   – генетический дефект эмбриона, вследствие которого материнский организм отторгает плод;

   – аномалии строения матки;

   – фибромы (доброкачественные опухоли) стенок матки;

   – отслоение или повреждение плаценты;

   – раскрытие, по мере утяжеления плода, шейки матки вследствие ее слабости либо недоразвития;

   – перенесенные во время беременности заболевания (например, грипп, краснуха, листериоз).

   следствие:

   – ребенок выскакивает из матки, мертвый.

   Выкидыш – выталкивание маткой человеческого эмбриона до достижения последним жизнеспособного состояния.

   выталкивание

   жизнеспособность

   Выкидыш – это когда ребенок умирает, еще не родившись.

Парадокс Линна:
(Рождение – Жизнь – Смерть)
...

   Если жизнь начинается с рождения, можно ли считать вас живым до того, как вы родились? И если жизнь предшествует смерти, может ли умереть то, что еще нельзя назвать живым? Можно ли, после того, как умрешь, родиться вновь?

...

   Выкидывать (гл.): избавляться от ненужного


   У меня должен был появиться новый братик или сестричка. Это я усвоил, об этом мне говорили достаточно часто. Мне разрешалось класть голову на Животик и прислушиваться. Это должно было стать маленьким ребенком, крошечным ново-рожденным младенцем. Я это знал. Так почему же я без конца спрашивал: а скоро родится Дженис?


   Дженис у… Дженис больше нет. Она заболела и… не выздоровела. Она ушла от нас навсегда. Навеки. Мы же это сто раз обсуждали, Грег.

   Я смотрел на животик.

   Господи боже, Грег! Это… не Дженис!

   Грег, у нашей мамы…

   Ты туда же! Впрочем, давай, скажи ему ты.

   Скажи что?

   То. Это же ты заронил ему в голову эту идиотскую мысль.

   Я?

   Что у него будет новая маленькая Дженис, с которой можно будет играть.

   Да я никогда…

   Очень даже когда! Не стыдно врать?

   Отец подошел к кухонному шкафчику, открыл его, взял с полки пачку сигарет и швырнул ее через всю комнату. Пачка ударилась об стол, за которым сидела мама, и упала на пол.

   На, покури. Хоть всю, бля, выкури…

   Патрик!

   …только этих сцен мне больше не устраивай!

   Да из-за тебя и святая закурит.

   Вот и кури.

   Мама, просунув пальцы в густые спутанные волосы, громко задышала. В больнице сказали, что курение…

   Сколько у тебя сейчас, четыре месяца?

   Она посмотрела на него. Шестнадцать недель.

   А ведешь, бля, себя так, как будто уже четыре года!

   Кроме как на «б», у тебя слов нету?

   Прям, бля, месячные какие-то нескончаемые.

   Очень красиво.

   Первая беременная в мире, у которой, бля, еще и ПМС.

   Молодец. При Грегори.

   Отец ткнул в мою сторону пальцем. Это ты его портишь, не я. Ты и твои ебанутые настроения. Он подобрал пачку и шваркнул ею об стол. Давай, кури. Избавь нас от этих дебильных страданий.

   Ну вот, опять ты его довел.

   Меня разбудил шум. Голоса. Плач. Я сел в кровати. Сначала я ничего не видел, но потом глаза привыкли к темноте, и я постепенно начал что-то различать: занавески, комод, игрушки. Картинки на стенах, которые я рисовал в детском саду, но не сами рисунки, а лишь прямоугольники бумажных листов. Я вылез из кровати. Я был в пижаме, но все равно было холодно. Я уже мог разглядеть в темноте белую дверь и черную шишку ручки. Я вышел из комнаты. На лестничной площадке было темно, но из-за неплотно прикрытой двери родительской спальни вырывалась и тянулась по ковру бледно-желтая полоса света. Здесь голоса звучали слышнее, раздавался скрип кровати, шаги босых ног по ковру. Мама плакала и одновременно что-то говорила, из ее горла рвались такие звуки, будто она пила воду большими глотками. Я подошел к двери.

   Ничего, ничего.

   Отец повторял это снова и снова, он говорил: «милая» и «Марион, детка», говорил: «Боже милостивый». Я тихонько открыл дверь и застыл на пороге.

   Я думала, это моча. Думала, я обмочилась.

   Да, да. Ничего.

   Смотри, все мокрое. Простынка. Я думала…

   Ничего, ничего.

   Боже мой, Пат!

   Ну-ка, дай-ка мне.

   А это воды…

   Да, да. Лежи тихо.

   На отце была полосатая пижама. Он стоял с дальней стороны кровати, склоняясь над мамиными ногами. Мама лежала на спине. Одеяло было откинуто в изножье постели, ночная рубашка задрана на живот, ноги – очень белые – согнуты в коленях и широко расставлены. Между ногами, там, где они сходились, виднелось что-то очень красное, мокрое, волосатое, залитое коричневато-розовой жижей, частично испачкавшей и мамины бедра. Рядом на простыне лежало нечто странное, я никак не мог понять что, оно было загорожено от меня мамиными коленями и протянутой туда рукой отца. Его большие ладони сомкнулись вокруг этого непонятного, подняли вверх и отнесли в сторону, к пустой наволочке. И прежде чем он завернул край наволочки, я увидел, что это было, то, что лежало между маминых ног. Крошечный младенец. Весь в слизи, маленький – слишком маленький, – сморщенный, как груша, и вообще весь похожий на грушу; с красной и липкой головой, с микроскопическими ручками и ножками, крепко прижатыми к бокам, так, будто это были не конечности, а часть туловища. У младенца были даже глазки, только очень плотно закрытые. Мама, приподнявшись на локтях, смотрела, как отец заворачивает ребенка в наволочку, и вдруг заметила на пороге меня. Отец проследил за ее взглядом. Я рыдал, только без слез, и когда попытался что-то сказать, то у меня ничего не получилось. Отец подошел ко мне. Из-за того что он брал ребенка, руки у него были грязные, липкие. Он подхватил меня подмышки и быстро вынес из комнаты – перебросил размашистым движением на лестничную площадку, стукнув при этом ногами о косяк. Его жесткие пальцы больно впивались мне в ребра.

   А ну марш к себе.

   От его рук плохо пахло. Пока он меня нес, я вырывался, брыкался, но он только сжимал меня крепче; моя пижама собралась складками у плеч, штаны сваливались. В горле раздавалось «уг-уг-уг» подступающих рыданий.

   Быстро!

   Он бросил меня на кровать, резко натянул одеяло и подоткнул его так плотно, что я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Тут я разрыдался по-настоящему, вопил, выгибал спину, из стороны в сторону мотал головой по подушке, так что скоро все мое лицо сделалось мокрым от слюны. Отец включил свет. Он был желто-белый, как скелет. Если ты сейчас же не перестанешь, если сию же секунду не заткнешься и не уснешь, я тебя так отдеру, своих не узнаешь!

   Мамочка!

   Мамочка заболела. У нее животик болит.

   Н-н. Н-н.

   На пороге появилась мама. Бледная, гораздо бледнее отца, все лицо в поту, перепачканная ночная рубашка. Мама еле держалась на подгибающихся ногах. Обхватив себя руками, она зажимала между ног ночную рубашку, и даже когда ей пришлось опереться на стену и выпустить материю, та все равно липла к телу, багровая, мокрая.

   Куда ты, черт тебя подери, Марион…

   Отец взял ее за плечи и повернул лицом к выходу. Я кричал им вслед, но он погасил свет и захлопнул дверь. Я слышал, как по-вернулся в замке ключ. Слышал, как мамин голос уговаривал меня лежать тихо и быть, ради мамочки, хорошим мальчиком, как когда Рождество и должен прийти Сайта, а тем, кто не хороший мальчик, не принесут подарки. Ее голос звучал все слабее и слабее, пока не затих совсем.


   Я читал мистеру Бойлу выдержки из одной книги, которую взял у него на столе: «На шестнадцатой неделе у эмбриона начинают расти брови и ресницы, а на голове появляется легкий пушок». (Я поднял на него глаза.) Насколько я помню, у Дженис не было на голове никакого легкого пушка. «К этому моменту эмбрион достигает шести дюймов в длину и весит приблизительно четыре и три четверти унции… у него развиваются конечности, и он уже может сосать большой палец». Вы когда-нибудь сосали большой палец, сэр?

   Нет. То есть да. Я… полагаю, у меня была пустышка.

   У меня тоже! (Пауза.) «…ребенок много двигается, но мать на данном этапе может этого и не чувствовать». (Дальше я стал читать про себя.) А вы знали, что «на шестнадцатой неделе пол будущего ребенка уже определен»? (Я захлопнул книгу и поставил ее на место.)

   Обнаженный торс, руки и ноги мистера Бойла приобрели синеватый оттенок. Раны на голове покрылись коркой засохшей крови, а рука, от которой ночью отвалилась повязка, сочилась желтым гноем. На суставе большого пальца набухал большой волдырь. Красные, в кровавых прожилках глаза слезились, веки – в те минуты, когда они, затрепетав, вдруг закрывались – казались почти прозрачными в бледном предутреннем свете, вливавшемся в комнату сквозь опущенные жалюзи. Мистер Бойл не побрился, и нижняя часть его лица, особенно над верхней губой и на подбородке, заросла светло-коричневой щетиной.

   Итак, что вы думаете?

   Он рывком вздернул голову и прищурился – то ли вообще не понимал, где я, то ли не мог сфокусировать на мне зрение. Простите?

   Генетический дефект эмбриона? Аномальное строение матки? Что-нибудь не то с плацентой? Как вы считаете? А может, во время беременности она подцепила какую-нибудь инфекцию? Или у нее шейка матки была недоразвита? А?

   Я… Мистер Бойл покачнулся на стуле и не опрокинулся на пол только благодаря туго затянутому бельевому шнуру. Он восстановил равновесие и сказал: не имею ни малейшего представления.

   Я подошел к окну, пальцем отодвинул жалюзи и выглянул наружу. Светало. К окнам верхних этажей административного корпуса школы, вместе с нашим зданием составлявшего букву Г, липло рассыпавшееся на кусочки оранжевое солнечное отражение. Внизу, в трех этажах от нас, посреди спортплощадки по-прежнему стояли полицейские машины. Только теперь их было три. Полицейские в бронежилетах передавали из рук в руки стакан. Из стакана и из их ртов, после того как они делали глоток, шел пар. У одного из пьющих на груди болтался бинокль. Я отошел от окна. Наши припасы закончились: последние сэндвичи съедены, а кофе допит рано утром. Мною. Я открыл кран в одной из раковин и попробовал рукой, не пойдет ли теплая вода. Не пошла. Несмотря на это, я умылся, сняв куртку и закатав рукава толстовки, чтобы не замочить их, когда буду мыть лицо и руки. Попил из сложенных ладоней, прополоскал рот, горло и выплюнул воду в металлическую раковину. Взял из контейнера на стене грубое бумажное полотенце. Вытерся.

   Маме сказали, что это была бы девочка. Она рассказывала, когда вернулась из больницы.

   Мистер Бойл не ответил и даже не посмотрел на меня.

   Она всегда говорила про ребенка – про плод – «она», а отец не хотел так говорить. Знаете, что он ей сказал, мистер Бойл? Мистер Бойл.

   Прошу прошения?

   Он сказал: у тебя этого добра будет еще сколько хочешь. Только вышло по-другому.

   Я снял через голову толстовку, потом рубашку. Носки и ботинки, брюки и трусы. Только теперь мистер Бойл обратил внимание и слезящимися глазами уставился на меня.

   Сейчас ей было бы тридцать. Моей сестричке. А Дженис номер один – тридцать семь с половиной.

   Грегори…

   Если бы они не умерли.

   Я замерз и устал. Я так устал.

   Устал от всего этого?

   Я стал переодеваться в одежду мистера Бойла, которая всю ночь так и пролежала на парте аккуратной стопочкой, хотя он неоднократно жаловался на холод и просил разрешить ему одеться. Его рубашка холодила мне тело. Еле слышно пахла потом и дезодорантом. Хлопок с полиэфиром (65 процентов полиэфира, 35 хлопка), размер воротника 15. «Сен-Мишель». «Маркс-энд-Спенсер». Маловата. Рубашка туго натянулась у меня на груди. Брюки, пиджак. Брюки оказались колючие, пиджак жал в плечах, рукава были коротки. Носки и ботинки я надел в последнюю очередь – сильно ослабив шнурки, чтобы всунуть в них ноги. Задники все равно пришлось примять. Восьмой размер.

   Я-то всегда беру одиннадцатый, но девятый такой удобный, что я ношу десятый. Папаша. Одна из его шуточек.

   Мистер Бойл не улыбнулся.

   (Я показал на себе.) Ну, дружок, к чему присоединяются кости стопы?

   Я…

   Давайте, не ждать же мне вас целый день.

   К фалангам пальцев ноги.

   Так, так. А может быть, к голеностопу? Вот видите, все зависит, да, да, да… От перспективы и от точки зрения. От того, в какую сторону вам будет угодно посмотреть. Вы не согласны?

   Я нашел на полу его очки. Одна линза треснула, оправа слегка погнулась, но я тем не менее умудрился их надеть. Все вокруг расплылось, как если бы я смотрел на комнату сквозь аквариум с водой. Я подобрал с пола ручки и одну за другой прицепил их к карману пиджака. Сорвал путы с мистера Бойла. Велел ему встать и одеться в мою одежду, разбросанную по партам и спинкам стульев. Голый мистер Бойл, спотыкаясь, долго бродил между ними, пока наконец его костлявое, скукоженное тело не скрылось под моими вещами.

   И куртку, сэр. Такая хорошая куртка. Теплая.

   Он надел мою куртку, застегнул «молнию». Я приказал накинуть капюшон и затянуть под подбородком завязки. Он сделал и это – и долго возился со шнурками окоченевшими пальцами, пока наконец ему не удалось создать нечто похожее на бантик. Я протянул ему нож, рукояткой вперед. Он почему-то не хотел его брать, но я настоял. Он держал его осторожно, испуганно, словно тот был сделан из тонкого фарфора или папиросной бумаги.

   Будьте добры, откройте жалюзи.

   Простите?

   (Показывая.) Жалюзи.

   Он шаркал, как человек очень старый, измученный, плохо соображающий от голода и усталости, человек, тело которого застыло от холода и долгой ночи, проведенной связанным на пластиковом стуле. Когда он приблизился к окну, я сел на его место. Жалюзи, с громким шуршанием, одна за другой поднялись вверх, и комнату залил яркий, пронзительный свет.

   Помашите им, мистер Бойл.

   Кому?

   Полицейским, вон там, на площадке. Видите их? Покажите, что вам удалось завладеть ножом. Дайте им понять, что все кончено.

   Он повернулся ко мне, всем телом – так, чтобы ему не мешал смотреть на меня капюшон куртки. Моей куртки.

   (Я улыбнулся.) Все нормально. Нормально.

   Учитель повернулся обратно к окну. Я больше не видел его лица, но по тому, как он замер, – и по еле заметным движениям головы – понял: он пытается разглядеть полицейских в ослепительном утреннем свете. Тело мистера Бойла напряглось, из его горла вырвался странный звук, и он резко вздернул руку. Руку с ножом. Мистер Бойл принялся неловко размахивать им над головой из стороны в сторону. Лезвие сверкало на солнце. Он плакал – я это слышал. Из его горла доносились звуки, которые бывают, когда человек плачет. А потом окно взорвалось.


   На картинке (№ 7, наугад выбранной мистером Эндрюсом) мистер Бойл падает лицом вниз сквозь разбитое окно и – сделав в воздухе сальто – нелепой кучей валится на спортплощадку. При ударе о землю его голова раскалывается, как спелый фрукт. На картинке по пиджаку в области сердца расплывается аккуратное багровое пятно. Только все было не так. Все было не так, как предсказывали картинки. Вот как это было: он пошатнулся, отступил на два шага от взорвавшегося окна, сумел на мгновение восстановить равновесие и только после этого тяжело рухнул на собственный стол. Стол покачнулся, книги, мел посыпались на пол, а мистер Бойл остался на столе в не то сидячем, не то лежачем положении, с головой и плечами, усыпанными перхотью осколков. Вот как это было: пуля снесла мистеру Бойлу нижнюю часть лица и превратила его горло в краскопульт, который продолжал перекрашивать черную доску в красный цвет, даже когда они уже взломали дверь.

Эпилог

   Его сожгли. Четыре месяца назад, промозглым утром, в октябре. Было холодно, но сожгли его не для тепла.

   Я на похоронах не присутствовал. У меня были другие дела, и потом, я – персона нон грата, я не получил приглашения. Я не рисовал картинок про кремацию. Но вполне могу себе представить, как миссис Бойл стоит на коленях в парке крематория и подносит ко рту пригоршню пепла. Вполне могу себе представить.

   Образ мистера Бойла я храню у себя в голове: одинокая фигура на фоне окна, отбрасывающая на пол длинную косую тень. Он стоит ко мне спиной, в куртке с накинутым капюшоном. В моей голове хранится также образ классной доски, заливаемой кровью, и четырех написанных мелом букв, скрывающихся, исчезающих под алой пеленой, обретающей, из-за черноты доски, цвет бургундского вина. А доска на самом деле не черная, а темно-темно-зеленая.


   Я спрашиваю, будет ли полицейскому снайперу предъявлено обвинение в убийстве. Адвокат пристально смотрит на меня и – даже когда я повторяю вопрос – не отвечает. Вместо ответа он пытается вернуться к тому моменту разговора, начиная с которого мы, как он выражается, отклонились от темы.

   И все же, это ведь интересный вопрос, не так ли? Кто именно его убил.

   Грегори, мы это обсуждали ad nauseam.[11]

   Но ведь не ad же infinitum.[12]

   Вот так и выходит, что меня, помимо всего прочего, обвиняют в непредумышленном убийстве, а полицейского, спустившего курок, ждет всего-навсего служебное расследование. Получит ли он дисциплинарное взыскание, остается неясным – это зависит, в частности, от результатов судебного расследования, а суд прежде всего должен будет вынести приговор мне. Таким образом, наша – его и моя – вина (или невиновность) связана неразрывно. Адвокат изрекает:

   Говоря строго, в данном случае не имеет значения, кто именно произвел, э-э, выстрел. В юридическом смысле.

   Он говорил это и раньше, теми же или похожими словами. Он утверждает, что причиной смерти мистера Бойла являюсь именно я, потому что обстоятельства, повлекшие за собой его смерть, были созданы не кем иным, как мною. Намеренно или нет, вот в чем вопрос. Мои действия – их явную продуманность – Корона будет интерпретировать как неопровержимое доказательство преднамеренности. А защита постарается перенести акцент на мое душевное состояние. В результате все повиснет на крючке, с которого я соскочил. Что же касается снайпера, то он получил приказ стрелять – и в случае необходимости убить – при любой возможности. А я предоставил ему такую возможность.

   (Я улыбаюсь.) Но ему было приказано стрелять в меня.

   Адвокат пожимает плечами.

   Присяжные рассмотрят представленные свидетельства, вынесут заключение по поводу целей, которые я преследовал там, в школьном кабинете, – и по поводу моей аранжировки событий – и установят, насколько я способен нести юридическую ответственность за их последствия. Поставят мне итоговую оценку, так сказать.


   Убийство человека.

   Лишение человека жизни.

   Разные способы сказать одно и то же.


   Назначили день первого заседания. До начала процесса я уже несколько раз представал перед магистратом. Адвокат, вопреки моим четко выраженным указаниям, «забыл» сделать запрос о снятии ограничений для прессы на время предварительных слушаний. Поэтому газетам в своих сообщениях придется ограничиваться всего лишь парой абзацев, где будет указано мое имя (Грегори Линн), возраст: тридцать пять лет, род занятий: временно безработный, адрес; предъявленные мне обвинения и прочие самые обычные процессуальные сведения. Подобные ограничения вводятся для того, чтобы гарантировать беспристрастность суда присяжных. Однако, заверяет меня помощница, стоит начаться судебным слушаниям, как газетчики сорвутся с цепи. А пока этого не произошло, они с адвокатом прикладывают все усилия, чтобы выработать план защиты и подготовить меня к даче показаний. А я только и делаю, что пытаюсь им помешать.


   Наука имеет дело с вопросами, а не с ответами. Наука ничего не принимает на веру. Она отвергает догмы. Она спрашивает, «как», «что» и «почему». Приступая к проведению эксперимента, вы понятия не имеете, чем он закончится. Это я понял сам. А не выучил в школе.

   Искусство тоже задает вопросы и тоже не дает ответов. И ничего не принимает на веру. Отвергает догмы. Спрашивает, «как», «что» и «почему». Приступая к написанию картины, вы понятия не имеете, что у вас получится. Это я понял сам. А не выучил в школе.

Перспектива Линна:
...

   При проведении эксперимента вы (ученый) влияете на объект исследований, измерений или испытаний самим фактом своего присутствия. Вы – фактор. Вы – как физически, так и морально – вкладываете себя в свою работу. И ничем не отличаетесь от художника, который каждым своим мазком оставляет на холсте несмываемый автограф.

   Вот темы, которые я пробовал обсуждать с мистером Бойлом во время нашей вынужденной близости, вот что я пытался донести до его понимания.

   Я не против науки, сэр, я против того, как вы ее представляете. Черное и белое, верное и неверное. Победа фактов над факторами. Вы ни-си-му нас не учите.

   Никакого вразумительного ответа. Он пробормотал что-то насчет того, что импровизация возможна лишь на основании проверенных фактов.

   Прежде чем претендовать на звание гения, ребенку (он произнес: рибьонку) необходимо обладать знаниями. Моя работа – дать ему эти знания.

   А как же прозрения? Абстрактные идеи? Бесконечные множества?

   Боюсь, прозрения не относятся к сфере моей компетенции.

   Я бы с удовольствием обсудил все это и с мистером Эндрюсом, но только нам не разрешают встречаться. Пока я у него жил, нам не довелось об этом толком поговорить: в то время такие мысли еще не сформировались у меня в голове. А когда они сформировались, было уже поздно – «Зверский захват заложника» (заголовок в одной из газет) был в разгаре, а мистер Э. стоял по другую сторону двери и участвовал в сговоре с полицией. А сейчас ему даже и письмо от меня не передадут. Это расценили бы как попытку давления на свидетеля обвинения. Ведь что выяснилось: если мистер Бойл был черно-белый, то мистер Эндрюс – Энди – бело-черный, а это, сами понимаете, абсолютно один хрен. Да, он отверг «правду» догм и условностей, но, вместо того чтобы признать «отсутствие правды», просто вывел свое собственное определение правды. И правда эта заключается в том, что все – ложь. А ложь не то же самое, что отсутствие правды. Это я понял сам. ложь отсутствие правды

   Не знаю, правомочно ли такое деление или это всего лишь красивая игра слов. Возможно, это казуистика. Этому слову меня научила мисс Макмагон. Казуистика (сущ.). Я сегодня посмотрел это слово в словаре, для проверки – потому что часто мы думаем, будто знаем, что означает то или иное слово, а потом смотрим в словарь и очень сильно удивляемся.

   Слово «казуистика» происходит от латинского «казус» – «случай, происшествие» и означает:

   1) рассмотрение отдельных случаев в их связи с общими принципами;

   2) перен.: ловкость, изворотливость в доказательствах.


   Хорошо бы поспорить с мистером Эндрюсом об определениях. О многозначности слов. Порассуждать о том, как из одного получается другое, а из другого третье. Об ответственности, возлагаемой на того, кому дано право определять.

   Макмагонизм:

   Слова неуловимы, как мыло в ванне.


   Будучи подследственным, я, пока моя вина не доказана, считаюсь невиновным. Формально.

   Тетя навещала меня три раза. А еще – кажется, тут тоже не обошлось без ее участия – меня посещал тюремный священник. Оба они едины в убеждении, что Господь со мной даже тогда, когда я не с Ним. Я спросил у священника:

   Едрена мать, Он-то что тут забыл?

   Тетю от подобного сарказма я избавил. Есть более изощренные способы ей досадить. Например, самый мой вид. Вот она принесла мне пирог. Говорила со мной о погоде, о дядиной больной спине, о пакистанцах, въехавших в соседний дом. Но ни разу не посмотрела мне в глаза.

   Тетя – сестра мамы. Но даже относительно на нее не похожа. Когда мама стригла тетю, то всегда говорила: мне бы такие кудри. У мамы волосы были как пакля – прямые и очень густые. Как и у меня. А у Дженис волосы были красивые. Когда она бегала или прыгала или соскакивала с дерева, они развевались на ветру. Дженис плакала в то утро, когда ей надо было первый раз идти в школу. Ее заставляли носить заколки. Каждое утро мама закалывала ей волосы или забирала их под широкую желтую ленту, чтобы убрать с глаз челку и открыть лоб и уши.

   Если ты не будешь ничего видеть и слышать, как же ты будешь учиться? А?

   Дженис я всегда рисую с распущенными волосами, которые красиво обнимают ее лицо и шею либо летят по ветру – ветер изобразить невозможно, и его невидимая сила передается с помощью бешено развевающихся волос.


   Этим утром, когда адвокат по зову природы вышел из комнаты, помощница задала мне вопрос о моей семье. О Дженис. И вот мы с ней разговариваем. Она рассказывает мне про своего младшего брата – он еще учится в школе, – которого она очень любит, а я говорю: это замечательно. Голос у нее тихий, спокойный. Внушает доверие. Но, при всей ее деликатности, это ничем не отличается от школы: сначала тебе сообщают какие-то сведения, а потом задают вопросы.

   Как вы думаете, если бы Дженис не умерла, дома все было бы по-другому?

   Дома! Дом-то здесь при чем?

   Я имею в виду отношения между всеми вами. Если бы Дженис не умерла?

   Всегда «Дженис», а не «ваша сестра». Помощница старается придать своему голосу дружелюбие, но он все равно так и сочится превосходством – и это несмотря на то, что я внушаю ей страх. Я ужасаю ее, потому что я ужасающ – то, что я сделал, ужасающе, – и ей от меня страшно и немного противно.

   Все было бы по-другому? (Я улыбаюсь и скребу голову. Падает снег.) Да, мистер Онассис не женился бы на мадам Хрущевой.


   Поминальная служба по мистеру Бойлу проходила в школе. Я про нее читал. И рисовал ее: набитый до отказа актовый зал, ряды людей в красивой траурной одежде; огненноволосая мисс Макмагон в синей кофте и твидовой юбке в складку; миссис Дэвис-Уайт (голая, с опущенными долу глазками); мистер Хатчинсон на костылях; мистер Патрик, сидящий на руках, чтобы они не дрожали. Никакого мистера Тэйа, разумеется; но зато в первом ряду – мистер Эндрюс, босиком, в закатанных штанах, курит одну сигарету за другой, тушит окурки о дно пластикового стула и не осознает, что прожженные пятна образуют красивые узоры. Сотни учеников, бывших и нынешних: безликие лица, единая форма, безупречное поведение. За аналоем, на моих картинках, – директор: открытый рот, огромный пузырь со словами. Мистер Бойл – Дерек – был горячо любим и уважаем всеми, кто его знал, и нам будет его сильно недоставать. Сотни, сотни облачков с мыслями, по одному на каждого из собравшихся: все пространство над головами занимает сложная конструкция из пересекающихся белых овалов. В них следовало бы находиться образу мистера Бойла, дорогого покойного, памяти которого, по идее, собрание посвящено. Но его там нет. Во всех облачках с мыслями, во всех без исключения, нахожусь я: Грегори Линн.


   Меня зовут Грегори Линн. Мне тридцать пять лет, я сирота, холостяк, с четырех с половиной лет единственный ребенок в семье. У меня один глаз карий и один зеленый. Пройдет несколько недель, и я откажусь от всех предъявленных мне обвинений. Объявлю себя невиновным. Меня будут судить и признают виновным. Мы с судом присяжных разойдемся во мнениях. Я в одностороннем порядке признаю, что между «виновен» и «невиновен» нет сколько-нибудь четкого различия. Что это – два разных способа сказать об одном и том же. Затем судья в нелицеприятных выражениях поведает собравшимся обо мне и о природе моих преступлений. А потом произнесет приговор. Который произносится так: при-го-вор. Судебное заключение, постановление, не допускающее иного мнения, – а также складное пустословие, несвязное бормотание. И конец его приговора станет началом моего.


Примичания

Примечания

1

   Соответствует оценке «удовлетворительно».

2

   Мясная лавка, булочная, чайная (фр.).

3

   Садитесь (фр.).

4

   Свобода, равенство, братство (фр.).

5

   Тэффи – валлиец (англ. разг.).

6

   Развязка, исход дела (фр.).

7

   Oxfam – известная международная гуманитарная организация, в частности, занимающаяся экологией.

8

   В Англии дети по окончании обычной средней школы сдают тест, по результатам которого получают два типа сертификатов – «уровня А» и «уровня О». Первый считается привилегированным и дает право на поступление в высшее учебное заведение. Простой сертификат («уровня О») такого права не дает, но зато позволяет продолжить обучение и через два года поступить в вуз.

9

   Перевод В. Микушевича.

10

   Дословно (лат.).

11

   До тошноты (лат.).

12

   о бесконечности (лат.).