Точки над «i»

Джо Брэнд

Аннотация

   Вы держите в руках необыкновенную книгу – это история о женщинах, которые не побоялись расставить точки над «i» и в своей жизни, и в чужой. Согласитесь, не каждая способна сохранить здравый смысл в ситуации, в какой оказались три подруги. Марта, Сара и Ромашка не очень-то счастливы: одна беременна, а отец ребенка неизвестен, другая пытается завоевать популярность в качестве клоунессы-комика, но ее карьера рушится к чертовой матери, а третья вдруг признается, что ее парень Билли периодически ее поколачивает. Что делать, приходится Марте и Ромашке забыть о своих трудностях и кинуться подруге на выручку. Но… Доведенные до ручки женщины – это, да будет вам известно, просто биологическое оружие массового поражения. И лучше им не перечить!

   Джо Брэнд не только писательница, она – популярный в Англии комик, и она знает толк в жизни.




Джо Брэнд
Точки над «i»

   Посвящается Берни, Мэйси и Элизе

...

   Благодарю всех, кто помог этому роману появиться на свет… Они знают, о ком речь. Я особо признательна своей семье за то, что не мешали, и моему редактору Мартину Флетчеру, чей энтузиазм и дружеское отношение очень мне помогли. Спасибо Вивьен за то, что прочитала книгу до конца, издавая при этом звуки одобрения. Спасибо тем беднягам, которым пришлось мучиться, продираясь через этот текст, и править мою ужасную пунктуацию. Мое превращение из литературной девственницы в женщину с кое-каким опытом в этой области прошло не настолько болезненно, насколько я ожидала. Удачи.

Пролог

   Марта точно помнила день, когда возненавидела своего отца. Ей было четыре года. До этого она просто чувствовала себя неуютно от резкости его голоса, от неприятного запаха его рук и от того, что ее мать, Пэт, почти все время выглядела, как кролик, которого мальчишки вытащили из клетки, чтобы помучить.

   Первый день Ненависти совпал с днем рождения сестры. Мэри исполнилось семь лет, и Преподобный Брайан сделал необычно широкий жест – устроил по этому поводу вечеринку. Для этого он пригласил друзей и родственников, но откликнулись очень немногие, поскольку в семье его не любили, а друзья постепенно становились недругами. Поскольку праздники в семье Харрисов были редкостью, Преподобный Брайан пребывал в состоянии постоянной тревоги, что сопровождалось вспышками агрессии и легкой истерией. Это беспокоило Марту. На праздник пришло несколько одноклассников Мэри из маленькой деревенской школы Саффолка – естественно, не по своей воле. Мэри им очень нравилась, но никто не хотел находиться в доме «Преподобного Вонючки» – дети его боялись. Нестриженные волосы торчали у Брайана из носа в разные стороны, а так как он всегда разговаривал с людьми – даже малышами, – приблизив лицо вплотную к собеседнику, этого было достаточно, чтобы заставить семилетнего ребенка расплакаться. К тому же он был священником.

   Преподобный Брайан старался изо всех сил быть радушным хозяином, но через пару часов от вида грязных пальцев, путешествующих вверх и вниз по занавескам, картинам и обоям тонкий налет добродушия начал испаряться.

   Мэри нарвалась первой, когда во время игры «Передай посылку» закричала слишком радостно для хрупкого душевного состояния Преподобного Брайана. Отец затащил ее в комнату, подальше от посторонних глаз, и влепил затрещину со словами «не-шуми-глупая-девчонка-и-не-выставляй-меня-идиотом». Мэри не поняла, что он имел в виду под «не-выставляй-меня-идиотом», но была так шокирована, что чуть не забыла расплакаться.

   Пэт Харрис, пребывая в неведении относительно перемен в настроении мрачного мужа, находилась на кухне, напевая и втыкая свечи в торт, когда туда вошел Преподобный Брайан, чтобы сказать, что маленькие говнюки достали его своей беготней по дому и что он собирается продолжить развлекать банду плебеев и мародеров в саду, где они не смогут нанести ущерба дому.

   – Да ладно тебе, Брайан, – возразила Пэт. – Это бывает только раз в году, и им так весело. Приятно слышать их смех и видеть их счастливые лица. Пожалуйста, не надо все портить, дорогой.

   Это было уже слишком для Преподобного, который кипел с того самого момента, как этот маленький Джим Бейкер из деревни расплакался, обнаружив, что призом победителю в игре «Передай посылку» была Библия, а Ким Меде надула в штаны над персидским ковром в коридоре, когда он на нее наорал. В конце концов его прорвало, и Брайан промаршировал с Пэт через гостиную, держа ее за ухо и приговаривая, что больше всего он терпеть не может женщин, которые не знают своего места, и считает своим долгом проучить ее.

   На виду у обалдевших Марты, Мэри и смущенных гостей он впихнул отчаянно пытающуюся превратить все в шутку жену в чулан под лестницей и запер дверь.

   – Сиди там, пока не научишься хорошим манерам, – сказал он.

   Даже тогда, в четыре года, Марта была в ужасе. Она слышала, как Пэт своим мягким голосом упрашивала мужа выпустить ее, но Преподобный не реагировал. Он вывел всех в сад, отклоняя любые протесты и в очередной раз доказывая, что люди обычно делают то, что им говорят, если говорить громко.

   Марта не смогла сдержаться, подошла к отцу и со всей храбростью, на которую способен четырехлетний ребенок, выдала ему прямо в лицо. – Я ненавижу тебя, ненавижу тебя, – крикнула она. – Ты… ты, – она заколебалась на мгновение. – Ты мудак, папа.

   Время остановилось, когда Преподобный Брайан обрушился на нее подобно лавине, подхватил и втащил в дом. Он отнес Марту в ванную, где запихнул ей в рот кусок мыла После этого высунул ее из окна ванной, пытаясь представить все как шутку, и прокричал:

   – Она здесь. Мы просто веселимся!

   Его голос звучал так, будто ему удалили яйца, и слово «веселимся» прозвучало, словно означало «убийство».

   Это было уже слишком для простых деревенских жителей, которые покинули сад викария и, едва выйдя за ворота, ускорили шаг, хихикая и перешептываясь, сгорая от желания как можно быстрее рассказать о произошедшем кому бы то ни было.

   Много месяцев спустя деревня оправдала действия Преподобного Брайана, а Мэри, Пэт и Марта были наказаны за весь указанный период, поскольку, естественно, это была их вина.

   С течением времени отношения Марты с отцом не улучшились, потому что Марта решила противостоять ему при каждой возможности. Мэри, наоборот, решила что полное подчинение сделает ее жизнь намного легче. Так оно и случилось. Преподобный игнорировал дочь практически все время, исключая редкие комментарии насчет ее внешнего вида, способностей хозяйки или выбора мужа.

   И Марта, и Мэри – обе прошли обряд конфирмации, хотя Марта лет с шести стала атеисткой. Она чувствовала если бы Бог существовал, Он бы никогда не позволил Преподобному вести себя таким образом. Именно тогда отец воспользовался случаем и произнес перед паствой небольшую проповедь о природе Бога, иллюстрируя ее примерами из семейной жизни, а в завершение сослался на происшествие недельной давности:

   – А вот моя дочь Марта не только негодница, но еще и жадина На прошлой неделе, например, моя жена Пэт приготовила лимонад, который Марта любит, и девочка, несмотря на наши призывы к умеренности, выпила этого лимонада столько, что надула в постель – вы можете поверить, что это произошло с восьмилетней девочкой?

   История смутила взрослых, а дети в церкви захихикали.

   – Я вам все это потому рассказываю, что моя жена и я сам постоянно говорили Марте, что не стоит пить так много лимонада, потому что это может для нее плохо кончиться, – сказал Преподобный. – И мы, взрослые, тоже ведем себя, как Марта, когда дело касается веры в Бога: мы не всегда следуем Его совету, но Он знает, что для нас лучше.

   Марте казалось, будто все смотрят на нее. Она не представляла, как переживет понедельник в школе. Пэт и Мэри тоже покраснели от стыда за нее, но ни мать, ни сестра не сказали ни слова, потому что Мэри к тому времени уже почти не говорила, а Пэт не хотела навлекать на себя гнев Преподобного.

   После этого случая Марта, хоть и молилась много раз в маленькой церкви, но так и не сумела убедить Бога признаться в том, что отец для Него – хреновый пиарщик, или хотя бы получить намек на то, что до Него дошли ее молитвы.

   Преподобный Брайан не только постоянно присутствовал в детских кошмарах Марты, но и с тревожащим постоянством появлялся в ее взрослых снах. Жители деревни его терпели, хотя и знали, как он обращается со своей семьей, но считали, что работу свою он выполняет эффективно и по-деловому, и потому были готовы примириться с тем, что жена и дочери Преподобного страдают, как несчастные героини Диккенса, от тирании мужа и отца.

   Когда Марта стала подростком, отношения с отцом постоянно находились в стадии войны из-за гормональных перемен в ее организме. Марта думала, что хуже уже не будет, но тут Преподобный проявил себя с неожиданной стороны, и она совершенно не была к этому готова: он стал похотливым козлом. После одного вечера, когда потный и до неприличия предупредительный Преподобный исполнял все капризы Марты и ее подруги Джоель, у которой была здоровенная грудь, Марта решила выбирать друзей, исходя из их способности сексуально возбудить Преподобного и с этого момента в дом священника вереницей потянулись прыщавые и некрасивые девочки-подростки, как будто красоту и живость кто-то отменил. Бойфренды набирались исключительно по принципу непригодности. Чтобы досадить отцу, Марта тусовалась с наркоманами или ребятами из рабочих кварталов и начала вести активную половую жизнь с четырнадцати лет.

   Она потеряла девственность с девятнадцатилетним парнем с местной фермы и фантазировала на тему свадебной церемонии, которую проводил бы ее папаша, чтобы по-быстрому скрыть «грех».

   Мэри никаким образом не участвовала в борьбе Марты с Преподобным Брайаном и, словно мрачная летучая мышь, провела большую часть подросткового периода в своей комнате, окружив себя готической атрибутикой и одеваясь, как викторианская вдова с эротическими фантазиями.

   Пэт – в прошлом невинная и веселая фермерская дочка, которую привлек взрывной характер молодого Брайана, постоянно корила себя за то, что позволяла мужу обращаться с дочерьми, как со злыми собаками, которым надо было показать, кто в доме хозяин. Она хотя и знала, что ее муж всего лишь жалкий задира, но все никак не могла окончательно разорвать супружеские узы, поскольку все еще верила, будто под мрачной поверхностью скрывается интеллектуал-идеалист, который все еще любит ее. К сожалению, вскоре после свадьбы на его место пришел зловонный старый пердун и все меньше оставалось надежд на то, что добрачный Брайан когда-нибудь проявится снова. Пэт пережила множество унижений как личных, так и публичных, за которые ей было стыдно, и, когда она ходила в деревню за покупками или в библиотеку, ей постоянно слышались шепотки за спиной: «Пэт, ты жалкая, Пэт, ты слабая, Пэт, ты заслуживаешь то, что получаешь». В конце концов она и сама в это поверила.

   Когда Марте перевалило за двадцать, Преподобного Брайана стали периодически посещать временные озарения относительно христианского учения как истинной силы добра, и он решил попробовать вернуть уважение дочерей.

   С Мэри проблем не было. К тому времени она вышла замуж за Дерека-черепа, и все, что могло разнообразить их упорядоченную жизнь, только приветствовалось, даже если это был придурок-папаша, пытающийся снова влезть в ее жизнь.

   В отличие от Мэри, сестра была непреклонна и продолжала доводить Преподобного до белого каления своими выходками, среди которых была татуировка Jesus Sucks на заднице, публично продемонстрированная в деревне, когда пьяная в стельку Марта отмечала вылет из колледжа, переход на время в мусульманскую веру и работу официанткой в стрип-клубе в Сохо.

   У Марты в жизни было три цели: стать матерью-одиночкой, сделать маму счастливой и заставить отца на коленях просить прощения. Если бы он еще при этом был голым и в говне, было бы еще лучше.

Глава первая

   Звонок в квартире Марты Харрис на двенадцатом этаже муниципального здания в южной части Лондона прервал ее фантазию, где она убивала отца вязальной спицей, таким образом прерывая одну из его обычных лекций на любую тему, в которой он считал себя экспертом, а это было Все-Что-Когда-Либо-Было-Написано-Или-Сказано-В-Мире.

   Она взяла трубку и образ улетучился. Молчание на другом конце прерывалось почти неслышными звуками, теми, которые вы издаете, когда пытаетесь не плакать. На место всхлипа пришел голос.

   – Это я… Сара, – сказал голос.

   – В чем дело, старушка? – спросила Марта.

   – Не по телефону. Встретимся в пабе через полчаса, – ответила Сара – Я позвоню Ромашке.

   Марта хотела закурить, но, посмотрев на свой огромный и живой живот, передумала.

   Потенциальный кризис требовал сигареты, но пока что реальной необходимости не было, хотя она уже и не знала, что именно сейчас является опасным для жизни. Посмотришь сюжет на четвертом канале – двух пачек сигарет не хватит, чтобы успокоиться. Вот было бы здорово провести детство в семье хиппи – тогда бы она выросла спокойной и умиротворенной, без вредных привычек, свободной от тревог, и Марта часто думала, как бы пострашнее отомстить за вечное равнодушие и унижения своему отцу, Преподобному Брайану Харрису.

   Вот уже почти тридцать лет она вынашивала в голове список, который стал бы для отца смертным приговором, и этот список пополнялся почти с каждой их стычкой.

Причины убить моего отца:
...

   – Он ответствен за то, что меня зовут Марта.

   – Он воняет, как старый сэндвич с сыром.

   – Он ужасно обращается с мамой, он заставил ее поверить, будто она это заслужила.

   – Он жестокий, несмотря на то, что должен быть представителем Иисуса.

   Это лишь выборочные пункты из длинного списка обид, которые Марта вынашивала на протяжении детства, юности и зрелого возраста.

   Она сбежала из-под неодобрительных взглядов жителей маленькой деревушки в Саффолке при первой же возможности, и продолжила эмоционально доставать отца уже издалека. Среди последних ударов была беременность от практически незнакомого человека и проживание в мрачной муниципальной квартирке в Южном Лондоне. Марте нравилась идея быть матерью-одиночкой, но залетела она из-за того, что однажды забыла предохраниться. И боялась признаться в этом даже своим друзьям. Она записалась на аборт, но не смогла заставить себя пройти через это – проклятие моральных ценностей Преподобного Брайана проникло слишком глубоко. А теперь «опухоль» сидела в животе уже семь месяцев, и ее (или его) присутствие было действительно ощутимо. Имя отца ребенка не было известно никому, а Марта его назвать отказывалась. Друзья думали, это из-за того, что он был кем-то ужасным или ультраправым; отец считал, что это из-за того, что он был черным, а Мэри думала, что это был ее муж Кит. Она не понимала, что если бы на земле осталось всего два мужчины – какой-нибудь сифилитичный, жирный диктатор и ее муж Кит, а Марта обязана была бы трахнуться с кем-нибудь из них для продолжения рода человеческого, то она бы выбрала диктатора, проигнорировав уродца безо всяких сожалений.

   Марте нравилось говорить отцу о своей беременности и особенное удовольствие доставляло сокрытие имени отца ребенка. Новость была рассказана за чаем в один из уикендов, когда она гостила у отца дома.

   – Ты ЧТО?! – возопил Преподобный.

   – Беременна, – спокойно повторила Марта.

   – Ты не замужем, – выплюнул Преподобный, усыпав крошками кошку. – Что скажут прихожане?

   – Что я шлюха? – предположила Марта.

   После этого Преподобный разразился тирадой, используя неподобающие божьему человеку слова, и Марта ушла. Преподобному Брайану очень хотелось закатить дочери затрещину, но поскольку ей было тридцать семь лет, пришлось поумерить пыл, и вместо этого он оторвался на Пэт, проклиная судьбу за то, что она не подарила ему сына, который был бы на него похож. Учитывая, что дочери получили имена Марта и Мэри, сына, если придерживаться библейских семейных традиций, пришлось бы назвать Лазарем, и этот Лазарь преследовал Марту и Мэри в кошмарах. Лазарь уж точно бы не послал в жопу миссис Аведон на летнем пикнике 1979 года. В свою защиту Марта утверждала, будто это было сказано в ответ на жутко скучную историю о женской яйцеклетке и что, по крайней мере, она не послала ее на хуй, хотя это и не произвело должного впечатления на Преподобного и он разразился мрачной тишиной к недолгой радости Марты и ее матери.

   Друзья Марты хотели сказать ей, что длительная вражда с отцом отдает мазохизмом, и спросить, почему бы ей просто не расслабиться и не порадоваться жизни, но почему-то эта тема так и не поднималась. Было немало пьяных вечеринок, на которых они могли это сделать. Ромашка однажды попыталась, пару лет назад, когда они вместе выпили на Новый год, но Марта, которая в принципе не очень жаловала водку, озлобилась и пригрозила Ромашке побоями. Подруга, воспитанная в семье хиппи, как это явствует из имени спешно ретировалась и попыталась убедить Сару поговорить с Мартой.

   Сара, однако, была слишком нерешительна, и даже если бы попыталась, то шанс получить по мордасам был слишком велик.

   Сара была активной потребительницей современной жизни (еды это не касалось) и всех ее демонических искушений – от регулярно покупаемых журналов о знаменитостях до частых походов в магазины на Оксфорд-стрит на приливной волне шоппинга в состоянии, подобном безумию человека, выигравшего в лотерею и решившего купить вертолет. Ромашка часто пеняла Саре на то, что своим поведением она поддерживает идеалы капитализма, но подруга понятия не имела о капитализме, и все попытки Ромашки затащить ее на какой-нибудь марш протеста всегда вызывали у нее выражение ужаса, которое она держала для того, кто без спросу позаимствовал маечку из ее гардероба Сара была из тех, кто пойдет заваривать чай во время хорошей телевизионной программы, а вернется во время рекламы. Приняв такое положение вещей, она, в гораздо большей степени, чем другие ее подруги, находилась в постоянном поиске мужчины на роль мужа и донора спермы для будущего производства детей. Она уже выбрала им имена (Натан и Эмили) и одежду для крещения. Она решила сделать кесарево, потому что от этого будет меньше нежелательных выделений, которые могли испачкать ночную рубашку. (Ей пока еще никто не сказал, что в процессе деторождения хорошенькая ночная рубашка превращается в фартук мясника.) Сара почувствовала себя обманутой, когда Марта рассказала о грядущем событии ей и Ромашке.

   – Ты точно беременна? – спросила она.

   – Тест показал, – ответила Марта.

   – А я бы еще раз попробовала – они не всегда дают правильный результат, – сказала Сара.

   – Херня! Еще как дают, – возразила Марта, чувствуя что-то в голосе Сары.

   – Да не волнуйся ты, Сар. Ты обязательно произведешь на свет парочку маленьких засранцев. И Конни родила Сару, Сара родила Натана и Эмили, – провозгласила она с библейской интонацией на весь паб, в то время как Сара засомневалась, на месте ли у подруги крыша.


   Эта троица всегда собиралась в одном и том же пабе, «Голова короля», рядом со знаменитым центром крикета «Овал». Одинокое викторианское здание окружали постройки пятидесятых. Казалось, будто оно единственное уцелело после бомбежка и светит в ночи, как тлеющий уголек в неоновых огнях угрожающего, более страшного века.

   Марта собралась в паб к семи и обрадовалась, когда пошел дождь. Она чувствовала себя спокойнее во время дождя. Она считала, что взломщики и насильники сидят в это время дома, потому что они все ленивые, жалкие ублюдки, которые не любят мокнуть.

   Сара направлялась в паб с противоположной стороны. Она ненавидела дождь. Из-за него тек макияж, одежда выглядела как дерьмо, а это значило, что в местах, где обитают потенциальные мужья, она появится в непрезентабельном виде. Марте, Ромашке и Саре было далеко за тридцать, и Сара сожалела о том, что она не могла позволить себе быть оторвой, потому что была слишком старa. Она думала, что возможность тусоваться, пить пиво и материться придала бы ее жизни больше смысла.

   С ростом метр восемьдесят Ромашка всегда первой попадала под дождь и радостно запрокидывала голову, позволяя струям течь по той свободной от макияжа зоне, которая была ее лицом.

   Сару пугала привычка Ромашки обходиться без макияжа. Для нее это все равно что ходить без трусов. Ромашка так и не призналась, что и трусов на ней не было.

   Хотя Марта не хотела признаваться в этом, пользуясь репутацией оголтелой феминистки, но она страшно боялась ходить по загаженным улицам своего района из-за тех, кого лет десять назад назвали бы уличной шпаной. Теперь, благодаря хорошему питанию, это были пропитанные тестостероном, здоровенные взрослые мужики в телах четырнадцатилетних подростков, чей словарный запас матерных слов и сексистских выражений был крайне точен и довольно обширен. Они также чувствовали запах страха, который вел их по следу Марты. Они пытались заставить ее плакать, что, в общем-то, было легко сделать, учитывая, что содержание гормонов составляло девяносто семь процентов массы ее тела, так что, если кто-нибудь из них кричал что-то безобидное, типа «Брюхатая!», она тут же заливалась слезами. А это были парни из Южного Лондона. И они вовсе не собирались останавливаться на безобидной «брюхатой», о нет. Бедную Марту награждали всеми эпитетами, на которые только было способно их изголодавшееся воображение, и она шла опустив голову, мечтая о том, чтобы розги все еще были в ходу в школе, а за особо тяжкие преступления, например, за обзывательство «жирной блядью», давали смертную казнь.

   – Отвалите! – крикнула она в ответ, очень желая, чтобы ее голос не звучал, как у учительницы английского из Суррея.

   Ромашка из-за своего роста, велосипеда и внешности социальной работницы также частенько страдала от острых вербальных стрел публики, но это были скорее возгласы удивления, чем язвительные выражения, пока однажды из проезжавшей мимо машины не высунулся один умник и не заорал ей: «Эй! Смотрите! Жирафа на велике!» Тут Ромашка испытала такую ярость, о существовании в себе которой и не подозревала. Она проследовала за ними до следующего светофора, оторвала дворники и пнула крыло, не осознавая, что они могли при желании убить ее. Ей повезло, что, увидев угловатую девицу, нападающую на их машину, парни обалдели, забыв разозлиться, и ей удалось уехать без повреждений.

   Сара, в свою очередь, чувствовала себя слегка уязвленной, если ее внешность не комментировал какой-нибудь придурок. Эти три несопоставимых женщины встретились лет десять назад на каком-то рождественском благотворительном вечере, организованном в пользу лондонских бездомных. Сара посчитала что там наверняка будут симпатичные мальчики, Марта пошла в поисках уродов, которых можно познакомить с Преподобным, а Ромашке просто не хотелось сидеть одной дома на Рождество. Они были последними одиночками; все остальные подруги знакомились с мужчинами, потом выходили замуж и переезжали куда-нибудь, где в воздухе меньше веществ, вызывающих астму.

   В «Голове короля» все было как обычно, то есть грязновато. Место, где последний парень, попытавшийся помыть потолок, получил никотиновое отравление. Марте нравились темные углы паба, где ее недостатки не были видны даже в дневное время, и, сидя в одном из этих углов со стаканом минералки и так и не прикурив сигарету, она продумывала убедительные причины, заставившие Сару позвонить. Зная Сару и ее закидоны, Марта понимала, что это могло быть вызвано неправильным решением в обувном магазине в Ковент-Гарден или прической, сделавшей ее лицо старше на три недели. Но что-то в этом звонке говорило об иной причине. Она подняла взгляд от стакана и увидела идущую к ней Ромашку.

   – Пива? – поинтересовалась она.

   – Нет, спасибо, – ответила Марта. – Стакан воды меня вполне устроит.

   Ромашка заказала себе отвратительную смесь из томатного сока, ликера из лайма и содовой и села рядом с Мартой.

   – Ну. И что ты думаешь? – спросила она.

   – По-моему, это касается Билли, – ответила Марта Она видела приятеля Сары всего несколько раз и испытывала к нему стойкую неприязнь. Даже учитывая свой ограниченный опыт в психиатрии, она заявила, что у него расстройство личности.

   – Множественное расстройство личности? – уточнила Ромашка, видевшая однажды фильм об американке, у которой было много личностей.

   – Абсолютное отсутствие личности, насколько я понимаю, – ответила Марта.

   – Мужененавистница, – подколола ее Ромашка, чем тут же спровоцировала Марту на продолжительную речь о том, что быть феминисткой не значит ненавидеть всех мужчин, от чего Ромашка сползла еще ниже под стол, закатив глаза и слегка подергивая уголком рта, пока Марта не заметила это и не заткнулась.

   Тут в паб вошла Сара, выглядевшая почти по-человечески – по сравнению со своим обычным безупречным состоянием. Сара была из тех женщин, которые наденут белый костюм перед спуском в угольную шахту и выйдут из нее в том же виде, в каком вошли, что было полной противоположностью Марте, одежда которой, казалось, служила магнитом для кусков карри, где бы она ни появилась. Сара выглядела запущенной, что было первейшим признаком наступающего кризиса. К ужасу Марты и Ромашки, она даже не накрасилась, катастрофа, сравнимая по шкале Сары лишь с потерей домашнего животного.


   Ромашка уже заказала Саре газированный лимонно-водочный напиток под названием «Тропический секс» или что-то в этом роде; подобные напитки, по мнению Марты, были ответственны за большинство подростковых беременностей и венерических болезней. Однако Марта помалкивала. В свои тридцать семь она не могла назвать себя образцовым синим чулком.

   – Что случилось, Сара? – спросила наконец Ромашка.

   Слеза скатилась по левой щеке подруги, прокладывая пуп, вниз по чистому от макияжа лицу.

   – Это из-за Билли, – ответила Сара тем особым, измученным голосом, которым пользовалась для объявления еще одного предсказуемого разрыва.

   – Он тебя бросил? Исчез в неизвестном направлении? Или украл твои часы и сел на кошку в пьяном состоянии? – поинтересовалась Марта, вспомнив последние четыре Сариных романа и надеясь как-то развеять мрачное настроение.

   – Он ударил меня, – сообщила Сара.

   Марта и Ромашка обалдели. Никто из них не ожидал этого. Они обе, конечно, относились ко все более отчаянным поискам мужчины и постоянным обломам Сары с изрядной долей шутки, но к такому повороту событий готовы не были и не знали, что сказать.

   В конце концов Марта и Ромашка одновременно произнесли: «Ублюдок» и «Больно?». Сара ответила на вопрос:

   – Нет. Физически все нормально. Он меня не сильно ударил, а вот здесь, – она показала на голову, – не все нормально.

   Ромашка, к своему несчастью, однажды замещала учительницу в средней школе. Она тогда быстро поумнела, но так и не поняла, что, когда четырнадцатилетним парням скучно, они устраивают соревнование «кто быстрее отдрочит» прямо в классе. В каком-то исследовании, которое она читала, мальчики-подростки утверждали, что можно бить девочек, если они тебя достали.

   – Ты легавым звонила? – поинтересовалась Ромашка. Вопрос прозвучал настолько в духе акций протеста семидесятых годов, что Марта, совершенно не к месту, рассмеялась:

   – Ромашка, их больше никто легавыми не называет. Ты совсем, как те тетки, которые наручниками себя приковывали в Гриниэм-Коммон.

   Ромашка раздраженно на нее посмотрела.

   – Не думаю, что сейчас стоит обсуждать то, как я говорю, – бросила она снова, повернувшись к Саре. – Так ты позвонила… им?

   – Господи, нет конечно, – ответила Сара. – Это было бы уже чересчур.

   – А как насчет кризисного центра для женщин? – продолжила Ромашка.

   – Ромашка, я не против всех этих организаций и их праведной роли, но кризисный центр – это уже перебор! – возмутилась Марта.

   – Может, убежище какое-нибудь? – спросила Ромашка, вызвав у Марты и Сары подозрение, что она не в себе.

   – Так, давайте-ка все успокоимся, – сказала Марта. – Давай, Сар, расскажи нам, что там у тебя стряслось.

   – Я вчера работала допоздна, домой вернулась около девяти. Билли смотрел телек и пил пиво. У него было поганое настроение. Когда я спросила, как он себя чувствует, он просто проигнорировал меня, так что я спросила снова, а он сказал, чтобы я заткнулась. – Не учился ли он в Академии Преподобного Брайана, подумалось Марте. – Потом я пошла на кухню приготовить какую-нибудь еду и спросила, не хочет ли он чего, а он ворвался на кухню с воплями. Орал, чтобы я оставила его в покое, заткнулась на хрен, я что, идиотка, что ли, не понимаю ничего…

   В этот момент она снова расплакалась, и Ромашка, сидевшая рядом, обняла ее, хотя, надо сказать, сделала это как-то неуклюже – несмотря на то, что ее родители были олдовыми хиппи, они чувствовали себя неловко от физических контактов.

   – А потом что случилось? – спросила Марта, начиная подсознательно воспринимать происходящее как эпизод из мыльной оперы. Ромашка бросила на нее взгляд, говоривший «какая ты нечуткая», и Марта опустила глаза.

   – Я сказала Билли: не знаю, что я такого сделала, но извини, – сказала Сара. – А он влепил мне пощечину и ушел.

   – Ну и что ты после этого сделала? – спросила Ромашка.

   – Пошла в туалет, – ответила Сара, не нарушая последовательности событий.

   – А потом?

   – Посмотрела телевизор, поплакала и пошла спать, – ответила Сара – Он вернулся около полуночи и…

   – Небось, скакал вокруг тебя? – перебила ее Марта. – Говорил, как ему стыдно, как никогда такого прежде с ним не случалось, как никогда больше не повторится, как он тебя любит, как он обратится к специалисту и не может понять, как это произошло…

   – Вообще-то нет, – сказала Сара. – Он лег в постель и уснул.

   – Да, но ведь ты этого ублюдка выставишь сегодня? – спросила Марта.

   Зазвонил Сарин мобильник. Мелодия была из тех, что заказывают через журнал, и звучать она должна была как злобный рэп, а вместо этого получилось механическое треньканье к заводной игрушке. Наслушаешься такого и начнешь напевать себе под нос что-нибудь вроде «Долой полицию Лос-Анджелеса», как переросток из драмкружка, которого на серьезные роли не пускают.

   Марта сразу поняла, что это звонит Билли, потому что бедная Сара залилась краской и пыталась говорить с ним по-деловому, хотя Марта чувствовала, что ей очень хочется притвориться, закончив разговор, будто ничего не произошло. Сара смущенно сообщила:

   – Мне надо идти.

   Комментарии типа «Чайку ему заварить, да?» или «Надо бедного мальчика утешить?» замерли у Марты и Ромашки на устах, и они понимающе кивнули. Обе уже пережили подобное, правда, без насилия, но с такими же психопатами, которые заставляли их чувствовать себя дерьмом. Сара шла домой, жалея о том, что рассказала про «инцидент» Марте и Ромашке. Было бы настолько легче жить, не разрываясь между Гордой-жешциной-которая-не-будет-терпеть-всякое-дерьмо-от-мужиков-как-настоящая-феминистка и… Женщиной-которая-любит-парня-так-сильно-что-мирится-с-любыми-оскорблениями.

   Марта и Ромашка остались сидеть с угрюмым видом в пабе.

   – Она нам скажет, если ей понадобится помощь, правда? – нарушила молчание Ромашка. – Мне кажется, она не хочет, чтобы мы вмешивались. Может, нам лучше понаблюдать за всем со стороны.

   Марта, которая открыла рот для того, чтобы предложить вооружиться, пойти к Саре, вытащить Билли из квартиры, избить его и оставить валяться, чтобы вороны выклевали ему глаза, после этого предложения немного пришла в себя.

   – Хочешь еще один такой странный напиток? – спросила она.

Глава вторая

   Примерно неделю спустя Марта вышла из вонючего лифта и тяжело заковыляла к двери. Она всегда чувствовала облегчение, входя к себе в квартиру после рабочего дня.

   В данный момент она работала официанткой в Сохо – на двенадцать ступеней ниже по карьерной лестнице от учительницы географии, которой мечтал ее видеть отец. Путь домой был для Марты дорогой на Голгофу не только потому, что ей было страшно, но и из-за чрезмерной чувствительности к комментариям всех, кто попадался ей на пути. Преподобный Брайан в качестве отца плюс богатое воображение и просмотр множества фильмов, где женщин резали, жгли, обезглавливали, душили – в общем, обращались с ними без должного уважения, развили гипертрофированное чувство уязвимости. Она была из тех, на кого направлены успокаивающие слова телеведущего криминальных программ и на кого они абсолютно не действуют.

   В общем, стук в дверь в семь часов вечера не слишком-то обрадовал Марту. Вряд ли это были продавцы экологически чистых продуктов или Свидетели Иеговы, которые рисковали тем, что их могли распять, появись они в районе. Марта подумала, что продавец органической еды выдержал бы тест на распятие более достойно, потому что они здоровее и крепче, в то время как бедняги Свидетели не смогли бы выдержать даже простого переливания крови.

   Однако в робком стуке не было ничего угрожающего, и, хотя Марта все же накинула на дверь цепочку, дверь она открыла с некоторой уверенностью. Там ее ждал шок. Ее мать, Пэт, прошла живой и невредимой через весь Южный Лондон – район с ужасной репутацией, до самой ее двери. Та, которая не могла уснуть ночью в своей деревне, без света и ножа для сыра под подушкой. Каким-то образом эта неустрашимая женщина проделала весь путь мимо очень страшной банды напичканных гамбургерами и плохо образованных раздолбаев.

   – Мам, – только и смогла сказать Марта, в ее голосе была легкая паника и удивление, – что ты здесь делаешь?

   – Я ушла от твоего отца, – настолько торжественно, насколько это могла сделать робкая жена священника в возрасте шестидесяти одного года. – И я не смогла придумать, куда еще мне податься.

   – А как же Мэри? – автоматически переспросила Марта, без особой любви вспомнив свою агрессивную сестру, бывшую замужем за тщедушным, прыщавым набором костей минус личность.

   – Мэри сразу отослала меня обратно, – сказала ее мать, – да она и приличного чая заварить не может. (Жизнь жен священников отмечена множеством плохо заваренных чашек чая.) – Кстати, а что значит «мочалка мерзкая»?

   – Не обращай внимания, – ответила Марта, тронутая тем, что ее мать до сих пор не могла сказать слово на букву «х», и взяла у нее крошечный чемоданчик. – Заходи.

   Она почувствовала, как остатки боевого духа покидают мать по мере входа в комнату. Да, было мрачновато. Да, запущено, а из-за вчерашнего карри плохо пахло. Какой смысл прятать естественную вонь при помощи вони покупной. Марта терпеть не могла заходить в туалет, наполненный тошнотворным цветочным запахом. Ей внезапно представилось, как в течение вечера, нет, еще хуже – недели она пытается развлекать свою несчастную мать, а Пэт пытается решить, что делать дальше. Марта даже поймала себя на том, что жалеет об уходе матери от Преподобного.

   Она понимала, что в первую очередь ей придется смириться с весенней чисткой дома, когда мать будет напоминать больную с пляской святого Вита, с ежеминутными вопросами о необходимости того или иного предмета в туалетной комнате, полной выгрузкой грязного белья из корзины и стиркой таких масштабов, какой не случалось с тех пор, как женская команда по волейболу заработала понос, отобедав в местном итальянском ресторане, и Ромашка принесла все это к Марте, потому что стиральная машина в сквоте использовалась в качестве элемента какой-то скульптурной композиции. – Сядь, мам, и расскажи, что у вас произошло.

   Марта бросила взгляд на часы: через несколько минут начиналась ее любимая телепрограмма.

   – Выключи телевизор, дорогая, – попросила мать. Марта убрала звук, но продолжала одним глазом поглядывать на экран. Уже появились титры, а мать дошла только до инцидента в ванной этим самым утром, когда Преподобный Брайан, по его словам, был выведен из себя ее тихим и непрерывным постукиванием, появился в дверях, раскидывая мелкие предметы, и врезал ей мокрым полотенцем. Тут Марта начала раздражаться не на шутку.

   – Ужас какой, – повторяла Марта каждые пять секунд, пока мать рассказывала свою печальную историю, похожую на ряд комедийных эпизодов, местом действия которых становились все комнаты в доме по очереди, с финалом в саду, когда соседка пригрозила позвать мужа, и отъезд из деревни со звучащими в ушах словами Преподобного: «И не возвращайся, пока не перестанешь вести себя как мышь!»

   Марта была у родителей несколько недель назад, чтобы сказать о своей беременности, так что ее огромный живот не был сюрпризом для матери, но Пэт Харрис привыкла бороться с неприятностями, делая вид, что их не существует, и потому даже не упомянула об этом в разговоре. Марту не слишком беспокоила эта пропасть в отношениях между матерью и ней, потому что полученное ею воспитание исключало упоминание менструаций, чтобы с кем-нибудь не случился обморок. Итак, они обе сидели весь вечер и говорили вежливо, как две дамы за утренним кофе перед походом в церковь, пока Марта не застелила ей постель самым чистым бельем, которое она смогла найти, и не вздохнула с облегчением, когда мать пошла спать в комнату, которая служила Марте кабинетом. Было только девять тридцать. Марта все еще не преодолела подросткового удивления, когда видела, что люди ложатся спать до полуночи и считают, что так и должно быть.

   Сара позвонила около десяти, когда Билли то ли был в ванной, то ли пошел за пивом. Прошла пара недель после той затрещины. Учитывая текущий кризис, Сара не могла звонить подругам, когда он находился поблизости, на тот случай если придется рассказать об очередном недавнем инциденте Марте она показалась спокойней, чем обычно, похожей на прежнюю Сару.

   – Да, кажется, я переборщила на днях. Он вовсе меня и не ударил. Это просто был шлепок. Не держите на него зла, ладно, Марта?

   – Не уверена, что смогу, – ответила Марта.

   – Пожалуйста Ради меня? – в голосе Сары звучало какое-то детское отчаяние.

   – Я попытаюсь, – неубедительно отозвалась Марта.

   Марте хотелось убедить Сару вышвырнуть Билли с его летающими кулаками к чертовой матери, но вместо этого она набрала номер Ромашки, чтобы сверить ощущения.

   – Ну и что ты думаешь? – спросила она Ромашку.

   – Фиг знает, – ответила та, уставшая и раздраженная, временно вышедшая из привычного образа дружелюбной хиппушки. Во время паузы было слышно, как кто-то прочистил горло.

   – Чарли! – крикнула Ромашка. – Сейчас же положи трубку!

   Чарли, парень Ромашки, был ассистентом библиотекаря. Все свободное время он проводил в маршах протеста против того бардака в который мы превратили нашу планету, и против того, насколько ужасными людьми мы стали. К сожалению, скорее случайно, чем намеренно, из-за того, что он постоянно находился среди потных, злых толп протестующих, ему везло на встречи с ужасными людьми типа полисменов, которые не прочь были выбить разочарование из его немытой головы, и различных анархистов, которые воспринимали любую акцию протеста как шанс превратить лица полицейских в подобие бифштекса, что нехарактерно для вегетарианцев.

   Чарли, несмотря на свой мягкий характер, дико ревновал Ромашку к любому контакту с миром и прослушивал звонки… Как будто Ромашка настолько тупа, чтобы звонить любовнику, когда Чарли дома Она хотела спросить его, кому на этой планете понадобится носатая клоунесса-неудачница ростом метр восемьдесят, работающая на полставки в социальной сфере, но понимала: если он догадается, насколько низко она себя ценит, то прощай Чарли. Ромашка знала наверняка: когда говоришь, что у тебя все прекрасно, девять из десяти в это поверят. И именно это она пыталась делать. Она часто думала о принцессе Диане и Мэрилин Монро и сомневалась в том, что эти женщины себя ненавидели, хотя умом понимала, что это возможно, несмотря на утверждения Сары о том, будто все это выдумки, и тот, кто может покупать в магазинах все, что захочет, как это делала Диана, вряд ли может считаться несчастным человеком.

   Еще один стук в дверь прервал их разговор как раз в тот момент, когда Марта рассказывала Ромашке о работе, и подруга согласилась в целях безопасности повисеть на телефоне, пока Марта будет открывать дверь, и позвонить в полицию, если та не ответит или закричит страшным голосом. Марта знала, что стены в здании тонкие, как папиросная бумага, любые крики о помощи будут услышаны, но проигнорированы. Чтобы привлечь внимание соседей, следовало включить погромче музыку и тогда они слетятся подобно огромной, плохо одетой стае саранчи.

   Как раз перед тем, как Марта положила трубку на стол, Ромашка сказала, что не выдержит, если услышит, как Марту начнут убивать, словно именно это и должно было с ней произойти, затем вклинился Чарли, сказав, что он послушает за нее, Ромашка завопила и между ними разгорелся спор. Стук в дверь стал более нетерпеливым, и Марта оставила их спорить, будучи уверенной, что, если ей в течение двадцати минут будут вытаскивать кишки, они даже не услышат. Она накинула на дверь цепочку и открыла ее. В щель показалось лицо Преподобного Брайана: он стоял за дверью, с чем-то вроде собачьего дерьма на лице.

   – Твоя мать здесь? – заорал он.

   – Нет, – попробовала поэкспериментировать Марта, и это, конечно, не сработало.

   – Не лги, Марта, – сказал он. – Я уже был у Мэри, и ее там нет, так что давай будем честными – этой глупой корове больше идти некуда.

   Марта подумала, как это уже случалось бесчисленное количество раз, имеют ли право так себя вести мужчины, облаченные саном, и решила разоблачить его, выступив со страстной речью перед Священным Синодом. Вспомнилась статья в воскресной газете – упрощенный вариант теории Фрейда в одной фразе. Суть заключалась в том, что мужчины всю жизнь пытаются сбежать от матерей, а женщины – привлечь внимание отцов.

   Господи, как же они ошибаются, подумала Марта. Потом она почувствовала, что за спиной кто-то стоит. Это была мама в любимой Мартиной ночнушке.

   – Пэт, – сказал Преподобный Брайан в дверную щель. – Собирайся. Пойдем домой.

   – Нет, – ответила Пэт достаточно вызывающе, как показалось Марте, но едва она повернулась, чтобы похвалить маму за мужество, слова «ладно, я иду» пролетели мимо в сторону отца.

   – Мам, – удивленно сказала Марта так, чтобы отец не подумал, будто она берет ее сторону.

   – Нет, дорогая, я приняла решение, – ответила мать.

   Пять минут спустя Пэт оделась и упаковала чемодан. Преподобный самодовольно улыбался. Марта была подавлена.

   Затем Пэт Харрис вышла из квартиры, треснула Преподобного ложкой по носу, и тут же заскочила обратно в квартиру. Как заметила Марта, это была десертная ложка. Это, наверное, единственное, что она помнила из уроков домоводства.

   Преподобный Брайан взвизгнул и исчез в темноте. Он шел к своей машине с грозным выражением на лице, которое должно было послужить предупреждением попавшемуся навстречу продавцу газеты для бездомных, но нет. Священник показался ему слишком лакомым кусочком, однако тут же продавец почувствовал на лице большой вонючий кулак, и он оказался в канаве. И это называется «добрый самаритянин», подумал пострадавший.

   Подходя к своему пятнадцатилетнему «роверу», Преподобный Брайан увидел, что тот расписан такими словами, что на следующее утро некоторые жители деревни, увидев их, были вынуждены отвернуться. Преподобный Брайан уже тридцать лет управлял паствой, хотя «пугал до усрачки» было бы более правильным термином, потому никто не удивился, видя такое выражение чувств по отношению к нему.

   Марта поздравила мать, задавая себе вопрос: не нашла ли Пэт спрятанную в письменном столе маленькую бутылочку водки. За годы семейной жизни Пэт отточила умение находить заначки со спиртным, наркотиками и презервативами. Когда она протрезвеет, все может быть по-другому.

   – На сегодня хватит, – сказала Марта. – Завтра поговорим.

   Мать здорово нагрузилась. Марта рассеянно попереключала каналы, нашла только вызывающее суицидальные приступы дерьмо, которое прокатывало как ночное телевидение, выключила его и некоторое время сидела в полумраке, погрузившись в раздумья. Она всегда выключала верхний свет в большой комнате, поскольку на окнах были лишь прозрачные занавески, и часто фантазировала, будто за ней подглядывает целая армия насильников и вуайеристов, старых и несчастных.

   Постепенно она стала различать какой-то звук, похожий на комариный писк, и поняла, что он исходит из телефонной трубки, лежащей на столе. Это была Ромашка, заходившаяся в крике. Было трудно понять, что заставило ее так вопить и что именно она хотела сказать, потому что в ту же самую секунду слишком усердный, слегка возбужденный и крайне раздраженный полицейский-новобранец вышиб ей дверь.

Глава третья

   Ромашка всегда мечтала художественно самовыразиться и, будучи неряшливой старой хиппушкой, изначально планировала заняться жонглированием или хождением по канату, пока, наконец, на нее не снизошло понимание того, насколько это скучно, и ей привиделось будущее, в котором аудитория жует большие пальцы на ногах от скуки во время ее выступления.

   В конце концов, она решила стать комиком, считая, что при минимуме затрат это приносит максимум денег. Она также считала, что мнение будто работа в разговорном жанре требует определенного мужества – это бред сивой кобылы. Конечно, всегда есть опасность вербального унижения от какого-нибудь садиста из аудитории, но Ромашка считала, что есть куда более ужасные вещи. Ею руководил прагматизм. Она знала, что при таком росте и странной внешности люди будут ее высмеивать, и старалась предугадать насмешки и всегда иметь наготове достойный ответ. К сожалению, это оказалось не так легко, как она поначалу предполагала. Таким образом, в ее книге предупреждающих фраз были такие выражения, как «не будьте так жестоки со мной, я очень больна» и «почему бы тебе просто не пойти на хер?», над обоими следовало бы поработать. Проблема с человечеством во всей его невероятной непредсказуемости состояла в том, что аудитория часто выдавала реплики, которые Ромашка не могла предугадать, и это подтачивало ее решимость.

   Ромашка была на той стадии, когда у нее в багаже оказалось около десяти пятиминутных выступлений и она пыталась убедить несколько таких же разочарованных комиков-мужчин, решивших, что для того, чтобы сделать карьеру комика, нужно просто открыть свой собственный клуб и выступать там, позволить ей выступить у них за деньги. Большинство ее проблем было связано с Чарли, который сидел в заднем ряду на каждом выступлении и грозил дать по морде обидчику до того, как у Ромашки появлялась возможность отбрить того самой.

   Она пыталась направить энергию Чарли в другое русло, попросив его помочь писать шутки, и инцидентов не было вот уже несколько недель. Дополнительную силу ее шуткам придавало то, что она, ко всему прочему, была социальным работником. Люди этой профессии очень непопулярны из-за того, что в отличие, например, от докторов их действия и решения невозможно проверить. Ромашка работала в интернате для умственно отсталых детей, хотя дети, жившие на улице, где находилось учреждение, до сих пор предпочитали называть их «дебилами» и считали, что это слово, особенно если скандировать его толпой, идя по улице, звучит невероятно смешно.

   Ромашка начала отрабатывать технику отбривания нахалов на этих маленьких говнюках бессознательно, и ее последняя острота, как она потом с гордостью вспоминала, довела одного двенадцатилетнего засранца до слез. Хотя скорее слезы были вызваны тем, что Чарли незаметно выкрутил малолетке ухо, проходя мимо, а вовсе не фразой: «Эй, уродец, тебе бы понравилось, если у тебя в семье был бы умственно отсталый?»

   После полицейского рейда Ромашка получила возмущенный звонок от Марты и должна была долго извиняться за то, что вызвала веселых ребят. Она объяснила, что не смогла удержаться, а голос Преподобного через трубку звучал жутко, и когда она услышала его реакцию на удар по носу ложкой, то решила позвонить в полицию, а там были в постоянной боевой готовности, и наряд выехал сразу, ведь район, где жила Марта, считался опасным.

   По версии Марты, группа полицейских-первогодков на взводе разнесла дверь в квартиру, и очень разозлились, увидев внутри только Марту и ее мать. Марта предложила им чаю, но, учитывая состояние квартиры и Пэт в ночной рубашке с рисунком в виде текста Десяти Заповедей, они решили не оставаться и взяли на заметку, что любой звонок из этой квартиры, скорее всего, будет ложной тревогой.

   Совершенно случайно, ранее на этой же неделе, Ромашка набралась смелости и позвонила анонимно в полицию узнать, что будет, если она в будущем позвонит, чтобы они разобрались с ситуацией Сары и Билли.

...

   Полицейский оператор: Да?

   Ромашка: Э-э-э…

   Полицейский оператор (более нетерпеливо, чем в первый раз, хотя и в первый раз голос вряд ли можно было назвать дружелюбным): Да?!

   Ромашка: Я звоню посоветоваться.

   Полицейский оператор: По поводу?

   Ромашка: Я могу поговорить с кем-нибудь по поводу домашнего насилия?

   Полицейский оператор (вздыхая): Подождите секунду.

   В трубке замолчали. «Слава Богу», – подумала Ромашка.

   По крайней мере не заставляют слушать какую-нибудь попсовую дребедень в паузы. Просто старая добрая тишина для разнообразия. На самом деле, если вдуматься, полиция могла бы показать, что у них есть чувство юмора, включи они что-нибудь типа «Fuck The Police».

   Наконец грубый мужской голос, сочувствия в котором не было ни на грош, произнес: Чо?

   Ромашка завелась.

...

   Ромашка: У меня есть подруга, которую ударил бойфренд. Что мне надо в таком случае делать?

   Грубый мужской голос: Она хочет выдвинуть обвинения?

   Ромашка: Нет.

   Грубый мужской голос: Нет?

   Ромашка: Да.

   Грубый мужской голос: Э-э-э?

   Ромашка: Да.

   Грубый мужской голос: Да что?

   Ромашка: Не помню.

   Грубый мужской голос: Звони мне, когда захочешь, дорогая.

   Ромашка: Спасибо. Спасибо за помощь.

   Последнее предложение было сказано в пустоту, хотя, конечно, Чарли висел на параллельном телефоне, но ничего сказать не мог, потому что это было против правил. Ему стало любопытно, не о нем ли говорила Ромашка. Он попытался несколько раз закинуть удочку и решил вывести ее на разговор после этого звонка, но Ромашка была занята мыслями о предстоящем выступлении в клубе. Пятиминутное выступление в одном из маленьких комедийных клубов в Ист-Лондоне, который предлагал дебютное выступление всем новичкам и был известен среди более опытных артистов как Долина смерти, потому что публику там невозможно было заставить смеяться даже за деньги. На сцене из кожи вон лезли и писали против ветра молодые и ничего не подозревающие комедианты, перед аудиторией, которой самое место было бы на похоронах какого-нибудь мафиози.

   В тот вечер Марта, Сара и Билли пришли в клуб, чтобы «поддержать» Ромашку, хотя какую поддержку может дать человек, который бьет свою девушку, с компьютером отношения у него ближе, чем с ней, оставалось для Ромашки загадкой.

   В тот вечер в списке выступающих были обычные безнадежные неудачники и дружелюбные гении комедии, которые еще не опустились в трясину прозябания (а лет через пять они все равно там окажутся).

   В списке также была «Госпожа Вагина», веселая лесбиянка, которая перемежала тирадами о кастрации известные оперные арии: «Добрый вечер всем женщинам и остальным гребаным засранцам».

   За ней шел «Эдди Аззард», женская версия одного известного комика:[1]

   «Привет, привет. Как вы думаете, что будет, если лошадь захочет открыть счет в банке?…»

   И, наконец, Дик Мудвин, чьи комедийные персонажи были насильниками и убийцами. Дик Мудвин был жутковатым персонажем, чьи друзья испарились, учитывая, что он все время пытался опробовать на них свои трюки, которые включали в себя избиения и плевки в лицо:

   «Держу я, значит, эту девку на полу сегодня…»

   Пять лет спустя какой-нибудь любопытный исследователь обнаружил бы, что Госпожа Вагина состоит в прекрасных отношениях с учителем в Сассексе и работает тренером по физкультуре; Эдди Аззард замужем за литавристом, у нее трое детей, и она сходит с ума дома, пока муж гастролирует с оркестром; а Дик Мудвин представляет свое телешоу в Австралии под аплодисменты коллег.

   Ромашка шла третьей перед поредевшей аудиторией, которая теперь состояла из пары девчонок из волейбольной команды – это был их первый поход в клуб в рабочий день, поэтому девушки были крайне возбуждены. Была там и компания парней, которые выглядели хуже, чем были на самом деле, как это всегда бывает с парнями, парочка друзей, забредших в поисках выпивки. Еще там была мама Госпожи Вагины и бойфренд Эдди Аззарда – единственный человек в мире, веривший в ее комедийный талант.

   Чарли болтался в задних рядах, ожидая, когда кто-нибудь начнет наезжать на Ромашку, как только она выйдет на сцену. Жидкие аплодисменты не слишком-то ободряли, а парни в зале, хотя и не были похожи на детоубийц, уже приняли на грудь и считали своей обязанностью как-нибудь ее унизить.

   – Как там погодка наверху? – начал их заводила, и Чарли тут же сбросил его со стула.

   – Чарли, ради бога оставь его в покое! – закричала Ромашка. Она воспользовалась моментом и разразилась самой длинной в своей жизни тирадой.

   – Слушайтытывыглядишькакбездомнаясобакачтотытамосебевозомнилзащищаешьменякаккакойтомудацкийсредневековыйрыцарьсненормальнымчувствомверностидаймнесамойразобрахьсяилинашимошошениямконепилрекратипрослушиватьмоизвонкитызасранец…

   Ромашка несколько отошла от изначального текста о переработке мусора и озоновой дыре, но публике понравилось: это было так «по-настоящему». Чарли здорово смутился от бурных аплодисментов и криков одобрения, которые последовали за этим горячечным выступлением, и› вместо того, чтобы принять к сведению то, что она сказала, начал планировать ее новое выступление.

   После выступления, в гримерке – хотя это была не гримерка, а скорее, тесная кухонька с запахом протухших овощей и грязных носков – Чарли коротко изложил Ромашке свои соображения. Затем он отправился в туалет, и, когда Ромашка, оставшись на мгновение одна, собралась присоединиться к друзьям, перед ее носом неожиданно возникла физиономия Билли. Только на этот раз на его лице вместо привычной маски человека в дурном настроении было выражение бешенной ярости.

   – Держи свой длинный нос подальше от нас с Сарой, ты, великовозрастный кусок хиппового говна, – прорычал он, – а не то пожалеешь.

   Как обычно, когда Ромашке действительно что-то угрожало, Чарли рядом не было.


   – Не понимаю, о чем ты, – ответила она, стараясь придать голосу интонацию Селии Джонсон в «Короткой Встрече».

   Билли презрительно усмехнулся, как плохой актер, но в его усмешке была реальная угроза:

   – Я знаю, что вы задумали, ты и эта беременная корова. Хотите влезть в то, что вас не касается, но вам лучше про все забыть, не то насилия будет больше.

   Внезапно его лицо осветилось теплой улыбкой:

   – Привет, Чарли, старина, – произнес Билли, когда Чарли вошел в комнату. – Надо бы найти Сару и отвезти домой. У нее завтра трудный день.

   Он увел Сару из клуба, как пятилетнюю девочку.

   Ромашка не рассказывала Чарли, что произошло между Сарой и Билли, и теперь не знала, как поднять этот вопрос, поскольку считала, что все перешло на более серьезный уровень, а сам Чарли не мог об этом говорить, ведь предполагалось, что он не подслушивает телефонные разговоры. Ромашка схватила Марту за руку и оттащила ее в сторону:

   – Билли только что мне угрожал, – сообщила она подруге.

   – Не говори глупостей, – ответила Марта. – Из-за чего он мог тебе угрожать?

   – Даже не знаю, – Ромашка не отличалась умением рассказывать истории. – Сказал, чтобы мы не совали нос в его с Сарой жизнь, но как он узнал? Я даже тебе ничего не успела сказать!

   – Сказать что? – удивилась Марта.

   Дело в том, что я недавно позвонила в полицию, хотела узнать, что будет с Сарой, если Билли решит избить ее еще сильнее, чем в прошлый раз.

   – Ну и? – спросила Марта.

   – Они мне вообще ничем не помогли. Не знаю, чего именно я ожидала, но у них же есть отдел по изнасилованиям, я думала, к телефону подойдет какая-нибудь милая женщина с голосом психоаналитика и терпеливо выслушает меня, а потом даст мне полезный совет.

   – А получилось все, как обычно.

   – Точно. Но как Билли узнал, что я звонила им?

   – Может, просто догадался? – предположила Марта.

Глава четвертая

   Сара и Билли прошли около полумили в сторону реки, пока, наконец, им не удалось поймать такси. По мере приближения к дому Сары, разговор, который поначалу еле теплился подобно огоньку в мусорной корзине, разгорелся адским пламенем.

   – Дай сигарету, – бросил Билли.

   – У меня нет, – ответила Сара. – Купим на заправке.

   – А раньше почему не купила? – поинтересовался Билли. – Мы же их постоянно покупаем.

   – Не знаю, извини, – ответила Сара, а про себя подумала: «Сам-то почему не купил, мудак?»

   – Извинениями не накуришься. На будущее не забывай.

   Сара нервно хихикнула, и мысли начали выскальзывать на поверхность:

   – Может, это ты должен помнить?

   – Ой, прости, пожалуйста, – саркастически бросил Билли. – Мало того, что я целый день работаю, так еще и по магазинам надо бегать. А я и не знал.

   – Я тоже целый день работаю.

   – Ну да, тяжелая у тебя работенка – сидеть за столом и повторять целый день, как попугай: «Алло, чем могу помочь?».

   Сара подсчитала, что Билли выпил восемь пинт, так что лучше оставить его в покое, но она и сама выпила шесть рюмок водки.

   – Да, но ты бы мог хоть чуть-чуть… – голос Сары задрожал, когда она физически почувствовала, как меняется настроение Билли, и поняла, что ей лучше сидеть тихо. Билли смотрел в окно, поджав губы, и Саре захотелось:

   Чтобы, она оказалась где угодно, только не с Билли в такси,

   Чтобы она не любила его,

   Чтобы она занималась карате,

   Чтобы она до сих пор жила с мамой,

   Чтобы у нее был пистолет,

   Чтобы алкоголь никогда не был изобретен,

   Чтобы она была больше, похожа на Марту,

   Чтобы она сделала сегодня маникюр,

   Чтобы Билли был, как Чарли, и бил других людей вместо нее.

   Они остановились у круглосуточной заправки купить сигарет. На окраинах Лондона большинство заправок работает всю ночь, но у лондонцев слишком сильны преступные задатки – их нельзя искушать открытыми дверьми, поэтому хозяева ставили решетки, как в Нью-Йорке. Сегодня у решетки толпилась вся ночная фауна Лондона. Наркоманы стояли за бумагой для самокруток, молодые матери-одиночки, умирая от скуки, вышли купить шоколада, оставив детей одних; здоровенный толстяк, которому досталось на орехи от клабберов, стоявших за водой; а еще были два парня, остановившиеся на пути к дому, который они собирались ограбить. Сара встала в очередь, в то время как Билли остался сидеть в такси, как мрачный худой Будда В другой раз Сара бы испугалась выйти из машины, но, учитывая настроение Билли, она посчитала, что так будет безопаснее.

   Задроченный азиат за прилавком пытался угодить матери-одиночке, бегая туда-сюда за каждым батончиком, вместо того чтобы принять весь заказ сразу. Как следствие толпа снаружи начала роптать, как старики в очереди за пенсией. Один из взломщиков оказался нервным типом. Лондонцы таких распознают сразу и стараются обходить стороной. Очередь расступилась, пропуская его вперед. Сара стояла молча, хотя ей отчаянно хотелось дать парню хорошего пинка под зад, но для этого надо было выпить еще две рюмки. Вскоре она вернулась в машину.

   – Шоколад купила? – спросил Билли.

   – Ты же не просил.

   – Я что, обязан постоянно тебе говорить, что мне хочется? Сама догадаться не могла? – заорал Билли, как будто невербальное общение было между ними обычным делом.

   Водитель такси, слышавший все это, подумал: «Вот дура. Не может найти нормального парня?» Но вслух, естественно, ничего не сказал. Он часто сожалел об этом, как и о многих других неосуществленных вмешательствах в чужие жизни, но такова участь таксистов. Все, что он мог сделать, так это посмотреть на нее с отеческим пониманием, когда машина затормозила у дома Сары, но девушка истолковала этот взгляд как плотоядную ухмылку извращенца.

   Как только они оказались в квартире, все очарование Билли быстренько испарилось, явив истинный лик, о котором знала только мама, и теперь начала узнавать Сара. Они жили вместе уже два года, и защитный покров романтики, который обычно сдерживает проявление негативных эмоций, был давно отброшен. У нормальных людей это приводит к ссорам или взаимному недовольству, но, к сожалению, в случае с Билли был открыт ящик Пандоры, и демоны вылетели наружу.

   За большинство таких выходок была ответственна мать Билли, ведь это она воспитала его настоящим мерзавцем. Он был единственным ребенком у тридцатилетней пары, которая не могла зачать много лет, и в конце концов, к собственному удивлению, произвела на свет Билли. Мать его была хорошей женщиной, правда, слишком доброй и мягкой: она ни в чем не могла отказать сыну, потому что не хотела видеть его расстроенным. Отец Билли попытался как-то контролировать его, но неудачно. К трем годам Билли при помощи истерики получал все, что мог пожелать. Попытки отца поставить Билли на место натыкались на такие вопли, что пришлось консультироваться с психологами, однако их советы были отвергнуты на основании того, что все они ненормальные и превращают маленьких детей в психов.

   Билли не любил женщин. Даже мать его раздражала у четверти всех детей Британии отцы не являются родными отцами, но, к сожалению, папа Билли не мог претендовать на такую честь. Мать Билли редко занималась сексом с ним, не говоря уже о ком-то еще.

   Вспышки насилия Билли были непредсказуемы. Сара думала, что может случиться сегодня, но ничего не произошло. Он много на нее кричал, обозвал глупой сукой и сказал, что ее друзья – настоящий кошмар и нужно найти людей поприличнее, хотя он и не прочь трахнуть Марту – если бы она так не разжирела. Сара покорно выслушала его излияния, потому что знала: любая ее реплика могла или успокоить Билли, или привести его в ярость.

   Когда парень знакомится с девушкой, одна из проблем состоит в том, что никто не требует предъявить правдивый отчет о предыдущих связях. И, хотя истинное наше лицо в конце концов проявляется, далеко не сразу удается понять, что скрывает партнер. Проблемы, окружающие историю нового партнера, описаны в журналах для подростков. Оставим в покое прослойку геев с их ненасытным сексуальным аппетитом. Мужчинам неприятно слышать, что они не первые, а женщинам не хочется иметь дело с девственниками. Кроме того, мы мало знаем о бывших партнерах наших пассий. Знакомства через компьютерные службы являются очень хорошим примером того, насколько мы отстали в вопросе подбора партнеров, и те немногие счастливые пары сводит вместе удача, а не рассудок.

   То, что один любит музыку кантри и вестерны, а другой слушает лаунж, можно проигнорировать. Но если один агрессивен, а другой легко заводится, то это очень важно. Если остроумный постоянно высмеивает забияку, то в один прекрасный день тот не выдержит, и пошло-поехало. Резюме, которое Билли никогда не показывал Саре, было примерно таким:

...

   Мне никогда не нравился противоположный пол, потому что они дуры, но мне всегда нравился секс. В первый раз я ударил девочку в школе, потому что она визжала и действовала мне на нервы. Ее папаша избил меня в говно, отчего я стал еще более злым. Моя первая подружка бросила меня ради другого, а моя вторая подружка ушла от меня, когда я ее толкнул. Моя третья терпела побои три года, прежде чем уйти от меня. Мне нравится Сара, но она такая же глупая, как и все остальные, и если она будет выпендриваться, то я, конечно, постараюсь сдержаться, но за себя не ручаюсь.

   В школе я был очень способным; родители послали меня в частную гимназию, где я всегда чувствовал себя бедным родственником и никогда не приглашал никого к себе домой. Я сошелся с группой мальчиков, чьей отличительной чертой было неповиновение учителям, а мне не хотелось выглядеть зубрилой, поэтому я провалил большинство экзаменов и стал заниматься компьютерами, потому что это было легче всего, а значит, я мог расслабиться и выполнять требуемый от меня минимум. А еще там почти не было женщин, и я мог от души повеселиться с ребятами.

   Если бы у Сары был дневник, то она могла бы проследить этапы раскрытия истинного характера Билли и могла, вероятно, с помощью какой-нибудь компьютерной программы просчитать оптимальное время выхода из игры.

24 января
...

   Познакомилась с Билли в пабе, где была вместе с Ромашкой и Мартой. Поболтала с ним. Ромашка и Марта за его спиной показывают жестами, что он мудак.

23 февраля
...

   Снова встретила Билли в том же пабе спустя месяц. За это время он был там только один раз. Сара затаскивала туда либо Марту, либо Ромашку одиннадцать раз. Билли просит у Сары телефон.

2 марта
...

   Билли звонит Саре и договаривается о встрече. Сара с гордостью говорит Марте и Ромашке, что не сидела у телефона в ожидании звонка, а вела обычную, нормальную жизнь. Она не упомянула, что переадресовала все звонки с домашнего телефона на мобильный.

8 марта
...

   Билли и Сара вместе идут в паб. У стойки он подливает ей водку в стакан. Сара выливает свои напитки в стоящую рядом герань пока Билли стоит у стойки, потому что понимает, что если напьется, то секс с ним неизбежен.

   Все, естественно, заканчивается сексом.

9 марта – 10 сентября
...

   Билли и Сара проходят первую стадию в отношениях; она сопровождается ощущением радости, смехом по любому поводу, игрой в игры, в которые они больше никогда не будут играть, частыми походами в душ, опрыскиванием себя различными химикатами, безудержным сексом под действием алкоголя со множественными оргазмами. Тревоги Сары и раздражительность Билли до поры до времени скрыты.

10 сентября
...

   Билли, раздраженный из-за того, что у него был плохой день, устал и поругался с кем-то по пути домой в метро, дома он толкает Сару, когда та встает у него на пути с журналом, чтобы показать ему фото дивана, который они могли бы купить. Сара плачет. Билли уходит из квартиры.

14 декабря
...

   Билли сильно выпил на корпоративной рождественской вечеринке, а вернувшись домой, разбивает две чашки на кухне и случайно наступает на кота. Когда Сара начинает его за это ругать, он бьет ее по лицу мокрым чайным полотенцем. Сара плачет, потому что ей больно, а Билли смеется, потому что пьян, а это всего лишь чайное полотенце.

15 декабря
...

   Билли не может нормально извиниться. Мучаясь от похмелья, он тащится на улицу за цветами. Сара тронута и прощает его, но, когда говорит ему, что нажала не на ту кнопку и не записала его любимый сериал, он говорит ей, чтобы она заткнулась и оставила его в покое.


   Весенний день спустя два года после первой встречи.

   Билли бьет Сару довольно сильно по лицу, и она звонит Ромашке и Марте. Он не пьян.

   Сара вилась вокруг Билли всю ночь, и все как-то само собой успокоилось. Она понимала, что в некотором роде является для Билли гейшей, которая готовит ему чай и еду, носит тапочки и газеты и старается не шуметь. Она молчала, потому что любила его той ненормальной любовью, которая заставляет мириться со всем, и, лежа в постели той ночью, пыталась понять, что в ее случае означало любить. Значило ли это, что она не могла себя представить с кем-то еще? Нет. Это значило, что большую часть времени он вел себя прилично, и этого было более чем достаточно. Марта издевалась над ее прошлыми отношениями, но значило ли это, что они с Ромашкой смеялись над ней?

   Сара проснулась и поняла, что Билли рядом нет. Она надела старую футболку и прошла в гостиную. Он стоял у окна.

   – Что случилось, Билли?

Глава пятая

Разговор Марты с Ромашкой. 11.30 утра.

   Марта: Ты сегодня с Сарой говорила?

   Ромашка: Да, она какая-то странная.

   Марта: В смысле, странная?

   Ромашка: Ну, вроде как расстроенная.

   Марта: Это из-за той пыточной, где она работает, – наверняка они должны делать запись в журнале, даже если идут в туалет. Скоро уровень звука начнут замерять и установят допустимый минимум.

   Ромашка: Когда Чарли арестовали в Ньюбери, ему пришлось писать в горшок в камере.

   Марта: У него хоть горшок был. Извини.

   Ромашка: Позвони ей вечером, когда она вернется домой. У нее будет зазор в полчаса пока Большой Говнюк не вернулся.

   Марта: А ты-то почему ей не позвонишь?

   Ромашка: У меня тренировка.

   Марта: Ну счастливо. Пока, Чарли.

   Ромашка: Его нет дома. Что-то назревает в Саффолке. Они собираются в парке. Как Живот?

   Марта: Ничего. Шевелится.

   Ромашка: Поцелуй его за меня.

   Марта: Если бы я была такой гибкой, меня бы в клуб взяли – шарики для пинг-понга из… вытаскивать зубами. Пока.

Разговор Чарли с Ромашкой. 12.30 утра.

   Чарли: Алло? Ты меня слышишь? Я мобильник у Дамбо взял. Как ты? Какой-то пидор-фермер мне по яйцам ударил.

   Ромашка: Тебя не слышно… люблю тебя… потом поговорим.

Марта Саре

   Марта: Это я. У тебя все нормально?

   Сара: Не знаю. Вроде бы. Да, нормально.

   Марта: Как Билли поживает?

   Сара: Марта, с Билли все абсолютно нормально, не беспокойся, пожалуйста. Давай не будем об этом, ладно? У нас сейчас все хорошо.

   Марта: Уверена?

   Сара: Да, вполне. Было бы что-то не так, я бы тебе сказала.

   Марта: Ладно. В четверг вечером в паб придешь?

   Сара: Не знаю… Я тебе завтра позвоню, ладно?

   Марта: Хорошо. Смотри там, не позволяй ему…

   Сара: О'кей. Ладно, пока.

Звонок Ромашки в Клуб комиков. 17.54

   Ромашка: Здравствуйте, это Мартин?

   Мартин: Да.

   Ромашка: Я у вас выступала недавно, хотела узнать, можно ли меня поставить в расписание.

   Мартин: Напомните, как вы выглядите?

   Ромашка: Высокая, прихиппованная такая… ой, подождите, у меня еще один звонок…

   Чарли: Ты с кем разговариваешь?

   Ромашка: Отвали, Чарли, у меня тут рабочий звонок. Алло? Мартин? Это был Тим из «Джестерс» в Кройдоне, предлагает мне двадцатиминутное выступление.

   Мартин: Тогда хорошо. Двадцать шестое апреля подойдет?

   Ромашка: Спасибо.

Ромашка звонит в клуб «Джестерс» в Кройдоне

   Автоответчик: Алло, вы связались с клубом «Джестерс», Кройдон. В данный момент никто не может подойти к телефону. Пожалуйста, оставьте свое имя, телефон и скажите количество билетов, которые вы хотите заказать. В этот уикенд выступают Дик Мудвин и Терри Хантер.

   Ромашка: Это Ромашка Гарденер. Я выступала у вас три недели назад. Умоляю вас, пожалуйста, дайте мне выступить у вас еще раз, это очень важно.

Звонок Билли в службу «Скорой помощи». 19.30

   Билли: Срочно нужна «скорая».

   Оператор: Что случилось?

   Билли: Моя девушка потеряла сознание. Она упала и ударилась головой. Приезжайте быстрее!

   Оператор: Адрес?

   Билли: Денби Мэншнс, Денби-роуд, 17.

   Оператор: Выезжаем.

Звонок дежурной медсестры Марте. 22.23

   Сестра: Могу ли я поговорить с Мартой Харрис?

   Марта: Слушаю.

   Сестра: Здравствуйте. Меня зовут Лесли Гриффин, я дежурная сестра в приемном покое королевской больницы. У нас тут Сара МакБрайд.

   Марта: Господи! Как она?

   Сестра: С ней все будет нормально. Небольшое сотрясение.

   Марта: Сотрясение? Господи, что с ней случилось?!

   Сестра Мы точно не знаем… Кажется, она упала с лестницы или что-то в этом роде. Она просила вас позвонить ей на работу и… что-то там насчет ромашек.

   Марта: Да, это наша подруга. Я поговорю с ней.

   Сестра: Она не хочет беспокоить мать.

   Марта Понятно. Я могу ее навестить?

   Сестра: Завтра.

   Марта Спасибо. До свидания.

Звонок Марты Ромашке. 22.24

   Чарли: Алло?

   Марта: Привет, Чарли, это Марта Можно поговорить с Ромашкой?

   Чарли: Сейчас позову.

   Ромашка Алло?

   Марта Это я. Сара в больнице.

   Ромашка: Господи! Что с ней?

   Марта Сотрясение, кажется. Упала с лестницы.

   Ромашка: Неужели? Так упасть в квартире? Билли?

   Марта Меня бы не удивило, но сегодня мы ничего не можем сделать.

   Ромашка: У нее мобильный с собой? Я могла бы послать ей СМСку.

   Марта: Это было бы кстати…Я заскочу к ней завтра, посмотрю, что и как.

   Ромашка: Сколько они уже с Билли? Года два? Помню, через два года Чарли перестал провожать меня на работу. За два года уже все друг про друга знаешь и не ждешь ничего особенного на любовном фронте.

   Марта: Побоев тоже не ждешь.

   Ромашка: Ты знаешь, что я имею в виду.

   Марта: Наверное, хотя я уже забыла, как это бывает.

   Ромашка: Как Живот?

   Марта: Отлично.

   Ромашка: Что будем делать с Билли и Сарой? Думаешь, она его теперь выставит? Боюсь, само собой это не произойдет. Она его любит так, что готова терпеть все это годами. Думаю, надо ему помочь.


   Марта посмотрела в свою записную книжку и начала составлять список.

...

   – Повесить его, чтобы это выглядело как самоубийство.

   – Заказать его киллеру.

   – Сбросить в реку.

   – Сломать тормоза в его машине.

   Марта: Думаю, мы должны сделать так, чтобы он убрался к чертовой матери.

Глава шестая

   Легкий запах мочи, одежды с дешевых распродаж и тошнотворно-сладкая вонь, свойственная болезни и смерти – Джоан Коллинз производит духи с таким ароматом, – встретили Марту, когда она вошла в приемный покой городской больницы. Пациентами в таком районе становились ежедневные жертвы разбойных нападений с ножевыми ранениями, тяжкими телесными повреждениями и прочими увечьями. Ей показалось, будто она выкурила целую пачку сигарет, проходя мимо больных бродяг, болтавшихся около входа в больницу и с жадностью затягиваясь сигаретами, прежде чем вернуться назад, в онкологическую палату, подлечить гнилые легкие. Однако разрушающиеся легкие не помешали им отпустить несколько соленых комментариев в адрес Марты.

   – Жирная корова, – попробовал один из них, толстый и краснорожий.

   Марта уже давно отказалась от попыток указывать на фундаментальную несправедливость такого рода обмена любезностями между толстым мужчиной и толстой женщиной. Другие курильщики, включая двух женщин, засмеялись, натужно кашляя. Кровь прилила к лицу, и Марте стало снова неприятно от того, что за все эти годы она так и не научилась не обращать внимания на подобные реплики. Ей очень хотелось сказать: «У меня хотя бы нет смертельной болезни», но это было бы чересчур. Вместо этого она ограничилась фразой: «идите и трахните себя в жопу», сказанной так тихо, что ее и собака бы не услышала, и прошла внутрь.

   Табличка на стене указывали, где находится, «дежурный срач» – видимо, кто-то из пациентов в пьяном угаре стер букву «в» и заменил ее на «с». Жертвы несчастных случаев, вволю поиздевавшись над персоналом приемного покоя, явно устраивали короткую экскурсию по больнице: об этом свидетельствовали следы мочи на окнах, многочисленные надписи «хуй» на стенах и подпись «задрот» на мемориальной доске с именем основателя заведения.

   Подобные граффити превращали Марту в большегрудую грозную даму – члена парламента от партии консерваторов, и ей хотелось одной рукой придушить хулиганов, а другой – стереть мерзкие слова огромной губкой. Она верила, если крутом чисто, то и люди будут вести себя прилично – такая точка зрения, по мнению Ромашки, лишний раз свидетельствовала о реакционной сути Марты.

   Палата номер семь, в которой лежала Сара, находилась в конце длинного коридора, усеянного мусором, комками ваты и каталками, на которых лежали и стонали жалкие подобия людей. «Такую картину вполне можно было увидеть где-нибудь в Скутари во время Первой мировой войны», – думала Марта, пробираясь со своим Животом к палате Сары, и внезапно идея рожать в этом самом заведении показалась ей абсолютно сумасшедшей, а роды дома, даже на той пыльной свалке, которую она называла домом, теперь казались куда более привлекательными.

   «Единственный плюс плохого медицинского обслуживания, – подумалось Марте, – это избавление от симулянтов, ведь, чтобы захотеть здесь остаться, надо болеть по-настоящему». Похожую стратегию, по убеждению Марты, использовали молодые продавцы в Уэст-Энде, они рассчитывали на отчаяние покупателя, поскольку всегда смотрели на нее так, будто она нагадила им в сэндвичи, каждый раз, когда она вежливо интересовалась, есть ли у них в продаже вещи, которые могут подойти человеку, не страдающему анорексией.

   Палата Сары была сероватого цвета, как и находившиеся в ней люди. Основной контингент составляли престарелые и, судя по всему, не вполне нормальные женщины. Сара среди них выглядела словно ребенок, который провел слишком много времени со своей бабушкой.

   На лице Сары было два здоровенных фингала плюс синяки на шее, но, в общем, выглядела она хорошо, с завистью подумала Марта, которая, случись ей попасть в такое же положение, выглядела бы, как балканский крестьянин, у которого несколько лет не было доступа к горячей воде.

   Женщина на соседней кровати, похожая на старушку из сериала, оказалась слепой – ее зачем-то усадили на кровать для лучшего обзора – и постоянно кричала: «Пожалуйста, убейте меня! Убейте меня!»

   – Я это и сделаю, если она не заткнется, – сказала Сара, когда Марта придвинула стул к ее кровати.

   – А что с ней? – прошептала Марта.

   – Не надо шептать. Она еще и глухая, – сказала Сара.

   Марта начала плакать. Сара вздохнула:

   – Чертовы гормоны. Не переживай, обычное дело.

   – Извини, – всхлипнула Марта, – бедная женщина.

   Марта чувствовала, что Саре хотелось говорить о Саре.

   – Ну и как это все произошло? – спросила она, чувствуя себя детективом.

   – Упала с лестницы, – ответила Сара, чувствуя себя подозреваемой.

   – Ой, да ладно!

   – Серьезно. Клянусь.

   – Тебя Билли толкнул?

   – Нет.

   – Ударил?

   – Нет.

   – Раскрутил тебя за волосы и отпустил полетать?

   – Нет, – рассмеялась Сара. – Это на самом деле случайно произошло.

   – Я верю, – сказала Марта. На самом деле она ей не верила.

   – Спасибо, – ответила Сара, которая понимала, что подруга ей не верит. – Понимаешь, Билли и я, мы немного поспорили. Нет, никаких побоев, ничего подобного, но мы поругались, и он выскочил из квартиры. Я подумала, что он пошел за сигаретами, и выбежала посмотреть на площадку, не возвращается ли он, а какой-то идиот выложил пачку «Желтых страниц», и я об нее споткнулась. Я могла шею сломать! Билл нашел меня, когда возвращался из магазина.

   Марта поняла, что женщина на соседней кровати вслушивается в каждое слово, и заговорщицки покачивает головой, как бы говоря, что тоже не верит в историю Сары.

   – Ладно, – сказала Марта. – А сколько они тебя еще здесь держать собираются?

   – Только сегодня.

   – Хочешь, я тебя до дома подброшу? – спросила Марта, хотя у нее не было машины.

   – Нет, спасибо. Билл заедет за мной.

   – Очень мило с его стороны, – Марта постаралась, чтобы в голосе не было сарказма.

   Сара начала собираться и потянулась за сумкой, которая в свое время обошлась ей в три сотни, но она того стоила, особенно когда Сара шла, размахивая ею, по Оксфорд-стрит воскресным утром, в то время как людей более старшего возраста и детей послабее выталкивало на проезжую часть нескончаемым потоком покупателей.

   Проходя мимо кровати слепой старухи, болтающаяся сумка Сары вошла в соприкосновение с ее головой, вызвав очередной поток проклятий. Смутившись, Сара пробормотала бестолковые извинения и быстренько выбежала из палаты. Марта подошла к старухе и, взяв ее руки в свои, слегка сжала их, будто извиняясь за то, что та получила по голове сумкой ее подруги.

   – Кто здесь? – спросила старуха. – Джек, это ты, что ли? – Марта засомневалась в положительных качествах Джека, раз его прибытие ознаменовывалось ударом по голове.

   – Это она о сыне, – объяснила женщина с соседней кровати. – Он ни разу еще не пришел навестить мать. Лучше бы она умерла, бедняжка, чем терпеть такое от собственной семьи. Мы частенько обсуждаем, как бы нам это сделать в одну прекрасную ночь, знаете, когда она кричит слишком громко, а ночная смена не обращает на ее крики никакого внимания. Может, попросить ее парня сделать это, – подмигнула она, кивнув в сторону кровати Сары.

   Марте даже понравилась идея кружка для убийц семидесятилетних старух. Эдакая спонтанная форма эвтаназии.

   – В любом случае, – вступила в разговор женщина в двух кроватях от Сариной, – как вы собираетесь поступить с ее парнем? Надо бы его проучить как следует. Мы все так считаем, правда, девочки?

   Седовласые представительницы рабочего класса – закаленная элита юго-восточного Лондона – как одна согласно качнули головой.

   Марта с удивлением обнаружила, что пытается защищать Билли:

   – Может, это и не он сделал.

   – Ну, конечно, дорогуша, – подала голос женщина сбоку от Сары, похожая на трансвестита. – Видели мы этого говнюка с бегающими глазками прошлым вечером. Это он сделал, не сомневайся.

   «А вдруг все эти женщины тоже жертвы?» – подумалось Марте. На мгновение ей померещилось, как их мужья, жалкие доходяги, пятятся задом к стене и прикрывают яйца, а эти могучие тетки бушуют на своих кухнях.

   Сара появилась в дверях палаты: после скоростного макияжа в туалете на щеках снова появился румянец, а в глазах – блеск.

   – Для такой старушки-подружки, как я, этого делать не стоило, – пошутила Марта.

   – А она не для тебя и старалась, – раздался голос у Марты за спиной. Обернувшись, она увидела улыбающегося Билли. В руках у него был, как Марте показалось, довольно агрессивный букет из кроваво-красных, торчащих во все стороны цветов.

   Глаза женщин в палате номер семь немедленно сфокусировались на Билли, призывая его совершить что-нибудь достойное (например, подумала Марта, засунуть свои яйца в миксер). Она почти ждала, что женщины начнут выразительно шикать или кидаться в Билли протухшим майонезом. Интересно, почему они не предупредили Марту, когда он стоял у нее за спиной?

   – Вечер добрый, дамы, – поприветствовал их Билли, и батальон смерти мгновенно превратился в стайку щебечущих девчушек.

   – Добрый вечер, – прочирикали они на несколько полутонов выше, чем пять минут назад, и с деланым интересом уткнулись каждая в свой журнал.

   Билли указал на кричащую женщину, свалившуюся с кровати.

   – С ней все в порядке? – участия в его голосе было не больше, чем если бы он увидел у приятеля больного кролика.

   – Господи! – воскликнула Сара. – Позовите сестру!

   Марта не успела подумать, что собирается сказать, и ляпнула:

   – Ты убила ее своей сумкой, – после чего начала хохотать.

   Прибывший на место происшествия медперсонал окружил постель несчастной мисс Лукас ширмой, хотя все равно было слышно, как они пытаются привести ее в чувство, не слишком, впрочем, стараясь из-за ее возраста и раздражения, которое она у всех вызывала.

   Марта извинилась и вышла, чувствуя на себе неодобрительные взгляды, пока они с Животом пытались подавить рвущийся наружу смех.

   Приехав домой, она позвонила Ромашке и подробно рассказала о визите в больницу.

   Смерть несчастной мисс Лукас, хотя и не была неожиданностью, в определенном смысле, затмила впечатления Марты от состояния Сары и причины, по которым она там находилась. В конце концов, Ромашка сама подняла.

   – Ну и как выглядел Билли? – спросила она.

   В общем, спокойным, – ответила Марта.

   Он не выглядел женщиноизбивательным?

   – А что значит «женщиноизбивательный»? – спросила Марта.

   – Не знаю. Так выглядел или нет?

   – Кажется да. Вот только Сара ничего об этом говорить не хочет.

   – Что нам теперь делать? Может, моим братьям стоит с ним поговорить? – предложила Ромашка.

   – Слушай, мы не мафия. Такие методы только в «Крестном отце» работают, – рассудительно ответила Марта. Кроме того, хотелось добавить Марте, твои братья не страшнее старушек из женской ассоциации.

   – Ладно, давай подумаем, что нам делать с Сарой, а потом уже – как поступить с Билли, – высказала умную мысль Ромашка. – Как насчет курсов самообороны?

   Марта представила себе, как толпа эмоционально обделенных женщин вертится вокруг мускулистого дауна, и, посмотрев на Живот, подумала, что лучше будет подождать.

   – Давайте все вместе запишемся, – предложила Ромашка, будто речь шла о загородной прогулке.

Глава седьмая

   – Ну и видок у тебя, киска. Об угол, наверное, стукнулась?

   Мистер Рак, толстый, краснорожий борец с курением любовно выпустил очередное колечко дыма в момент, когда Сара вывалилась из госпиталя, прижав к груди сумочку, которой предположительно была убита мисс Лукас, и баул с вещами, на котором стоял логотип очень дорогого магазина на Бонд-стрит, поскольку Сара все еще была убеждена, что такие вещи имеют значение.

   – Пошел в жопу, – ответила она, достаточно громко для того, чтобы ее могла услышать даже бедная мисс Лукас.


   Билли ожидал ее, отбивая ногой в такт музыке.

   – Как ты? – спросил он с нежностью, пока Сара садилась в машину, и ей захотелось записать этот момент на видео, чтобы потом показать Марте и Ромашке, которые, как она убедилась, начали лепить из Билли нечто похожее на серийного убийцу.

   – Формально, – ответила она.

   Билли стиснул ей руку и нажал на газ.

   – Я подброшу тебя до дома. Увидимся после работы. Может, тебе что-нибудь нужно?

   – Нет. Спасибо, – ответила Сара, думая, как полезны друзья с короткой памятью, – тогда бы не пришлось соглашаться на словах с Мартой и Ромашкой и с идеей разобраться с Билли.

   Билли остановил машину у дома, поцеловал Сару одним из тех поцелуев, которыми обмениваются дедушки и бабушки и которые могли бы считаться неприличными, если бы в дело пошли языки. Отъезжая, Билли посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как из-за двух декоративных пальм у входа, словно два испачканных феникса, восстают Марта и Ромашка.

   Он улыбнулся.


   – Мамочки! Кажется, он нас видел, – испугалась Ромашка.

   – Ну и что теперь? – ответила Марта, которая, упав на землю с таким Животом, была уверена, что без санитаров ей не подняться.

   – И что это вы тут делаете? Пришли уговорить меня записаться на курсы самообороны или в группу жертв насилия? – язвительно поинтересовалась Сара.

   Марта и Ромашка смущенно переглянулись. – Ну вы и задроты, – бросила Сара, которая не считала, что оскорбительные выражения, существующие в английском, должны делиться по половому признаку.

   – Ты не можешь называть женщину «задротом», – заявила Ромашка, затем последовал бессмысленный спор о том, выглядят ли мастурбирующие девушки так же глупо, как мужчины, или можно ли называть кого-нибудь задротом, если этому человеку не с кем заниматься сексом.

   Ромашка отказывалась признать, что женщины могут быть вовлечены во все это, на что Марта громко расхохоталась, но, увидев выражение лица Сары, сменила тему.

   – Я записала нас на курсы самообороны сегодня, – сообщила Ромашка.

   – Это не слишком прямолинейно выглядит? – поинтересовалась Сара.

   – А ты ему не говори, – предложила Марта, для которой неприкрытая ложь всегда служила выходом из трудных ситуаций. – Это все для тебя, Сара. Зачем женщине на восьмом месяце беременности заниматься активными упражнениями с кем-то, кого только что спустил с лестницы бойфренд…

   – Я же тысячу раз говорила – я споткнулась, – разозлилась Сара.

   – Уж больно горячо леди нас уверяет.

   – Только Шекспира не надо цитировать, – возмутилась Сара.

   – Слушайте, – вмешалась Ромашка, – я нашла в Интернете очень хорошие курсы самообороны, Сар, и я не утверждаю, что Билли спустил тебя с лестницы, но он же тебе однажды врезал так, что это, в общем, не лишено смысла… и потом где-нибудь еще может пригодиться.

   – С онкологическими больными, например, – предложила Сара.

   – А почему этот чувак такой жирный, если у него рак? – спросила Марта.

   Ромашка понятия не имела, о ком они говорят, и решила, что они обсуждают кого-то из журнала о знаменитостях.

   – Так когда занятия? – спросила Сара.

   – Сегодня вечером, – ответила Ромашка.

   – И что я скажу Билли, куда я иду?

   – Просто скажи ему, что идешь с нами в паб, а если начнет выпендриваться, скажи, пусть подождет пять часов, и тогда ты придешь домой и начистишь ему задницу парой новых приемчиков, – подсказала Марта.

   Некоторые, и это зависит от степени расстройства личности, умеют лгать очень хорошо, а другие абсолютно не знают, как это делается. Сара попадала во вторую категорию, поэтому ей пришлось включить радио и отвернуться к окну, когда она говорила Билли о своих планах на вечер, чтобы он не заметил, как у нее дрожит голос, и не увидел, как она краснеет.

   – О'кей, – сказал он, не отрываясь от телевизора.

   Саре казалось, что это в каком-то смысле предательство, хотелось сказать ему. «Слушай, я тут собираюсь на курсы самозащиты, получиться кое-каким приемам на тот случай, если ты снова превратишься в урода, потому что характер у тебя еще тот. Нет, не то чтобы я ожидала, что ты меня снова ударишь, но так будет лучше, потому что тебе ведь не хочется убить меня и попасть за это в тюрьму?»

   Вместо этого она сказала: «Хочешь чаю?»


   У Майкла Рэндалла, тренера по самообороне в колледже Воксхолла, человека крайне положительного, было две дочери – обеим немного за двадцать. Девушки в свое время были до смерти напуганы водителями-частниками и возвращались домой парализованные страхом, в отчаянии от того, что не смогли правильно среагировать, несмотря на самоуверенное «я ему заеду по яйцам, и он готов» – отношение, присущее женской натуре.

   Майкл хоть и был хорошим парнем, хорошо разбирался в психологии плохих ребят, а потому знал, что большинство насильников и эксгибиционистов пользуются тем, что жертва настолько перепугана, что не может оказать сопротивления.

   Поэтому на своих занятиях Майкл стремился научить молодых женщин нескольким простым приемам, которые позволили бы им выйти из неприятной ситуации и быстро убежать. Однако вся его теория занимала около двадцати минут, поэтому приходилось растягивать эти двадцать минут на скучный семидневный курс, сопровождаемый еще более скучными рассуждениями о природе агрессии.

   Самой большой проблемой в жизни для Майкла Рэндалла было то, что он сам был похож на предводителя местных педофилов – землистое лицо, худоба, очки с толстыми стеклами, засаленные грязные волосы. При этом обе его дочери были невероятно красивы, и каждый раз, когда они куда-либо ходили вместе, люди думали, что он их преследует.

   Курсы начинались в семь тридцать; в семь Марта, Ромашка и Сара зашли в паб пропустить стаканчик перед тем, что в их представлении было простым битьем манекенов.

   Ромашку, как обычно, подбросил Чарли. Он где-то взял на время фургончик, провонявший псиной и капустой, поэтому она была одета абсолютно не по погоде. Такая холодная и дождливая ночь в самый раз подошла бы для прогулок Джеку Потрошителю. Ромашка была в футболке, кардигане, джинсах и шлепанцах. Верхняя одежда Сары выглядела как наряд небогатой русской аристократки начала столетия, а под пальто скрывалась американская рэпперша. Марта из-за беременности постоянно потела и поэтому напялила темный ниспадающий балахон и мужские ботинки.

   На курсы ходило мало народу. Майкла Рэндалла это беспокоило, он ежедневно просматривал местную газету, с возрастающим отчаянием наблюдая рост числа нападений, изнасилований и убийств. Он знал, что обходить дома в поисках клиенток бессмысленно: половине живущих в городе женщин достаточно было просто посмотреть на него, чтобы сразу набрать номер полиции.

   Сегодня, когда он вошел в гимнастический зал, на него выжидающе обратили свои взгляды восемь женщин. Пол в зале был застелен резиновыми матами – по идее такие маты должны смягчать боль от падения, но на самом деле этого не происходит.

   Марта, Ромашка и Сара были единственными новичками и сразу перезнакомились с остальными пятью: двумя подругами-тинейджерами, студенткой, писавшей работу о насилии над женщинами, теткой средних лет, которой угрожали у банкомата, и молодой азиаткой, работавшей в маленьком магазинчике и насмотревшейся ежедневных издевательств над отцом и братьями.

   – Итак, – начал Майкл Рэндалл, по-отечески глядя на новеньких, – что привело вас сюда?

   Марту подмывало ответить, мол, хотим узнать, как покрепче навалять ее парню, но вместо этого сказала что-то нейтральное, вроде: «На улицах сейчас стало неспокойно, и мы хотим защитить себя и своих сестер».

   – По-моему, звучит по-мудацки, – шепотом сказала она остальным.

   Майкл Рэндалл отметил про себя, что Марта на восьмом месяце, у Сары – следы побоев, а Ромашка не способна на какую-либо агрессию.

   – Вам, деточка, поосторожнее надо с физическими нагрузками, – добродушно обратился он к Марте.

   – За меня не волнуйтесь, – ответила Марта, – постараюсь, чтобы Живот мне не мешал.

   – А вы, – он повернулся к Саре, пытаясь проявить сочувствие, – наверное, стали жертвой насилия?

   – Я упала с лестницы, – глухо отозвалась Сара, зная, что скорее Билли возьмет пылесос и займется уборкой, чем кто-то на курсах самообороны в это поверит.

   – Ну что же, – начал Майкл, – на прошлой неделе на первом занятии я говорил о случившемся с моими дочерьми, и мы обсудили возможные сценарии действия в таких ситуациях. На этой неделе мы продумаем еще несколько ситуаций и их решения.

   – А что делать, если группа подростков обзывает тебя по-всякому? – спросила Марта.

   – Что вы имеете в виду? – удивился Майкл.

   – Ну типа шлюха жирная… толстожопая овца… – подсказала Марта.

   Майкл ее перебил:

   – Извините, но какое это имеет отношение к самообороне?

   Марта признала, что никакого, но ей все равно хотелось получить какой-нибудь практический совет насчет возможности физически атаковать обидчиков и уцелеть после этого. Другим женщинам эта идея тоже понравилась, но никто не удивился, когда Майкл объяснил, что нападение на того, кто физически тебя не тронул, считается уголовно наказуемым деянием, и идти за решетку из-за группы подростков неразумно. После этого Ромашка рассказала историю о том, как они с Чарли участвовали в одной демонстрации, а полицейский ее пнул, и поинтересовалась, существуют ли законные способы защиты в такой ситуации. Майклу снова пришлось признать, что нападение на полицию не входит в программу его курсов.

   – А как насчет вас? – обратился он к Саре, чье нежелание посещать курсы переросло в антипатию к этому маленькому странному человечку.

   – Хорошо, – сказал Майкл. – Давайте вспомним, что случилось с Дайаной, и посмотрим, сможем ли мы вместе придумать, как ей следовало выйти из ситуации. Дайана, пожалуйста, напомните, что с вами произошло.

   – Ну, я стояла у банкомата пару месяцев назад, часов в семь вечера, и только взяла свои деньги, почувствовала, как что-то уперлось мне в спину, и чей-то голос сказал «гони бабло, сучка!» – там было еще нецензурно, но я пропущу.

   – А потом? – спросила Марта. Насилие всегда казалось ей притягательным.

   – Потом я недвусмысленно дала ему понять, куда ему следует пойти, – ответила Дайана.

   – Ну и как, помогло?

   – Не совсем. Он меня пырнул ножом. Господи, это было ужасно!

   – Можешь рассказать нам об этом? – попросила Марта.

   – Ну, мой муж не оплатил частную медицинскую страховку, и я оказалась в муниципальной больнице, в палате с вонючими старухами и одной старой каргой, которая все время орала «Убейте меня!». Кругом жуткая грязь, а медсестры ленивые и в основном иностранки. У половины не разобрать, что говорят.

   Марта уже начинала чувствовать симпатию к порезавшему Дайану хулигану.

   – Итак, – сказал Майкл, – что должна была сделать Дайана, чтобы избежать нападения?

   – Просто отдать чуваку все деньги, – предложила Ромашка. – Наверное, он был в отчаянии, если так поступил.

   – В отчаянии, что не мог вкатить себе дозу крэка, – сказала добрая Дайана.

   Ромашка хотела объяснить, что обычно крэк курят, но вовремя передумала.

   – В такой угрожающей жизни ситуации я бы отдал деньги, – подытожил Майкл.

   – Вы меня разочаровали, – отрезала Дайана. – Учитывая то, через что пришлось пройти вашим дочерям, вы могли бы проявить больше мужества.

   Подростки захихикали, а Майкл ответил:

   – Такое сейчас время – надо реально оценивать ситуацию, если у кого-то есть нож, тем более нацеленный вам в спину.

   – Тогда я тут просто теряю время, – сказала Дайана, встала, надела пальто и вышла. Никто не попытался ее остановить.

   Далее занятия проходили в более дружелюбной атмосфере: Майкл предложил несколько способов увеличить свои шансы остаться в живых, одним из способов была постоянная готовность к неприятностям.

   У Марты любимым приемом самообороны, усвоенным из уроков Майкла, был удар в горло, который, как ей казалось, был куда эффективнее удара по яйцам. Она решила опробовать его на первом, кто ее ущипнет.

   Женщины весело провели время и ушли довольные и оптимистично настроенные на будущее, в котором они справлялись с опасностью пинками, кулаками и острым языком. Даже Сара, настроившая себя крайне отрицательно, выйдя из колледжа, представила, как она твердо противостоит насилию со стороны Билли, и от этого их любовь становится только сильнее. Однако вечер оказался для Сары бурным и тяжелым. Случилось так, что Билли проезжал мимо колледжа и увидел трех подруг, выходивших из ворот здания.

   Чарли тоже находился там, – заехал за Ромашкой. Билли было видно, как они смеются, и, как это часто с ним происходило, принял их смех на свой счет. Он остановил машину, кое-как припарковался и направился в их сторону. В сумраке он не видел, как Сара остолбенела от ужаса. Они посмотрели на него, как на прокаженного.

   – Привет. А я-то думал, вы все в пабе, – произнес Билли, глаза его сузились, когда он посмотрел на Сару. Все четверю застыли. Никто не знал, кому первым лгать. Марта посчитала, что правда – лучшее оружие.

   – Мы тут решили записаться на курсы по самообороне. Сам знаешь, время сейчас такое, ну и… – она неловко замолчала. Взгляд Билли стал еще более злым и, грубо схватив Сару за руку, он притянул ее к себе.

   – Ладно, пойдем домой.

   – Эй, – Сара попыталась высвободить руку. Ромашка была удивлена больше всех, обнаружив, что тело у нее управляет рассудком, а не наоборот. Остановиться она уже не могла и врезала Билли кулаком в горло. Во всяком случае, так было задумано. На самом деле она просто выбросила в сторону Билли плохо сжатый кулак и поцарапала ему щеку кольцом, купленным, когда они ездили смотреть затмение несколько лет назад. Ромашка хотела попробовать еще раз, но у Билли были другие планы. Он поднял руку, чтобы остановить ее, и поймал за запястье, которое, когда она стала вырываться, негромко хрустнуло. Ромашка упала на землю, истерично всхлипывая: «Он сломал мне руку, он сломал мне руку!» Ромашка не была прирожденным бойцом.

   На этом этапе вмешался Чарли в присущей ему расслабленной манере:

   – Эй, чувак, – сказала она. – Ты что тут делаешь?

   Билли подумал: «Господи! Я не могу поверить в то, что это происходит… Они все выставили меня так, будто я избиваю женщин, а теперь я этой хиппушке руку сломал».

   – Простите, – сказал он. – Я не хотел.

   – А я уверен, что Гитлер не хотел убивать миллионы евреев, – заметил Чарли.

   – А по-моему, хотел, – возразила Марта, как всегда вызывая у Чарли раздражение.

   – «Скорую» вызовите, пидоры! – крикнула Ромашка. Адреналин позволил добавить ругательство к набору новоприобретенных навыков.

Глава восьмая

   Марта, Сара и Билли вызвали смутные воспоминания у пропитанных никотином доходяг перед входом в больницу, а вот неряшливая хип-пушка, то есть Ромашка, представлялась отличной мишенью для остроумия. Толстый Сипяга посчитал, что ее нос достоин его урбанистической поэзии, но тут же передумал, увидев выражение лица Билли, и почти физически ощутил, как получит лбом по носу, если вовремя не остановится.

   Группа проследовала в кабинет неотложной помощи в надежде на немедленный прием, хотя горящее цифровое табло сообщало, что ждать придется не меньше пяти часов.

   У Чарли было полчаса, чтобы привести себя в состояние праведного негодования по поводу событий этого вечера, и, пока Билли унижался, правда, только в собственных глазах, принося всем чай, Чарли выместил злобу на стене коридора и сломал палец. Марта зарегистрировала его у сестры с рыбьими глазами. На самом деле, если бы взвод морских пехотинцев высадился на крышу и облил напалмом ее кримпленовый жакет, висевший на спинке стула, то ее глаза также не выразили бы – ни сострадания, ни интереса, – эти чувства умерли в них в момент ее появления на свет.

   Тем временем Билли репетировал про себя оправдательную речь, чтобы переломить тенденцию друзей Сары классифицировать его как существо, находящееся на низшей ступени эволюционного развития. После короткого периода попыток разобраться с самим собой он решил, что приговор ему уже вынесен и нет никакого смысла пытаться произвести хорошее впечатление на этих двух глупых ящериц и бойфренда хиппушки. В очередной раз то хорошее, что было в Билли, поднялось на одну ступеньку вверх и решило, что дальше лезть не стоит.

   Ромашка сломала запястье, потом упала, ударилась головой о тротуар и потеряла сознание на несколько секунд, поэтому врач-стажер, у которого за последний час умерло несколько пациентов, был очень обеспокоен и проинструктировал дежурную сестру найти койку для пациентки. Как обычно, с койками было напряженно но одну таки нашли и Ромашку повезли в ту же самую палату, в которой Сара провела веселую ночку с отрядом пожилых заместительниц шерифа, которые не поверили глазам своим, увидев Билли, идущего еще за одной травмированной женщиной.

   – Господи, Айви, – сказала одна из них соседке. – Он ведь только утром ушел и отделал другую. И посмотри (она указала на Марту), как ты думаешь, это она от него залетела?

   – Я бы не удивилась, Глэд, – ответила Айви. – В наше время у парней по сотне баб.

   Они неодобрительно посмотрели на озадаченную Ромашку, которая подумала, что им не понравился ее наряд.

   Чарли все еще был на рентгене, и дамы ошибочно решили, что Билли – приятель Ромашки. Сам Билли чувствовал сверлившие его спину взгляды и поспешил ретироваться, как только понял, куда попал. Сара сообразила раньше и ждала в коридоре, ничего не сказав Билли, – пусть хоть старушки его осудят – и то наказание.

   Таким образом, Марта осталась наедине с Ромашкой, держа ее за здоровую руку.

   – Он – серьезная угроза, – сказала она, когда Билли вышел. – Надо что-то делать.

   – Это была случайность, – ответила Ромашка, потрясенная произошедшим. Ее миролюбивые родители ни разу ее не шлепнули и не накричали, так что любая физическая или вербальная агрессия по-настоящему пугали Ромашку, хотя Лондон быстро научил ее, что каждый его житель является маленьким паровым котлом под давлением, всегда готовым выплеснуть свое содержимое на сограждан.

   Появился Чарли, улыбаясь и демонстрируя замотанный палец. Повязка была похожа на комический наряд – молодая неопытная медсестра пропустила занятия по перевязке в медшколе и руководствовалась увиденными в детстве мультфильмами. Если бы у Чарли разболелся зуб, она бы наверняка замотала ему голову бинтами и завязала бантик на макушке.

   Брюки у Чарли промокли. Туалет, которым воспользовался, месяцами ждал ремонта и в конце концов отправился к туалетным праотцам. Струя мочи отскочила от стенки писсуара прямо Чарли на штаны.

   – По крайней мере это моя моча, – утешил себя Чарли. Он не был чистюлей, но купание в моче – это уж слишком.

   Марта решила оставить Ромашку и Чарли вдвоем, подумав, что им нужно о многом поговорить.

   – Слушай, – обратилась она к подруге, – нам с тобой надо кое-что обсудить. Заскочи ко мне завтра.

   – Хорошо. Возьму завтра отгул. Жди меня к двум, договорились?

   – Отлично. Увидимся.

   Марта знала, что курильщики залегли в засаде у главного выхода, и поэтому попыталась прошмыгнуть незаметно через заднюю дверь, но из-за позднего времени все выходы были закрыты, и она приготовилась дать отпор. Естественно, когда она попыталась проскользнуть незамеченной, кто-то за спиной что-то пробормотал. Марта повернулась и со всем возможным ядом в голосе выплюнула:

   – По крайней мере мои легкие не выглядят как сопливый рождественский пудинг, козел, – и оставила в полном недоумении посетителя, спросившего только, где находится парковка.

   Поскольку Марта была заядлой курильщицей, ее легкие вряд ли выглядели лучше, однако она разделяла оптимистичное заблуждение большинства курильщиков, будто у нее в легких встроен антираковый приборчик и легочная лотерея будет благосклонна именно к ней.

   Седовласая банда решила, что Чарли – брат Ромашки и покалечился, пытаясь защитить сестру от Билли – ужасного бабника, гангстера и бывшего зека. Это, конечно, было интереснее, чем правда, но ненамного.

   Ромашка отказалась от сэндвича с мясом, предложенного медсестрой, и устояла перед булочкой и чипсами, принесенными мясоедом-охранником (подобные деликатесы продавались в киоске при больнице, который снабжал пациентов всяческой отравой с редкими вкраплениями овощей). Чарли предложил привезти что-нибудь вегетарианское из дома но она отказалась и приготовилась произнести речь о неумении Чарли контролировать свой характер.

   Чарли знал, о чем пойдет разговор, и опередил Ромашку:

   – По крайней мере я бью не женщин, а неодушевленные объекты.

   – Я знаю, но все закончится тем, что ты переломаешь себе все кости. Может, разберемся?

   – Да нормально все, – возразил Чарли. – Все под контролем.

   Ромашка переключилась на Билли:

   – Что будем делать?

   – Вот человек, которому надо контролировать гнев, – заметил Чарли.

   – Слушай, есть же группы, где обсуждают такие вещи и помогают обуздать агрессию. Может, сходишь в одну из них и узнаешь, может ли это помочь Билли? Нужно что-то делать.

   – Какого черта, – возмутился Чарли.

   – Ну пожалуйста, – умоляюще попросила Ромашка. – Он ударил меня, избил Сару. Осталась только Марта, а она не в том состоянии, чтобы ее били. Во всяком случае не по животу.

   – У нее такое брюхо, что наверняка родится какой-нибудь громила, – сказал Чарли, но понял, что подруга не отстанет, и сдался: – Ладно, схожу.


   На следующий день Ромашка, несмотря на сломанное запястье, решила доехать до Марты на велосипеде, поскольку идти было далековато, а маршрут автобуса пролегал мимо школы для трудных подростков, а это значило, что в салоне обязательно сидел какой-нибудь прыщавый микроподонок, у которого только что конфисковали сигареты, и он направлялся куда-нибудь, чтобы в отместку ограбить пенсионера или обоссать автобусную остановку, предварительно обложив матом Ромашку.

   На этот раз Ромашка проехала большую часть пути относительно спокойно до тех пор, пока не свернула на дорогу к дому Марты и с ней не поравнялся микроавтобус с двумя парнями.

   – Прокатиться не желаешь, детка? – спросил сидевший на пассажирском сиденье парень с сальными патлами, чьим дыханием можно было травить садовых вредителей.

   Ромашка, опустив голову, продолжала молча крутить педали.

   – Эй, носатая! – крикнул второй – серьезный претендент на звание Самой Нездоровой Бледности и Самого Вонючего Кардигана года. – Не надо нас игнорировать!

   Ромашка отвернулась и почувствовала, как Лондон лишает ее очередной порции душевного равновесия.

   «Надо научиться водить машину, – подумала она – По крайней мере, можно поднять стекло».

   Она приехала к Марте с испорченным настроением, но не упомянула об инциденте, поскольку слегка стеснялась того, сколько раз ее нос являлся предметом обсуждения для граждан Лондона, не подозревая, что Марта занижала количество издевательств над своей полнотой по той же самой причине.

   Марта впустила Ромашку в свою вонючую, грязную конуру с извинениями.

   – Я так устала. Это все из-за Живота. Не могу заставить себя навести порядок.

   Ромашка знала, что Живот здесь ни при чем, а лень и раздолбайство – лучшие друзья Марты.

   – Когда у тебя срок?

   – Недели через три.

   – Хочешь, помогу навести порядок и попробую создать подобие уюта для ребенка в этой пещере?

   – Было бы здорово.

   – Ну так давай займемся этим, а в процессе продумаем список возможностей разобраться с Билли.

   Марта взяла старый конверт и, достав из-под дивана карандаш, написала на конверте «Билли».

   – Закажем его? – спросила она – Или сами прибьем ему яйца к монастырской стене?

   Ромашка выдавила смешок:

   – Наверное, нам надо с ним поговорить, – она попыталась перекричать пылесос, который зарычал и выплюнул клуб подозрительного дыма, равнодушный к просьбам всосать скопившийся за месяц мусор.

   – Что? Попросить его прекратить это и посмотреть, выполнит ли он обещание как хороший мальчик? – прокричала в ответ Марта, стоя на коленях, опасно прижав Живот к полу и собирая валяющиеся повсюду газеты, чашки с растущей в них плесенью и неприглядного вида трусы.

   – А вот сарказма не надо, – обиделась Ромашка – Я уверена мы могли бы прийти к какому-нибудь соглашению, если бы поговорили с ним. Поправка я могла бы прийти с ним к соглашению. После разговора с тобой он, скорее всего, выйдет на улицу и расстреляет из автомата всех собак в округе, так ты его бесишь.

   – Прекрасно, – отозвалась Марта – ты с ним мило поболтаешь, поставишь его на место, и, если это его излечит от склонности к насилию, я почищу ванну.

   Желание Ромашки разобраться с Билли только усилилось.

   – А что подумает Сара, когда узнает, что мы вмешались? – поинтересовалась она.

   – Мы ей не скажем, – ответила Марта, которая всегда тяготела к тактике плаща и кинжала.

   – Ты что? – опешила Ромашка. – Она практически теряла рассудок, если приходилось лгать.

   – Слушай, она нас за это не поблагодарит. Он ей ничего не скажет о нашем разговоре, потому что ему будет стыдно. Как ни крути, лучше ничего ей не говорить.

   – О господи! – завопила Ромашка.

   – Что? – удивилась Марта и, повернувшись, увидела как Ромашку чуть не стошнило на найденные ею под журналами «Мать и дитя» остатки обеда.

   – Может, пойдем в кафе и будем считать, что уборка удалась? – предложила Марта.

   – Пожалуйста! – попросила Ромашка.

   Они осели в кафе рядом с домом Марты, в котором, неожиданно для такого района, работали два нормальных человека, готовивших здоровую еду, а это значило, что посетителей у них было немного.

   Список вариантов «Как разобраться с Билли» пополнился, и от идеи переговоров подруги перешли к совершенно безумным предложениям.

   – Как насчет того, чтобы их поссорить? – предложила Марта.

   – Но они любят друг друга! – возмутилась Ромашка.

   – Типа как Генрих Восьмой любил Анну Болейн, да? Слушай, он навешал ей плюх уже два раза и останавливаться на этом не собирается, так что, если мягко поставить его на место не удастся, понадобятся запасные варианты.

   – Ну, а как мы их можем поссорить? Лично я не представляю.

   – Да легче легкого, – сказала Марта – Например, ты или я переспим с ним.

   – Но Сара с нами потом не будет разговаривать, – запротестовала Ромашка.

   – Да но по крайней мере она вообще сможет разговаривать… потому что останется в живых.

   – Ой, только этой мелодрамы не надо. Это реальная жизнь, и он ее не убьет.

   – Да, и обычные люди такие вещи друг с другом делают, – мрачно заметила Марта.

   – Может, просто найдем Саре нового парня? – предложила Ромашка.

   – Саре не нужен новый мужик, она хочет Билли.

   – О'кей. А как насчет того, чтобы его кто-нибудь припугнул? ~ Со стороны миролюбивой Ромашки это было необычное и довольно вызывающее предложение.

   – М-м-м, неплохая мысль. Только надо найти кого-нибудь посерьезней, чтобы он реально перепугался.

   – То есть не такого, как?…

   – Ну, Чарли или мой папаша, – ответила Марта – А давай просто пойдем и сами купим ствол, прижмем его к стенке и скажем: «Оставь нашу подругу в покое, а не то мы тебе яйца отстрелим».

   Посмотрев друг на друга, они громко расхохотались.

Глава девятая

   В конце концов они обе решили, что начнут процесс решения Сариных проблем, поговорив сначала с Билли, и Ромашке как общепризнанному миротворцу выпало сделать первую попытку. Она решила позвонить Билли на работу, чтобы Сара ни о чем не догадалась, но потом поняла, что не знает, где он работает. Она тут же набрала номер Марты.

   – А, это какая-то фирма в Уайтчепеле, – сказала Марта. – Все убийцы оттуда.

   – Э-э?

   – Да это я так, про Джека Потрошителя вспомнила.

   – Нет, он убивал в Уайтчепеле, а не вышел оттуда.

   – Откуда ты знаешь?

   – Так, во-первых, никто не знает, кем он был на самом деле, поэтому откуда он родом – неизвестно, а во-вторых…

   – Не утруждай себя насчет «во-вторых», меня не очень-то радуют истории об убийцах проституток.

   – Ну да, ты у нас большая толстая феминистка и бунтарка.

   – В любом случае у меня есть телефон Билли. Ручка есть?

   Ромашка сжала зубы и набрала его номер, очень надеясь, что у него автоответчик, но трубку снял сам Билли.

   – Алло, Билл Тэйлор слушает.

   – Билл, это Ромашка.

   Возникла небольшая пауза, в течение которой Билли принял информацию о том, что одна из подружек его девушки позвонила ему на работу. За секунду он прикинул: она либо хочет переспать с ним, либо его нагреть.

   – И что я могу для тебя сделать?

   Ромашку эта фраза разозлила. Про себя она сказала: «Ты ничего не можешь сделать, козел, это я хочу сделать из тебя нормального члена общества». На самом деле она сказала:

   – Нам надо поговорить кое о чем. Мы можем встретиться?

   – Очень загадочно, – ответил Билли.

   – Я выступаю в среду в баре «Лягушка», – сказала Ромашка. – Ты не мог бы встретиться со мной до начала выступления. Скажем, в семь?

   – Хоть намекни, зачем.

   – Нет. Поговорим при встрече, – Ромашка повесила трубку.

   – Кто это был? – спросил Чарли, чей радар вытащил его из ванной раньше времени.

   – Никто. Ошиблись номером.

   Чарли удивился, зачем Ромашке понадобилось лгать, никто ведь не верит в это «ошиблись номером», но на этот раз не стал поднимать шум и вместо этого пошел на кухню, чтобы заварит чаи, ужасный на вид, вкус и цвет.

   Ромашку немного покоробило, что Чарли не закатил скандал третьего уровня. Возможно, он решил приберечь это для группы управления гневом, поход туда был намечен на тот же вечер, когда она должна была встретиться с Билли.

   У Ромашки упало сердце, когда она представила себе худший сценарий развития событий: с Билли ничего не вышло, весь концерт насмарку, Чарли в бешенстве, узнав, что она встречалась с Билли и разговаривала с ним без свидетелей.

   И почему кругом один напряг? Почему жизнь не может состоять из веселья, расслабухи и кайфа? Насколько легче было бы ничего не делать, чем решать людские проблемы. Ромашка вспомнила одно высказывание, которое ее отец постоянно повторял ей в детстве, таская с собой на демонстрации в Гайд-парке. Он говорил: «Чтобы зло восторжествовало, необходимо лишь, чтобы хорошие люди ничего не делали».

   Как же больно это было слышать! Почему это не могло быть, например, так: «Для торжества добра нужно лишь, чтобы хорошие люди сидели на попе ровно и бухали вино»? Почему сование носа в чужие проблемы всегда оборачивается головной болью?


   Среда пришла со скоростью молодого гопника, как и все дни, отмеченные мрачными предчувствиями, и Ромашка обнаружила себя идущей в направлении бара «Лягушка», повторяя текст своего выступления.

   Человек, стоящий за «Лягушачьей» империей, состоявшей из единственного мрачного клуба на отшибе, решил вскочить на подножку экспресса комедийного жанра, понятия не имея, куда тот движется; удобства, как обычно, оставляли желать лучшего, и Ромашка не могла поверить, что ей придется переодеваться либо в вонючей кабинке туалета, либо на тротуаре снаружи.

   Ромашка заметила в женском туалете Марти Маверс, амбициозную австралийскую комедийную актрису, которая вела счет своим и чужим заработкам и совала свой нос в дела соответствующих людей с телевидения так глубоко, что, будь ее нос длиной с рубильник Ромашки, у них бы давно кишки вылезли. Ромашка решила, что уж лучше она постоит на тротуаре с Данком, выпускником Кембриджа, который считал, что выступать в комедийных клубах Лондона куда опаснее и прикольнее, чем путешествовать по Южной Америке, к большому разочарованию родителей, поскольку они не знали, куда еще девать деньги. Отсутствие у них воображения было прямо пропорционально их состоянию.

   Билли обнаружил болтающих Данка и Ромашку, но тут начался дождь, и они сбежали в относительную теплоту бара, хотя позже Ромашка обнаружила, что аудитория была на пару градусов холоднее точки замерзания.

   – Ну что, на свидание меня пригласить хочешь? – спросил Билли.

   – Размечтался, – Ромашка наглела по мере приближения к сцене.

   – Тогда в чем дело?

   – Хочу поговорить с тобой о Саре, – заявила Ромашка.

   – Наши с Сарой отношения не твоего ума дело, – возмутился Билли.

   Отдавая себе отчет в том, что она говорит как упертая феминистка, Ромашка выпалила:

   – Сара – моя хорошая подруга, и я не хочу, чтобы ей вредили.

   Она ожидала взрыва, но вместо этого Билли просто засмеялся.

   – Что ты болтаешь, глупая женщина! О каком вреде может идти речь?

   – Ну, той ночью… – Ромашка сникла. Ей не хотелось говорить об этом еще раз.

   – Когда я случайно задел ее рукой, когда я пытался… – Билли тоже замялся, подыскивая нужные слова.

   «Давай, давай. Это будет неплохо», – подумала Ромашка.

   – …шлепнуть кошку?

   «Ага. Кошку, которая летает на высоте человеческого лица», – подумала Ромашка, но ничего не сказала.

   – Слушай, я уже извинился за сломанное запястье, я уже сказал, что не бил Сару той ночью. Я просто прикалывался, а вы все неправильно поняли.

   Ромашка, как это случалось с ней уже сотни раз, начала сомневаться в своей правоте. Она чувствовала себя глупо – и чувствовала себя глупо потому, что чувствовала себя глупо. Дружеская речь о том, нужна ли Билли помощь, чтобы разобраться со своей агрессией, показала ей два пальца в неприличном жесте и вылетела в окно.

   – Это все? – спросил Билли. – А то мне домой пора.

   – Да, думаю это все, – ответила Ромашка, чувствуя себя злой и выжатой, и абсолютно не настроенной на выступление.

   Она надеялась, что эта стерва Марти Маверс освободила туалет, и направилась в клуб. Ромашка попала как раз на середину выступления. Ей не нравилось смотреть это шоу, потому что оно заставляло ее чувствовать себя совсем не смешной.

   Марта Мазерс открывала свое выступление трактатом о размере своей вагины и рассказом о том, грузовики каких марок могут туда въехать. Скучающая и депрессивная британская аудитория обожала ее и не обращала внимания на то, как она сканировала их лица, выискивая кого-нибудь более влиятельного, чем конферансье, с которым она переспала пару лет назад. Пока Марта веселила публику, появился выступающий последним Дес Пламптон. В прошлом он был десантником, но потом решил, что надо идти в ногу с молодежью, и сменил свои расистские и сексистские шутки на номера с матом и шутками про рекламу, хотя в последние годы он обнаружил, что старые номера становятся все более актуальными в постоянно меняющемся мире комедии. Ромашка и Данк были приглашенными гостями, и если бы Ромашка так не любила Данка, то радовалась бы, что ему приходится так трудно на сцене – обычно это значило, что после его выступления следующему будет легче.

   Данк был милым аристократом, который стеснялся фамильного богатства, и даже предпринял слабую попытку отделиться от семьи, живя в сквоте и протестуя против охоты. Он несколько раз сталкивался с родителями на лисьих охотах и однажды стянул собственного отца с лошади, не узнав его.

   Аудитория не велась на мягкий школьный юмор Данка.

   – Вали отсюда, козел буржуйский, – эту фразу Данк слышал от публики чаще всего и уходил обиженный, так и не дав укорота обидчикам.

   Ромашку всегда прижимало пописать в самый последний момент перед выступлением, и она слышала, как ее объявляют как раз в тот момент, когда тянулась за туалетной бумагой. За этим следовали панические попытки проверить, все ли застегнуто и подтянуто, и убедиться, что текст выступления убран в карман по пути на сцену. Сколько раз она говорила себе, что надо разобраться с этой проблемой, но всегда бежала в туалет в последнюю минуту. Это было в любом случае лучше, чем описаться на сцене. Воспоминание о том моменте, когда она вышла на сцену, забыв вынуть туалетную бумагу из-под резинки ужасных трусов, подаренных на Рождество, до сих пор вгоняло ее в краску. Она была слишком неопытна, чтобы обернуть этот конфуз себе же во благо или притвориться, что так было задумано, и, позволив публике нахохотаться до колик, тихо покинула сцену.

   – Привет всем, – начала Ромашка, выйдя на сцену. – Я очень…

   – Ого! Я бы хотел сесть на твое лицо, – крикнул кто-то из зала.

   Публика захохотала.

   Ромашка смутилась.

   – Э-э… – сказала она.

   – Да только она яйца на куски порежет этим носом, – продолжил тот же голос.

   Публика снова засмеялась.

   «Черт, – подумала Ромашка, – это же я должна была говорить», – не осознавая, что элементарное повторение этой фразы вслух могло бы вызвать симпатию в зале и аплодисменты в параллельной вселенной.

   – Хорошие сиськи, – продолжал голос.

   Публика снова засмеялась.

   «И где же все эти феминистки-воительницы, когда они так нужны? – подумала Ромашка, теряя нить. – Надеюсь, Чарли куда веселее проводит время на курсах управления гневом».


   Но Чарли было невесело.

   Курсы управления гневом показались ему прикрытием для того, чтобы собрать в одной комнате как можно больше отъявленных психопатов. Единственным союзником из мира относительно стабильных, не склонных к убийству людей был комик Злобный Мэтт, который сломал нос одному насмешнику из зала, вынудив, таким образом, своего агента послать его сюда, поскольку тот увидел, как упадет рейтинг Мэтта, если он начнет избивать зрителей. Помимо комика, там было несколько условно осужденных, несколько мужиков, поколачивающих своих жен, и парень, который постоянно нападал на водителей автобусов, если те, как это часто случалось, подъезжали к остановке в компании двух других автобусов с тем же номером. К несчастью, на этого парня все смотрели как на Робина Гуда из Южного Норвуда, и многие пассажиры радостно приветствовали его, когда он нападал на несчастных, чьим преступлением была всего лишь небольшая задержка у местного кафе.

   Руководитель группы – худенькая девушка-психолог Шейн выглядела абсолютно неспособной дать отпор разозлившейся белке, не говоря уже о тех головорезах, с которыми ей приходилось иметь дело, и поэтому ей просто приходилось надеяться на их способность контролировать себя, или на поддержку остальных членов группы, если такая необходимость возникнет, или, на самый крайний случай, на умение быстро бегать. Члены группы постоянно менялись. Одни отбывали свои сроки в тюрьме, другие просто переставали посещать занятия потому, что считали свою проблему скорее достоинством, нежели излечимым симптомом расстройства личности.

   Чарли был единственным новичком в группе, и остальные мужчины переглянулись, когда этот неряшливый раздолбай просочился в комнату.

   – Я могу вышибить этого педика отсюда одним пальцем, – пробормотал Дэйв, уголовник из Белема, который в качестве хобби бивал свою жену, но не имел понятия, что она регулярно посещает занятия Майкла Рэндалла, чтобы набраться достаточно опыта и шокировать мужа, как никогда в жизни. Сосед Дэйва, которому была адресована реплика, кивнул и что-то хрюкнул – это была, кажется, его единственная форма общения с остальными. Ему не нравились хиппи, а если этот еще и задрот – ему же хуже.

   – Отлично, – сказала Шейн тоненьким голоском, очень подходящим к ее внешности. – Я вижу, у нас появился новенький. Давайте все сначала представятся, а потом он нам расскажет, почему оказался здесь.

   Один за другим члены этого сгустка генов, неспособные контролировать свои импульсы, пробулькали свои имена, и тут же все внимание переключилось на Чарли, который очень боялся этого момента.

   – Привет, – он поднял руку, но, осознав, что выглядит как социальный служащий, немедленно уронил ее на место. – Я Чарли, – начал он и, к своему удивлению, стал говорить о себе. О том, что он ужасный ревнивец и ему трудно позволить Ромашке жить собственной жизнью; о том, что он ее не бил, но не мог дождаться какой-нибудь демонстрации, чтобы набить полисмену рыло. Он еще больше удивился, когда эти отборные головорезы в комнате начали согласно кивать головами, а предметами для обсуждения стали ревность, неуверенность и их последствия, и выдвигалась версия о наследственной передаче этих черт.

   Чарли был поражен. Он-то был готов к короткой интерлюдии, перед тем как его изобьют в кашу и отвезут в госпиталь, но теперь он видел, как эти парни стараются решить свои наболевшие проблемы. Он сидел с легкой улыбкой на лице, когда стул ударил его по голове.

Глава десятая

   Стул, попавший Чарли по кумполу, был брошен с небольшого расстояния женой Дэйва, Дон, которая оставила подругу присмотреть за детьми, а сама приехала с намерением нанести удар и сделать заявление о том, что Дэйв посещает эту ненормальную группу уже несколько недель, а перемен в его поведении немного. Речь шла не о насилии со стороны Дэйва – если честно, оно было похоже на их сексуальные отношения – нечастые и кратковременные, – недовольство Дон скорее относилось к постоянным упрекам насчет ее внешности \ готовки \ уборки квартиры \ материнских способностей \ человеческих качеств. Именно это и доставало ее больше всего. Однажды Дэйв не смог прийти вовремя домой на ужин, и в приступе ярости Дон пришла в паб, неся поднос с едой, подошла к столику, за которым сидел очень удивленный Дэйв и три его приятеля, и, швырнув перед ним поднос, вышла. Реакция Дэйва, однако, оказалась не такой, какой она ожидала. Он взял в баре соль и перец и со счастливым видом стал есть, продолжив прерванный разговор о футболе.

   К несчастью, попасть стулом в цель непросто, поэтому шансы на то, что он попадет в Дэйва, покинув руки Дон, были минимальными.

   Дэйв не помог разрешить ситуацию, радостно заржав, когда увидел, что брошенный ему в голову стул приземлился на башку придурковатому хиппи. Это привело в ярость Дон и, как ни странно, соседа Дэйва – Фила; последнему нравилось вышибать дурь из мужиков, но три недели рассказов об избивании жены Дэйва и воспоминаний о матери довели его до ручки, и Фил не понимал, что Дэйв просто преувеличил масштабы своей агрессии ради красного словца. Поэтому Фил и Дон набросились на Дэйва и вместе принялись месить его изо всех сил.

   Шейн никогда такого прежде не видела и, поняв, что ее голос не сможет перекрыть вопли Дон и пыхтение Фила, треснула первого попавшегося толстым томом «Психиатрии» по голове в попытке остановить драку. К несчастью, это снова оказалась голова Чарли, который подумал, что все сговорились, и ударил в ответ, попав Шейн по скуле. В этот момент Фил, увидев, что женщину, похожую на ребенка, атаковали, совсем съехал с катушек и, швырнув Чарли на пол, стал бить его головой о линолеум, в то время как бедный Чарли отчаянно пытался извиниться перед Шейн и объяснить все Филу.

   В это время все остальные члены группы, большинство из которых, если быть честными, скучали по адреналину, с радостью влезли в общую кучу, и курсы управления гневом превратились в бедлам. Драка прекратилась только тогда, когда охранник, которому было девяносто лет от роду, сунул голову в класс посмотреть что за шум. Увидев, что происходит, он проковылял к куче-мале, вспомнив, как, будучи подростком, участвовал в кулачных боях на деньги в Ист-Энде.

   «Такого даже я могу вырубить», – подумала Шейн, увидев, как он идет к ним, и, если честно, решила ему двинуть, поскольку никого никогда в своей жизни не ударила и хотела понять, что при этом чувствуешь. Однако, когда дошло до дела, она не смогла заставить себя заехать в этот красный нос, прилепленный к середине потрепанного лица, и бой остановился сам по себе так же неожиданно, как и начался.

   Народ начал подниматься, отряхиваясь с непринужденным видом, кроме Чарли, который лежал в самом низу кучи-малы и боялся, что сломал еще один палец.


   В это же самое время сердце Ромашки оказалось разбитым: она бежала со сцены, гонимая шутками злого насмешника, а бежать было некуда, кроме как в дамскую комнату, которую оккупировала Марта Маверс и, сочетая издевательскую усмешку с трагическим голосом, сочувствовала Ромашке.

   – Нужно время, – назидательно произнесла она, и Ромашка почувствовала поднимающееся внутри желание врезать по глупой Мартиной физиономии. Вместо этого она невыразительно поблагодарила ее и собралась уходить. В этот момент в дверях появился один из зрителей:

   – Мне кажется, ты была великолепна, – сказал он.

   – Спасибо, – ответила Марти и протянула руку.

   – Извини, но я имел в виду ее, а не тебя, – сказал парень.

   Ромашка была так благодарна, что готова была разрыдаться, и с высоко поднятой головой покинула туалет, оставляя Марти Маверс стоять с дурацким видом и размышлять, почему единственный зритель, которому выступление Ромашки могло понравиться больше, чем ее номер, зашел в туалет.

   На пути к выходу Ромашку остановил менеджер Том, и на одну прекрасную секунду ей показалось, что он предложит выступить еще раз, но увы. Он вручил ей записку.

   – Кому-то ты нравишься, – хмыкнул он.

   Ромашка развернула записку. Она была от того самого насмешника – подпись Насмешник не оставляла в этом сомнений, и в ней говорилось:

...

   В этот раз победил я, но если ты будешь очень, очень, очень милой со мной, то я оставлю тебя в покое. Жди дальнейших инструкций.

   Ромашка поежилась. «Отлично, – подумала она, – как раз то, что нужно». Она смяла и отшвырнула записку прочь, подумав, что если Чарли ее увидит, то вся польза от занятий на курсах управления гневом пойдет насмарку.

   Увы.

   Вся польза от курсов – для Чарли – состояла из разбитого носа, спины в синяках и порванных штанов. Когда он и Ромашка приползли домой с противоположных концов света, каждый пострадавший по-своему, оба почувствовали себя абсолютно разбитыми, в то время как голос Марты летел по проводам к Саре, которая делилась с ней роскошными ощущениями от проведенного в одиночестве вечера, когда не надо бояться сказать глупость или сжечь ужин, и счастливым голосом обсуждала с подругой, каким, в сущности, бардаком была их личная жизнь.

   – Понимаешь, Марта, я люблю его, значит, вряд ли уйду? – сказала Сара. Фраза прозвучала, как строчка из песни девчачьей группы.

   – Но, Сар, ты должна прежде всего подумать о себе, – возразила Марта – Я знаю, ты все держишь в секрете, но скажи честно, разве ты его не боишься?

   – Иногда, – ответила Сара, скрывая правду.

   – И что, по-твоему, это хорошая основа для отношений? – спросила Марта.

   – Лучше, чем никакая, – отреагировала Сара, касаясь одного из главных жизненных вопросов для большинства женщин, которые чувствуют себя прокаженными, если их постоянно не сопровождает обладатель пениса.

   – Спасибо, что напомнила.

   – У тебя есть Живот, – заметила Сара, которая по-настоящему верила в способность ребенка заполнить пробел в отношениях между мужчиной и женщиной.

   – Я же не могу трахать малыша, – съязвила Марта и тут же подумала, как же хорошо, что отец больше не слышит ее разговоров по телефону.

   – Марта, ты говоришь ужасные вещи, – сказала Сара.

   – Ну извини, – ответила обиженно Марта. Она настолько привыкла доставать своего отца, что иногда делала это и с другими.

   Сара неуверенно попробовала закинуть удочку.

   – Слушай, Марта, ты никому никогда до сих пор не рассказывала, кто отец Живота. Знаешь, мы ведь только помочь хотим, почему бы тебе не рассказать нам все?

   Сара поймала Марту в момент, когда гормоны бушевали; вся ее решимость, как у больной туберкулезом героини викторианской эпохи, желающей сохранить в тайне происхождение Живота, исчезла, и она разрыдалась, всхлипывая.

   – Извини, не хотела тебя расстраивать, – сказала Сара.

   – Я не знаю! – проревела Марта, шумно втягивая сопли.

   – Не знаешь, что? – спросила Сара. – Не знаешь, что делать?

   – Не знаю, кто отец, – солгала Марта.

   – А сколько вариантов?

   – Три.

   – Вот черт! Я и понятия не имела.

   – Мне так стыдно, – сказала Марта высморкавшись.

   – Может, тебе сделать один из этих анализов? – предложила Сара. – Да кто эти мужики вообще?

   – Я сейчас не могу говорить, – свернула разговор Марта, – писать хочу – умираю. Давай встретимся все вместе в пабе, и я вам расскажу.

   – Не беспокойся, все будет в порядке, – ответила Сара, уверенная в этом не больше, чем в успехе Ромашки на комедийной сцене, хотя сама много раз убеждала ее, что триумф неизбежен.

   – Я пошла. Увидимся завтра вечером, о'кей? – сказала Марта.

   Саре не хотелось говорить «если все будет нормально с Билли», но Марта почувствовала это и сказала:

   – Ну если не завтра, то в пятницу, хорошо? – зная, что Билли по пятницам выпивает с коллегами по работе.

   В ту ночь Сара легла в постель со списком кандидатов в голове и вдруг осознала, что странным образом чувствует зависть к положению Марты.

   Пока она засыпала, она сократила список до четырех человек. В нем остался Алан-Планета, бывший бойфренд Марты, прозванный так из-за того, что его голова содержала больше фактов, чем головы большинства людей. Он переехал в другой район, и их отношения постепенно сошли на нет, поскольку его визиты к Марте стали все реже и реже. А может, это ее сосед, четырнадцатилетний Джуниор, с которым она флиртовала при каждой возможности? А может, это Тед, ее босс, чье уродство компенсировалось толщиной бумажника и прекрасным чувством юмора, или, может, тот парень, чье имя она не могла вспомнить, с которым они познакомились в клубе в Восточном Лондоне.

   Она бы поставила на Теда.

Глава одиннадцатая

   Чарли и Ромашка сидели дома, как парочка пенсионеров, только что узнавших, что продукты снова по карточкам. Они скучковались у небольшого обогревателя, потому что центральное отопление сломалось и читавший метеорологический прогноз ведущий был возбужден до идиотизма, когда говорил о наступающем резком похолодании. Чарли сидел, завернувшись в горячие полотенца, и подумывал о смерти – со стаканом «Фервекса» и, как он это называл, Марихуанным Ингалятором, чтобы уменьшить боль от травм, полученных в группе по управлению гневом. Ромашка же, с другой стороны, страдала от высшей формы боли – эмоционального унижения комика, когда кажется, будто твои кишки выпустили наружу и вывесили в ближайшем газетном киоске, чтобы враги использовали их в качестве настольных украшений. В этот момент Гитлер («мы никогда не забудем о том, что этот злобный ублюдок существовал»… Чарли Напп 1992 год), их черно-белый кот, вошел в комнату, приволакивая перевязанную лапу, дополнив своим приходом печальное трио инвалидов. Если бы Чарли и Ромашка не были так подавлены, кот дал бы им возможность как следует посмеяться над собой – способ, увы, неизвестный многим знаменитостям и политикам. Чарли поведал свою печальную историю о случившемся в группе по управлению гневом, и пытался объяснить Ромашке, что с такими гопниками, как там, было бы глупо посылать туда Билли. Затем Ромашка рассказала о своем трагическом вечере, скрыв встречу с Билли и историю с насмешником из зала, потому что это бы расстроило Чарли еще больше, из-за чего, в свою очередь, ей трудно было объяснить ему, почему этот вечер был для нее столь ужасным.

   – А давай-ка займемся этим, – предложил Чарли. Это было его реакцией на любые травматические ситуации, и Ромашка с теплотой вспомнила те разы, когда она была пришпилена им к земле посреди какого-нибудь хаоса: демонстрации, которую разогнали в Стоунхендже, под полицейским фургоном, у ее родителей, прямо после семейного обеда, и, пожалуй, самый необычный перепихон – в универмаге Сейнсбери, в два часа ночи, в секции мороженых овощей. Было крайне затруднительным сделать вид, будто они столько времени обсуждают, взять ли им вегетарианских сэндвичей или индейку, которая немало побегала по грязи Эссекса, прежде чем ее зажарили. Обычно сексуальное желание с годами сходит на минус, но в их случае, даже после стольких лет вместе, присутствовала не только обоюдная жажда долгого и медленного секса, но и радость от скоростных контактов, пока Биг Бен отбивает полдень.

   В этот раз все произошло на полу их неубранной гостиной, и если бы кому-то из них было интересно, то они могли бы заметить отблеск от линз бинокля, когда их сосед напротив, давнишний незаметный участник их сексуальной жизни, вознес хвалу своей удаче за прекрасный вид и быстренько прервал свой звонок на местное радио, боясь, что задрожит голос. Ромашка и Чарли обладали еще одной способностью: обсуждать различные аспекты своей жизни во время секса, так что тема вступления Билли в члены группы по управлению гневом была продолжена и сопровождалась вскриками и похрюкиваниями, создавая таким образом для слушателя с другой стороны стены эффект порнофильма, включенного одновременно с новостями. А слушатель, надо сказать, имелся – костлявая старуха, чьим смыслом жизни было выселить эту парочку из квартиры. Для этого она фиксировала каждый звук, который был громче шепота, после чего доставала местный ЖЭК каталогом стонов, всхлипов, вскриков и стуков, производимых Ромашкой и Чарли. Однако факт использования для этого старого стетоскопа соседка от властей скрывала.

   Чарли и Ромашка знали о том, что она пытается их выжить, но как хиппи и христиане старались быть с ней вежливыми. Это вызывало абсолютно противоположную реакцию, и женщина, миссис Эдит Чаллонер, была так груба с ними, что у них не оставалось другого выбора, кроме как ненавидеть ее. Они называли ее «Мамаша месячные» за отвратительное поведение, которое случалось и у Ромашки, но только раз в месяц. Она несколько раз предлагала Чарли зайти к соседке и придушить ее подушкой, но дело ограничивалось тем, что Чарли подливал ей в заварку слабительного.

   – Ух бля, – выдохнул Чарли, кончая, но не прерывая разговора. – Нам надо отложить предложение Билли пойти на группу, ты не считаешь?

   – О'кей, – визгливо ответила Ромашка, откатившись в сторону.


   Тем временем Билли оставался в неведении относительно всей этой умственной деятельности, направленной на него. Он сидел в пабе, поджав под себя ноги, размышляя над разговором с Ромашкой, гадая, как далеко зайдут эти чертовы бабы, вмешиваясь в его жизнь. Он предположил, что следующая попытка будет исходить от Марты, и с нетерпением ждал этого. Ему было интересно, с чем выступит эта беременная старая овца. Ему также было интересно, участвовала ли в этом Сара и не с ее ли подачи все началось, но совершенно верно предположил, что она была бы расстроена, узнав об этом, поскольку понимал, что уровень ее самоуважения был примерно таким же, как у пескаря, и она бы разрекламировала любой эмоциональный всплеск, который мог вызвать сочувствие со стороны друзей или семьи. Семья вряд ли: Сара не виделась с матерью уже около пяти лет и никогда не знала своего отца, а значит – именно подруги могли предложить ей поддержку, которой не давала семья.


   У Ромашки был роман с машиной. Она записалась на уроки вождения и не стала говорить об этом Чарли, поскольку знала, что он ненавидит машины и считает, будто они прекрасно могут обходиться велосипедами, разве что иногда доехать до дома автостопом в каком-нибудь вонючем грузовике. Но Ромашку достал велосипед. Езда на нем напоминала поездку на конвейерной ленте через страну глумливых насмешников, и каждый раз, когда она садилась в седло, ее сердце замирало в ожидании грядущих оскорблений. Из-за этого Ромашка совершала глупые ошибки, например, однажды въехала в фонарный столб на виду у группы мальчишек, которые, естественно, чуть не описались от смеха, наехала на идущую по «зебре» старушку (увы, не миссис Чалонер) и переехала собственного кота, из-за чего нога у него теперь была забинтована.

   Инструктор по вождению был похож на старшего сержанта, заставившего нескольких подчиненных совершить самоубийство. У него был настолько громкий голосище, что быть с ним рядом в машине было сплошным мучением. Ромашка с удовольствием сменила бы инструктора, но боялась кого-нибудь этим обидеть, хотя обидеть существо столь толстокожее можно было, лишь засунув динамитную шашку ему в трусы. Он выкрикивал приказы, от которых у Ромашки начинался нервный тик, и она делала грубейшие ошибки на каждом уроке.

   Мистер Болланд подбирал Ромашку после работы так, чтобы Чарли не мог их видеть. Вот и сегодня утром он был на месте: желеобразное тело прочно втиснуто в пассажирское сиденье. Это был третий урок Ромашки, и все жители Дома Примул вышли в палисадники, когда она садилась в машину.

   – Ух ты, – сказал Рене, один из работников, – Ромашка собирается прокатиться. – Все уставились на нее, заставив покраснеть от смущения. Она поставила ногу на педаль акселератора.

   – Ну давай, двигай, корова глупая! – пророкотал Эрни Болланд. Ромашка нажала на педаль, но, забыв о такой незначительной вещи, как руль, погнала прямо на газон, на котором, как это ни странно, росли примулы. Обитатели Дома Примул изрядно впечатлились, когда она, пропахав газон, выскочила на другой стороне и, не сбавляя скорости, скрылась из виду. Возгласами восторга они приветствовали машину, выскочившую с ревом из-за угла. На лице Эрни было такое же удивление, какое появится у него на этой неделе, когда мальчик, которого он снимет в общественном туалете, проявит интерес к его личной жизни.

   Ромашка обнаружила, что на уроках вождения голова у нее совершенно пустеет, явно выбирая для этого не лучший момент. Она сбила продуктовую тележку переходящей через дорогу старухи, но даже всепроникающий баритон Эрни не мог пробиться к ее сознанию. Она задумалась над своим следующим выступлением и о вероятном появлении в зале того самого насмешника, и над тем, что именно могла означать его записка. Выглядело это так, будто он хотел трахнуть ее, но, возможно, Ромашка заблуждалась. Что бы это ни значило, она не должна говорить об этом Чарли. Не хватало еще неприятностей.


   А в это время Марта была «за-Мэри-нована», как она это называла, другими словами, лежала на диване, в то время как ее жалкая сестра одаривала ее подробностями своей жалкой жизни. Обычно под конец Марта пыталась сказать что-нибудь, а Мэри порывалась уйти домой. Сегодня для разнообразия они стали обсуждать родителей; как обычно, Марта встала на сторону матери, а Мэри – на сторону отца Мэри не выносила никаких проявлений слабости – за долгие годы Преподобный сумел вбить подчинение в старшую дочь, ведь ему приходилось карабкаться в горы, плавать в холодных английских морях и в любую погоду проповедовать где-то слово Божье, хотя на самом деле отец придумывал эти причины, чтобы уйти из дома от жалобного просящего взгляда жены, которой нужна была настоящая счастливая семья.

   – Так когда роды? – холодно поинтересовалась Мэри, глядя на Живот Марты, как на кучу соплей в своем носовом платке. – Ты уже сказала отцу кто папаша?

   – Зачем? Чтобы он мне еще одну ебаную лекцию прочел?

   Мэри скривилась, услышав слово на букву «Е», как делают многие люди, которые долго привыкали к нему. Мэри считала, что ее муж – ебаный дрочила, соседи – ебаные кретины, а их дети – ебаные выродки. Да здравствует христианское воспитание.

   – Недели через три. Придешь на это грандиозное событие?

   – Не думаю. Ладно, я пришла поговорить о маме и отце, а не об этом куске костей и кожи, которое ты извергнешь из своей шалилки. (Мэри недалеко продвинулась с детства в вопросах секса.)

   Марта никогда не слышала такого очаровательного определения и решила, что дьяволу принадлежит не только лучшая музыка, но и лучшие определяющие выражения.

   – Так что там насчет мамы с папой? – спросила Марта, которая разрывалась между надеждой на развод родителей, чтобы мама могла пожить у нее и помочь с ребенком, даже если это значило бы, что ей придется убрать квартиру… и желанием отправить маму куда-нибудь подальше.

   – С момента ее дурацкой выходки их отношения, по-моему, немного улучшились, – сказала Мэри, – но нам нужно следить за ними, потому что папа так же готов вышвырнуть ее из дома, как она сама готова уйти. Он достаточно натерпелся.

   – Бедняжка. Тяжело, наверное, когда кто-то готовит еду, убирает в доме и трахает тебя, когда тебе захочется, – заметила Марта.

   Мэри чуть не стошнило от такого предположения:

   – Это ч… отвратительно! – попыталась выругаться она, так и не достигнув стадии слова «чертовски».

   – Ой, да ладно, – сказала Марта, – будто ты не знаешь, что все мужики животные? Он ее мучает по меньшей мере три раза в неделю.

   Мэри издала сдавленный крик. «Заткнись!» – заорала она на Марту, которая хоть и глумилась над сестрой, но в то же самое время говорила правду.

   – Пора бы тебе повзрослеть, – презрительно бросила младшая сестра. – Думаешь, они это делали два раза, чтобы сделать тебя и меня, да еще пару раз, чтоб зачать Лазаря? Да наш Брайан только об этом и думает. Охрененно похотливый священник, глупая ты корова, разве что он не делает ни с кем, кроме нашей бедной мамочки.

   – Я это слушать не собираюсь! – заверещала Мэри и рванула в прихожую. Открыв дверь, она обернулась, засунула руку в свою сумку, достала банку ветчины и швырнула ее в Марту: – Это для тебя и твоего малыша! – крикнула она. В школе Мэри занималась метанием копья, так что немного не рассчитала силу броска, и банка просвистела около уха Марты, вылетела в окно и приземлилась на крышу машины продавцов наркотиков, отмерявших по порциям крэк.

   Поток ругательств вылетел из машины. Хорошо, что Мэри не услышала проклятий и не узнала, каким образом она могла бы встретить свою смерть, тогда как пострадавшие решительно собирались повыдергивать руки и ноги у человека, посмевшего нанести урон их гордости и машине.

   «Какая жалость, – подумала Марта. – Ребенок был бы не против бутербродика с ветчиной, когда вылезет из шалилки».


   Жаль, что банка не влетела в окно квартиры Сары и Билли, потому что как раз в этот момент Сара присматривала объект потяжелее, чтобы защититься от надвигающегося Билли. Он материл ее весь день, и теперь ему очень хотелось наподдать ей еще разок. «Ты бесполезная, тупая, жалкая…» Прилагательные такого рода легко вылетали у него изо рта, особенно когда он был подогрет алкоголем. И все это из-за того, что Марта пригласила ее сходить куда-нибудь выпить в четверг вечером.

Глава двенадцатая

   Ромашка, Марта и Сара договорились встретиться в пятницу вечером, потому что Сара позвонила, и голос у нее был легкий, какой бывает у слишком оптимистичных заложников, и сказала, что не сможет встретиться в четверг, однако Ромашка и Марта распознали под этой неестественной бодростью, что Билли снова взялся за старое.

   Марта, подчиняясь гормональному всплеску, дала пинка стене и заплакала, а Ромашка, подчиняясь менструальному синдрому, пнула Чарли, и заплакал он.

   Сара отчаянно пыталась остановить падение их отношений в тот ад, который Билли ей уготовил. Развивалась очень неприятная ситуация, которую прервал звонок соседки в дверь, – услышав шум, она интересовалась, все ли у них в порядке. Это привело Билли в шок, и он начал извиняться, бормоча что-то о громко включенном телевизоре, но выдал себя, закончив фразу «и вообще не суй свой нос не в свое дело, корова носатая!»


   «Носатой коровой» оказалась Максин, которая жила в соседней квартире и была замужем за парнем по имени Шон, добрым чувствительным малым, не любившим Билли и избегавшим общения с ним в общем коридоре. Билли на это было плевать, потому что он считал Шона подкаблучником.

   Однако еще до пятничных откровений Марты, Старой Девы местного Прихода, Ромашке предстояло пройти через еще одно выступление, на этот раз в клубе на окраине Южного Лондона – в одном из косметически отремонтированных районов, где обитает средний класс. Такие явно не станут давиться от хохота в клубе, но, похоже, засылают туда старших братьев и сестер. Ромашка и в этот раз была без Чарли – он заработал головную боль за два дня Ромашкиных месячных.

   Ромашка чувствовала себя как в осаде: уроки вождения проходили ужасно, работа была тяжелой, Чарли стал слишком подозрительным, Билли превратился в кошмар, и она очень боялась следующей встречи с насмешником. Имея в запасе кучу времени, Ромашка нарисовала в голове целый голливудский фильм ужасов, где женщин режут пачками, а в конце ее загоняют в пустой комедийный клуб и выпускают кишки.

   В этот раз Ромашка работала с Чезом Лоуренсом, милым сорокалетним дядечкой, чьи друзья убедили его, что он неподражаемо рассказывает анекдоты, и однажды, подогретый алкоголем, он вышел на сцену в комедийном клубе в Гастингсе и за пять минут поставил зал на уши. После этого он попытал счастья в Лондоне, и с той поры его карьера пошла в гору, хотя люди с телевидения его игнорировали, ведь быть смешным – это еще не все.

   Вместе с Ромашкой и Чезом в одной обойме шел Биллсон Тиллсон, молодой человек, перенесший в прошлом психическое заболевание, – теперь он делился своими соображениями с публикой, и этого оказывалось достаточно для веселья; а также Дулу Уэст, сотрудница юридической консультации, чье выступление состояло из описания известных убийств и песенок о них под аккомпанемент укулеле. Будь ее сиськи на пару размеров больше, она уже давно бы выступала по телевизору.

   Биллсон всегда начинал свое выступление с горестного взгляда, которым он минуту обозревал публику, и минута эта длилась бесконечно. Сегодня он начал с фразы: «Мое лекарство на этой неделе что-то не действует», а поскольку он выглядел как плохо одетый филин, это сработало и публика засмеялась. Некоторые даже захлопали. Биллсон продолжал, воодушевленный:

   – Когда мне и моей сестре-близняшке Электре было по восемь, моя мать убила отца за то, что он не постриг газон. После того как она его нарезала, нам пришлось съесть по семьдесят рыбных палочек каждому, чтобы освободилось место в морозильной камере, – после этого смешков было намного меньше.

   – На следующий день мне нечего было нести в школу на урок кулинарии, так что я прихватил папину ногу, – публика чувствовала, что речь наверняка пойдет о каннибализме, и не была уверена, что у нее хватит духу все это выслушивать.

   – Проблема в том, что папина нога так сильно обгорела в духовке, что мне ее не позволили есть, – в аудитории начинались движения и покашливания. Некоторые подозревали, что этот ненормальный персонаж, возможно, вовсе не шутит. Сидевший на задних рядах санитар из психушки начал кричать: «Вон! Вон!», зная, чем все это может кончиться, а вовсе не из садизма. Биллсону не надо было повторять дважды, и он покинул сцену, расстроенный оттого, что самая отвратительная подробность, которую он подготовил насчет того, что его никогда не покажут по телеку из-за того, что в школе его заставляли есть папины ноги.

   После него вышел Чез и рассказал кучу старых анекдотов, которые собирал с детства, и публика вздохнула с облегчением, потому что можно было просто сесть и расслабиться. Ромашка, правда, считала, что в его шутках слишком много сексизма, но держала это мнение при себе, потому что в наши дни это нормальное явление. Тем более что, когда он дошел до анекдота про укротителя львов, который засовывал свой член льву в пасть и бил его по голове молотком без какой-либо реакции со стороны льва, она признала, что анекдот смешной, и засмеялась в том месте, где укротитель спросил у публики, не хочет ли кто-нибудь повторить этот номер, а старая леди ответила, что, мол, она бы попробовала, только если он не будет бить ее по голове молотком.

   Чез покинул сцену под хлопки, свист и смех публики. Ромашка занервничала, ведь ее материал не был предназначен для этой аудитории. «Но ведь вся суть и состоит в том, чтобы обращаться к самой широкой публике», – подумала она и, собравшись с духом, вышла на сцену.

   – Не клуб, а сортир какой-то, – начала она, в ответ раздался вполне приличный смех – баллов шесть по шкале Рихтера Ромашка слегка расслабилась: – Сама я живу в Нанхеде, и, надо сказать, за садами у нас и близко не следят так, как здесь, – в этот момент она достала из-за спины букет цветов и с удовольствием их понюхала, и публика засмеялась и зааплодировала.

   Ромашка наивно подумала, что хоть раз ее выступление началось нормально.

   – Надеюсь, ты сорвала их в моем саду, – раздался вдруг чей-то голос, – потому что я люблю на них пописать.

   Публика хохотала секунд двенадцать, дав Ромашке достаточно времени для обдуманного ответа.

   – Шел бы ты в жопу, ботаник-экспериментатор.

   Смех.

   – Может, тебе лучше посидеть, красавица? – продолжил голос. – От запаха этих цветов можно и в обморок упасть, особенно если учесть, что его вдохнули через такой шнобак.

   Хохот. Уверенность Ромашки улетучилась, по спине потек пот.

   – Иди трахни себя, – выскочило изо рта, и она поняла, что проиграла.

   – Придется, если ты, это все, что есть сегодня в меню, – незамедлительно последовал ответ.

   Ромашка сдалась и ушла со сцены как можно скорее. Дек, менеджер клуба, проявил сочувствие, но она понимала ему нужны люди, способные держать зал; почему-то женщины-комики в отличие от мужчин совсем не уверены в себе – они куда легче впадают в панику. По крайней мере, в этот раз не было записки от насмешника. Хотя пройдет еще немного времени, и это имя Ромашка начнет произносить с заглавной буквы.

   Покидая здание, она слышала слегка раздражающие звуки укулеле Лулу Уэст, и до нее долетел смех после того, как та пропела какую-то смешную строчку.

   Возвращаясь домой на велосипеде, Ромашка услышала звонок мобильного. Это был Чарли.

   – Как все прошло?

   – Дерьмово. Думаю, Бромли никогда не будет для меня землей обетованной.

   – Забей, – сказал Чарли, – приезжай домой и займемся этим.

   Ромашка поехала быстрее, опасаясь, что Чарли не дождется ее и «передернет затвор». Телефон Ромашки издал сигнал, оповещающий, что она получила CMC, и, как девяносто процентов людей, она решила что вполне сможет прочитать его на ходу, продолжая крутить педали, летя сквозь неприветливую лондонскую ночь. Естественно, она нажала не ту кнопку, потом попыталась рассмотреть получше написанное на экране и налетела на бордюр, рухнув на тротуар и больно ударившись попой. Скорее от стыда, чем от боли, она проклинала Чарли, который явно отправил сообщение, чтобы поторопить ее. Затем она прочла сообщение: два: ноль и заглавная буква «Н». Этого было достаточно, чтобы сердце у Ромашки сжалось: она поняла что сообщение было от насмешника Откуда у него ее телефонный номер? Дело приобретало пугающий оборот, и ей это очень не нравилось. Наверное, надо обо всем рассказать Чарли. Или, по крайней мере, поделиться с подругами и послушать, что они скажут, хотя совет от гормонально нестабильной, беременной Марты и невротички Сары вряд ли окажется полезным.

   – Как дела, подруга? – услышала она чей-то веселый голос. – К твоему сведению, это не стул!

   Она подняла голову и увидела сальное лицо в окне машины. «Вот черт, – подумала она, – продолжают глумиться даже на улице!»

   – Больше сочувствия, или я запихну свой ботинок тебе в задницу, – ответила она, удивившись собственной способности к творчеству.

   Водитель выглядел смертельно обиженным, как и большинство уличных насмешников, когда они получают неожиданный отпор… Либо так, либо ножом ударят. Сегодня Ромашке повезло.

   У Чарли начался «падеж», который он устранил минут на пять, поставив кассету с фильмом «Мэри Поппинс», но это помогло ненадолго. Эрекция снова прошла, когда позвонила Ромашка и сообщила, что упала с велосипеда. Спать в ту ночь они легли рано.


   В пятницу вечером паб «Голова короля» принял Марту, Ромашку и Сару в свое промозглое нутро: они словно три сперматозоида влетели в большую влажную утробу. Воздух был спертым, и дым висел кучевыми облаками, но они любили это место, как хозяин любит своего дряхлого пса, отказывающегося умирать. Ромашка и Сара дрожали от желания поскорее узнать имя отца ребенка Марты. Для обеих это было неожиданным поворотом, ведь они уже смирились с мыслью, что тайна раскроется лет через пять после его рождения или кто-нибудь случайно сболтнет по пьяни.

   Марта подогрела себя парой коктейлей, зная, что делать это не следует, но ситуация была «четырехсигаретная» – по крайней мере, она не поддалась и не закурила, и, отпивая из стакана «Кровавую Мэри», думала, что вместе с алкоголем одновременно дает ребенку витамин С. Она очень сожалела о том, что придется все рассказать Саре и Ромашке, хотелось хотя бы восемь месяцев побыть загадочной особой, уклоняясь от расспросов насчет того, кто ее обрюхатил, и, надо сказать, что Преподобный Брайан и Пэт подумывали о том, что их дочь кого-то заставила это сделать.

   Ни в одном пособии не написано, как правильно открыть секрет отцовства будущего ребенка лучшим подругам, так что никто не знал, как себя вести.

   «Может, сказать сразу? – думала Марта. – Или найти в автомате любимую песню и поставить? Или выбить барабанную дробь на столе? Выразить мимикой, и пусть угадывают сами?»

   – Ну ладно, – начала Сара, – не заставляй нас ждать. Это Тед?

   – Как ты могла подумать? – обиделась Марта. – Чтобы я дала этому самовлюбленному говнюку? Надеюсь, это была шутка.

   – Но у него хорошее чувство юмора, и не такой уж он страшный, – вступилась за Теда Ромашка.

   – Ну спасибо. То есть так вы представляете уровень моих партнеров? Не такой уж и страшный? Я просто вижу себя по телеку в программе «Любовь с первого взгляда», сидящей вместе с парой других старых жирных неудачниц и завоевывающей внимание Мистера Не Такого Уж Страшного!

   – Не заводись. Я просто пошутила. Признайся, это был Алан-Планета? – спросила Ромашка.

   – Нет, если только он по почте не прислал свою сперму. Я его сто лет не видела.

   – Ну, тогда это, наверное, тот парень, которого мы встретили в клубе, в Восточном Лондоне – как его звали?

   – Мохаммед, – ответила Марта. – Боже! Надеюсь, что не он. И кроме того, я не спала с ним.

   – Ты говорила, что спала, – удивилась Ромашка.

   – Не хотелось показаться слишком скучной.

   – Ну так кто же это? – Сара и Ромашка почувствовали легкое раздражение.

   – Это… Ох, мне срочно надо в туалет, – сказала Марта. Она увидела выражение их лиц:

   – Да не вожу я вас за нос! Мне кажется, вы знали, что я хожу в туалет раз по четырнадцать за час, потому что Живот сократил мой пузырь до размеров мышиного яйца.

   Марта сидела в туалете и ухмылялась. Она специально не выходила подольше и жалела что не зашла в этот шпионский магазин в Вест-Энде, чтобы купить маленький диктофон, записывающий то, что говорят о тебе в твое отсутствие. Она пришла к печальному выводу, что в таком случае могла бы услышать о себе только плохое, и была права.

   – Это мог быть Джуниор, – говорила Ромашка Джуниору было четырнадцать, и он жил в соседней с Мартой квартире со своей семьей, но уже сейчас напоминал размерами небольшое дерево и потерял девственность в девять лет.

   – Не-е. Даже Марта не упала бы так низко, – отвечала Сара.

   – Может, поспорим? – предложила Ромашка: однажды она видела на какой-то вечеринке, как Марта пыталась соблазнить кого-то, кто в отключке валялся под столом.

   Наконец Марта вернулась из туалета и остановилась у бара, чтобы купить чипсов, продлевая таким образом агонию подруг.

   – Так кто он? – спросила Ромашка, с нетерпением в голосе.

   – Тед, – ответила Марта.

   – Но ты же сказала, что это не он!

   – Ну, мне показалось неправильным, что вы сразу же угадали… извините. Решила напустить немножко туману, – объяснила Марта.

   – А ты не знаешь, это мальчик или девочка? – поинтересовалась Ромашка.

   – Все, что я знаю, так это то, что он будет здоровым и ненормальным, – сказала Марта, – и Не Таким Уж Уродом, который любит солененькие огурчики.

   Саре, видевшей подруг в более привлекательном свете, чем на самом деле, после такого заявления все меньше и меньше нравилась идея стать крестной матерью.

   – Ну, и как это у тебя произошло с Тедом? – спросила Ромашка; она видела Мартиного босса всего раз, и он ей показался дядькой, совершившим много нехороших поступков в темных аллеях с перепуганными женщинами.

   – Я знаю, это звучит ужасно, но это было в аллее за клубом, когда я задержалась на работе и мы оба слегка поддали.

   Сара, будучи одержимой всем, что касается привлекательности и чистоплотности, почувствовала легкую тошноту, в то время как Ромашка вдруг почувствовала возбуждение.

   – Продолжай, – сказала она.

   – Да вот, собственно, и все, – пожала плечами Марта, – так вот я и залетела.

   – А он знает?

   – Нет.

   – Почему?

   – Не хочу расстраивать ребенка, – ответила Марта.

   – Но он же должен знать? Разве он не помнит, как трахнул тебя? – спросила Сара. – И вообще, почему ты не сделала прерывание?

   – Звучит мило – «прерывание», тебе не кажется? Убирает все напряжения, а вот «аборт»… это звучит правильно. Кровавое месиво в любом варианте, – сказала Ромашка.

   – Я хочу ребенка, – заявила Марта.

   – Чтобы досадить папаше? – поинтересовалась Ромашка.

   – Не все так просто, хотя это хороший бонус. Просто я уже не молода, а потом будет поздно, – ответила Марта.

   – И безответственно, – Ромашка поймала себя на том, что говорит как взрослая.

   – Насрать на ответственность, – ответила Марта Ее слова прозвучали в унисон призывам матерей-одиночек, которые хотят завести ребенка, просто чтобы любить его, и не подозревают, какие мучительные путы будут связывать их до конца жизни.

   – Тогда за тебя, – подняла свой бокал Ромашка – Удачи.

   – Да уж, удачи тебе, глупая корова, – усмехнулась Сара.

   Внезапно в помещении потемнело оттого, что в дверном проеме, как шериф из дешевого вестерна, стоял Билли.

Глава тринадцатая

   Ромашка сглотнула, а Марта попыталась усмехнуться, хотя чувствовала, что щека у нее нервно подергивается. Билли выглядел злым, хотя на самом деле, когда он подошел к их столику, на его лице была улыбка.

   – Как дела девочки? – он хотел, чтобы прозвучало иронично и дразняще, но вышло как-то неуклюже и по-сутенерски.

   – Привет, – хором ответили они.

   – А что ты тут делаешь? – спросила Сара, чувствуя себя неловко, с застывшей ухмылкой на лице.

   – Решил сегодня не зависать с ребятами и ушел пораньше, – ответил Билли. – Думал, найду здесь трех шалуних.

   «Интересно, как ему удается заставить слово «шалунихи» звучать как "тупые шлюхи"»? – подумалось Марте, и она поняла, что очень злится на него:

   – Слушай, почему бы тебе не дать бедной девочке отдохнуть от себя и не пойти куда подальше? – спросила она.

   Лицо Сары исказилось от ужаса, и она незаметно для всех пнула Марту по ноге. Марта истерично расхохоталась.

   – Ха! Ха! Шутка!

   Ромашка присоединилась к веселью, стараясь, чтобы это выглядело как можно более естественно, но получилось не очень убедительно. В это время зазвонил ее мобильный, впервые так вовремя. Она извинилась. Звонил Чарли с сообщением, что кто-то звонил из клуба «На посошок» и спрашивал о ней.

   – Вот дерьмо, – расстроилась Ромашка. – Совсем забыла, что у меня сегодня выступление.

   Она собрала вещи в облаке дыма от самокруток и запаха жасминового парфюма и выскочила в панике на улицу, бросив через плечо: «Увидимся на выходных!»

   – Я вижу, что мое присутствие напрягает. Девичьи разговоры и все такое, – сказал Билли. – До встречи. Не задерживайся, Сара, о'кей? – и растворился в вечерней мгле.

   – Зачем ты это сделала? – спросила Сара.

   – Что? – удивилась Марта; гериатр увидел бы в такой короткой памяти доказательство начинающейся болезни Альцгеймера. Затем:

   – Иногда меня просто тошнит от вашего притворства. Он просто бык.

   – У него свои проблемы.

   – Неужели? Расскажи, какие.

   – Я, пожалуй, пойду, – сказала Сара.

   – Да ладно тебе. Еще полчаса до закрытия, и мы не должны ссориться из-за мужика.

   – Мы и не ссоримся, – солгала Сара. – Но я все-таки пойду.

   Марта представила себе, как между ней и подругой выросла плотная стена, край которой практически уперся в дверь.

   – Ладно, – сказала она веселым голосом. – Обсудим на выходных? – Это было полуутверждение-полувопрос.

   Сара медленно пошла домой, надеясь, что у Билли не испортилось настроение. Билли дома не оказалось.

   Марта, оставшись в компании со стаканом, одним глотком допила свою содовую, сделав при этом мерзкое лицо, и тоже ушла.


   Ромашка добралась до клуба достаточно быстро, летя на велосипеде как на крыльях, игнорируя светофоры и заставляя водителей кричать вслед удаляющемуся силуэту отборные ругательства. Ей хотелось остановиться и объяснить всем, что обычно она так не поступает, но сейчас ей нужно было настроить себя на саркастический комедийный лад, поэтому она просто обернулась и попыталась посмотреть на них вызывающе. Некоторым женщинам, правда, это не всегда удается, особенно если они на самом деле милые и принадлежат к среднему классу.

   С Ромашкой в этот вечер выступали на одной площадке Дик Мудвин и Уилл Хатчард. Дик Мудвин был последним, а Ромашка шла перед ним. У Уилла Хатчарда дела шли неплохо, когда она добралась до клуба. Он был из Ливерпуля, и его понурое усатое лицо само по себе было комичным, а отповеди насмешникам были, по общему мнению, настолько хороши, что все остальные ими пользовались.

   – Тебе когда-нибудь хотелось кого-нибудь убить? – спросила Ромашка у Дика, когда они сидели в крошечной гримерке, из грязного окна которой было видно только ноги и лодыжки, идущие по своим делам в ночном Сохо.

   – Разве что одного малолетку, который не захотел у меня отсосать, – ответил Дик. Он часто говорил так, будто находится на сцене.

   – Нет, я серьезно.

   – Ты что, хочешь кого-то убить? – неожиданно заинтересовался Дик.

   – Хотелось чуть раньше, – ответила Ромашка, – Иногда думаю: вот бы у меня был пистолет… просто припугнуть их, понимаешь?

   – А кто они? – спросил Дик.

   – Ну, говнюки всякие.

   – Я достану тебе ствол, если ты этого хочешь, детка, – предложил Дик, стараясь подражать Хэмфри Богарту, но вместо этого получилось, как у американца, пережившего апоплексический удар.

   – Да ты шутишь, – ахнула Ромашка.

   – Вовсе нет, – слегка обиделся Дик. – Пойдем со мной в Кэннинг-Таун завтра, и я поговорю там с ребятами.

   Ромашка почувствовала себя как во сне, будто это был вовсе и не ее голос. – Да нет, все в порядке. Это просто бред какой-то.

   – Да ладно тебе, – сказал Дик, – прикольно будет. Сможешь Чарли башку отстрелить, например.

   – Да меня не Чарли злит, – ответила Ромашка.

   Это задело Дика, Ромашка давно ему нравилась, хотя и не принадлежала к «его типу» женщин.

   – Как хочешь.

   – Я не знаю, – произнесла Ромашка, и все у нее внутри похолодело.

   – Короче. Звякни мне на трубу, если надумаешь, – предложил Дик.

Глава четырнадцатая

   – Кто-нибудь пристрелите ее, пожалуйста!

   Волна смеха прокатилась по темному залу, дарив деморализованную Ромашку осознанием того, что сегодня не в лучшей форме, самооценка упала ниже плинтуса, а Насмешник вернулся.

   Да, в конце концов она про себя окрестила его Насмешником с большой буквы, и теперь он просто обязан будет над ней издеваться до тех пор, пока она не освободит от него землю. «В смысле не человеком, а одним насмешником будет меньше», – тут же добавила она про себя. Быть смешной постоянно невозможно. У каждого есть плохие дни, и самым страшным кошмаром для каждого комика является день, когда муза оставляет его и перебирается к злейшему сопернику, поднимая его комедийные способности еще выше.

   Ромашка сникла, и публике стало даже немного жаль ее, но она еще не научилась использовать эту симпатию себе во благо, и после парочки шуток, подошедших бы скорее для кружка вязания, она покинула сцену.

   – Я этого пиздюка за тебя порву, если хочешь, – галантно предложил свои услуги Дик Мудвин, когда они шли по коридору.

   – Спасибо, – жалким голосом поблагодарила его Ромашка.

   – Короче, где там этот юморист? – спросил Дик, выйдя на сцену. – Давненько я не трахал козлов.

   Толпа восторженно заулюлюкала. Они чувствовали, что у него все под контролем, а Ромашка отползла подальше, чтобы посмотреть работу мастера, несмотря на то, что его педофильские шуточки превращали ее в ханжу, чего раньше она за собой не замечала.

   К краю сцены от бара продефилировала какая-то тетка, пришедшая позже всех. Ромашка сжала зубы, зная, что Дик влупит ей из обоих стволов. Женщина была толстовата, даже в полумраке, и Дик пошел в атаку на уничтожение.

   – Любовь моя, – сказал он. – Анонимные Анорексики собираются в другом клубе.

   Мужские смешки.

   – Я не анорексик, – ответила тетка с точно отмеренной иронией в голосе. Толпа захихикала.

   Тетка продолжила:

   – Я не анорексик, потому что ем много всякого дерьма, в то время как с тобой, по-моему, происходит абсолютно противоположный процесс.

   Женщины засмеялись. Парни уважительно хмыкали. Дик выглядел удивленным.

   – Когда рожаешь? – попробовал он старый комедийный стандарт для толстух.

   – Минут через пять, – ответила тетка. – Поможешь? Ведь это твой засранец.

   Публике понравилось. Кое-где захлопали и засмеялись.

   Ромашка внезапно осознала, что этой теткой у сцены была Марта, и почувствовала укол зависти к тому, как ловко она пикировалась с Диком.

   Шутки Дика становились все гаже и гаже, и в конце концов он ретировался с достоинством, на которое только был способен постоянно преследуемый охотниками на педофилов комик.

   – Ну ты даешь! – воскликнула Ромашка, обнимая Марту.

   – Фигня. Просто удачный гормональный всплеск в нужное время.

   – Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась Ромашка.

   – Не хотелось идти домой после депрессивной встречи с Билли. Хотелось посмеяться. Посмотрела в газете, увидела, что ты сегодня выступаешь, ну и так далее.

   – Ты видела парня, который меня высмеивает? – спросила Ромашка.

   – Нет. А что?

   – Я об этом еще не рассказывала, но он был уже на нескольких моих выступлениях и постоянно надо мной глумится.

   – Какое прелестное извращение, – заметила Марта: когда дело доходило до сексуальных преследований, она вела себя как подросток.

   – Это вовсе и не прелестно. Это страшно. Он прислал мне записку и CMC.

   – Ты бы на него сначала посмотрела, прежде чем истерить. Может он красавчик.

   – Марта, будь посерьезней! – взорвалась Ромашка. – Что я могу сделать? Я очень уязвима во время выступления, и люди всегда знают, где я выступаю, потому что это написано в газетах.

   – Ну извини, – буркнула Марта. – Я уверена среди комиков достаточно мужиков, которые могли бы за тебя постоять.

   – Я бы на это особо не рассчитывала. Если этот Насмешник выйдет на меня с хлебным ножом, могу точно гарантировать, что все Короли Комедии скорее рванут на выход, чем будут рисковать своими блистательными карьерами.

   – Тогда тебе лучше достать пистолет, – предложила Марта.

   – Знаешь что, – начала было Ромашка, но замолчала, когда услышала, как публика гонит со сцены Дика Он, как обычно, зашел слишком далеко в своих шутках и начал историю о том, как изнасиловал курицу и как это повлияло на ее вкус после того, как ее приготовили для воскресного обеда.

   Ромашка и Марта ушли из клуба, решив посидеть в кафе и выпить по чашке кофе с бубликами.

   В кафе было полно народу, поскольку была пятница, и несколько пьяных мужиков приставали с дурацкими пьяными советами ко всем, кому не могли дать по морде.

   – К вам можно, красавицы? – спросил один из вышеупомянутых, обдав подруг ароматом блевотины и пива.

   – Мне бы не хотелось, – ответила Ромашка, забыв, что она комик. – У нас очень личная беседа.

   – Отвали, урод, – попробовала Марта менее цивильный способ.

   – Не стоит со мной так, толстушка-пампушка, – ответил тот, и тут же рухнул, ударившись лицом о край стола. Из носа закапала кровь, и у Марты возникли неприятные мысли о том, сколько передающихся через кровь болезней может быть в этом фонтане. Пьяный поднялся, зажав рукой распухший шнобель.

   – Я сказала, вали отсюда! – заорала на него Марта и, толкнув его, заставила катапультироваться в сторону соседнего столика, ударившись о который, пьяный мужик рухнул на пол.

   – Пойдем отсюда, – предложила Ромашка, – что-то сегодня здесь не очень.

   Они оставили на столике деньги и ушли в ночь, не зная, что Мистер Разбитый Нос так и остался лежать в отключке после второго визита на пол.

   – Вызовите «скорую», – сказал один из посетителей, в жилах которого еще текло «молоко человечности».

   – Вышвырните его на улицу, – предложил другой, и хозяин кафе сделал первое, хотя второй вариант ему нравился больше.

   Санитаров прибывшей «скорой помощи» не слишком впечатлило валяющееся на полу тело. Друг другу они, скорее всего, сказали что-нибудь типа «Еще один пьяный мудак. Пустая трата времени», хотя с виду действовали как воплощение профессионализма, положив его на носилки и запихнув в машину.

   Пока они ехали по улицам Лондона в сторону госпиталя, напоминающего картину Иеронима Босха «Сад Земных Наслаждений», санитары были так заняты разговором о планах на предстоящие выходные, что не заметили, как последний вздох покинул тело.

   Ромашка и Марта шли, не подозревая о том, что стали убийцами, и обсуждали появление Билли в пабе.

   – Мне показалось, что он ее проверял, – сказала Марта.

   – Может, он просто по дружбе зашел за ней, чтобы забрать домой, – возразила ей Ромашка.

   – Почему ты всегда пытаешься увидеть в поступках людей что-то позитивное? – возмутилась Марта.

   – Сама не знаю, – вздохнула Ромашка. – Надо признать, сейчас через одного все мудачье сраное.

   Это шокировало Марту, которая слышала от Ромашки такие выражения только в критические дни, когда та вела себя так, будто выпила коктейль с тестостероном.

   Тут, словно в подтверждение слов Ромашки, группа девчонок лет восемнадцати вышла из аллеи, и принялась издеваться:

   – Глянь, это просто чертовы Лорел и Харди – чистые комики, – сказала одна, и другие ее поддержали дружным кудахтаньем. Ромашка и Марта прибавили шагу, и девчонки, жадные до куда более интересных приключений, чем преследование двух тридцатилетних теток, отвалили.

   – Как думаешь, люди кричат комплименты, когда пристают на улице? – задумчиво спросила Ромашка.

   – Конечно, кричат. Например «Классные сиськи!» или «Я бы тебе вдул!»

   – Да нет, я не то имела в виду, – поморщилась Ромашка. – Я имела в виду, скорее, «Ты такая милая и дружелюбная – сразу видно, что ты обращаешься с остальным человечеством как с равными».

   – Размечталась.

   – Но почему все эти насмешки такие негативные и ужасные?

   – Ты сказала «насмешки». Это не то, что слышишь на улицах.

   – Да нет. То самое. Фу-у-у.

   Марта зажала нос, желудок подпрыгнул к горлу, когда они проходили мимо длинного ряда мусорных контейнеров, в которых ковырялся бездомный.

   – Мелочью не выручишь, милая? – спросил он.

   Ромашка порылась в карманах и нашла монету в один фунт.

   – Спасибо, красавица! – возрадовался бомж так, будто и не было этой холодной ночи и его вонючей одежды, а сам он не спал на собачьем дерьме.

   – Пожалуйста, – улыбнулась Ромашка, выглядя при этом тошнотворно блаженной и, честно говоря, именно так себя и чувствуя. Настроение поменялось.

   – Ну и хуй на тебя, корова высокомерная! – крикнул бомж, швырнув монету на тротуар с такой яростью, что Марта и Ромашка вздрогнули.

   – Ну и ладно, – Ромашка нагнулась подобрать монету, и бродяга бесцеремонно сблевал ей на спину.

   – Господи Боже! – провыла она.

   Мужик, откинув голову назад, захохотал как безумный клоун и скрылся в ночи.

   Марте едва удавалось сдерживать содержимое собственного желудка, когда она осторожно вытирала салфеткой спину подруги.

   Ромашка была исполнена теперь уже привычной, урбанистической ненависти.

   – Так бы и убила этого старого ублюдка, – сказала она.

   – Думаешь, смогла бы? – задала Марта философский вопрос.

   – Если бы у меня был пистолет, я быстренько избавила бы его от страданий.

   – Да, но он выглядел счастливым до тех пор, пока ты не начала строить из себя Мать Терезу, – заметила Марта.

   – Я этого не делала.

   – Делала.

   – В общем, меня тошнит оттого, что я слишком обычная, в разумных пределах милая личность, на которую все срут, – сказала Ромашка – На улицах, в клубах, даже на работе… причем люди, которые, если честно, даже места на этой планете не заслуживают.

   – Я тебя прекрасно понимаю, но кто мы такие, чтобы решать? – возразила Марта – Я бы отстрелила этому Билли яйца, но не хочу потом из-за него сидеть в тюрьме, и еще не хочу разрушать жизнь Сары.

   – А может, ты сотворишь ей жизнь, – предположила Ромашка, – и давай будем честными, мы судим его куда мягче, чем какой-нибудь стандартный среднеазиатский диктатор.

   – Хорошо, – сказала Марта – если бы у тебя была возможность стереть Билли с лица земли, ты бы это сделала?

   – Ты отлично знаешь – я бы это сделала, подруга, – ответила Ромашка, которая не могла избавиться от проскакивающих время от времени словечек из жаргона хиппи, – и, возможно, у меня это получится.

   Она рассказала Марте о предложении Дика Мудвина, и та стала уговаривать ее пойти на встречу и купить пистолет. Власть, которая заключалась в оружии, показалась ей очень привлекательной, и, пока они шли по грязным улицам, Марта нарисовала в воображении несколько сцен, в которых она могла бы заставлять людей делать то, что хочется ей, закончив милым сценарием с участием Преподобного Брайана.

   Подошел ночной автобус. Обе женщины вошли в него и полезли на верхний этаж, чтобы Марта могла вдоволь нанюхаться сигаретного дыма от пропитанных алкоголем хулиганов, сидевших там.

   Это было глупой ошибкой, потому что той ночью, как и всегда, ночной автобус служил транспортом для самых грубых и неприятных персонажей, которые только возможно вообразить от едва соображающих алкашей до групп агрессивных подростков. Ромашка и Марта вжались в сиденья, но инцидент с бродягой превратил Ромашку в мишень.

   – А что это так воняет? – поинтересовался один из подростков, и этот вопрос по какой-то причине вызвал истеричный смех у остальных его приятелей.

   – Это вон те две тетки, – ответил он сам себе и указал пальцем в направлении Марты и Ромашки. Это было намеком для всех остальных пассажиров автобуса, которые теперь могли вздохнуть с облегчением и уставиться в окно, пока Марту и Ромашку будут убивать.

Глава пятнадцатая

   Поездка в окружении банды подростков, употребивших некое количество субстанций не столь тривиальных, как алкоголь или наркотики, нельзя считать удачным концом вечера.

   «В наше время содержимое химических лабораторий доступно по цене пачки сигарет любому мальчишке», – подумала Марта, так что бог знает, какие биохимические дисбалансы могли вызвать их сегодняшнее антисоциальное поведение.

   Одним из аспектов путешествия по ночному городу является понимание того, что, если ситуация выйдет из-под контроля, никто не пошевелит пальцем, чтобы вам помочь. Огромное количество оправданий наполнит головы людей, и все они будут базироваться на том факте, что рисковать шкурой за другого человека, которого ты даже не знаешь, просто не стоит.

   От осознания этого Ромашка почувствовала себя совсем беззащитной, а беременность Марты обязывала встать на защиту подруги. Она также понимала, что обе они не достаточно привлекательны, чтобы репортаж о них поместили на первых полосах газет в случае, если их покалечат или убьют, поскольку для этого нужно выглядеть чуть ли не моделью. Печально, но нация не оплакивает смерть некрасивых граждан, если, конечно, пострадавшие не являются важными персонами.

   Ромашка решила взять на себя ответственность и попыталась действовать мирным путем:

   – Понимаете, это от меня воняет, – сказала она извиняющимся тоном учительницы воскресной школы. – На меня мужик наблевал, понимаете?

   Можно было подумать, это самая смешная шутка, которую когда-либо слышала эта банда. Они разразились громким хохотом, катаясь по проходу, тыча друг в друга пальцами и всячески раздражая остальных своим ржанием. Лидер банды, однако, не смеялся. Его одутловатое лицо с написанным на лбу заоблачным коэффициентом умственного развития и желанием изучать медицину ничего не выражало. От достижения цели его удерживали плохой характер и родители, считавшие профессию врача «пидорской». Он принял решение:

   – Мне не нравится запах. Давайте вышвырнем ее из автобуса.

   Смех разом прекратился, когда до остальных членов банды, которые были всего лишь малолетками-переростками, дошло, что от них требуется. Они понимали, что неподчинение этой ходячей пицце может вызвать недовольство, чреватое насилием против них, поэтому считали, что лучше рискнуть и покалечить кого-нибудь, выбросив из автобуса, чем навлечь на себя его гнев. Некоторые, как трусливые псы, начали подкрадываться к Ромашке, которая запаниковала и забормотала: «Все нормально. Я сама», но поняла, что они хотят позабавиться с ней, независимо от того, что она будет говорить или делать. Марта также поняла, что дела плохи, и попыталась остановить неуверенных подростков:

   – Эй вы, говнюки малолетние, – начала она, пытаясь выглядеть спокойно, – может, выберете себе кого-нибудь по росту, то есть поменьше меня, – слишком поздно поняв, что «то есть» говорить было не нужно.

   Перетрусившие подростки оглянулись на своего лидера, чей взгляд оставался равнодушным, и поняли, что придется подчиниться его прихоти.

   Рука Марты сжала швейцарский армейский нож, пытаясь открыть лезвие, но, к сожалению, открылся сегмент для удаления камней из лошадиных копыт. «Самое то для этих ослов», – мрачно подумала она. Она чувствовала, как ребенок шевелится и дергается внутри. По крайне мере хоть кто-то не против подраться.

   Когда малолетки приблизились, Ромашка захныкала, но так тихо, что слышать это могла только Марта.

   – Не бойся, – успокоила ее Марта, – с нами все будет о'кей. Кто-нибудь да поможет.

   Пассажиры автобуса прислушивались к каждому слову и боялись вздохнуть, а некоторые отчаянно переглядывались. Среднего возраста пара из Америки очень хорошо знала о последствиях вмешательства в такие дела – они попытались однажды сделать это в Нью-Йорке и были избиты; молодая пара из Южного Лондона одновременно решили, что не хотят быть порезанными перед самой свадьбой из-за какой-то облеванной хиппушки. Четверо пьяных студентов знали достаточно о лондонском транспорте, чтобы держать рот на замке, а чуть малочисленная группа подростков постарше знала что соотношение сил не в ее пользу и уставилась в спинки впереди стоящих кресел. Оставался только тихо сидящий на переднем сиденье автобуса и терпеливо выжидающий удобного момента хорошо подготовленный физически и морально некто мистер Майкл Рэндалл, проводивший много времени по вечерам в ожидании подобной ситуации. До сих пор ничего не происходило. По иронии судьбы его рыцарство потребовалось двум несчастным девушкам, которые недавно записались к нему в группу. Он ничем не выдал своего присутствия – он никогда не делал этого во время своих вылазок на тот случай, если вдруг его побьют или унизят.

   Хотелось бы написать, что Майкл Рэндалл с достоинством поднялся со своего места и встал посреди автобуса, сверкая глазами и обнажив оружие, но не тут-то было. Он как-то ловко соскользнул с сиденья и с яростью, которой хватило бы на десятерых, полетел с воплем на противника, потому что где-то вычитал, что крик всегда был основным деморализующим фактором: от бунтарского вопля Конфедератов в Гражданской войне до рева шотландской бедноты при Каллодене, от которого стыла кровь.

   Тинейджеры были в шоке от того, что какая-то тощая человеческая версия голема решила дать им бой, и были уверены, что Ант, самый здоровый из них, может спокойно его вырубить. Однако тот был ослеплен Майклом Рэндаллом, безжалостно ткнувшим ему пальцами в глаза, прежде чем смог что-либо предпринять, и рухнул на пол, вопя и держась за лицо. «Нытик», – подумала Марта.

   Разозлившись на такое злостное посягательство со стороны какого-то хорька-педофила, дружки Анта, Джез и Люка решили дать отпор. Джез выбросил кулак с сторону Майкла Рэндалла, но тут же получил жесточайший и точный удар ботинком по яйцам и с воем присоединился к приятелю на полу. Люка вынул блеснувший на секунду нож, но во вторую секунду Майкл Рэндалл выкрутил его у него из руки и воткнул в ногу. В этот момент банда поняла, что врага можно взять только числом, и Дом, Лоб и Таз, чьи имена подошли бы трем форвардам в Чарльтон Атлетик, начали окружать Майкла Рэндалла, чтобы свалить его и выбить из него дерьмо. Однако Майкл Рэндалл тысячи раз прокручивал подобный сценарий в голове и, вытащив скалку (легче прятать, да и ручка удобнее), стал наяривать по головам, как на ксилофоне, до тех пор, пока они не оказались внизу у выхода из автобуса, удивляясь внезапно появившемуся желанию прижаться к своим мамочкам, которые кроме подзатыльников им ничего с самого детства не давали.

   Оставался еще лидер банды, Моз, сидевший и смотревший на то, как наголову разбивают его лейтенантов. Он усмехался, уверенный в том, что сможет справиться со всем, что приготовил для него маленький педик. Однако у Майкла Рэндалла для Моза было кое-что особенное. Непонятно откуда он вытащил что-то напоминающее каску с прикрученной металлической полосой, и прежде чем Моз понял, что произошло, он уже сидел с дуршлагом на голове, в то время как Майкл Рэндалл легким движением гаечного ключа затянул ленту потуже и вышвырнул его в окно. Затянуто было туго до боли, однако так, чтобы не причинить реального вреда. Проходя на свое место, Майкл Рэндалл подмигнул Марте и Ромашке, в то время как автобус хохотал, наблюдая бегство униженного Моза.

   Моз на собственной шкуре узнал значение слова «высмеивать», когда, идя по улице, слышал крики: «Подожди, щас очистки вынесу» или «Смотри, чтобы мозги не вытекли».

   В ту ночь Майкл Рэндалл лег в постель рядом с женой, улыбаясь, а Марта и Ромашка решили возобновить занятия в его классе.

Глава шестнадцатая

   Марта и Ромашка от происшествия в автобусе протрезвели и решили зайти к Марте домой пропустить по стаканчику и подумать над дальнейшими жизненными перспективами.

   Ромашка понимала, что Чарли ждет ее дома, чтобы узнать, как прошло выступление. Он что-то заподозрил, когда Ромашка в последнюю минуту получила возможность выступить в пятницу, когда обычно она проводила вечер с подругами, и хотел пойти с ней, но она была так близко к клубу, а он так далеко, что легко дал себя убедить остаться дома.

   Чарли почувствовал облегчение, когда узнал, что Марта пришла на ее выступление, и Ромашка держала его в курсе их передвижений по Лондону по мобильному, опуская некоторые детали.

   Конечно же, Ромашке сразу же захотелось в душ, чтобы смыть остатки содержимого бомжовского желудка со своей куртки, и она устремилась в ванную, будто там был рай для хиппи, в то время как Марта занялась поиском спиртного, причем она никогда не знала, что именно найдет. В этот раз обнаружилось полбутылки греческого бренди, с виду обычного, но на вкус похожего на тормозную жидкость. Однако парочка не заметила ужасного вкуса за обсуждением событий вечера и в очередной раз перейдя к теме Билли.

   – Просто прикинь, что мы его застрелили, – говорила Марта, – никто ведь не узнает, что это именно мы. Кроме нас никто не знает, что он ее избил.

   – Сара поймет, что это мы сделали, – ответила Ромашка.

   – Но она же должна догадаться, что мы ей одолжение делаем, в конце-то концов?

   – В этом я очень сомневаюсь, и потом мы ведь не сможем долго держать это в секрете, – заметила Ромашка. – Мы обязательно проболтаемся в пабе. Нажремся как-нибудь и скажем Дорин, а уж она-то растреплет всем!

   – Что?! Барменша? Да она тут вместо справочной! Никогда!

   – Все равно, не понимаю, зачем нам убивать Билли, – сказала Ромашка, наливая себе еще бренди. – Он не такой уж и плохой.

   – Я знаю, – сказала Марта, – но подожди, пока Сара не выйдет за него. Вот тогда-то ее ждут дерьмовые времена, а мы можем избавить ее от этого заранее.

   – Но мы еще не попробовали ни одного варианта из списка, кроме того, что я с ним поговорила.

   – Да мне просто не терпится завалить ублюдка, – ответила Марта, и они рассмеялись.

   – А, кстати, где наш список? – спросила Ромашка. – Что там у нас еще есть?

   Марта почти сразу нашла список, что было удивительно, учитывая бардак в ее квартире, который так и не был разобран даже после уборки.

   Марта обозрела список:

   – Все здесь какое-то высокопарное и глупое, – от разговоров с ним до попыток их разлучить; От превращения Сары в лесбиянку до «заказа» Билли или поломки тормозов в его машине.

   – А ты знаешь, как сломать тормоза? – спросила Ромашка.

   – Вообще-то да, – ответила Марта. – Когда я жила в деревне, то частенько тусовалась с местным механиком.

   – А ты научилась чему-нибудь полезному? – спросила Ромашка.

   – Например?

   – Ну как поменять колесо, например?

   – Господи, нет конечно. Это же так скучно.

   – Так давай займемся тормозами, – предложила Ромашка, и сама засмеялась тому, как странно это прозвучало. Марта присоединилась к ней, и они уже сгибались пополам от хохота, когда зазвонил телефон. Учитывая, что было около часа ночи, у обеих дрогнуло сердце – они вдруг решили, что это Билли подслушал их каким-то образом и звонит с угрозами.

   Это был Чарли.

   – Это всего лишь Чарли, – сказала Ромашка, прикрыв рукой трубку, потому что знала, что Чарли обидится на это «всего лишь», и, к собственному облегчению, подруги снова расхохотались.

   – Что там у вас происходит? – спросил Чарли раздраженно, полагая, что это его обсуждают и высмеивают.

   Ничего, – дала, как всегда, неудовлетворительный ответ Ромашка.

   – Когда собираешься домой? – спросил он.

   Ромашке хотелось ответить «когда ты сменишь эту долбаную пластинку», но вместо этого она ответила: «Уже скоро».

   – Слушай, давай я заеду за тобой, – сказал Чарли, – буду через полчаса.

   Как всегда, у Ромашки не нашлось времени, чтобы согласиться с этим.

   Марта на какой-то момент стала серьезной:

   – Слушай, если Билли не собирается жениться на Саре и продолжит ее бить, лучше ему поискать кого-нибудь еще.

   – Я знаю, – ответила Ромашка, но это не наша работа. Каждая четвертая женщина страдает от домашнего насилия, но мы же не можем взять и прикончить четверть мужского населения страны.

   – Это наша работа, – ответила Марта.

   – Почему? – удивилась Ромашка.

   – Потому что мы нажрались в хлам, – заржала Марта, при этом слегка намочив трусы из-за того, что Живот давил на пузырь. Об этом она Ромашке не сказала. «Господи, – подумала она. – Я нажралась, а мне ребенка рожать скоро. Надо вести себя более разумно». Это вызвало у нее новый приступ хохота. Она, согнувшись, побежала в туалет, стараясь не описаться по дороге. Возвращаясь оттуда, она заметила, что Ромашка взяла список и кое-что туда вписала. Марта грубо выдернула у нее из рук листок.

   – Терапия? – презрительно прочитала она. – Пустая трата денег и времени.

   – Я не собираюсь снова спорить с тобой о терапии.

   – А это еще что за фигня? Группа по управлению гневом?

   – Тебе нужна группа по управлению речью.

   – Да ты сама представь, – сказала Марта, – группа мудаков сидит кружком и рассказывает друг другу что-нибудь типа «А потом я ударил ее молотком», что хорошего может из этого выйти?

   – Я ничего тебе раньше не рассказывала, но Чарли сходил один раз туда посмотреть что к чему, – сказала Ромашка, вызвав у Марты новый приступ хохота.

   – Эй! – обиделась Ромашка. – Что смешного?

   – Его там отколбасили? – хихикнула Марта.

   – Откуда ты знаешь? – удивилась подруга.

   – Так это же было просто неизбежно, – все еще хохоча, ответила Марта. Внезапно раздался стук в дверь.

   – Все в порядке, – сказали они хором, – это всего лишь Чарли.

   Но это был не Чарли, а Пэт, мать Марты, рискнувшая совершить еще одну экспедицию в сердце тьмы.

   – Мам? – Марта была пьяной и не сразу сообразила, кто перед ней.

   – По магазинам ходила, а потом сидела в пабе, – сообщила Пэт.

   В пьяном состоянии это показалось Марте и Ромашке очень забавным, и хотя одной было тридцать восемь, а другой – тридцать пять, они едва смогли подавить приступы детского смеха.

   – В пабе? Но ты никогда не ходила с папой в паб, тем более без него, и как ты здесь оказалась в такое время ночи? – Марта почувствовала смену ролей.

   – Я опоздала на поезд, – ответила Пэт.

   – Папе позвонила?

   – Я ему послала CMC. Мне один парень в пабе показал, как это делается.

   – Чего? – Марте показалось, что мать превратилась в социально неприспособленного подростка. – У отца есть мобильный?

   – Да, – сказала мать, – у него офигенная «Нокия».

   Марта почувствовала, что ее подташнивает. Она подумала, что мать хватил удар, и решила выяснить это поутру:

   – Следи за ней, – шепнула она Ромашке и пошла в спальню посмотреть, не слишком ли там отвратительно, чтобы уложить маму спать.

   – Но я хочу с вами выпить, – запротестовала Пэт, когда Марта попыталась увести ее под локоток в комнату, как девяностолетнюю обитательницу дома престарелых.

   Тем не менее Пэт подчинилась и почти мгновенно уснула. Марта снова подивилась тому, как ей удалось спокойно пройти по району, и подумала, что, возможно, Бог и вправду существует.

   Когда она вернулась в гостиную, Ромашка сказала:

   – Охренеть можно, Март. Твоя мать случайно не была похищена инопланетянами?

   – Узнаю завтра, – ответила Марта.

   Еще один стук в дверь возвестил о прибытии Чарли, который видел Пэт у кебаб-шопа, ошибочно приняв ее за бродяжку.

   – Хрен знает, что происходит сегодня на улицах, – сказал Чарли. – Та дурь, что мы вчера курили, какая-то глючная, но я уверен, что видел чувака с дуршлагом на голове, и там еще какая-то странная старуха болтается.

   – Да, это моя мама, – ответила Марта.

   – Ха-ха, как смешно, – отозвался Чарли.

   – Серьезно. Она спит у меня на кровати.

   – Гонишь, – не поверил Чарли.

   – Скажи ему, – попросила Марта Ромашку.

   – Нет, это правда, – подтвердила Ромашка.

   – Да-да. Найдите другого дурака, пьяные ящерицы, – смеялся Чарли.

   – Ладно, – сказала Марта. – Комната там. Можешь сам посмотреть.

   – И что там? Ведро с водой над дверью? Или надувная кукла под одеялом?

   – Нет. Там моя мамаша. Смотри не разбуди ее, – ответила Марта.

   Чарли прошел в комнату, но смог разглядеть только что-то бесформенное под одеялом и принял это за подушки. Он присел на край постели и дал тычка «подушкам» со словами: «Привет мама Марты, старая кошелка», после чего из-под одеяла высунулась рука и схватила его за яйца так сильно, что он чуть не пролетел через потолок. Выражение его лица, когда он вышел из комнаты, сообщило Марте и Ромашке, что он нашел Пэт, а Пэт нашла его. На голове у Марты красовался дуршлаг.

   – Ладно, Ромашка, – сказал Чарли, – пора домой.

   На этот раз она не возражала.


   На следующее утро у всех было похмелье, кроме Сары, которая уснула рано и проснулась, чувствуя себя обновленной и здоровой. Билли лежал рядом и похрапывал, а поскольку это не совсем то, чего женщины ожидают от красивых мужчин, она решила прогуляться до Марты, выпить чашечку кофе и посмотреть, как поживает Живот, а заодно попытаться выкачать из нее побольше подробностей об их отношениях с Тедом.

   Марта выглядела ужасно. Всклокоченные волосы обрамляли опухшее лицо, а единственным цветовым пятном на нем были красные глаза.

   – Который час? – спросила она голосом, напоминающим кваканье.

   – Около десяти, подруга, – ответила Сара. – Поставь чайник. Просто до смерти хочется кофе.

   Ужасный вид Марты подчеркивала Сара, выглядевшая свежей, как швейцарская молочница. Марта пошла ставить чайник, громко рассказывая о чем-то сидящей в другой комнате Саре и совершенно не обращая внимания, что та отвечает как-то односложно. Марта заварила себе кофе в чашке, на дне которой плескалась жидкость двухдневной давности, хотя для Сары сделала исключение, сполоснув чашку теплой водой.

   – Ромашку жестоко высмеяли на прошлом выступлении, – сообщила она, внося в комнату чашки, и вдруг увидела на лице подруги злое выражение, напомнившее ей Преподобного.

   Это что еще за херня? – спросила Сара, помахивая блокнотом.

   – Это блокнот, дорогая.

   – А что это за лист на блокноте?

   В одну миллионную долю секунды Марта поняла, что это тот самый лист со списком пунктов, как разобраться с Билли. Было ли там написано его имя? Или она его вырвала? Можно ли было его идентифицировать по тому, что там написано? Она решила блефовать.

   – Я пишу книгу на работе, – сказала Марта.

   – Чушь. Это ведь насчет Билли?

   – Почему ты так решила?

   – Потому что решила.

   «Отлично, – подумала Марта – Значит, там его имя не написано».

   – Послушай, – сказала она. – Мне не хотелось бы… то есть мне немножко стыдно… в общем ты все равно узнала бы рано или поздно. Моя мама здесь. Мой папаша издевается над ней.

   – Нет! – Сара была потрясена Она думала Преподобный Брайан только скандалить горазд.

   – Ничего не говори, когда она войдет в комнату, – уточнила Марта – но мы с Ромашкой вчера выпили, ну и составили список, как ей помочь.

   Как по вызову, в дверь вошла Пэт в халате Марты, накинутом поверх одежды, – в лице не было ни кровинки.

   – Извини, детка, я вчера, кажется, выпила лишнего, – произнесла она, – больше это не повторится.

   – Я тебе чаю сделаю, мам, – Марта ушла на кухню.

   Пока Марта была на кухне, Сара решила поговорить с Пэт:

   – Марта попросила меня никому не говорить, но, мне кажется, мы с вами в похожей ситуации.

   – Поздравляю, – ответила Пэт.

Глава семнадцатая

   Пока Сара находилась у Марты, Билли сидел дома и смотрел по телевизору субботний футбол, однако мысленно он был в другом месте. Нет, он думал не о сексе, хотя, судя по всему, мужчины думают об этом каждые семь секунд. «Есть ли на этот счет какая-нибудь статистика?» – подумал Билли. Какой была контрольная группа, и не лгали ли мужчины, говоря, будто думают о сексе, только чтобы не признаться, что на самом деле размышляют, скажем, о вязании или макраме?

   Недавно Билли понял, что ему очень нравится Сара, несмотря на ее ненормальных подружек, и он мог бы прожить с ней счастливо остаток дней. Он давно расстался с подростковыми мечтами о длинноногой модели\порнозвезде\актрисе с огромными сиськами, с которой он однажды познакомится в баре, и подумал, что в тридцать два нужно быть более разумным и изливать свое семя в постоянную женщину. Однако, как и у большинства мужчин, какая-то часть его тщеславно надеялась, что несмотря на счастье с Сарой, и впервые посетившее его желание изменить свой взрывной характер, в сексуальном календаре Билли всегда найдется время для развратной девицы. «И почему мои мысли постоянно похожи на плохой порнофильм?» – спрашивал он себя.

   Билли в отличие от большинства мужчин с плохим характером осознавал свои недостатки и хотел бы от них избавиться, только не знал, может ли ему кто-нибудь в этом помочь. Он не мог употребить свою буйную натуру в дело, став, например, боксером или завучем в тюремной школе, поэтому надо было как-то с этим справиться. Билли также знал, что, когда его ярость ищет выход, он становится опасным; любой человек, даже те, кого он, как ему казалось, любил, могли раздуть это пламя и разозлить его так, что Билли начинал серьезно сомневаться, возможно ли погасить это пламя. Не исключено, что какой-нибудь говнюк из тех, что читают «Гардиан» и живут в северной части Лондона, мог бы наставить его на путь истинный, но лично он в этом сомневался. Билли не был в состоянии критично относиться к себе – он критиковал других, а у женщин как раз все наоборот. Он легко находил слабые места у остальных; вопрос лишь в том, как именно он использовал это знание.

   Сара вошла как раз в тот момент, когда Билли лежал на диване и размышлял, выкрикнула приветствие и бросила свою сумку на коридорный столик с грохотом, слегка разозлившим Билли. Он хотел было высказаться по этому поводу, но передумал. Сара направилась в ванную, и он услышал, как она включила душ. Билли подумал о том, что она наверняка не задернет занавески и зальет все водой, не говоря уже о мыле, которое обязательно превратит в кусок липкого дерьма. Еще он удивился тому, что она фазу пошла в душ, и тут же состряпал в голове сценарий, в котором Сару трахал встояка его коллега по работе по имени Крейг. Он поймал себя на том, что набирает номер мобильника Крейга, чтобы узнать, успел ли тот добраться до своего дома в Херфордшире, и после короткого разговора с ним удивился, как мог Крейг так быстро вернуться домой после шашней с Сарой.

   Сара, нисколечко не догадываясь о напряженной работе мысли своего приятеля, напевала какую-то ужасную песенку из хит-парада. Это была одна из множества вещей, которых Билли никак не мог понять ни в ней, ни в других женщинах. У Сары не было любимой группы, она ничегошеньки не знала о людях, исполнявших музыку, которая ей нравилась, она не собирала альбомы прошлых лет и понятия не имела о том, кто играл на саксофоне на стороне В и кто помог группе в тяжелые времена. А еще она никогда не убирала диски в коробки.

   Сара в это время готовилась к ежедневной процедуре приведения себя в надлежащий вид. Некоторые девушки это делают, некоторые нет. Тех, кто не заморачивается, раздражают те, кто этим не пренебрегает, поскольку это лишний раз напоминает им о том, что это обычная девчоночья обязанность. Вот Марта, например, считала, что очистка кожи, увлажнение и тонинг были пустой тратой времени, и считала, что советы компаний по производству косметики были направлены на то, чтобы развивать у женщин фобию к морщинам, вынуждая их таким образом потреблять выпускаемую этими компаниями продукцию. Она говорила всем, что не покупает косметику из принципа, однако по субботам она могла дать фору даже Саре. Ромашка же вообще ничем не пользовалась. Ей это было и не нужно, хотя ее нежелание пользоваться косметикой было основано на услышанном когда-то сомнительном факте добавления в кремы абортированных зародышей французских монашек, и, как она ни пыталась изгнать этот ужасный образ из головы, каждая ее попытка воспользоваться увлажняющим кремом вызывала у нее неприятное ощущение втирания в щеку ребенка.

   Сара, тем не менее, дотошно изучала содержимое витрин крупнейших универмагов, проводя за этим занятием часы, внимательно слушая болтовню безукоризненно намазанных женщин с глазами панд и энциклопедическим знанием знаменитостей.

   Втерев после душа изрядное количество кокосового масла, Сара начала обрабатывать себя с ног до подмышек тремя разными дезодорантами и «интимным» спреем, который забивал естественный резкий женский запах цветочным ароматом, способным убивать щенков в радиусе десяти ярдов, после чего занялась прополкой растительности на теле в тех местах, где ее быть не должно; в случае Сары – на ногах, подмышками и на лице. Особенное внимание уделялось лицу, поскольку женские усики в ее воображении очень прочно ассоциировались с лесбиянками из комиксов. Точно такие же ассоциации возникают у среднестатистических подростков на улице, и Сара жила в страхе от того, что в один прекрасный день, идя одна или, что хуже, с Билли, услышит брошенное в ее сторону: «Эй, усатая!». Последствия будут одинаково катастрофичны: либо ее изуродованное это, либо изуродованный подросток. Сара пробовала кремы-депиляторы, но они пахли так, словно прожигали дыру в челюсти и оставляли во рту послевкусие химических удобрений. Она обработала лицо воском и занялась растительностью на ногах и подмышками, а затем, подняла руку – посмотреть, как получилось: больше всего было похоже на ощипанную куриную задницу. Ногти были подпилены и увлажнены, а кутикулы отодвинуты. Брови выщипаны, руки смазаны кремом, а уши прочищены ватными палочками. В этот момент Билли завел свою пластинку:

   – Какого хрена ты там зависла?

   Сара услышала в его голосе признаки грозы и по-детски хотела перечислить все, чем занималась в ванной, пока он не отвалит или не взорвется. Вместо этого она, вложив в голос максимум веселости, прощебетала «Выхожу, выхожу!» К несчастью, это разозлило Билли еще больше.

   – Почему бы тебе не взять пример с толстухи? – крикнул он.

   Толстухой он ласково-иронично окрестил Марту, но Сару это раздражало.

   – В смысле? – прокричала она в ответ.

   – Ну она не морочится со всем этим бритьем и притираниями. У нее куст под каждой подмышкой.

   – Прекрати!

   – Или эта хиппи – воняет, как землекоп, – Билли разогревал себя обычной ежедневной разминкой, высказываясь насчет того, что именно не так с ее друзьями.

   – Да оставь ты их в покое хоть раз, – прошипела Сара, балансируя на одной ноге и инспектируя подошвы ног на предмет мозолей или грибка. Она не слышала как Билли чуть не поперхнулся, но легко могла представить это.

   – Да, Ромашка не любительница мыла… «Только бы он не завелся снова», – подумала Сара.

   – Заткнулся бы ты, а? – спокойно сказала она. Билли, кажется, услышал:

   – Пардон?

   – Ничего, – тут же ответила Сара прекрасно понимая, что это не адекватный ответ.

   По какой-то причине это вызвало у Билли необъяснимый приступ ярости:

   – Что значит «ничего»?! – заорал он, заставив Сару подпрыгнуть.

   Она вышла из дверей ванной комнаты, сияя безусым лицом, бритыми ногами и с этими странными штуками между пальцами, которые используют при покраске ногтей. По идее, Билли должен был бы рассмеяться и успокоиться от ее нелепого вида, но это был бы уже не Билли, если бы не позволил ярости вытечь из себя до последней капли.

   – Посмотрела бы на себя, – бросил он ей довольно грубо, и Сара, обычно запуганная, но набравшись храбрости после визита к Марте, захлопнула перед его носом дверь ванной. Этого было достаточно, чтобы Билли окончательно психанул и начал пинать дверь ногами. Сара по-настоящему перепугалась и закрыла ее на задвижку, что еще больше разозлило Билли, и он начал пинать в дверь с удвоенной силой.

   – Не смей закрывать дверь моего собственного сортира! – это прозвучало довольно жалко, и Сара начала смеяться, отчего Билли почувствовал себя по-дурацки, но пути назад уже не было, и он налег на дверь с удвоенной силой. Сара не могла поверить в то, что человек, с которым она жила, теперь пытается взломать дверь, чтобы до нее добраться. Оба одновременно подумали о том, что случится, когда он вышибет дверь.

   Ждать пришлось недолго, и дверь слетела с проржавевших петель, ударив Сару по голове. Саре, как и многим, было интересно, действительно ли видишь звездочки, когда тебя бьют по голове. Это было не так. Она почувствовала тошноту и сильнейшую головную боль.

   – Зачем ты это сделал? – спросила она, зная, что ответ звучит примерно так: «Потому что я неконтролируемый псих». Совершенно неожиданно для себя она швырнула в Билли мыльницей, которая, пролетев у него над ухом, попала в зеркало в коридоре и расколола его. «Вот черт, – подумала Сара. – Плохая примета».

   Билли в этот момент взошел на последнюю ступень ярости из-за разбитого зеркала и ударил Сару, которой не верилось, что это происходит, и, отшатнувшись, она упала, ударившись головой о раковину.

   В этот момент раздался стук в дверь. Оба перепугались. Билли не хотелось, чтобы его поймали в момент избиения подруги, а Саре не хотелось, чтобы все думали о нем плохо, даже несмотря на то, что он с ней сделал. Они хотели было затаиться, но это было слишком рискованно.

   – Стой там, – распорядился он и открыл входную дверь. На пороге стоял Чарли, который не видел прежде такого сумасшедшего взгляда на лице Билли. Он был бы счастлив развернуться и убраться подальше, но Ромашка возложила на него миссию, и ее нужно было выполнить.

   – Привет, чувак, – сказал Чарли, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

   – Чего надо? – недружелюбно глядя на него спросил Билли.

   – В общем, я тут вот подумал, может, ты захочешь составить мне компанию и сходишь со мной на курсы по управлению гневом. Просто так, ради прикола?

   Гигантский кулак врезался Чарли в лицо и сбил его с ног.

Глава восемнадцатая

   Чарли приполз домой, держась за ноющую скулу и удивляясь, почему его снова побили. Было что-то несправедливое в том. что он, пытавшийся остановить войны, спасавший лисиц, стремившийся ограничить власть полиции и увеличить зарплату рабочим, постоянно получал по мордасам.

   Ромашка, привыкшая к тому, что Чарли всегда приходит домой с синяками, не обратила особого внимания на него, когда он вошел домой, держась за скулу и что-то мрачно бормоча. Наконец, когда завывания заглушили релаксирующую музыку, не давая ей нормально расслабиться, Ромашка поинтересовалась:

   – В чем дело, Чарли?

   – Он ударил меня, – ответил Чарли голосом привычного к таким вещам человека.

   – Кто? – спросила Ромашка.

   – Билли Чертов Засранец Тейлор, вот кто, – объяснил Чарли.

   До Ромашки наконец дошло, и она поднялась:

   – Билли ударил тебя? – переспросила она.

   – Ага, – ответил Чарли, – что-то странное происходило в том доме скорби. Я слышал крики и грохот. Потом я постучал и произнес маленькую речь, и он мне врезал.

   – Ты Сару видел?

   – Нет.

   – Но ты ее слышал?

   – Нет, – признался Чарли.

   – Так ты не знаешь, жива она или нет?

   – Не надо трагедий. Конечно жива.

   Ромашка потянулась за телефоном и набрала номер Сары. Трубку снял Билли.

   – Алло, могу ли я поговорить с Сарой?

   – Нет. Ее нет дома.

   – А где она тогда? – Ромашка почувствовала нетерпение в собственном голосе.

   – Пошла по магазинам, – ответил Билли. – Я передам ей, что ты звонила. – Он повесил трубку.

   – Он убил ее, – сказала Ромашка. – Звони в полицию.

   – И что, по-твоему, эти фашисты могут сделать? – спросил Чарли.

   – Сейчас не время гнать на полицию, – раздраженно заявила Ромашка.

   Чарли ответил, что и для менструальных фантазий на тему убийства не время, верно распознав симптомы.

   – Это не менструальный синдром! – возмутилась Ромашка.

   – Мы именно так это и называем в старой доброй Англии, в чем ты скоро сама убедишься, – заметил Чарли, у которого иногда наружу вылезал шовинизм, смешанный с антиамериканизмом.

   – Позвони ей на мобильный, – предложил он.

   Ромашка так и сделала. Сара ответила слегка приглушенно, но вполне живая.

   – У тебя все хорошо? – спросила Ромашка.

   – Как там Чарли? – ответила вопросом Сара. – Мне очень жаль.

   – Это не твоя вина. К нам зайти не желаешь?

   – Нет. Я пошла по магазинам. Хочу купить себе юбочку. Думаю, это мне поможет, – Сара вкладывала в шоппинг некий скрытый смысл, хотя и на очень поверхностном уровне. Ромашка всегда говорила, что, если кто-нибудь ей еще раз скажет, что это восстанавливающая терапия, она ударит этого человека, но Сара даже не знала о существовании такой терапии.

   – Он тебя ударил? – поинтересовалась Ромашка.

   – Задел дверью, и то случайно.

   Гормоны Ромашки требовали более мелодраматичного разговора:

   – Он убьет тебя.

   – Да, пожалуйста, – сказала Сара.

   – Что? Ты хочешь, чтобы он тебя прикончил?

   – Нет, мне тут горчицу в хот-дог кладут… когда я ем, мне всегда становится легче.

   – Если тебя бьют дверью?

   – Я тебя не слышу. Ты пропадаешь, – сказала Сара. В этикете разговора по мобильному телефону это значило, что Сара хотела бы свернуть разговор.

   – Оставайся на линии, – попросила Ромашка, и это прозвучало так, словно полицейский переговорщик пытается договориться с террористом. Потом она попыталась еще раз: – Прекрати притворяться, что ты меня не слышишь, – но Сара отключилась.

   Ромашка собралась отправить ей CMC, но у нее это получалось очень медленно, так как она еще не привыкла быстро набирать сообщения.

   «Позвони мне. Давай разберемся».

   Сообщение ушло по ошибке к Марте, которая минут через двадцать прислала ответ: «Я еду». Слишком поздно для того, чтобы завернуть ее и провести остаток дня, убирая квартиру и жестоко обращаясь с животными, как случалось у нее всегда перед месячными.

   Чарли и кот уменьшились в размерах, а Ромашка продолжала уборку, пока в дверь не позвонили и в квартиру не вкатилась Марта, размахивая перед собой какой-то бумажкой, с порога заявив, что, мол, пора бы заняться делом, а не вола дрючить и что ей кажется, Ромашке есть о чем сказать, и если она ей не сделает цветочного чая, то Марта ее прикончит. После этого она смачно упала на матрас.

   Ромашка рассказала о визите Чарли к Билли и Саре, и Марта восхитилась его храбростью и дуростью, поскольку и к гадалке ходить не надо было, чтобы предсказать такой результат. Она подумала, что Чарли милый парень, только пользы от него мало, и решила, что никогда не станет с ним трахаться, даже если представится такая возможность.

   Билли – это другое дело. Его тяжелый характер и мрачность притягивали ее, как в свое время ее мать привлек характер Брайана. Она, конечно же, никогда бы не рассказала об этом Ромашке, поскольку у них была негласная договоренность, краеугольный камень: не спать с партнерами друзей. Марта поняла, что покраснела и что Ромашка на нее смотрит.

   – Уф! Гормоны!! – попыталась как можно небрежнее сказать она и прикрыла лицо руками. Ромашка, привыкшая к собственным гормональным всплескам, никоим образом не связала покраснение лица Марты с оценкой ее и Сары партнеров как потенциальных любовников.

   Затем две подружки сели вместе и в очередной раз изучили список, содержавший следующие пункты:

Ромашка говорит с ним.

   – Не очень-то помогло, – откомментировала Ромашка. – По-моему, это просто зря потерянное время. Он от этого еще больше психанул.

   – А когда это ты успела? – поинтересовался Чарли, который, как обычно, подслушивал.

   – Случайно столкнулась с ним на улице, – ответила Ромашка.

   – Я думала, ты… – начала было Марта. Ромашка незаметно и довольно сильно ущипнула ее за руку. – …столкнулась с ним в супермаркете.

   – Черт побери, девочки, да разве это так важно?

   Ромашка и Марта переглянулись.

M говорит с ним.

   – Ладно, – сказала Марта. – Я попробую.

   – Ты уверена? – спросила Ромашка. – Он стал еще хуже.

   – Да все будет нормально, – отмахнулась Марта. – Я уверена, он не станет бить беременную тетку.

   – Ты права. Что там дальше?

Чарли говорит с ним.

   Марта зачеркнула этот пункт.

Курсы управления гневом?

   Марта поставила большой знак вопроса рядом с этим пунктом.

   – Итак, – заключила она, – это наши первоначальные варианты. Я поговорю с Билли, и после этого мы снова прикинем, что к чему, ведь если он будет так же упрямствовать со мной, как с вами, то нам придется проявить больше решительности в действиях. Может быть, вмешаться в их отношения.

   – В этом я не уверена, – сказала Ромашка.

   – Отмазаться пытаешься?

   – Да нет, просто хотела предложить пропустить этот пункт и сразу перейти к тому пункту, где его бьют.

   Чарли состроил мрачную рожу убийцы за спиной Ромашки.

   – Какая я глупая, – догадалась Марта. – Я совсем забыла про предменструальный синдром. Слушай, я сначала поговорю с ним, а потом мы примем решение, ладно?

   Ромашка кивнула.

   Далее в списке стояло:

Их отношения
...

   1) Разрыв.

   2) Переспать с ним.

   3) Найти ей нового парня.

   4) Найти ей женщину.

Угрозы
...

   Избить/убить его.

   Марта и Ромашка решили оставить этот пункт до следующего раза.

Глава девятнадцатая

   Марта долго и серьезно обдумывала предстоящий разговор с Билли. Она выбрала нейтральную территорию паба, но потом подумала, что там будет непросто сохранять приватность разговора. Может, местное кафе – приватности там хоть отбавляй, – никто из местного рабочего народа не был любителем здоровой еды. Как только они поняли, что получить инфаркт от вегетарианской пищи будет непросто, то перестали туда ходить.

   Марта должна была родить недели через две, и, поскольку это была ее первая беременность, она убедила себя в том, что ребенок выпадет из нее точно в срок, не зная, что дети, как правило, отказываются рождаться в назначенный доктором день. Живот вел себя еще более по-человечески, чем когда-либо. Она чувствовала, как его\ее маленькие ручонки толкаются, и однажды она почувствовала, как он\она внутри нее переворачивается, устраиваясь поудобнее. Единственное, что приходило на ум Марте, была сцена из фильма «Чужой», когда детеныш чудовища вылезает из Джона Херта прямо за обеденным столом. Это видение никак не хотело уходить.

   Примерно в это же время Марта стала беспокоиться о том, как будет содержать ребенка.

   Жирный Тед сказал, что сохранит за ней рабочее место, не догадываясь, что именно его сперма была ответственна за приближающееся материнство Марты; он где-то даже сожалел о том, что она носит в себе ребенка от кого-то другого. Ему никогда не приходило в голову прикинуть по времени и сравнить даты с момента их с Мартой «приключения» в аллее за клубом. Тед считал, что какой-то нехороший чувак бросил ее, узнав о беременности. Однако даже если бы он и попытался, то все равно никогда бы ничего не узнал от нее. У Теда в Сохо был стрип-клуб, а внешность тюремного охранника скрывала человека крайне приятного, нежного и веселого. Если бы не пугающая физиономия – лучшего парня было бы не найти.

   Марта боялась, что от союза таких личностей должно родиться что-то вроде Человека-слона, и ей пришло в голову, что ребенка придется отдать в приют, потому что она не сможет на него смотреть.

   Марта старалась вести себя во время беременности как святая, хотя поняла, что жить на здоровой диете, без алкоголя и сигарет слишком тяжело. Она не пьянствовала, но несколько раз было совсем невмоготу: хотелось выпить, чтобы успокоить расшалившиеся нервы. А при мысли о разговоре с Билли нервы особенно хотелось успокоить.

   В конце концов Марта решила пригласить его к себе под предлогом починки компьютера. Она умудрилась-таки настроить электронную почту с помощью какого-то ботаника, инструктировавшего ее по телефону, который начинал заикаться, когда она пользовалась отнюдь не техническими терминами. Теперь же ей хотелось расширить свои познания и сохранить кое-что по работе на диск, чтобы не потерять информацию. Она приобрела подержанный пишущий диск, но понятия не имела, как им пользоваться, и намеревалась позвонить Билли, который работал с компьютерами, чтобы попросить его о помощи. Тед так же разбирался в компьютерах, но Марта боялась, что если она его пригласит, то не сможет противиться себе и расскажет ему правду о ребенке, потому что Тед ей нравился, и еще он был смешной. В общем, Марта остановила свой выбор на Билли и пригласила его, а поскольку ей действительно нужна была помощь и она упомянула об этом при Саре, которая передала ее слова Билли, никто ничего не заподозрил. После провальной попытки Ромашки вразумить Билли, это рандеву было безупречно обставлено под свидание любителей компьютеров. Билли был рад согласиться, потому что после инцидента с дверью отношения с Сарой были прохладными.

   Итак, он поехал с работы к Марте, купив по дороге газету и сэндвич, радуясь, что не нужно ехать домой, и при этом Сара сама благословила его на это, ведь он должен был помочь ее подруге. Марта, в то же самое время, находилась в состоянии напряженного ожидания. Та часть ее, которая желала Билли, в чем она боялась признаться самой себе и тем более Саре, говорила ей о невозможности развлекать его в квартире, воняющей множеством неприятных запахов: от грязного белья в корзине до остатков вчерашнего ужина. Марта продиралась сквозь квартиру с щеткой, пылесосом и тряпкой, моя, подметая и брызгая сладко пахнущим освежителем воздуха на все источники запахов, со странным чувством страха и блаженства от того, что Билли проведет в ее квартире наедине с ней как минимум два часа. Конечно же она помнила, что надо серьезно поговорить с ним, но, как и большинство женщин, предполагала, что если Билли будет с ней, то не станет заниматься рукоприкладством. Она одернула себя, подумав, что уж очень по-доброму думает о нем, и старалась убедить себя в том, что он злой человек, избивающий ее подругу, и не заслуживает ни малейшего сострадания.

   Тут же она совершила глупость, особенно учитывая ее беременность, начав поглощать найденное в шкафу крепкое пиво, явно припрятанное туда на какой-нибудь из вечеринок эгоистичным гостем, не желавшим расходовать алкоголь ни на кого кроме себя. Марта решила выпить полбанки, чтобы успокоить расшалившиеся нервы, и начала делать в голове приблизительный набросок речи для Билли. Так она хлебала пивко, прохаживаясь по квартире с пылесосом, и не заметила, как уговорила три банки, внезапно почувствовав себя слегка пьяной и виноватой. Конечно, ей не стоило пить, но она была уверена, что Животу это может понравиться. Ей представилось, как она пьяная плавает в теплом море.

   Дело шло к вечеру, и квартира была убрана лишь на половину, но ее энтузиазм улетучился с четвертой банкой. Она собрала мусор в кучу и набросила на него одеяло. Туда же пошел ящик с песком для кошки, остатки пудинга, грязные трусы, открытая бутылка дешевого вина, старая пицца… Едва одеяло успело упасть на это разнообразие, в дверь постучали. Марта встала, чтобы открыть дверь, и почувствовала, что здорово набралась. «Мне должно быть за себя стыдно, – подумала она, – но я пьяна, и стоит ли на этот счет беспокоиться?»

   Она чувствовала тепло и альтруизм по отношению к миру, когда открывала дверь, но при взгляде на неулыбчивое лицо Билли это чувство начало испаряться. Билли только что употребил в местном пабе два стакана ячменного напитка – именно после этой дряни парни обычно отправляются на драку с фанатами других футбольных клубов, грабят дома или доводят женщин до слез.

   – Входи, – подбодрила она его, пытаясь вспомнить, знает Билли о том, что она в курсе инцидента с дверью. «Конечно знает, какого хрена», – сказала она себе и тут же поняла, что мысленно путает слова и матерится, что было очень плохим знаком.

   Билли вошел, проявив незаурядную степень самообладания при виде Мартиной квартиры. Для Марты каждая выпитая банка придавала жилищу уют и лоск, которыми квартира просто не обладала.

   – Садись, – она указала на кухонный стол.

   – Может, нам лучше сразу начать? – спросил Билли, глядя на часы. – У меня много планов на сегодняшний вечер. Где твой комп?

   Марта провела его в комнату, где стоял компьютер. Эту комнату оккупировала решившая остаться на несколько дней Пэт, которую Марта убедила поехать сегодня в Уэст-Энд на какое-то шоу. «Посмотреть шоу» для поколения Пэт было чем-то особенным, и ее не надо было долго убеждать. Домой она обещала вернуться к двенадцати. Марта посмотрела на часы. На часах было 7.21, так что у нее оставалось около четырех часов, чтобы подойти к вопросу о плохом поведении Билли, заставить его потерять контроль над собой и, используя свои способности к убеждению, решить ситуацию в свою пользу, прежде чем Пэт вернется домой. Прожив столько лет, Марта все еще не поняла, что таких способностей у нее нет.

   Марта включила компьютер, и Билли начал стучать по клавишам и кликать мышкой по различным иконкам с поразительной для нее скоростью. Марте было неловко спросить его, что именно он делает. Она никогда не была в ладах с электроникой. К примеру, на прошлой неделе к ней приходил очень милый индус, который выглядел как дедушка всего человечества, и настроил ей видео за смехотворную плату, отчего она едва не расплакалась.

   – Могу ли я опробовать мою работу? – спросил индус. Марта широким жестом указала на кучу видеокассет, валявшихся на полу:

   – Берите любую.

   На экране появились два мужика, один из которых с энтузиазмом дрючил другого в задницу.

   – Это итальянский арт-фильм, – пояснила она, увидев ужас на лице индуса.

   И зачем было вообще беспокоить себя оправданиями. Дедушка ушел, печально отказавшись от чаевых.

   Билли, кажется, завершал свою работу с компьютером. Он сохранил для нее несколько файлов и засыпал техническими терминами, которые для нее были все равно что китайская грамота, хотя Марта и кивала, якобы что-то понимая. Теперь задержать его и поговорить, как было запланировано, казалось проблематичным.

   – Тебе выпить налить? – спросила Марта и очень удивилась, когда он с энтузиазмом поддержал идею.

   Она нашла в холодильнике початую бутылку водки и вытащила из мойки стакан. Билли одним глотком осушил его, улыбнулся, и вечер начался.

   Марта слегка расслабилась. Живот уснул, и, дружески болтая, они вышли на балкон. Марте внезапно пришла в голову мысль, что если столкнуть его с балкона, то это будет выглядеть как несчастный случай, а в результате всем будет хорошо.

   Она стала прикидывать, сколько сил потребуется на то, чтобы столкнуть Билли с балкона в темную лондонскую ночь. Она начала убеждать себя в том, что это сработает, подошла к перилам, чтобы прикинуть, как это получше сделать, и безумная идея стала казаться ей все более осуществимой, а сердце гулко забилось в груди. «Я убийца», – подумала она про себя и приготовилась атаковать Билли.

   – Привет, Марта.

   Это был ее сосед Джуниор, самый огромный и самый развитой тинейджер во вселенной, поливавший что-то, что Марта всегда считала коноплей, а на самом деле было вербеной.

   – Привет, Джуниор, – еле выдавила из себя Марта.

   – А это кто?

   Она представила их друг другу. Последовала скучная болтовня, затем они с Билли вернулись в квартиру.

   – Слушай, я хотела поговорить с тобой о Саре, – начала Марта, и вдруг без всякого предупреждения Билли жадно поцеловал ее. Невероятно, подумали оба одновременно.

   Поцелуй перешел в физический контакт, который был быстрым, страстным и, как с удовольствием отметила про себя Марта, по-настоящему «порнушным». Одежды были сорваны, а нерожденные младенцы разбужены, когда пара кое-как добралась до спальни.

   – Будь осторожнее, – сказала Марта.

   – Как ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, детка? – спросил Билли.

   Он слегка все подпортил этой «деткой», но я могу себе позволить несколько мелких помех на моем радаре стиля, подумала Марта

   В темноте спальни они откинули одеяло и упали в кучу мусора Послышался хруст, треск, которым сопутствовали возгласы отвращения, затем они продолжили начатое.

   Когда Пэт вернулась домой, напевая мелодию из мюзикла «Звуки музыки», и заглянула в спальню, то была огорошена видом ритмично двигавшейся задницы мужика трахающего ее дочь. Она развернулась и пошла к себе в комнату, забыв выпить перед сном обязательный стакан воды.

Глава двадцатая

   Наутро первым из чувств у Марты проснулось обоняние, когда она поняла что кошачье дерьмо и моча смешались с другим мусором, в котором они спали. Да, вероятно, глупо было, живя на двенадцатом этаже, держать кошку, которая редко попадалась ей на глаза Марта слишком беспокоилась за Шкурку, часто представляя, как она попала в плен к школьникам и возвращается домой минус жизненно важные органы и хвост. Но Шкурка только жила в соответствии с именем, гадя в ящик и, периодически, где-нибудь в квартире. Ситуация уже начала выходить из-под контроля, подвергая беременную Марту опасности заражения болезнью с непроизносимым названием, которой можно заразиться от кошачьих экскрементов.

   Марта попыталась вспомнить произошедшее прошлой ночью и покраснела, восстановив кое-что из сказанного. Можно ли сказать, что они были вместе? Или она, как обычно, была сама по себе? Сожалеющая о содеянном, погруженная в глубокий сон, который может вызвать только большое количество алкоголя. Она открыла один глаз.

   «Господи, – подумала она, – он все еще здесь». Марта попыталась открыть второй глаз, но тот не желал расклеиваться. Волна вины захлестнула ее после осознания сделанного, и это чувство усилилось, когда она поняла, что не прочь повторить.

   У лица Билли лежал кусок пиццы, что делало его еще более желанным. Марта отметила, что пицца ее любимая – «Маргарита». Ребенок пихнул ее изнутри, когда, повинуясь гормонам, она потянулась к Билли и он потянулся к ней в ответ. Пэт, выйдя из туалета, увидела утренний повтор того, что она уже видела ночью, и решила, что это один из тех секс-марафонов, которые можно себе позволить и когда тебе за пятьдесят. Единственное, чего не знала Пэт, так это степени усталости, с которой ее дочь занималась этим приятным делом, хотя в то же самое время накал страстей был высок и Марте это было по душе. Кроме того, подумала она, возможно, это ее последняя возможность оторваться перед родами.

   Билли, который, проснувшись среди ночи, решил, что его может стошнить от отвращения, когда он протрезвеет, тем не менее выдержал все с удовольствием, которого не ожидал, и его планы тихо улизнуть были пересмотрены. Как все хорошее, дело закончилось довольно быстро, и, когда они лежали, глядя в потолок, до них стала доходить вся серьезность их положения.

   Марта пошла в кухню заварить чай и прослушать сообщения на автоответчике. Их было три.

   – Привет, Марта, это я. Билл все еще у тебя? Уже 2.30, а его все еще нет дома. Может, он тебе говорил, куда пойдет? Позвони мне. Пока.


   – Марта, срочно позвони мне. Это Сара.

   – Марта, это Ромашка. Позвони, наконец, Саре и скажи ей все, что тебе известно.


   Марта, которой всегда хотелось быть католичкой, в изначальном понимании этого слова, внезапно почувствовала, что такое настоящая вина, и едва не села на пол.

   Из спальни вышел Билли, уже одетый и с виноватым выражением на лице. Он тоже слышал сообщения.

   – Я, пожалуй, пойду, – сказал он. Пэт подслушивала у дверей своей комнаты и подумала: «Да, дружок, тебе лучше уйти».

   – Ты уверен, что не хочешь остаться и выпить чаю? – спросила Марта, отдавая себе отчет в том, что даже этот невинный вопрос прозвучал с каким-то отчаянием, и радуясь, что Билли не видит образа, возникшего в ее голове, в котором Марта, Билли и Живот, который теперь прекрасное дитя, гуляют маленьким семейством по детскому зоопарку в Баттерси с улыбками на лицах. Она удивилась, что до картины семейной идиллии ей не пришел в голову другой образ, где Билли, пьяный, избивает ее.

   – Да, тебе лучше уйти.

   «Стоит ли мне его спросить, будет ли повтор», – подумала Марта, совершенно забыв, что он парень ее лучшей подруги.

   «Надеюсь, она не спросит меня, увидимся ли мы снова», – подумал Билли.

   И как раз в тот самый момент, когда она уже хотела задать именно этот унизительный вопрос, из комнаты выскочила Пэт и протянула Билли руку: «О, как приятно познакомиться! А вы… эээ?»

   – А я уже ухожу, – выдавил из себя Билли и выскользнул из двери с огромным чувством облегчения.

   – Мне он показался милым молодым человеком, – заметила Пэт, когда дверь закрылась.

   Зазвонил телефон. К сожалению, Марта еще не продумала свою стратегию, поэтому она громко кашляла, пока заплаканная подруга оставляла ей очередное сообщение с просьбой позвонить. Пэт, чей слух был острым, уловила суть сообщения и строго посмотрела на дочь.

   – Господи! Неужели ты занималась любовью с женихом подруги? – спросила она.

   Марта, не удержавшись, расхохоталась над старомодностью слов матери.

   – Мам, мне уже далеко за тридцать, и то, чем я занимаюсь, – не твое дело. Не хочу тебя расстраивать, но ты должна понять: я уже взрослая, и, какими бы неверными тебе ни казались мои решения, я принимаю их сама.

   Это было бы безупречным отстаиванием своих прав на независимость, если бы по щеке Марты вдруг не скатилась огромная слеза. У Пэт все внутри перевернулось, как всегда, когда она видела одну из своих дочерей расстроенной, и так они там стояли вдвоем – рыдающая Марта и ее мать, безуспешно пытающаяся обнять и успокоить дочь…


   Сара и Ромашка сидели в кафе недалеко от дома Марты, когда увидели проходящего мимо Билли. Сара позвонила Ромашке в панике, когда Билли не пришел домой, потому что такое случилось впервые, и подруга приехала составить ей компанию, пока Чарли не достал ее своими звонками и ей не пришлось уехать.

   Сара не спала всю ночь, а Билли, который до этого уже начал ее раздражать и с которым она была готова разойтись, не в последнюю очередь из-за участившихся вспышек насилия, к утру превратился почти в святого; она его обожала, а если Билли и поколачивал ее, то исключительно потому, что она сама в этом была виновата.

   Ромашке не понравилось сравнение Билли со святым Франциском Ассизским. Ей пришло на ум, что Марта и Билли провели ночь вместе, и она не осмелилась высказать эту мысль вслух при Саре, которая тоже подумывала об этом, но боялась, что предаст подругу, если признается в этом. Ромашка, привыкшая к гормональным перепадам Марты, считала, что такое поведение вполне вероятно.

   – Билли! – завопила Сара, выбегая из кафе.

   Сердце Билли дало сбой, а мозг лихорадочно заработал.

   Сара бежала к нему, словно он был солдатом, вернувшимся с войны, но на полпути вспомнила, что это он, а не она шлялся где-то всю ночь, и затормозила в нескольких дюймах от него.

   – Ты где, сука, шлялся? – слетел с ее губ неприличный вопрос.

   Билли решил разыграть возмущение и начал выдавать сценарий, подсказанный мозгом.

   – Слушай, Сара, извини… Я был у Марты, ей стало совсем плохо. Она думала, что рожает, поэтому мы поехали в больницу, и там я отключился в комнате ожидания, а Марта думала, что я ушел домой. Меня разбудили в семь утра, я сходил позавтракать, а потом снова заскочил к Марте – посмотреть, все ли с ней в порядке. Господи, она же твоя подруга, и это ты должна была бы за ней присматривать.

   – Прости, – автоматом вырвалось у Сары, и она тут же подумала: «А почему, собственно, я перед ним извиняюсь, ведь это он не позвонил мне?» И она сказала ему об этом.

   – Слушай, я звонил тебе. Я звонил тебе на мобильный, – блефовал Билли. – Ты уверена, что он у тебя был включен всю ночь?

   – Э… – Сара начала тушеваться, – а почему ты не оставил мне сообщение?

   – Да я хотел, только у Марты случился спазм, и я… В общем, как-то отвлекся. А в госпитале я его вообще выключил.

   – Так почему ты не позвонил мне после этого?

   – Да потому что я отключился, твою мать! – Билли начал сам верить в то, что говорит.

   Ромашка, все время застенчиво маячившая рядом, не верила ни единому его слову.

   – Ромашка! – вдруг услышала она и вздрогнула от неожиданности.

   – Да?

   – Ты ведь мне веришь, да?

   – Да, – ответила она и возненавидела себя за это.

   Сара повернулась к ней с вопрошающим выражением.

   – Мне кажется, он говорит правду, – сказала Ромашка бледным голосом.

   – Тогда нам стоит пойти к Марте и посмотреть, как она там, – предложила Сара, ища на лице Билли любые признаки паники, вины или чего бы там ни было.

   – Если хочешь, – как ни в чем не бывало ответил Билли и порадовался, что она не может видеть ЭКГ его мозговой активности: сейчас электричества было столько, что хватило бы на небольшую электростанцию.

   Марта едва не упала в обморок, открыв им дверь. За долю секунды она поняла, что Сара еще не признала ее виновной в самом большом предательстве, поскольку не стала ее бить.

   Но она понятия не имела, что именно сказал им Билли, поэтому решила подождать, пока он не начнет первым. Однако Билли не хотел разоблачать себя, говоря что-нибудь вроде: «Привет, как ты себя чувствуешь после нашей поездки в больницу, когда тебе стало плохо, и я не мог позвонить Саре из-за срочности дела, а потом у нее был отключен мобильный, но, как бы то ни было, мы вот решили заскочить к тебе и посмотреть, как ты поживаешь».

   – Ты в порядке? – спросил он вместо этого. Сара жадно наблюдала за ними, ища признаки предательства.

   – Да, нормально, – ответила Марта.

   – Бедняжка, – сказала Ромашка, – туго тебе пришлось.

   «О чем это она?» – удивилась Марта, но на всякий случай не стала озвучивать вопрос.

   – Да, было ужасно – шумно, грязно.

   – Такие уж у нас больницы для бедных, – подсказала ей Ромашка.

   Сара все еще всматривалась пристально в лицо Марты, пытаясь понять, трахались они или нет. Из спальни вышла Пэт.

   – Привет всем, – жизнерадостно произнесла она.

   «Пожалуйста, не выдай нас», – мысленно взмолилась Марта. Она повернулась к матери с выражением паники на лице, которое Пэт истолковала правильно и, извинившись, ушла обратно. Теперь Марта обрела равновесие и решила рискнуть.

   – Я так признательна Билли за то, что он отвез меня в больницу и возился со мной, – сказала она. – Мне было так хреново, будто из меня медленно выжимают кишки.

   – Большое тебе спасибо, Марта, – сказала Ромашка. Она была чувствительна к такого рода высказываниям.

   – Почему ты нам не позвонила? – спросила Сара.

   – Боялась, вдруг что-то не так и у меня будет выкидыш, поэтому просто не знала, какой будет моя реакция, – объяснила Марта, чувствуя вину за то, что прикрывается еще не родившимся ребенком.

   – Марта, бедная девочка, – сказала Сара, и Марте стало еще хуже, когда она поняла, что опасность миновала и Сара больше не думает, будто она и Билли переспали. Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и увидела, что Билли смотрит на нее с презрением. Ей очень хотелось, чтобы все убрались к чертовой матери и дали ей разобраться со своей головой.

   В этот момент Джуниор, заглядывая с соседнего балкона, крикнул:

   – Твою мать, Марта! Ты что, вчера ночью футбольную команду трахала?

   В коридоре воцарилась многозначительная тишина.

Глава двадцать первая

   Тишину нарушила Пэт.

   – Тут ты ошибся, Джуниор, – сказала она. – Марта на девятом месяце, если ты не заметил. Это я шумела. Стыдно, конечно, признаться, но мне нанес визит Преподобный Брайан, и мы немного увлеклись.

   От этих слов Джуниора чуть не стошнило, кода он представил себе шумно совокупляющихся стариков, колыхающуюся морщинистую плоть. Он, правда, забыл, что у него плоть тоже морщинистая, хоть и молодая.

   Ромашку тоже покоробила картина резвящихся Пэт и Преподобного, но она одернула себя, позволив политкорректности выровнять накренившееся воображение.

   «Почему, собственно, – убедила она себя, – старики не могут трахаться столько, сколько им захочется? Если они справляются с этим, то почему бы более молодым не смотреть на старческую похоть сквозь пальцы?»

   Теперь Джуниор по-новому взглянул на мать Марты.

   – Неплохо, мисс Харрис, – сказал он, отваливая на свою территорию, чтобы обзвонить друзей и рассказать им об отвратительных сексуальных оргиях, происходящих прямо перед его носом.

   Остальные чувствовали себя неловко после откровений о ночных шашнях Преподобного и его супруги. Ромашка заметила, как легкая ухмылка пробежала по лицу Билли. У Марты же выражение лица было такое, какого Ромашка никогда прежде не видела. Ближе всего по описанию было бы выражение морды раненого животного, которое вытащили из капкана.

   – Ну что, теперь мы знаем, что с Мартой все в порядке. Мы, наверное, пойдем, – предложил Билли, и все двинулись в сторону выхода. Он и Сара неловко попрощались с Мартой и ее матерью и ушли.

   Ромашка, не пожелавшая их догонять, дабы они могли выяснить отношения, задержалась.

   – Можно вашим туалетом воспользоваться? – спросила она и направилась к туалету, совершенно не понимая, зачем было спрашивать, – ведь в таких просьбах не отказывают. Конечно, разумнее было бы просто проинформировать Марту о том, что собираешься воспользоваться ее сортиром, но, согласно английским правилам поведения, это был бы промах более серьезный, чем открытое уринирование в горшок с цветами, а Ромашке очень хотелось поскорее забыть этот эпизод, случившийся на прошлом дне рождения.

   В туалете Ромашка обдумала убедительность заявления Пэт и решила, что та соврала, прикрывая дочь. Но с чего бы Марте идти на такую глупость, как секс с Билли, особенно учитывая, что она знала, что происходит между ним и Сарой? Прежде чем Ромашка смогла остановиться, она поняла, что у нее выходит не только моча, но и нечто гораздо большее – продукт одержимого поглощения отрубей. Подобное нарушение туалетного этикета осудили бы даже самые либеральные сортировладельцы.

   – Каждый должен срать у себя дома, – пробормотала она, довольная только что придуманной мудростью, но не очень уверенная в ее смысле.

   – Спасибо тебе миллион раз за то, что спасла меня от неприятностей, мам, – Марта воспользовалась минутой уединения и поблагодарила Пэт.

   – Я этого не одобряю, – ответила Пэт, – но у тебя и так достаточно неприятностей, – она бросила взгляд на Живот. – К тому же, – продолжила она, – я решила вернуться к твоему отцу.

   Марта расстроилась. Жить с матерью было непросто, но, с другой стороны, кроме спальни Марты, куда мать не заходила, квартира стала выглядеть почти нормально.

   – Я как жена обязана быть рядом с твоим отцом, любить его, заботиться о нем, лелеять его и стараться изо всех сил на кухне, на людях и в постели, – сказала Пэт.

   – Хватит, мам, – Марта пыталась изгнать образ Преподобного, ритмично раскачивающегося в лодке по имени Пэт. – Слушай, мне рожать через пару недель, а папа – козел.

   – Не называй его так. Он мой муж.

   – Мама, прекрати, – Марта не была уверена, что Преподобный Брайан в качестве мужа – лучше, чем отсутствие всякого супруга.

   – А кто отец твоего ребенка? Скажи мне, пожалуйста, и Брайан с ним поговорит.

   – Ага. С монтировкой убеждая его на мне жениться?

   – Не будь глупой, дорогуша, – у Пэт была способность перенести Марту во времени, заставив ее почувствовать себя шестилетней девочкой.

   – Прости. Слушай, хочешь, я тебя провожу до остановки? – Марта была на девяносто девять процентов уверена, что мать откажется от предложения.

   – Да, это было бы мило с твоей стороны, – ответила Пэт, к ужасу Марты, и пошла в спальню упаковывать вещи.

   Из туалета вышла Ромашка со стыдливым выражением на лице.

   – Извини, – сказала она, – как-то само собой получилось.

   – Да все нормально, – ответила Марта. – Ты жрешь столько зелени, что твое дерьмо воняет компостом.

   – Выпить не желаешь? – невинно спросила Ромашка, надеясь в пабе надавить на Марту и выяснить правду. Она давно знала неспособность Марты хранить секреты: наверняка она будет умирать от желания рассказать обо всем кому-нибудь.

   – Непременно, – ответила Марта. – Только маму сначала провожу до остановки, а потом мы можем выйти в город. Как насчет Чарли?

   – Он взял выходной, чтобы пойти на какую-то демонстрацию, – рассеянно сообщила Ромашка, не подозревая, что в этот самый момент огромный полицейский из всех сил бьет сапогом по заднице валяющемуся на тротуаре Чарли.

   Ромашка, Марта и Пэт вызвали лифт. Когда он их выплюнул на первом этаже, стайка двенадцатилетних девочек, выглядевших на все сорок пять, разразились кудахтающим смехом, оглядев потрепанную троицу.

   – Шли бы, что ли, в Сэйнсбери тусовать, – бросила Марта, скользнув по ним презрительным взглядом, снова вызвав у девочек приступ маниакального хихикания.

   Пэт, хоть она бы в этом и не призналась, была напутана и очень рада, что дочь и Ромашка были рядом, хотя, если вдуматься, ей все равно имело смысл трусить, будучи в компании беременной и длинной тощей пацифистки, – в драке от них было бы толку, как от Кайли и Дании Миноуг. Пэт решила, что надо быть посмелее.

   Автобус подошел довольно быстро, и они сгрудились вместе ради эмоционального тепла, окруженные раздраженными пассажирами – каждый в своем образе. Марта уже привыкла к этому Лондонскому Транспортному Психо-Кабаре. «Всегда невероятно интересно наблюдать, – подумала Марта, – но иногда бывает страшновато». Особенно если какой-нибудь персонаж вдруг выберет тебя из всей аудитории, именно тебя, как произошло и в этот раз, когда какой-то алкаш с пятнами еды на одежде выбрал Пэт.

   – Слышь, блядь старая, – он указал на нее, осмелевшую, будучи зажатой между Ромашкой и Мартой.

   – Чем могу быть полезна такому жалкому пьяному старому мудиле, воняющему блевотиной? – поинтересовалась она, вызвав у Марты и Ромашки приступ хохота.

   – Пошла ты на хер! – выкрикнул алкаш, шокированный полным отсутствием страха в глазах этой шестидесятилетней старухи.

   – Маловероятно, что у тебя еще стоит, так не пойти ли тебе в пизду? – предложила Пэт.

   Пассажиры засмеялись, и алкаш, обидевшись на предательство неблагодарной публики и освистанный насмешниками, выкатился из автобуса на следующей остановке.

   – Мама, это было великолепно, – похвалила Марта.

   – Не знаю, что на меня нашло, – ответила Пэт.

   – Преподобный Брайан, если верить тому, что ты сказала сегодня Джуниору, – сказала Марта. К счастью, Пэт не поняла, о чем речь, и продолжала греться в лучах внезапно свалившегося на нее внимания публики.

   Далее они ехали без приключений и на станции Ливерпуль-стрит посадили Пэт на поезд. Новоприобретенная уверенность в себе сделала ее слегка высокомерной, и Марта подумала, что преподобному придется тяжко, когда Пэт вернется домой. Она улыбнулась про себя, когда окно с лицом Пэт в нем исчезло из вида.

   – Куда бы нам пойти выпить? – спросила она Ромашку.

   – Давай двинем в Барбикан? – предложила та.

   Ромашке в душе нравились уличные артисты, и потому она вздрогнула, услышав, как Марта сказала: «Только давай не будем останавливаться около этих мудацких жонглеров, ладно?»

   Они зашли в распивочную с большими стеклянными окнами-витринами, в которые можно было рассматривать прохожих.

   – Два апельсиновых сока, – обратилась Ромашка к бармену, который выглядел, будто умер неделю назад, настолько медленно он двигался и настолько был бледен.

   – Ты шутишь, что ли? Возьми мне Кровавую Мэри, – попросила Марта.

   – Думаешь, тебе стоит? – спросила Ромашка.

   – Твою мать, и когда это ты превратилась в чертову тетку Муссолини? – возмутилась Марта – Если будешь и дальше такой, я закажу еще одну и попрошу его положить мне туда вишенку.

   – Ты когда-нибудь слышала об алкогольном синдроме у новорожденных?

   – Слушай, – сказала Марта, – ты и близко понятия не имеешь об этом, и, кроме того, я практически не пила в течение всей беременности, за исключением вчерашнего вечера, конечно.

   – Вчерашнего вечера? Я думала, ты была в больнице.

   – Я была, – жалобно протянула Марта.

   Ромашка почувствовала уверенность в том, что подруга расколется. Так и случилось.

   Она рассказала все, без соблюдения пунктуации, акцента на чем-либо или эмоций, но с большим количеством заглавных букв, поскольку еще не решила, плакать, праздновать или требовать еще. Ни она, ни Сара, ни Ромашка обычно не скромничали, рассказывая о своих постельных приключениях, но в этот раз Марта сожалела, что не может поделиться этим с Сарой.

   – Марта, я не верю своим ушам. Что будет, если Сара узнает?

   – Она не узнает.

   – Узнает, узнает. Мне ты рассказала практически сразу. Ты расколешься в течение пары дней.

   Марта понимала, что она права.

   – И ко всему прочему, Билли бьет женщин.

   – Со мной он таким не был, – ответила Марта.

   Ромашка поняла, что на автомате повторяет «Марта», и каждое новое высказывание вызывает у нее очередной вздох отчаяния.

   – Как бы там ни было, – сказала Марта, – я бы сама убила его. Я чуть это не сделала, перед тем как с ним переспать.

   – Марта, – машинально повторила Ромашка, потом добавила: – Да врешь ты все.

   – Честное слово, я не вру, – сказала Марта. – Эти гормоны, запрудившие мой организм, заставляют думать о странных вещах. Если бы мне так отчаянно не хотелось трахаться, я бы никогда с ним не связалась.

   – А как насчет Джуниора? – спросила Ромашка и добавила: – Ну, если бы тебе отчаянно хотелось.

   – Что? И влететь за развращение малолеток? Нет, спасибо.

   Она замолчала и некоторое время сидела, уставившись в одну точку.

   – Ты в порядке? – забеспокоилась Ромашка.

   Марта была совсем не в порядке. Она почувствовала, как что-то теплое льется по бедрам, и поняла, что у нее отошли воды. На секунду ей показалось, что она плавает в теплом море, и Марта беспомощно стояла, думая о том, сколько из нее еще выльется жидкости в проход бара.

   Оказалось немало.

   Ромашке показалось, что Марта описалась, и она, немного стыдясь собственных мыслей, отложила это в ту часть сознания, где хранились все забавные истории, случавшиеся с ее друзьями, чтобы затем использовать их на комедийных подмостках.

   Полумертвый бармен, неся большую тарелку чего-то, заказанного Мартой, ничего не подозревая, вступил в лужу амниотических жидкостей и, поскользнувшись, упал, сильно повредив копчик.

   – Срочно вызовите «скорую»! – закричала Ромашка, и сонный бар ожил. «Скорая» приехала в течение нескольких минут, и санитары быстренько погрузили поверженного бармена на носилки, в то время как Марта и Ромашка бегали вокруг них, пытаясь убедить в том, что им тоже нужна медицинская помощь.

Глава двадцать вторая

   Персонал приемного покоя «скорой помощи» не особенно впечатлился Мартой и львиную долю внимания оказывал пострадавшему бармену. Для Марты же это был один из важнейших моментов ее жизни, в то время как для них перспектива чествовать появление в этом мире еще одного вопящего куска красного мяса была чем-то рутинно-скучным.

   – Но у меня воды уже отошли! – прокричала Марта вслед удаляющейся заднице официозной, бездетной и явно давно не дотраханной медсестры. Та заявила:

   – Вообще-то это воды ребенка, к вашему сведению. Я предлагаю вам вернуться домой и ждать схваток.

   Марта, чье знание о родах было скорее почерпнуто из голливудских фильмов и рекламы, чем из медицинских книг, которые она давно планировала купить, но так и не удосужилась, расстроенно повернулась к Ромашке и предложила последовать совету медсестры и поехать домой. Ромашка кивнула и достала спрятанную в чехол для мобильного десятку, заначенную для пожарных случаев, чтобы заплатить за такси. Ее телефон был выключен, пока они находились в больнице, и, когда она его снова включила, он тут же завибрировал, показав, что ей пришло шесть сообщений, которые, естественно, были от Чарли, и каждое приходило со все более тревожным писком, словно намекая на неприятности, приключившиеся с Чарли во время демонстрации, и, пока водитель такси рассказывал Марте о появлении на свет каждого из его шестерых отпрысков, она решила ему позвонить.

   – Дерьмово, – ответил он на вопрос о самочувствии, после чего последовало описание траектории полицейского ботинка.

   – И как глубоко он вошел в твою задницу? – спросила Ромашка, не зная, что водитель, старый гомофоб, понял это превратно. Марта посмотрела на нее так, что после этого подруга перешла чуть ли не на шепот, и Чарли, подумав, что она вышла из зоны действия сети, отключился.

   Схватки начались до того, как машина достигла пункта назначения, и Марта предложила вернуться в госпиталь, но Ромашка смутно помнила, что надо подождать несколько часов, но потом выразилась совсем ненаучно: «Это мудачье тебя просто убивает» – и предложила поехать в госпиталь рожать.

   – Может, тебе стоит поехать и присмотреть за бедняжкой Чарли? – спросила Марта, отчаянно моля Бога, чтобы Ромашка осталась с ней.

   Ромашка, привыкшая к стычкам Чарли с констеблями и травмами, которые вызывали эти стычки, пообещала остаться с Мартой.

   Итак, что надо делать в тот день, когда Живот должен вот-вот превратиться в реального ребенка?

   Марте казалось, что ей следует сделать что-нибудь драматическое и запоминающееся.

   Ромашка сказала, что в таком случае она могла бы убрать свою спальню, и, как ни странно, как это уже не раз было замечено у беременных, у Марты внезапно взыграл гнездовой инстинкт, и она с энтузиазмом взялась за уборку следов их с Билли связи. Спустя несколько часов боль усилилась, а Марта поняла, что свила уютное гнездышко, в котором она и Ребенок могли прекрасно себя чувствовать в течение нескольких недель. К вечеру схватки стали достаточно частыми для того, чтобы Марта, посмотрев в книжку для рожениц, решилась набрать номер больницы и сказать, что время пришло. Медсестра в приемном покое была вынуждена согласиться, но, когда Марта спросила, приедет ли за ней машина, на другом конце трубки раздался смешок, и Марте стало понятно, что ехать придется за свой счет. Поскребя по сусекам, она нашла только один фунт семьдесят пенсов, а заначка Ромашки была потрачена на дорогу из больницы.

   Марте стало совсем плохо:

   – Ромашка, что же нам делать?

   – Можем проехать на такси на эти деньги, а потом автостопом до госпиталя, – предложила Ромашка, тут же поняв, что сморозила глупость.

   Марта предпочла пропустить это предложение мимо ушей.

   – Кто у нас из знакомых с машиной? – спросила она.

   – Билли?

   – Не уверена. Если с ним поедет Сара, я во всем ей признаюсь, – за этим предложением последовал вскрик от пронзившей таз вспышки боли, от чего ее сосед Джуниор подумал, что Пэт снова веселится.

   – А как насчет Теда? – предложила Ромашка.

   – Ты можешь придумать что-нибудь дельное? – прошипела Марта сквозь сжатые зубы. – Может, пригласим моего папочку и повеселимся, или, может, кто-то, кого я трахнула и сожалею об этом, имеет машину и мог бы отвести нас в больницу в той вымученной тишине, которую могут вызвать только воспоминания о нежелательном сексуальном контакте.

   – Ага. Как звали того, от которого ты подцепила бородавки?

   – Генри, – вспомнила Марта. – Точно, у него отличная тачка. Давай, звони ему.

   Ромашка слегка обалдела, поняв, что Марта дошла до стадии, когда от всего свалившегося на нее за последнее время у нее поехала крыша и она была готова на все.

   – Я не знаю номера Генри, – ответила Ромашка и услышала, как Марта начала всхлипывать.

   – Я не поеду на сраном автобусе, – донеслось до нее сквозь рыдания.

   Джуниор, услышавший движения в квартире, вылез на балкон полюбопытствовать.

   – Что там у вас происходит? – поинтересовался он.

   – Блядский ребенок вот-вот родится, а у меня нет ни ебаных денег, чтобы добраться до ебаного госпиталя, ни ебаных соображений, где их достать, и меня, блядь, достало все, и я не хочу рожать в этой ебаной крысиной дыре, – вкратце изложила Марта суть ситуации.

   – Офигеть, – удивился Джуниор, – я-то был уверен, что обычно девки кроют все матом, только когда ребенок уже, типа, выходит, – от этой картинки ему так стало тошно, что он присел.

   – Да сделай же что-нибудь, Джуниор! – заорала Ромашка, потеряв контроль и не осознавая, что слишком многого требует от четырнадцатилетнего подростка.

   – Ага, – ответил тот, – щас вернусь.

   Джуниор выскочил на улицу и спер БМВ, в этом-то он знал толк. Подъехав к парадной, он принялся сигналить, пока Ромашка не выглянула с балкона и не увидела, как он машет из машины, показывая отчаянно знаками, чтобы они побыстрее спускались.

   – Где твоя сумка? – спросила Ромашка.

   – Там, – Марта указала на уродливую сумочку.

   – Не эта, глупая, другая, та, что ты собрала для больницы со всем необходимым для ребенка и халатом.

   – Ты что, думаешь, что я ебаная домохозяйка? Конечно я ни хрена не собрала. Есть намного более интересные вещи в этом мире, чем выбирание халатика и размышления о том, какой из них будет наиболее привлекательно выглядеть с разбрызганной по нему плацентой.

   – Господи, Марта, – опешила Ромашка и стала носиться по квартире, как обезглавленная курица, бросая в пластиковый пакет все что ни попадя.

   Снизу раздался еще один гудок. Джуниор увидел патрулирующую район полицейскую машину и подумал, что арест был бы нежелательным исходом в данной ситуации.

   – Все. Пошли, – сказала Ромашка.

   Марта лежала на полу и выла:

   – Я не хочу, чтобы он родился! Что я буду делать? У меня нет ни денег, ни постоянной работы, и я не смогу справиться.

   – С тобой все будет в порядке, – успокоила ее подруга бесцеремонным тоном санитара из психушки – ее начало раздражать происходящее, и она удивилась тому, что она, хиппи-соцработник, не могла этому противиться.

   Марта, ощутив перемену в ее голосе, решила взять себя в руки, схватила сумку, нашла ключи и направилась к двери в сопровождении Ромашки.

   Та на ходу говорила по мобильному.

   – Да, она уже рожает, нет, не буквально, Чарли, из нее еще ничего не вылезло, но нам срочно нужно в больницу. На машине Джуниора. Нет, Чарли, мне не нравится Джуниор, и я его никогда не хотела и не захочу. Я позвоню тебе, когда у меня будут новости.

   Джуниор буквально зашвырнул Марту на заднее сиденье головой вперед, и Ромашке пришлось бегом догонять резко тронувшуюся машину. Полицейских видно не было, но они попали в час пик и еле двигались. Джуниор оказался между молотом и наковальней. С одной стороны, он был черным четырнадцатилетним подростком, который только что угнал БМВ, с другой – ему хотелось как можно быстрее доставить Марту в больницу, потому что он знал – его стошнит от вида крови, а роженица к тому же издавала ужасные звуки, из-за которых он не мог слышать радио.

   Зазвонил мобильный Джуниора. Это была его мать, единственный человек, который старался, чтобы Джуниор не стал еще одним малолетним гангстером. Ромашке было слышно, как она на него орет.

   – Мама, я не могу сейчас говорить. У меня дела, – запротестовал он.

   – Не вздумай отключать телефон…

   Он отключил.

   Прибытие в больницу было хаотичным безумием, поскольку сначала они не туда въехали и перегородили дорогу машине, в которой находился серьезно больной человек, и, если бы Джуниор не вступил в перебранку с водителем «скорой» о том, у кого больше прав на проезд, они бы попали на место в два раза быстрее. В конце концов Марта с облегчением ощутила, как ее погрузили на каталку, и лежала с закрытыми глазами, пока ее везли по многочисленным коридорам. До ее носа донесся запах сигаретного дыма, и она поняла, что умирает, как хочет покурить. Открыв глаза, она увидела морду Мистера Рака всего в нескольких дюймах от лица.

   – Дай покурить, – сказала она и, забрав у него сигарету, крикнула «Пошел! Пошел! Пошел!» Джуниору, и тот погнал ее, пыхающую сигаретой, словно толстый паровоз, дальше по коридору, до самой родильной.

   Джуниор чувствовал себя брошенным женихом, в то время как Ромашка объясняла, что он не является отцом ребенка, суровой акушерке, которая не верила ни единому слову, считая, что женщина в возрасте Марты не будет особо разборчивой в выборе партнеров, для того чтобы забеременеть. В качестве альтернативного варианта акушерка предположила лесбийскую связь с Ромашкой – стервятником в одежде, как она ее определила про себя.


   Следующие двенадцать часов оказались для Марты полными сюрпризов, учитывая, что ей пришлось делать какие-то немыслимые вещи. Естественно, была боль, и она вполне отдавала себе отчет, что это часть процесса деторождения. Однако способы обезболивания были не настолько удовлетворительными, как ей рассказывала сестра и некоторые из друзей. Попробовав кислород и газ и найдя их столь же эффективными, как парацетамол при мастектомии, она поэкспериментировала с петидином(ерунда) и епидуралом, который действовал, но совсем не так, как ожидалось.

   Ромашка превратилась в размытое лицо, которое периодически мелькало у Марты перед глазами и отдавало указания, которые она послушно выполняла. Она дышала, когда ей говорили дышать, и тужилась, когда говорили тужиться, и в 3.30 утра родильную огласил вопль здоровенного засранца-младенца, вышедшего из ее вагины и покрытого слизью и кровью. Суровые черты лица акушерки слегка смягчились, Ромашка зарыдала, а Марта, издав крик, в котором смешались огромная радость, боль, печаль, усталость и удивление, уснула.


   Проснувшись через несколько часов и открыв глаза, она увидела очередь, в которой были: Ромашка и Чарли, Преподобный Брайан и Пэт, Сара с синяком и Билли, а также Жирный Тед, отец говнюка.

Глава двадцать третья

   Марта не знала, с кого начать. Ей представились кегли в боулинге, которые надо сбить, и, естественно, она решила начать с отца.

   – А ты-то что здесь делаешь? – спросила она.

   – Ну, я был в Лондоне на конфе… – начал было он, но Пэт его перебила:

   – Прекрати. Неужели ты думаешь, мы бы не приехали отметить рождение первенца нашей дочери?

   Марта почувствовала, что это хороший момент, чтобы дать волю чувствам, которые она долгое время держала под спудом, прикрывшись расшалившимися гормонами Только Что Родившей Ребенка Женщины, которые сделали ее неконтролируемо честной. Она представила, как Пэт объясняет это Преподобному по пути домой, в то время как того распирает от злости. Это была возможность, которую она не собиралась упускать, а присутствие друзей даже было кстати.

   Она жестом попросила всех сесть в плетеные кресла, стоявшие вокруг, и с удовольствием отметила про себя то, что ее положили в отдельную палату. Она не вполне понимала, почему так случилось. Возможно, подействовали угрозы акушерке после рождения ребенка – угрозы, которые должны были прекратиться после родов, но в случае с Мартой ставшие только громче и нецензурнее.

   – Ну и как ты собираешься назвать ребенка? – глумливо поинтересовался Преподобный, и этот тон был ответственен за ответ Марты.

   – Иисус, – сказала она.

   Преподобный был в шоке, да и Пат слегка ошалела от такого поворота. Раздались смешки. Жирный Тед оглушительно расхохотался, запрокинув голову, и только Сара со злобой продолжала смотреть в пол.

   – Это святотатство! – взревел Преподобный. – Даю тебе двадцать четыре часа на то, чтобы ты передумала, и, если ты после этого все еще будешь настаивать на этой непотребной идее, я никогда не стану с тобой разговаривать или видеться. – Он вложил в эти слова столько мелодраматизма, сколько смог наскрести, а Пэт шепотом пыталась его успокоить, не понимая, что спустя столько лет завести его стало еще легче.

   «Двое сбоку – ваших нет», – подумала Марта и решила ударить правдой по остальным присутствующим в палате.

   – Тед, а что ты здесь делаешь? – спросила она.

   Тед появился из-за спин впередистоящих с большим букетом цветов. Сквозь эту красоту просвечивает уродство, подумала Марта и с любопытством попыталась вспомнить, вычитала она это где-то или только что придумала сама.

   – Ну, как твой наниматель, я, так уж вышло, позвонил Саре и спросил ее, где ты, а она уже связалась с Ромашкой и узнала, что ты рожаешь, так что я решил приехать и поздравить тебя, – прозвучало это довольно неестественно.

   – И правильно сделал, – заметила Марта, – потому что это твой ребенок.

   На лице Теда появилось трагическое выражение, и Марте показалось, что он собирается ее ударить.

   – Ты ебаная овца, Марта, – бросил он ей и, швырнув цветы на пол, вышел из палаты.

   Марта почувствовала, что расстроена, но было ли это чувство настоящим?

   – Ты идиотка, – сказала ей Ромашка – Зачем ты это сделала?

   Марте стало немного стыдно, поэтому она набросилась на подругу:

   – Не твое дело, хиппи подержанная. Вали отсюда и забери его с собой, – она указала пальцем на Чарли.

   Ромашка была измочалена и не нуждалась в повторном приглашении. Она схватила Чарли за руку и, едва не оторвав его от пола, потащила прочь. Марта почувствовала себя свидетелем собственных похорон. Внезапно зазвонил ее мобильный телефон. Она взяла его, посмотрела на дисплей и, нажав кнопку ответа, бросила: «Иди в жопу». Затем, повернувшись к оставшимся членам пришедшей ее поздравить команды – Саре, с синяком, и Билли, переминающимся с ноги на ногу, – Марта вздохнула и открыла рот.

   – Так, еще один фонарь. Легко могу себе представить, кто тебе его подарил. Что ж, если его побои не заставят тебя его бросить, то, возможно, это поможет… – предложение было прервано звонкой пощечиной.

   Это был Билли.

   – У тебя истерика, – сказал он. – Мы навестим тебя, когда тебе станет лучше. Пойдем Сара, – он взял Сару за руку, и они ушли.

   – Неплохо, – сказала строгая акушерка, выходя из туалета.

   – Просто дай мне мой морфий, – крикнула Марта, считавшая, что уж если ей были прописаны наркотики класса А, то надо пользоваться этим по полной.

   Марта размышляла над величиной содеянного, пока Иисус спал. У нее было только двадцать четыре часа на то, чтобы передумать, иначе отец не будет с ней разговаривать. Какое счастье. Она не знала, как быть с Тедом, и чувствовала сожаление по этому поводу, а что касается Ромашки, так это вообще беспредел. У нее не было никаких оснований обижать ее. Ромашка была опорой. Бедняжка Сара – более дурацкое явление трудно себе представить.

   «Нужно будет со всем этим разобраться, когда я выйду отсюда», – подумала Марта, внезапно почувствовав благодарность за небольшой отдых. Правда, она еще не понимала, что с ребенком на руках у нее было столько же шансов найти время для разборок, как услышать от отца: «Да пошло все на хер, любовь моя, почему бы тебе не родить еще одного и не назвать его Бог?».

   В дверь постучали. «Господи, кто на этот раз?» – подумала Марта.

   – Да, – грубо крикнула она.

   В приоткрывшуюся дверь проскользнул Джуниор. У него был затравленный вид, причина которого тут же прояснилась. Вслед за ним вошла его мать и два полисмена. Иисус, в вызывающей тревогу нелюбви к властям, зашелся криком.

   – Ты им можешь объяснить, как все было, Марта? – попросил Джуниор. – Они не верят моей истории с БМВ.

   – Извини, – сказала Марта, глядя на него пустым взглядом, – но я тебя впервые вижу.

   На лице молодого полицейского появилась улыбка.

   – Я пошутила, – сказала Марта и повернулась к матери Джуниора. – Я очень сожалею, мисс Шекспир. Я знаю, что не должна потворствовать его плохим привычкам… Это была экстренная ситуация.

   – Да уж сама вижу, – заметила та и взяла Иисуса на руки. – Как его зовут?

   – Я еще не решила, – ответила Марта, впервые подумав о том, стоит ли оставлять ему такое имя, учитывая множество фундаменталистских церквей в ее районе. Иисус затих в руках мисс Шекспир, и Марта почувствовала укол ревности.

   – Да он просто красавец, – сказала мать Джуниора. – Его отец, наверное, счастлив?

   – Хм-м-м, – сказала Марта.

   Старший полицейский кашлянул, привлекая к себе внимание.

   – Да, заканчивайте ваше дело и, пожалуйста, уходите, – заявила Марта.

   – Могу ли я задать вам пару вопросов, мэм? – спросил коп.

   – Лучше я сама расскажу, как все было. У меня начались схватки, и мне не хотелось добираться до больницы на автобусе. Можете назвать это снобизмом, если вам хочется. Денег на такси у меня не было, и Джуниор очень мне помог, раздобыв машину и доставив нас быстро и без приключений. Мне жаль, что ему пришлось украсть ее…

   Джуниор важно кивнул.

   – Что ж, полагаю, это немного меняет положение вещей, – сказал старший полисмен, которому, казалось, нравилось выражаться пафосно. Его младший коллега кивнул.

   – Мы с тобой свяжемся, сынок, – сказал старший.

   Они ушли, оставив смущенного Джуниора и его мать, разглядывающих палату, словно они никогда прежде не бывали в больницах.

   Мама Джуниора наконец сказала:

   – Думаю, мы тоже пойдем. – Она повернулась к Марте. – Слушай, подруга, а где его папаша?

   – Пока не знаю, – ответила Марта. – К концу недели у меня, наверное, появятся идеи насчет этого.

   – Хорошо, – сказала мисс Шекспир. – Если тебе понадобится совет или нужно будет посидеть с мальчишкой, дай мне знать.

   – Спасибо, – ответила Марта – Я буду очень признательна вам за это.

   Внезапно она снова осталась одна.

   – Но я не одинока, – вслух произнесла она.

   – Нет, ты не одинока, – сказала строгая акушерка, входя в палату и неся ей ее таблетки.

   – Ты права Иисус со мной, – ответила Марта, вызвав подозрительный взгляд акушерки. «Если все-таки оставить ребенку это имя, – подумала она, – будет много таких вот моментов, когда люди будут думать, что я фанатичная христианка».

   Что касается ребенка, то каково ему придется на детских площадках? Будут ли его задирать, дразнить, а может, обожать, кто знает?

   Марта все еще могла отказаться от затеи назвать ребенка Иисусом. Немного людей слышали это ее заявление, и она не потеряла бы лица, если бы сказала, что передумала и решила назвать его Уилсон или Брэд или последовать моде на фамилии-имена, на которые откликались все маленькие ублюдки в Южном Лондоне. Почему бы не назвать его Харрис? Харрис Харрис.

   Она раздумывала над этим вопросом, когда Иисус\Харрис снова заплакал, и акушерка предложила покормить его, в то время как Марта была слишком измучена, чтобы самой догадаться до первопричины расстройства малыша До сих пор ее попытки покормить его грудью не увенчались успехом, но, кажется, дело дошло до кризисной точки, и крики Иисуса становились все громче и громче, вызывая у Марты мрачные мысли о том, что она не сможет кормить его грудью и ребеночек помрет от голода.

   – Я убила Иисуса, – заявила она.

   Строгая акушерка которая пыталась соединить рот малыша с соском Марты, делая это как бы между прочим, как и все акушерки на земле, напоминая сантехника пытающегося присобачить одну деталь стиральной машинки к другой, подумала, не стоит ли вызвать в палату к Марте дежурного психиатра, чтобы проверить, все ли у нее дома.

   Марта поняла, что в собственном сознании она уже утвердила имя для сына, и, какими бы ни были для него последствия в будущем, она назовет его Иисусом, и все тут.

   Кроме того, если все пойдет совсем плохо, он всегда может переехать в Южную Америку, где вокруг бегают сотни Иисусов.

   В этот момент в дверях показалась Ромашка.

   – Я все еще должна «валить отсюда»? – поинтересовалась она.

   – Прости меня, – сказала Марта, получив небольшой перерыв от напора бушующих гормонов, превративших ее из человека которого, как она считала, она знала, в неуравновешенную машину злобного материнства.

   Ромашка вздохнула с облегчением:

   – Мне кажется, я легко отделалась в этой передряге, которую ты устроила всем. А каково сейчас твоим родителям?

   – Плевать, – отмахнулась Марта. – Я и Иисус против всего мира! – Потом добавила подумав: – Да, это выглядит так, будто я и впрямь христианка-фундаменталистка.

   Строгая акушерка все еще была в палате, и Марта с Ромашкой пытались не обращать на нее внимания, но уровень раздражения и боли у Марты оставался высоким, и она дала ей шлепка словно та была большим слепнем.

   – Ой! – вздрогнула акушерка и улыбнулась страшновато, как улыбаются акушерки, сказав: – Да, все вы, молодые матери, одинаковы.

   – Издеваетесь? – спросила Марта.

   В конце концов ребенок уснул, выглядя довольным, а Марта подумала, что ей, наверное, понадобится хирургическое вмешательство, чтобы соски встали на место.

   – А ты видела Сару? – спросила Ромашка – Я понимаю, что тебе сейчас не до этого, но в каком состоянии бедная девочка. Давай разберемся с этим ублюдком Билли раз и навсегда.

Глава двадцать четвертая

   Марта удивилась злости в Ромашкином голосе и ее решительности, потому что сама она после всех перенесенных тычков, чуть не порванная, выпустившая из себя целого великана чувствовала, что разборок с кем бы то ни было ей хотелось меньше всего.

   – Слушай, Ромашка, – начала она как-то жалко. – Я только что родила ребенка я шокировала своих родителей, я не разрешила сестре даже войти в палату, и бог знает, когда Тед еще раз заговорит со мной, а ты требуешь, чтобы мы сделали что-нибудь ужасное с Билли.

   – Не «мы», – поправила Ромашка. – Я готова взять ответственность на себя, если ты меня поддержишь и мы сможем обсудить это.

   – Ну и что ты задумала? – спросила Марта.

   – Я хочу купить пистолет, – ответила Ромашка.

   Марта громко расхохоталась, но подруга, кажется, не шутила

   – Да ты что? Вот водяной пистолет или, там, гвоздомет, чтобы приколотить его яйца к ковру, но зачем тебе настоящий ствол?

   – Ненастоящий его не убедит.

   – Ты имеешь в виду, он не сможет его продырявить, так, что ли?

   – Да, – ответила Ромашка, в той же степени ужаснувшись самой себе. – Да, потому что подделка его не убедит, когда я наставлю на него ствол и скажу, чтобы он оставил Сару в покое раз и навсегда

   – Он рассмеется тебе в лицо, – сказала Марта – Подумает, что это муляж, и описается от смеха.

   – Не думаю, – возразила Ромашка – Потому что я сама буду знать, что он настоящий, и напугаю его до усрачки.

   – Ну и где ты достанешь настоящий ствол? Понимаю, это грубо, но, по-моему, их не продают в минимаркетах?

   – Дик Мудвин обещал мне помочь. На самом деле он даже пойдет со мной и купит его для меня.

   – Что это еще за херня: я поехала в Ист-Энд и купила ствол нелегально, чтобы кое-кого запугать? И, кстати, когда это ты встречаешься с Мудвином?

   – Я работаю с ним сегодня вечером в Западном Лондоне, – ответила Ромашка.

   – Не делай этого, – умоляюще попросила Марта, внезапно ощутив дурное предчувствие.

   – Все будет в порядке, – успокоила ее Ромашка – И потом, ты не понимаешь: будет лучше, если они продадут пистолет мне, а не малолетнему угонщику машин.

   – Типа Джуниора? – спросила Марта.

   Ромашка посмотрела на часы.

   – Господи Иисусе! Ладно, мне надо бежать, – произнесла она и, тут же вспомнив о новорожденном, добавила – Прости.

   – Не переживай, – сказала Марта – Я понимаю, что много на себя беру, назвав его именем, в котором так много значений, и даже матерных. Может, мне просто назвать его Фак? Как ты считаешь? Фак Харрис. Думаешь, ему пойдет?

   – Нет, – ответила Ромашка. – Остановись на Иисусе, я уже начинаю привыкать к этому имени. Слушай, мне надо бежать, а то не успею растереть мазью спину Чарли до выступления.


   По пути на улицу Ромашка прошла мимо Мистера Рака и туберкулезной тусовки и разозлилась на себя за то, что ей очень захотелось иметь пистолет при себе сейчас, чтобы помочь этому несчастному отправиться на тот свет.

   «Кто будет о нем сожалеть?» – подумалось ей. Был ли у него кто-нибудь, кто его любил? Была ли эта женщина настолько ненормальная чтобы полюбить такого, как он? Она решила, что это весьма вероятно, учитывая, что женщины часто пишут в тюрьму серийным убийцам и хотят выйти за них замуж. На самом деле даже связь Марты с Билли была миниатюрной версией этого. Ромашка решила, что за Мартой нужно присматривать, чтобы она не вступила в переписку с каким-нибудь киллером-заключенным.

   Мистер Рак понятия не имел, сколько ненависти он вызвал у Ромашки, крикнув «Привет, носатая!» в ее удаляющуюся спину. Ромашка повернулась и, будучи не в силах больше сдерживать себя, ответила в духе Марты:

   – По крайней мере, у меня нет рака.

   Не дожидаясь последствий, она направилась к выходу, не зная, что Мистеру Раку просто хотелось немножечко любви, как, впрочем, и всем, и не видела, как большая слеза скатилась по его щеке.

   У Чарли был жалкий вид. Он размышлял над тем, почему у него нет нормальной подружки с нормальными друзьями, вместо Марты и Сары, которые, по мнению Чарли, слишком много о себе воображали.

   Ромашка думала, стоит ли говорить Чарли о том, что она собирается попросить Дика Мудвина купить ей пистолет. Они как-то обсуждали этот вопрос в общих чертах и обнаружили, что для парочки хиппи у них слишком ультраправые взгляды относительно состояния улиц Лондона, преступности на этих улицах и методов борьбы с ними. Чарли, однако, отметил, что в области «повесить-выпороть» Ромашка здорово его опережает. Он подумывал о том, чтобы вооружить ее каким-нибудь средством самообороны, чтобы она могла за себя постоять, когда его нет рядом, но, честно говоря, пистолет никогда не приходил ему на ум, и, если бы Ромашка ему все рассказала, он наверняка отнесся бы к этому покровительственно-негативно.

   Ромашка нервничала. На этот раз ее пригласили выступить с полной программой, а не с каким-то там пятиминутным выступлением, чтобы заткнуть дыру в расписании.

   Она должна была выступить в университете на западе Лондона, где проходил бал по поводу его, университета, пятидесятилетия, и устроители решили бросить несколько комиков на съедение толпе под конец праздника, поскольку гладиаторы давным-давно запрещены. Ее выступление было запланировано на одиннадцать, и живот явно давал Ромашке понять, что все студенты будут навеселе, а потому наверняка будут ее задирать. В списке, кроме нее, значились Дик Мудвин и Госпожа Вагина – она была эдаким листиком салата в сэндвиче с дерьмом, как ей представилось. Однако ей нравилась Госпожа, чье настоящее имя было Элисон Хьюз, и, даже несмотря на то что Дик Мудвин иногда отпускал довольно тошнотворные шуточки, ее это не беспокоило.

   Дик Мудвин подобрал ее по дороге, подъехав в черной машине, выглядевшей по-американски, и они поехали к центру, где в квартире прямо за вокзалом Паддингтон томилась Госпожа Вагина, вид у нее был очень бледный.

   – То ли траванулась гамбургером, то ли залетела, – определила она сама свое состояние.

   Они поехали в сторону шоссе А40 и примерно через час, несколько раз застряв в пробках, наконец добрались до пустынных порталов университета, который выглядел декорацией к научно-фантастическому фильму. У входа их встретил слегка поддатый представитель профсоюза комиков по имени Дэн, в чьи обязанности входил конферанс на их выступлении. Раздевалки находились за сценой, рядом с туалетами, так что все трое могли полностью ощутить благоухание обоссанных пьяными студентами толчков. Дэн сказал им, что они начнут через полчаса, и где-то нашел три бутылки теплого пива, упаковку чипсов и тарелку сэндвичей, выглядевших так, словно их кто-то уже попробовал.

   Студенты веселились и танцевали. Ромашка почувствовала, как сэндвич достиг желудка и рванулся обратно. «Дрожь» – недостаточное определение процесса, происходившего у нее внутри. Лучше сказать, что это был железный кулак страха, от которого она едва не теряла контроль над кишечником и мочевым пузырем, грозивший полным отключением системы. В таких случаях, перед по-настоящему серьезным выступлением, Ромашка всегда старалась представить худшее, что могло с ней случиться, и таким образом успокоиться.

   Она никогда не думала о человеке, запрыгивающем из зала на сцену, чтобы убить ее, нет, скорее это была чья-нибудь убийственная шутка, после которой она вскрывала себе вены в гримерке. Госпожа сделала несколько дыхательных упражнений; она посещала курсы драмы. Что касается Дика Мудвина, то если бы ему необходимо себя разогреть, это несомненно была здесь мастурбация. Ромашка просто сидела обхватив голову руками, желая быть подальше отсюда и думая о том времени, когда ей было пять лет и она была счастлива.

   Дэн появился в гримерке, заявил, что его выступление будет длиться около пяти минут, и храбро двинулся в сторону сцены, забыв сказать, что он прежде никогда не выступал в качестве конферансье и понятия не имел, как это делается. И еще он был здорово пьян.

   – Привет, бухарики! – было его вступительным словом, после чего его стошнило и он покинул сцену.

   – Быстрее, – крикнула появившаяся в дверях голова техника Госпоже, – твой выход!

   Госпожа Вагина только вышла из туалета. Она направилась к сцене с видом агнца, идущего на заклание, и тут же, поскользнувшись на блевотине, которой не заметила из-за плохой освещенности сцены, так как ответственный за освещение техник тоже был пьян и слишком поздно включил прожектор, полетела в публику, которая была уверена, что это часть шоу, начав ее подбрасывать, словно стейдждайвера на Гластонбери. Ее стало тошнить еще сильнее, и она сблевала на чью-то голову, и скандал был неизбежен, если бы не опытный Дик Мудвин, который вовремя подошел к микрофону и, сняв штаны, продемонстрировал прицепленного к пенису цыпленка. После этого он несколько минут говорил пошлости на тему вариантов использования домашних животных. Затем он повернулся к краю сцены и провозгласил: – А теперь поприветствуем прекрасную Ромашку!

   Народ, казалось, взорвался, когда Ромашка вышла на сцену. Гам стоял невероятный, свет слепил, а микрофон был так далеко. Сцену очистили, и, когда она дошла до микрофона, шум толпы утих, и Ромашка поняла, что дружелюбно настроенная толпа ждет начала ее выступления. Впервые за тот вечер она успокоилась.

   – Ух ты, да это же помесь Барри Манилова и йети! – раздался голос в наступившей тишине, за ним последовал гомерический смех аудитории, переходящий в истерическое крещендо, – такого Ромашке еще не доводилось слышать.

   Внутри она рыдала. Снаружи тоже. У нее не было другого выбора, кроме как уйти, и с той ночи шоу прославилось (в основном среди джентльменов) в комедийных кругах как Фиаско Хиппи-Лесбиянки и стало еще одним доказательством того, что девчонки не могут тянуть по-настоящему большие шоу. Расстроенная, она сидела в гримерке, и Дик Мудвин был не самой лучшей личностью, которая могла ее успокоить, потому что все проблемы он рассматривал сквозь призму секса, и фраза: «Я могу поспорить: большинство из них хотели бы залезть к тебе в трусы» была не совсем той, что Ромашке хотелось услышать. Она подождала, пока Госпожа уйдет в туалет, чтобы снова проблеваться, и сказала:

   – Я хочу купить пистолет сегодня.

   – Да ладно тебе, любовь моя, – отмахнулся Дик.

   Ромашка решила принять игру:

   – Ладно, забудь, – сказала она. – Куплю ствол у кого-нибудь другого. Ты всегда валяешь дурака.

   – Да нет, все в порядке, – спохватился Дик, который уже поговорил насчет пистолета с приятелем приятеля. – Мне нужно кое-кому позвонить. Подбросим Вагину до дома и оттуда поедем за стволом, о'кей? У тебя деньги-то при себе имеются?

   – А сколько нужно?

   – Примерно двести фунтов или что-то около того.

   – Сомневаюсь, что мне заплатят, – сказала Ромашка. – Этот ебаный насмешник… Тот же, что и всегда.

   – Ты хочешь сказать, что он сталкер?

   – Никогда об этом не думала в таком контексте. Спасибо за лишний повод для беспокойства.

   Дэна сменил более трезвый очкарик по имени Фил. В гримерку он пришел с пухлым конвертом.

   – Не забудь о десяти процентах для промоутера, – сказала Вагина, когда они делили деньги.

   – Да пошел он в жопу, – ответил Дик, продолжая считать деньги.

   Ромашкин мобильный внезапно ожил:

   – Ну и как все прошло? – спросил Чарли.

   Она вышла из гримерной:

   – Слушай, тут все отложили до двух ночи. Извини, но я приеду очень поздно. Я позвоню тебе по пути домой.

   На этот раз у Чарли не хватило энергии на жалобы. «Наверное, ему совсем худо», – подумала Ромашка и решила, что постарается приехать домой по возможности быстро.

   Они молча ехали по западному Лондону, до самого дома Вагины. Госпожа всю дорогу думала о том, что неплохо было бы родить ребенка и как бы это сделать, не упрашивая приятелей-геев подрочить в баночку или трахнуть ее.

   – Привет, – подумала она вслух.

   – Это прозвучало почти гетеросексуально, – отметила Ромашка.

   – Я бы оседлал этого дракона, – сказал Дик.

   – Ты бы и кастрюлю с лапшой трахнул, – заметила Ромашка, к которой начало возвращаться чувство юмора, выжатое досуха на балу.

   Освободившись от Госпожи Вагины, Дик повернул в сторону восточного Лондона, и примерно через полчаса они медленно ползли по Уайтчепелу в поисках номера 137. Этот дом оказался рядом с похоронной конторой.

   «Очень удобно», – подумала Ромашка, стоя в грязной луже желтого цвета, Дик, который за минуту до этого говорил с кем-то по телефону, нажал на кнопку звонка. «И какого черта я здесь делаю?» – подумала Ромашка, перед этим выпившая пару бутылок пива, чтобы снять напряжение, но, к счастью для нее, кривая предменструального синдрома пошла вверх, и в таком настроении она легко могла найти оправдание для покупки пистолета

   Симпатичный гопник открыл дверь:

   – Привет, Квент, – сказал он Дику.

   Ромашка была потрясена:

   – Только не говори мне, что тебя зовут Квентин, ладно?

   – Так и есть, иначе он не стал бы меня так называть, – на несколько секунд от расслабленного Дика Мудвина не осталось и следа.

   – Квентин… А фамилия? Двуствольный, да? – спросила Ромашка.

   – Нет. И ствол один, – хрипло сказал симпатичный гопник, поднимаясь впереди них по лестнице, и, повернувшись, спросил: – Квент, а она что, не знает?

   – Нет, она не знает, – зло ответил Дик.

   – Зад, – сказал гопник.

   – Да нет, он не такой, – отмахнулась Ромашка. – Он нормальный.

   – У него фамилия такая, – сказал гопник.

   Если бы Ромашке не так сильно хотелось отлить, она бы непременно рассмеялась.

   Они дошли до комнаты, где два мужика смотрели телевизор. Безо всякого интереса они оглядели Ромашку, которая решила, что недостаточно хорошо выглядит, не догадываясь, что они просто сильно обкуренные.

   – Ладно – сказал гопник. – Где деньги?

   Ромашка достала двести фунтов и отдала их ему, ожидая, что ей вручат оружие, завернутое в промасленную тряпочку. Вместо этого гопник пошарил в кармане и выудил оттуда пистолет. Потом пошарил еще и достал три патрона.

   – Это что, все пули? – спросила Ромашка.

   – А скольких мудаков ты собралась пристрелить? – поинтересовался гопник. Двое на диване захохотали.

   – Покажи мне, как это работает? – попросила Ромашка, уверенная, что голос у нее звучит, как у ненормальной школьницы.

   Гопник вынул обойму, вставил в нее три патрона и защелкнул ее назад, сказав:

   – Смотри, сейчас он на предохранителе. Если ты его снимешь, то можешь отстрелить на хер ногу.

   «Вот и все. Так банально, просто и нетеатрально», – подумала Ромашка, спускаясь вниз по лестнице. Увы, мудаков, которых она хотела бы пристрелить, гораздо больше, чем патронов в ее пистолете. Хотя для начала сойдет.

Глава двадцать пятая

   Билли и Сара находились в состоянии холодной войны с той самой ночи, когда родился Иисус. Синяк под глазом, который оценили все присутствующие в палате у Марты, был заслугой ее соседа, шестилетнего Киану, и его новой бейсбольной биты, но она не удосужилась об этом никому рассказать.

   Сара все еще подозревала Билли в измене с лучшей подругой, но боялась раскачать лодку и сделала то, что делает большинство женщин, – направила злость на саму себя и – presto! – получила депрессию.

   Билли же был зол на себя за содеянное, но боялся рассказать Саре правду, ошибочно считая, что это прикончит их отношения, и осознав, что без Сары жить не сможет. За его кажущимся нормальным фасадом было множество темных аспектов, о которых он бы хотел рассказать ей. Злой отец, с ненормальным пристрастием к порнографии, и мать, которой все было до лампочки. Ему хотелось поделиться этим с Сарой, и он был удивлен тому, что она была единственной женщиной в его жизни, вызвавшей у него это чувство. Билли знал: если ему удастся преодолеть этот кризис, их отношения будут счастливыми и лишенными насилия. И конечно же, ему никогда не приходило в голову обратиться к психиатрам, поскольку он вышел из среды, в которой сознание, не говоря уж о подсознании, вызывало столько же уважения, сколько вызвал бы автобус, полный рабочих, если сравнивать с достижениями, богатством и материальными ценностями, которые определяют успех. Его родители скорее умерли бы, чем сказали сыну: «Нам все равно, сынок, чем ты занимаешься, если это делает тебя счастливым».

   В общем, любой признак эмоциональной слабости уравнивался отсутствием силы, поэтому уход Сары в себя здорово действовал Билли на нервы. Ему было труднее мириться с этим, чем с ее злостью, годами кипевшей под спудом.

   Сара, чей репертуар борьбы с депрессией состоял из шоппинга, похода по салонам красоты и большего количества сигарет, чем обычно, решила, что для спасения отношений необходимы более серьезные меры.

   «Господи, и зачем мне спасать их? – в очередной раз думала она. – Кажется, Марта сделала мне одолжение, переспав с ним». (Сара решила, что это правда, и, как ни пыталась отрицать это, инстинкты утверждали обратное.) Ее отношение к Марте колебалось от благодарной неприязни, принятия альтруистической природы их связи до столь сильной злобы и ненависти, что ей хотелось физически навредить подруге и ее ребенку.

   Долго и усиленно размышляя над тем, как снова почувствовать себя нормальной, Сара поняла, что ей нужны перемены, после которых появится новая, уверенная в себе, сияющая Сара, сильная и готовая ко всему, после того как она сходит к парикмахеру и сменит тени для глаз. Она отменила визит к парикмахеру, которого обычно посещала, сказалась больной на работе и села, глядя пустым взглядом на свое отражение, в то время как стилист Бэл пытался уболтать ее на что-то уму непостижимое и абсолютно не в ее стиле.

   – Как насчет бобышки? – поинтересовался Бэл, чавкая старой жвачкой.

   – Нет, чувак, это не для меня, – сказала Сара, – мне нужно что-нибудь шипастое.

   Не слишком хорошо понимая по-английски, Бэл решил просто подрезать волосы и остальное взбить. Когда он закончил, Сара выглядела так, словно ее вымазали дегтем и вываляли в перьях, но результат ей понравился. После этого она направилась в свой любимый универмаг в Уэст-Энде, где, как она знала, ей сделают новое лицо, так как она предварительно позвонила туда. В маленькой будке, с женщиной по имени Мария, чья болтовня и парфюм могли легко заполнить собор, она старалась не потерять терпение, особенно когда внутренний голос говорил ей, какими жалкими были ее потуги.

   Мария использовала длинные слова для обозначения раздевания и одевания заново. Она «омолаживала», «ремонтировала», «взрывала», «электрифицировала» и «переоценивала», до тех пор пока Сара не начала верить в то, что это по-настоящему и что это подействует.

   Когда она в конце концов вышла из будки, выглядя как жертва ЛСД, то направилась в отдел модной одежды и купила себе платье, которое выглядело бы нормально на анорексичке, но не на Саре, которая хоть и не была толстой, но обладала плотным телосложением. Она решила пойти в нем домой, будучи по пути проигнорирована большинством лондонцев, которые не моргнув глазом приняли бы любое поведение – от мастурбации до убийства или травли барсука, – а потому не понимала, что выглядит очень странно. Она, конечно, обращала внимание на свое отражение в окнах и витринах, но в ее голове это послание преобразовывалось в позитивный, хоть и эксцентричный образ интересной красотки. В общем, она забыла о своем преображении и не смогла сразу понять, почему Билли просто скрючило от смеха.

   – Господи! Мата Хари под экстази, – выдавил он из себя, и Сара, не выдержав, набросилась на него.

   – Иди и трахни себя, ублюдок! – заорала она и отвесила ему такую затрещину, что у нее заболела рука. Билли реагировал так: сначала бил, а потом разбирался, поэтому он, не думая, заехал Саре в глаз, опрокинув ее на пол. Это был глаз, избежавший встречи с битой Кеану на прошлой неделе, и Сара поняла, что теперь придется извиняться за оба глаза, делавших ее похожей на панду.

   Билли немедленно превратился в себя обычного:

   – Боже мой! Прости, – сказал он, – это вышло автоматически, поверь, я не хотел.

   Сара не могла даже говорить. Она встала, сорвала с себя платье, скинула туфли и бросилась в ванную, захлопнув дверь и закрыв ее на щеколду. Там она засунула свою несчастную бритую голову под душ, а Билли стоял под дверью, пытаясь придумать способ мирного решения ситуации. Внезапно Сара открыла дверь и, высунув голову, заорала, к немалому удивлению Билли:

   – Все было бы хорошо, если бы я родила!

   Тем временем Чарли и Ромашка обсуждали ситуацию с Мартой и Тедом.

   – В общем-то, Тед мудак, – сказала Ромашка. – У него какой-то стремный клуб для дрочил в Сохо, и Марте не следует иметь с ним никаких дел.

   – Хотя сердце у него в правильном месте, – вставил Чарли.

   – Да ладно тебе, Чарли, – возмутилась Ромашка – Он чуть ли не сутенер, а ты пытаешься его облагородить.

   – По крайней мере, я не пытаюсь говорить как малолетка, от чего некоторые выглядят глупо.

   Ромашка не слышала, о чем говорит Чарли. Она боролась с огромной внутренней проблемой: стоит или не стоит сказать Чарли о том, что она купила «волыну», как старомодно называл пистолет Дик Мудвин. Она решила ничего не говорить, а если он случайно наткнется на него, роясь в ее холщовой сумке, она скажет, что ствол принадлежит Госпоже Вагине и та попросила припрятать его, потому что сама боится носить его с собой.

   – Ты меня слышишь? – спросил Чарли. – Мне кажется, твои мысли целый день чем-то заняты. Неужели вчерашнее выступление было настолько ужасным?

   – Я просто устала, – ответила Ромашка, – и хочу ребенка.

   Чарли едва не упал с кресла, что, кстати, было очень просто сделать, поскольку оно было сделано из пенопласта и легко переворачивалось. Однажды молодой полисмен зашел к ним, чтобы задать Чарли несколько вопросов о группе, которая наделала шороху на демонстрациях, и на собственном опыте в этом убедился, раскачиваясь из стороны в сторону и в конце концов рухнув, от чего его шлем свернуло на сторону, и все, что он мог видеть, подняв глаза, это парочку хихикающих хиппи.

   Хотя сейчас они не смеялись.

   – Что, черт побери, на тебя нашло? – спросил Чарли, чьи отцовские чувства находились в глубокой спячке, заслоненные вещами, которые он планировал сделать и в которые не входил такой раздражитель, как ребенок. Например, путешествие автостопом по Австралии. К сожалению, он еще не обсудил это с Ромашкой и понимал – убедить ее в том, что этот план только что родился в его голове, будет непросто.

   – Все началось с Иисуса, – сказала Ромашка, и Чарли в какой-то момент решил, что его подружка еще более ненормальна, чем он думал, затем его разум вернулся к Марте и ее отпрыску: «Признаться, этот маленький ублюдок не вызвал у меня никаких приятных эмоций», – подумал Чарли.

   – Слушай, – сказал он, – я не против того, чтобы у нас были дети, потому что на самом деле мне очень этого хочется, но не сейчас. Особенно когда твоя карьера комика только начинается.

   – Херня это все, и ты это знаешь, – ответила Ромашка – Особенно после вчерашнего фиаско. Мне за тридцать, так что если мы не попытаемся в ближайшем времени, потом будет поздно.

   – Мы не можем себе это позволить, – неубедительно сказал Чарли.

   – Могли бы, если бы ты не курил траву в таких количествах, – сказала Ромашка – и если бы мы проводили больше времени дома.

   У Чарли сердце упало еще на пару футов в направлении ботинок.

   – Давай прогуляемся и обсудим все, ладно? Я не могу думать здесь. Мне нужно больше пространства.


   Они поехали на автобусе за город, в Кент, достаточно близко к городу, чтобы на листьях оседала сажа, не видная невооруженному глазу, но Ромашке и Чарли казалось, что они в деревенском раю, хотя это был практически пригород Лондона. Как обычно, они прихватили с собой большую бутылку сидра и книги. Чарли читал что-то невообразимо скучное об экосистеме Скандинавии, а Ромашка перечитывала «Барнаби Рудж» Диккенса, книгу, которую она читала в детстве и перечитывала раз в пять лет ради душевного комфорта.

   Оставив позади прогорклый запах автобуса, они оптимистично вдохнули свежий воздух и направились по тропинке к поляне в лесу у ручья, который, кажется, еще никто не обнаружил. Чарли прихватил с собой «пикник», по его собственному выражению, который на самом деле состоял из несвежего кус-куса, двух мягких яблок и нескольких шоколадных печений. Они лежали на одеяле и ели печенье, запивая сидром, читали и смотрели в небо, и эта комбинация, естественно, возбудила в Чарли желание. Он взял Ромашку наскоком, просто взобравшись на нее сверху и срывая с нее одежду до тех пор, пока она не осталась в одном носке и ботинке. Чарли, которого на природе часто кусали насекомые и который простужался, если снимал с себя хотя бы один из семи слоев ангоры, высунул наружу только абсолютный минимум, необходимый для совершения акта соития, а то, что Ромашка истерично хохотала, глядя на эту надвигающуюся на нее картину, только раззадорило его.

   Ромашка лежала и позволяла Чарли делать то, что ему хочется, и, глядя в небеса, внезапно краем глаза разглядела какое-то движение и услышала смешки.

   – Чарли, – яростно прошипела она.

   – Оооаааооо, – это было все, что он смог из себя выдавить.

   – Чарли! На нас кто-то смотрит.

   Чарли эта идея понравилась, и он ускорил ритм. Из-за двух деревьев на краю поляны показались две прыщавые физиономии и принялись с восторгом разглядывать происходящее, явно подпитывая друг друга наглостью, которая начисто отсутствовала у них поодиночке.

   – Засади ей как следует, чувак, – сказал один из мальчишек, чье ночное потребление сетевой порнографии убедило его в том, что это подходящий комментарий, способный приободрить пару тридцатилетних хиппи, трахающихся в кустах.

   Чарли кончил и теперь падал вниз по спирали отвращения к себе, которое характеризовало большинство из его актов любви с Ромашкой и другими женщинами до нее: что-то, что он не удосужился исследовать, но просто принял как данность.

   Однако теперь было на кого это отвращение обратить, к тому же это были тинейджеры – племя, которое Чарли и Ромашка ненавидели. Он встал, застегнулся и обеспечил подруге подобие укрытия, пнув в ее сторону плед. Ромашка решила накрыться с головой, словно скрываясь от папарацци, и открыть лицо, когда Чарли разберется с ними.

   Чарли подошел к подросткам, которые, вместо того чтобы бежать, как это сделали бы большинство их ровесников, решили стоять твердо, потому что этот хиппан выглядел легкой добычей. Конечно, они были подростками, но благодаря нынешним чудесам вскармливания выглядели как взрослые мужики, хотя исходившую от них угрозу Чарли всерьез не воспринял.

   – Валите отсюда, – попробовал Чарли, приберегая выражения покрепче на крайний случай.

   – Пошел ты в жопу, хиппи сраный, – сказал один из малолеток, и небеса словно потемнели, потому что Чарли понял, что снова неправильно оценил ситуацию и, возможно, ему снова накостыляют. Он поднял руки, словно сдаваясь:

   – Слушайте, я не хочу неприятностей, – сказал он. – Просто оставьте нас в покое, ладно?

   – Мне кажется, тебя стоит наказать, – встрял второй подросток, – за то, что ты трахал в кустах эту старую псину.

   Оба согнулись от хохота над своей шуткой, и Чарли, ветеран множества стычек с полицией, которая не слишком отлична по сути от этих малолеток, решил не упускать удобной возможности и выбросил кулак в направлении подбородка ближестоящего бычка. Они соприкоснулись, и Чарли, вскрикнув от боли в кулаке, отскочил назад.

   – Тебе тоже закатать? – спросил он второго подростка, который был страшным трусом и всегда в таких случаях прятался за приятеля.

   Тот расплакался.

   – А теперь валите на хер отсюда оба, ясно? – приказал им Чарли, очень надеясь, что они не заметят, как он дрожит. Подростки рванули с места рысью и были таковы. Чарли повернулся к Ромашке:

   – Ну и как тебе это? – спросил он, торжествуя.

   Ромашка рыдала.

   – Малышка, в чем дело? Мы ведь обули этих говноедов.

   Ромашке, однако, представилось то, что могло случиться, и в воображении нарисовались жуткие сцены, в которых ее и Чарли замучили до смерти двое подростков.

   Всю дорогу домой Ромашка рукой нащупывала в сумке пистолет. Чарли понятия не имел, насколько близка была она к тому, чтобы достать его. Она прикинула шансы на то, что подростки убежали бы от одного вида оружия, и на то, что они могли посчитать пистолет ненастоящим и вынудили бы ее стрелять. При таком раскладе, пристрели она одного, пришлось бы пристрелить и второго, и тогда у нее остался бы только один патрон. А одного патрона ей было явно недостаточно.

Глава двадцать шестая

   «Иисусу сегодня три дня, – подумала Марта. – Интересно, а почему это отец не выходит на связь?»

   У открытой двери стоял Тед, долго наблюдая за Мартой с его ребенком. Она его не замечала. Она была поглощена процессом грудного кормления и чувствовала, что нужно отточить это мастерство, чтобы достать строгую акушерку, которая пребывала в твердом убеждении, будто Марта сама кормить не умеет.

   Тед почувствовал прилив нежности, глядя на них, и, если бы она не поступила с ним так подло, не сказав ему о том, что он отец ребенка, он был бы счастлив вместе с ними.

   Внезапно Марта обнаружила присутствие Теда, и прежде чем она успела вспомнить неприятную ноту, на которой они расстались в прошлый раз, как почувствовала радость и невероятную теплоту к нему.

   Выражение лица Теда сменилось на грозовое и определило тему их разговора на несколько следующих минут.

   – Прости, Тед, – сказала Марта, – я знаю, что поступила неправильно и скрыла это от тебя, но я боялась, что если ты узнаешь, то, возможно, захочешь заставить меня сделать что-то, чего бы мне не хотелось.

   – И это дало тебе право скрыть все от меня? Не думаю, что ты вообще когда-либо призналась бы, если бы я не застал тебя в день, когда он родился, – начал Тед. – Я был у адвоката и подам на тебя в суд и получу опеку над ним.

   – Ты шутишь? – слегка обалдела Марта, почувствовав, как сердце ушло в пятки.

   – Нет.

   – На каком основании?

   – На основании того, что из тебя выйдет хреновая мамаша, – сказал Тед. – Я видел твою квартиру, и многие подтвердят, что это не место для нормального человека.

   – Ты, ублюдок! Да что ты вообще знаешь о моих материнских способностях?

   – Я знаю достаточно. И я так же знаю, что, как правило, в таких процессах выигрывают женщины, но я собираюсь сделать все возможное, чтобы выиграть. На самом деле я даже могу связаться с твоим отцом – уверен, что он мне поможет.

   – Не вздумай. Я отказываю тебе в разрешении видеть его.

   – Ты что, думаешь, это какой-нибудь викторианский роман? – спросил Тед, – Неужели ты думаешь, что сможешь помешать мне увидеться с твоим отцом? Не будь идиоткой. На самом деле я мог бы нарыть на работе кое-какую информацию на тебя, и тогда я точно не проиграю. Не исключено, что у тебя проблема с наркотиками.

   – Я не употребляю.

   – А тебе и не обязательно употреблять, – сказал Тед, – я могу сделать так, что это будет выглядеть, будто ты употребляешь. Еще я могу сказать им, что ты воровала у меня.

   – И тогда они посадят нас с ребенком в тюрьму, и ты не сможешь с нами видеться.

   – Не понимаю, как ты могла со мной так поступить. Мне казалось, мы ладим, – расстроился Тед.

   – Прости, – с жалким видом повторила Марта, – в любом случае где ты собирался жить с ребенком? В той вонючей дыре над клубом?

   – Нет. У меня большие планы.

   – Ребенок не сможет жить с тобой. Он будет все время плакать.

   – Это почему?

   – Потому что у тебя уродливая рожа, – объяснила Марта.

   Это была игра, но Марте всегда удавалось заставить Теда рассмеяться, и она молилась второй раз за этот месяц, чтобы это подействовало.

   Тед не мог поверить, что посреди столь эмоциональных дебатов Марта настолько обнаглела, что снова отколола эту свою старую шуточку насчет его уродства.

   Несколько секунд он смотрел на нее ничего не выражающим взглядом, а потом, внезапно, по его большому, изрытому оспинами лицу пробежала легкая тень улыбки, и в конце концов он, не выдержав, расхохотался, запрокинув голову так, словно никогда не сможет остановиться.

   – Мне очень жаль, – сказала Марта. – Мне правда жаль, – и заплакала. Иисус не пожелал оставаться в стороне и присоединился к ней. Одна из медсестер, развозившая на тележке лекарства, войдя к ним в палату, обнаружила, что все находящиеся там люди плачут так, словно наступил конец света.

   С того момента вся ситуация показалась Марте более терпимой, учитывая, что Тед стал частью семьи, До этого она попросила врачей, чтобы ее оставили в больнице еще на пару дней, так как не была готова к встрече с людьми, которых любила и, возможно, обидела, но поскольку она помирилась с Тедом, то попросила выписать ее немедленно. Причин держать ее там не было, Иисус был абсолютно здоровым ребенком, а Марта была здоровой настолько, насколько могла быть.

   Тед и Марта попытались обсудить совместные планы на будущее, но это у них не очень-то получилось, и потому они решили, что Тед поживет пару дней с Мартой и Иисусом, а там видно будет.

   Тед ничего не сказал по поводу того, что его сына назвали Иисусом, а Марта молчала в тряпочку, боясь разозлить его. Вместе они упаковали ее вещи, после чего Тед уехал домой за необходимым скарбом и вскоре заехал за ней, чтобы забрать из госпиталя. Проходя по коридорам больницы, Марта показала Теду Мистера Рака, дабы ввести его в мир странных людей, чьи жизни время от времени пересекались с ее жизнью.

   Джуниор, ожидавший звонка от Марты, чтобы угнать еще одну машину и доставить ее домой, был очень удивлен, услышав за стеной шум-гам и детский плач. Он вылез на балкон посмотреть, в чем дело, и столкнулся лицом к лицу с Тедом, невероятно при этом перепугавшись:

   – А ты кто такой, приятель? – спросил Тэд голосом гангстера из Ист-Энда, что у него всегда очень хорошо получалось.

   – Я Джуниор, – еле выдавил из себя Джуниор, – до свидания, – и попятился обратно в квартиру, не понимая, откуда у Марты взялся этот здоровенный урод и что бы это все значило.

   Марта с трудом справлялась с ролью матери. Надо было как следует поработать над кормлением грудью, поэтому ребенок был голоден и зол большую часть времени. Марта еле держалась на ногах от усталости, и ей просто хотелось сесть и тупо впериться в телевизор, а затем пойти поспать, но на третий день она поняла, что такие удовольствия в ближайшем будущем не будут доступны.

   – Послушай, – сказал ей Тед, – я ведь вижу, как ты уделалась, – почему бы мне не взять Большого Джея с собой в коляске к букмекерам, а ты бы пока поспала и успокоилась?

   Марта скрежетнула зубами:

   – Потому что младенцу, которому всего три дня, не место у букмекеров, вот почему! – Она подивилась неизвестно откуда у нее появившемуся голосу семидесятилетней ведьмы.

   – Ладно, – согласился Тед, – тогда мы просто часок погуляем по парку.

   Тед не был знаком с превратностями жизни в Мартином районе и не понимал, что прогулка по парку обычно означала возможность быть забросанным собачьим дерьмом семилетками или нарваться на нож в руках тринадцатилетнего подростка. Марта, как могла, объяснила это Теду пронзительным старушачьим голосом, и они сошлись на том, что Тед отвезет Иисуса на машине куда-нибудь в красивое и безопасное место в городе, погуляет с ним и вернется часа через три – как раз столько времени, по мнению Марты, можно втиснуть между двумя кормежками, чтобы уж совсем не уморить дитя.

   Тед уже заметил, что количество детских вещей в квартире Марты было минимальным: старая потертая корзина Моисея, в которой Ромашка раньше держала компакт-диски, несколько комбинезончиков, подаренных мамой Джуниора, и несколько пеленок.

   «Интересно, чем о чём она думала и чем занималась, пока вынашивала ребенка», – подумал Тед, и до него стало доходить, что он узнает о Марте с каждым днем все больше, и это знание его не радовало.

   Марте не хотелось отпускать Теда с Иисусом, но она была настолько измучена, что не нашла в себе сил противиться этому. Она начала понимать, что была одурачена, поверив в навязанный медиа образ материнства. Посмотрев на себя в зеркало, она увидела черные круги под глазами, от сосков можно было прикуривать, а вагина превратилась в яростную бурю, в которой будто устроили скачки подкованные железом лошади. Она едва не уснула стоя.


   Тем временем Тед и Иисус наслаждались прогулкой по набережной. Тед решил познакомить сына с острыми ощущениями, взяв его покататься на «чертовом колесе», что на Южном берегу Темзы. В корзине с ними было еще несколько матерей с детьми школьного возраста, которые с ужасом смотрели на Теда, когда увидели, какую кроху он взял с собой. Может, он педофил, укравший ребенка? – думали они. Насколько они могли видеть, ребенок был симпатичным, так что он не мог быть кровным родственником Теду.

   Не подозревая о том, какие мысли он вызвал у мамаш, бедняга Тед приветливо кивал всем, будучи в прекрасном настроении, отчего мамаши пугливо прижимали к себе своих детей, которых, в свою очередь, это раздражало, поскольку они знали о педофилах гораздо больше своих матерей и чувствовали, что Тед – хороший парень и не представляет для них никакой угрозы.

   Дома Марта засунула голову под подушку, заставляя себя поспать драгоценные пару часов. Иисус не спал всю ночь, время от времени попискивая и жалуясь, и поэтому, как говорилось в книге по уходу за детьми – Марта в конце концов сподобилась в нее заглянуть, – было важно использовать любую возможность выспаться. Она не догадывалась, что это был тот самый ужасный Третий День, на который неопределенно ссылались авторы книги, видимо из-за страха от его огромного значения, и которому часто не уделяли должного внимания все, кроме только что родивших матерей, испытывающих на себе все «прелести» этой даты, либо партнеров или друзей как получающей стороны.

   В конце концов Марта сдалась и решила сделать то, что ее отец всегда ей запрещал, – а именно включить телевизор средь бела дня. По телевизору шла реклама детской одежды, и в течение пары секунд Марту захлестнул такой поток слез и печали, причину которого она не могла понять, потому что это было совершенно на нее не похоже. Она переключила на другой канал, где показывали чью-то свадьбу, от чего ей стало еще хуже. Бред какой-то, подумала она, захлебываясь слезами. Она снова переключилась на другой канал, где очень скучно выглядевший тип говорил что-то о тригонометрии, но был в его движениях и одежде некий пафос, который поднял ее тоску на невиданные высоты. Она лежала в кресле, заливаясь соплями, каждый сосудик в глазах распух. Грудь выдавала на гора всхлипывания отчаяния, в то время как разум абсолютно не понимал происходящего.

   Если бы Тед когда-либо слышал о синдроме третьего дня, то бежал бы куда глаза глядят до тех пор, пока не наступил бы день четвертый. Бедняга Тед лишь однажды прочитал что-то об этом в журнале для матерей, но та статья не давала полной картины. В общем, он вернулся домой с прогулки, улыбаясь, как невинное дитя, вошедшее в зал Короля Горы и не подозревающее о монстре огромных размеров, собирающемся пожрать его.

   Едва он вкатил коляску, в которой мирно спал Иисус, как Марта с воплем запустила в него тяжелым ботинком. Содержание ее воплей было следующим:

   – Тед, ты козел ебаный, ты не достоин быть отцом, ты кусок говна, пошел вон отсюда, иди и застрелись, уебок сраный, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя!

   Тед, оставивший Марту в состоянии озлобленности приемлемого уровня, онемел от того, что за три часа отдыха она умудрилась довести себя до такого состояния. Что-то ему подсказывало, что не надо воспринимать это серьезно, но тоненький внутренний голосок нашептывал: «Она такая все время, старина. Ты ее вообще не знаешь». Он вжался в кресло. Плохой ход. Марта набросилась на него, как реактивный мешок картошки.

   – Да как ты посмел! Как ты посмел! – завопила она, словно сидеть было равносильно издевательству над животными с последующим поеданием их внутренних органов.

   – Да что я сделал-то? – спросил несчастный и беспомощный Тед.

   Это вызвало у Марты еще одну яростную тираду о сходстве Теда с серийными убийцами, и в конце концов ему пришлось тоже заорать, чтобы выяснить причину ее буйства.

   – Да что же я такого сделал-то, еб твою мать! – рев его был слышен по всей округе.

   Марта, не в силах ничего сказать от ярости, только и могла стучать пальцем по циферблату своих часов с такой злостью, что Тед опасался, как бы она их не сломала.

   – Десять минут! – проорала она. – Десять минут! Я была уверена, что тебя убили, а ребенка похитили!

   До Теда наконец дошло, что все это из-за того, что он немного опоздал. «Интересно, что было бы, если бы я действительно облажался», – подумал он и решил пойти на примирение.

   – Послушай, сладкая моя, – начал он, и Марта снова залилась слезами.

   – Никто никогда меня так не называл, – провыла она. – Ты это серьезно сказал?

   Тед знал: если он скажет «нет», то будет убит на месте, к тому же он и вправду был серьезен. Как ни странно, но Иисус спокойно спал, не обращая внимания на весь этот словесный ураган, отчего Марте померещилось, будто ребенок в коме.

   – Пиздец! Тед, срочно везем его в больницу! – завопила Марта.

   К счастью, именно в этот момент в дверь постучала патронажная сестра

Глава двадцать свдьмая

   Патронажную сестру звали Танжерин, и она могла быть сестрой Ромашки, настолько было похоже их происхождение. Рожденная в шестидесятых у пары, зачавшей ее на фестивале на Айл-оф-Уайт, и получившая имя, потому что это был их любимый фрукт, цвет и половина названия группы Танжерин Дрим. Тан, как она себя называла, пришлось просто смириться с этим; на самом деле она обладала талантом комедийной актрисы, потому что люди часто спрашивали ее о полной версии имени Тан, и она отвечала так, словно на самом деле была актрисой-комиком, не попавшей на телевидение. Танжерин, как и предсказывали книги по психологии, учитывая ее происхождение, имела консервативный подход к воспитанию детей и ужас ребенка, которого часто засовывали в некое подобие рюкзака и таскали по всему миру, в то время как ей явно не хватало обычного спокойного существования.

   Она совершала обход по муниципальным квартирам в южном Лондоне, переходя из квартиры в квартиру, от матери-одиночки к семьям, где дети были от нескольких разных отцов, в дома, где алкоголь, наркотики и насилие были на высоких позициях в топ-листе местных развлечений. На ее лице всегда было застывшее болезненное выражение Мадонны, словно эти люди намеренно мучили ее.

   В общем, когда Тед открыл ей дверь, урод уродом, как он есть, бедняга, то Тан, по крайней мере, разглядела в нем некую потугу к респектабельности по манере одеваться и вздохнула с облегчением.

   Потом она вошла в квартиру и увидела царивший там хаос. Марта сидела, сгорбившись, на краю дивана и яростно поглощала кукурузные хлопья, не осознавая, что одна ее грудь вывалилась из халата

   – Чаю? – предложил Тед, и Тан взяла у него из рук чашку дешевого, безвкусного пойла, от чего Марта тут же почувствовала к ней симпатию. Тан за свою жизнь перепробовала уже столько чайной дряни, что принимала любое угощение.

   Когда Тед вернулся в комнату с коробкой печенья, Тан расслабилась еще больше и, глядя на двух идеально подходивших друг другу персонажей, спросила

   – Ну, как дела?

   Марта и Тед одновременно ответили: «Дерьмово» и «Прекрасно», и работа Тан по устранению последствий эмоционального потрясения, связанного с рождением нового человека, началась. Она начала с Марты, так как считала, что, если сможет расположить к себе мать и успокоить ее, все остальное уладится само собой, и надо сделать это как можно быстрее, ведь у нее оставалось всего восемь дней из десяти, чтобы основать «Династию Тан», прежде чем какой-нибудь докторишка с либеральными взглядами не вмешался в процесс.

   – Просто расскажите мне, как вы себя чувствуете, – попросила она, и Марта снова расплакалась.

   – Очень тяжко, – ответила она, доставая Иисуса из колыбельки и прижимая его к той груди, которая была под халатом. – Я люблю его до смерти, но просто не знаю, что мне делать. Он постоянно голодный, я на стенку лезу, когда его грудью кормлю, но в больнице сказали, чтобы я не давала ему никаких смесей, хотя это просто пытка. Мы с Тедом всю ночь не спали, правда, Тед?

   – Да уж, – подтвердил Тед, вместив в эти два слова всю родительскую боль.

   – А иногда, – продолжила Марта, – я чувствую себя полным ничтожеством, единственное предназначение которого – быть кормушкой для Иисуса.

   – Кем? – переспросила Тан, не веря своим ушам.

   – Это так – глупая семейная шутка, – поспешно сказал Тед, и Марта согласно кивнула.

   – Не знаю, будет ли вам легче от этого, но могу вам сказать, что почти все новоиспеченные мамаши чувствуют себя так, будто дрейфуют без якоря в незнакомом море, и один из способов с этим бороться – попробовать упорядочить свой день, даже если это значит всего лишь расписание часов кормежки Ии… вашего малыша или укладывание его спать в одно и то же время.

   Марта откуда-то выудила пакет чипсов и захрустела ими.

   – И хватит жрать всякую дрянь, если кормишь ребенка грудью, – сказала Тан, которая, хоть и не маршировала со сторонниками кормления грудью в коричневых рубашках, подумала, что Марта могла бы попытаться делать все по правилам.

   – Не стоит так же посвящать много времени уборке квартиры, – заметила она и, оглядевшись по сторонам, тут же поняла, что поддержание чистоты в этом доме никогда не являлось основной задачей. Тан взяла Иисуса кз рук Марты и, распеленав, осмотрела.

   – Как насчет купания, смены белья и все такое? – поинтересовалась она.

   – А мне уже можно принимать ванну? – обрадовалась Марта.

   – Я имела в виду ребенка.

   Тед чуть не описался от хохота, и Тан подумала, какой он приятный парень, даже несмотря на негативное первое впечатление – но с такой внешностью ничего не поделаешь.

   – Еще чаю, сестра? – спросил Тед, и Тан кивнула, чувствуя себя весьма комфортно в этом бардаке с двумя профанами-родителями и их бедняжкой-малышом.

   Внезапно кто-то начал ломиться в дверь. Тед пошел открыть ее и увидел Ромашку, которая явно была на взводе. Он только начал знакомиться с друзьями Марты, и, естественно, Марта пока что мало ему в этом помогла: они либо валились от усталости, умиляясь мордашке Иисуса, либо истерически хохотали, когда Тед схлопотал полный рот мочи, меняя Иисусу пеленки.

   – Что с тобой, Ромашка? – спросила Марта – она даже сквозь туман материнства смогла понять, что с подругой что-то не так.

   – Я-то в порядке, а вот Сара нет, – ответила Ромашка, – вот и решила заскочить к тебе. По телефону не хотела обсуждать, и потом я знала, что ты будешь дома.

   Ромашка понимала, что с приходом Теда динамика в доме Марты изменилась, и не знала, можно ли вывалить все в его присутствии, или нужно играть в игру Тихо-Здесь-Мой-Бойфренд, в которой Марта была изначально безнадежна. Ромашке однажды пришлось преподать урок подруге, после того как та заорала ей через всю комнату на вечеринке, где Ромашка была с Чарли, с которым они только познакомились: «Эй, Ромашка, помнишь тех двух братьев со свинофермы, которых ты трахнула, когда путешествовала автостопом по Франции?»

   – Тан – Ромашка, Ромашка – Тан, – представил их Тед, прежде чем Ромашка успела разразиться тирадой о Саре и ее проблемах.

   – Привет, Тан, – поздоровалась она. – Это ведь сокращенное от Танжерин?

   – Вообще-то да, – удивилась Тан. – Как ты, черт возьми, догадалась?

   – Я – «Ромашка» и могу унюхать хипповое имя за двадцать шагов, – объяснила она и поинтересовалась: – А на каком фестивале тебя заделали?

   – Айл-оф-Уайт, – Тан засмеялась. – А тебя?

   – Не так романтично. Сквот в Кеннингтоне.

   – Ну что же, – сказала Тан. – Я, пожалуй, пойду. Вижу, вам многое нужно обсудить. Приятно было познакомиться, и, если надумаете основать группу поддержки – дайте мне знать.

   – Я вас провожу, – вызвался Тед, который просто был вежливым, но Марта ощутила, как в груди что-то шевельнулось. Ревность? Конечно же нет! Как она может предъявлять права на обладание таким прекрасным человеком, когда в поле бродят стада тварей, которые могут попытаться его заполучить? Она списала это на гормоны и повернулась к подруге.

   – Ну, рассказывай, – начала она с сарказмом. – Билли и Сара не ладят, да? Он ведь никогда не был милым парнем?

   – Не надо глумиться, – осадила ее Ромашка. – Все очень серьезно.

   Она удивилась тому, что Марта слушала ее вполуха, и, хотя она никогда не была благодарной слушательницей, Ромашке всегда удавалось заполучить ее внимание, когда в истории присутствовали все составляющие мыльной оперы, как и было в случае с Сарой и Билли. Она пока не понимала, что Марта осторожно примеряет на себя мантию материнства, хотя сама вряд ли призналась бы в этом. Да и странно было бы, если бы это было не так.

   Теперь до конца дней своих Марта будет жить, проявляя гораздо меньше интереса к тому, как живут другие. Теперь ее внимание большей частью будет обращено на то, чем занимается ее ребенок или дети, и Ромашке придется смириться с этим до тех пор, пока она сама не родит и не станет такой же. До тех пор ее будет раздражать невнимательность Марты.

   Марта вынула Иисуса из колыбельки и начала кормить, чувствуя себя неловко из-за того, что приходится это делать в присутствии других.

   – Ну, и как прошло твое выступление? – спросила она, и, хотя Ромашке не терпелось перейти к последним новостям о Билли и Саре, она не смогла удержаться, чтобы не рассказать об этом.

   – Тот насмешник снова был там, и, честно говоря, мне становится страшно, – поделилась она.

   – Проводил Тан до ее машины, – крикнул, входя, Тед, но, увидев, что Ромашка и Марта беседуют, а Иисус либо спит, либо ест – его modi operandi составляли еда, сон или плач, – отец семейства пошел на кухню помыть посуду и послушать по радио футбол.

   – Ну и как у тебя с? – Ромашка кивнула головой в сторону кухни.

   – Да вроде нормально, – ответила Марта. – Хотя мне нельзя трахаться еще шесть недель, и я чувствую, что это необходимо, ведь мы это сделали лишь однажды за всю историю наших отношений, а я даже не помню, хорошо ли мне было. И вообще, поговорим об этом потом, когда будем вдвоем.

   – Хорошо. Так вот, насчет выступления вчерашнего… Господи! Конферансье был пьян в жопу. Ты никогда не догадаешься, что он отмочил, когда…

   Зазвонил мобильный, и Ромашка, увидев, что это Сара, ответила. Разговор был коротким и раздражающе-непрозрачным для Марты, которая поняла только, что у Сары дела даже хуже, чем прежде, и что-то произошло, судя по ответам Ромашки «Вот блин!» или «О Боги!». Напоследок Ромашка сказала:

   – Ладно, давай там и встретимся. Да, Сар, нормально, не беспокойся.

   – Ну и? – спросила Марта.

   – Она только что ушла от Билли, – сообщила Ромашка, – Не могу поверить. Теперь нам не нужно с ним разбираться, – это было сказано с некоторым сожалением. – Разве не этого мы хотели? И слава богу.

   – Она вернется к нему через пару дней, – сказала Марта как бы между прочим.

   – Не будь такой пессимисткой, – возразила Ромашка – Мы поддержим ее морально. Сделаем с ней то, что делают с одумавшимися последователями всяких странных религий, вроде как перепрограммируем ее.

   – Знаешь, у меня тут небольшая проблема в виде трехдневного ребенка, – заметила Марта.

   – Извини. Но ведь он много спит? И Тед мог бы посидеть с ним часок-другой, правда? И знаешь что? – Она посмотрела на Марту и понизила голос до театрального шепота – У меня есть пистолет.

   Марта выпрямилась, и Иисус, оторвавшись от груди, заплакал. Мать стала поспешно прилаживать его на место.

   – Ты шутишь, – сказала она.

   – Нет, не шучу. Я собираюсь его наставить на Билли и как следует припугнуть.

   – Что на кого направить? – спросил Тед, входя в комнату.

   – Мы тут говорили о том, как Иисус написал тебе в рот, – ответила Марта, шокированная тем, что ее измочаленный мозг сумел хоть что-то придумать, и сообщением Ромашки.

   – Ладно, – сказала Ромашка, – я, пожалуй, пойду. Надо с Сарой увидеться.

   – Но ты мне не рассказала о том, что произошло у Сары, – спохватилась Марта.

   – У меня нет времени. Позвоню тебе позже.

   Пока, Тед, пока, Иисус, – и с этим Ромашка ушла.

   – Приятно было повидаться с подругой? – спросил Тед. Если бы он знал, о чем был разговор, то вряд ли выражение его лица было бы столь благодушным.

   – Иди ко мне, сынок, – он взял Иисуса из рук Марты, глядя на него с улыбкой такой же широкой, как его костюм. – Как поживаешь, радость моя? – и засмеялся, как ему самому казалось, смехом чистой радости. Иисус срыгнул, попав Теду в смеющийся рот. Марта будучи верной матерью и партнером, засмеялась, и все ее попытки не смеяться вызвали вулкан веселья, к которому Тед, даже несмотря на то, что его самого чуть не стошнило, не мог не присоединиться.

   Успокоившись и усевшись у телевизора с пиццей и чипсами, не слишком серьезно восприняв совет Тан насчет питания, Тед повернулся к Марте и спросил:

   – А мы правда должны называть маленького говнюка Иисусом?

   Марта, которая давно хотела как-то перейти к этому вопросу, но боялась потерять лицо, обрадовалась.

   – Хорошо, – сказала она, пытаясь скрыть радость, – но отец, к сожалению, будет просто счастлив. Он постоянно будет здесь ошиваться, доставать нас и совать везде свой нос

   – В общем-то, мне плевать. Просто не хотел бы, чтобы нашему мелкому отвешивали пинков в песочнице, как это было со мной.

   – За что? Неужели имя Тед было особенно непопулярным в твоей школе?

   – Не из-за имени, – объяснил Тед, – из-за физии моей долбаной.

   – Твоей долбаной чего?

   – Физии, – повторил Тед, – из за, ну… лица.

   – Что это за язык и из какой он эры, старикан?

   – Вот корова наглая! Я всего на одиннадцать лет старше тебя.

   – Как, по-твоему, мы с тобой ладим? – спросила вдруг Марта. – По десятибалльной шкале?

   – Ну, скажем, семь, – ответил Тед. – А ты как считаешь?

   – Около двух, – сказала Марта, и Тед повернул голову, чтобы посмотреть, не улыбается ли она.

   – Я бы сейчас не против… – он замолчал.

   – Чего?

   – Ну, ты знаешь.

   – Это не безопасно. Я не думаю… – внезапно Марту охватило желание. – А, к черту! Давай попробуем. Только осторожнее там… – и она почувствовала странную робость, – ты понимаешь.


   На ковре, перед телевизором, рядом с орущим, недавно потерявшим имя Иисусом, Марта и Тед попробовали некую форму секса, которая состояла больше из оральных ласк, чем из традиционных приемов этого спорта. Секс был горячим, страстным, смешным и очень приятным. Марта снова расплакалась, и Теду, лежавшему на спине и переводившему дух, стало интересно, будет ли Марта так плакать до конца своей жизни.

Глава двадцать восьмая

   Ромашка встретилась с Сарой: было так странно, что с ними нет Марты.

   «Первая из множества встреч без нее», – подумалось Ромашке, хотя летом они все могли встретиться в саду. Свежий воздух и бриз никогда особенно не привлекали Марту, но теперь будут, если, конечно, она не захочет быть награжденной титулом Одной Из Матерей В Лондоне, Которым Наплевать На То, Что Ее Сын Пассивный Курильщик.

   На лице Сары был толстый слой грима, и она выглядела как панда, но Ромашка не знала, что без макияжа она выглядит такой же пандой. К явному неудовольствию Чарли, Ромашка пригласила Сару пожить у них, пока та не найдет себе жилье, но после того, что сказала Марта, она сомневалась, было ли Сарино решение расстаться с Билли твердым.

   – Так что там у вас произошло? – поинтересовалась Ромашка.

   – Я решила изменить себя. Полностью. Приехала домой, надеясь, что это изменит наши жизни, а этот ублюдок рассмеялся мне в лицо.

   Ромашка, не знакомая с общей концепцией, поинтересовалась, что именно значило «решила полностью себя изменить», учитывая, что прическа Сары оставляла желать лучшего, а кожа была в необычно плохом состоянии.

   – И ты решила его бросить, потому что ему это не понравилось? – недоверчиво спросила она.

   – Да нет же, черт побери. Все началось потом.

   – Как? – поинтересовалась Ромашка, которая никогда в жизни не имела подобных отношений и была счастлива, что такого у нее уже никогда не будет.

   – Я накричала на него и ударила. Он ударил меня. Я закрылась в ванной – он вышиб дверь. Я ударила его стулом – он меня вешалкой для полотенец. Я пнула его по яйцам – он швырнул меня о стену. Я поцарапала его – он меня пнул, – Сара начала спокойным голосом, но закончила в слезах.

   – Ох, Сара, мне так жаль, – расстроилась Ромашка. – Бедняжка. В полицию звонила?

   – Нет, конечно, – ответила Сара, – им плевать на все, и в любом случае я, скорее всего, передумала бы уже после первого заполненного бланка.

   – Но ведь это твоя квартира, – заметила Ромашка. – Почему ты его не выставила?

   – Отличная идея, – ответила Сара. – Уверена, стоит мне погрозить ему пальцем, он тут же съедет, – и она снова заплакала.

   – Давай-ка я возьму тебе выпить, и мы придумаем какой-нибудь план, – предложила Ромашка.

   Из бара она позвонила Чарли и предупредила.

   – Я еду домой с Сарой, ты как, не против?

   – Ну, типа, – ответил Чарли, который совсем не благородно сожалел об ограничении секса с Ромашкой из-за запивающейся слезами на диване Сары. Однако он довольно благородно, по его мнению, не упомянул об этом.

   Ромашка наморщила нос из-за воняющего сыром мужика, стоящего у бара. Она взглянула на него, и он показался ей знакомым. Внезапно она поняла, что этот вонючий дядька, покупающий в баре шерри, не кто иной, как Преподобный Брайан Харрис собственной персоной. Он явно не узнал ее, и следовало бы не подавать виду, что она его знает, но что-то заставило ее поздороваться с ним. Он повернулся, готовый глумливо ухмыльнуться.

   – Разве мы знакомы? – спросил он.

   – Да Я подруга Марты, Ромашка. Мы с вами встречались в родильном отделении в больнице.

   – Да уж, – ответил он таким тоном, словно встретил ненормального, говорящего грызуна. – И как девочка поживает?

   – Какая девочка, простите? – Ромашка была немного сбита с толку.

   – Моя дочь, естественно, – бросил он. – Вы, молодежь, совсем невнимательные стали.

   Тут зазвонил ее мобильный. В другой раз она бы и не ответила, но сейчас инстинкт сказал ей, что ответить нужно. Звонил Стив Маршан, владелец самой большой сети комедийных клубов в стране.

   – Привет, Ромашка, это Стив Маршан. Боюсь, Вагина не сможет выступить в Комедийной Лавке в ночь на воскресенье, вот я и подумал, может, ты свободна. Три сотни за двадцать минут, годится?

   Ромашка не могла сдержать восторга и завопила на весь бар:

   – Охуеть! Ты шутишь?

   – Ну, тогда пока, увидимся, – засмеялся Стив.

   Преподобный Брайан выглядел так, словно его оглушили топором.

   – Следите за языком, пожалуйста, – сказал он. – А теперь позвольте откланяться, мне пора домой.

   – Разве вы не заедете к Марте? – удивленно спросила Ромашка.

   – Нет, если она будет настаивать на использовании святотатственного имени, – ответил Преподобный.

   – Она передумала, – сообщила ему Ромашка, понятия не имея, так ли на самом деле обстояли дела – Пожалуйста, поезжайте к ней, она вас очень любит, вы знаете. – Она удивилась, почему в этот момент ей явился образ Марты, бьющей ее по голове.

   – Это был отец Марты? – спросила Сара, когда Ромашка к ней вернулась.

   – Ага. Он что, тебе нравится, что ли? – затем прикусила язык, вспомнив о неподходящем для шуток моменте, и добавила: – Сорри.

   – Да ладно, – отмахнулась Сара. – Лучше пойдем отсюда, пока Билли не пришел.


   В это время Билли сидел дома и плакал, не понимая, почему все так обернулось и почему он так плохо обращается с женщинами. Он знал, что патологически неспособен показывать свою ранимость, и начинал понимать, что если не изменит себя, то ему никогда не удастся ни с кем сохранить нормальные отношения. Некий голос в голове подсказывал, что ему не обойтись без помощи, и это был первый раз, когда он над этим задумался. Однако перед каждой проблемой, требующей разбирательства, наступал период нежелания и упрямства, прежде чем он решался предпринять какие-либо действия, а потому он сказал себе, что ему необходимо несколько дней, пока туман в голове рассеется и он сможет придумать, как вернуть Сару и разобраться с собой. Он знал, что Сара его любит, и, хотя понимал, что сам ослабил их связь, все же чувствовал, что может снова вернуть силу их отношениям.

   Когда ты вывернут наизнанку эмоционально, лучше всего снова оказаться в своем обычном окружении, чтобы не терять способности к принятию более-менее трезвых решений о будущем, а не рыдать на диванчике у подруги. Сара, пробывшая в квартире у Ромашки и Чарли не более семи минут, уже приняла решение вернуться к Билли по первому его зову. Она также поняла, порывшись в своей косметичке, что забыла дома щипцы для завивки ресниц – вещь крайне важную для ее душевного равновесия, – и она решила вернуться и забрать их.

   – Ты что, серьезно? – удивилась Ромашка.

   – Я не шучу. Мне они правда очень нужны, – сказала Сара, – очень, очень, очень.

   – Если они и правда очень тебе нужны, пусть их заберет Чарли, – предложила Ромашка.

   Чарли посмотрел на нее взглядом, в котором читалось: «Быстро выйди на кухню!» – любимым взглядом пар, у которых кто-то в гостях и которым срочно нужно выяснить отношения.

   – Мне надо в туалет, – сказала Ромашка, выходя из комнаты. Через две минуты Чарли поднялся с дивана:

   – Пойду поставлю чайник. Еще клубничного листового?

   Сара, которая в отличие от Марты прекрасно разбиралась в вопросах деторождения, ответила:

   – Нет, спасибо, Чарли. Я не делаю упражнения для растяжки вагины, чтобы рожать, так что сделай мне, пожалуйста, кофе.

   Она понимала, что это всего лишь предлог для Чарли и Ромашки уединиться на кухне, и снова тихо расплакалась, вспоминая времена, когда они с Билли поступали так же.

   На кухне Чарли прошипел:

   – Я не поеду к этому уроду за какими-то щипцами для загибания ресниц!

   – Для завивки, – поправила Ромашка. – Чарли, ну пожалуйста!

   – Нет, – твердо сказал Чарли. – Поезжай-ка сама.

   Он ждал протестов, но их не последовало.

   – Хорошо, – сказала Ромашка. – Я поеду и припугну его, чтобы он больше не лез к Саре.


   Конечно, чем ближе она подходила к дому Сары и Билли, тем глупее ей казалась эта затея, и уже не верилось, что она и Дик побывали у гопников и купили пистолет, словно пакет чипсов. Истории Чарли об албанцах, ищущих заказов на убийство людей за смехотворные суммы типа трехсот фунтов за голову, уже не казались ей выдумкой.

   Она позвонила Марте, надеясь получить хоть какую-то моральную поддержку. Не слишком хорошая идея, если учесть, что она ехала на велосипеде и слышимость была так себе.

   – Привет, Марта, – начала Ромашка. – Я тут решила припугнуть Билли пистолетом, а заодно забрать кое-что для Сары.

   – Держи ему головку, Тед, а не ножку, черт тебя дери, он ведь утонет… Извини, так что ты там говорила?

   – Я собираюсь припугнуть Билли пистолетом, – прокричала в трубку Ромашка.

   – Не идиотствуй, – сказала ей Марта. – Нет, Тед, это я не тебе говорю.

   – Ты можешь приехать и помочь? – крикнула Ромашка.

   – Нет, конечно, – ответила Марта. – Но ты позвони мне после того, как повидаешься с ним. Мудак! Я же говорила тебе, не надо этого делать!

   – Извини, что? – спросила Ромашка и, наехав на бордюр, упала с велосипеда.

   Она не поранилась, но, думая о грандиозности поставленной перед собой задачи, поняла, что очень хотела бы получить травму и попасть в больницу, чтобы не пришлось делать то, что она собиралась. И все-таки через некоторое время она очутилась перед входом в Денби Мэншэнс и дрожащей рукой нажала на кнопку звонка. В этот же самый момент зазвонил мобильник, заставив ее подпрыгнуть, и когда Билли говорил с ней по интеркому, то в ответ слышал лишь какой-то высокий, приглушенный шум. Звонил Чарли.

   – Ты в порядке? – спросил он, поняв, что трусливо послал ее вместо себя.

   – Пошел к черту! – прошипела она – Я еще к нему не заходила – И в переговорное устройство. – Привет, Билли, это Ромашка. Могу я с тобой поговорить?

   Билли приказал себе быть спокойным и соглашаться со всеми требованиями, которые могла выдвинуть Сара через Ромашку или которые Ромашка выдвинет сама

   Он открыл дверь и, пока Ромашка медленно поднималась по лестнице, стоял и смотрел на нее, выглядя просто великаном.

   – Не говори, я сам догадаюсь. Она хочет свои щипцы для завивки ресниц?

   Ромашка была изумлена, познакомившись с «женской стороной» Билли, и напомнила себе, что он был очень мил с Мартой.

   – Подожди, – сказал Билли. – Я знаю, где они.

   И он исчез в спальне, выйдя через минуту с улыбкой на лице и со словами:

   – Вот они. Передай ей, что я ее люблю, ладно? – словно Сара всего лишь уехала отдохнуть на несколько дней с подружками, а не была избита им и вынуждена бежать куда глаза глядят. Ромашка остолбенело стояла не зная, что делать.

   – Что-нибудь еще? – спросил Билли, решив не передавать Саре через Ромашку, что он умоляет подругу вернуться, и поклялся себе, что не будет трогать ее приятельниц.

   Он был настолько очарователен, что Ромашка, к стыду своему, подумала, не преувеличила ли Сара Билли кашлянул:

   – Как Марта? – спросил он, пытаясь быть вежливым.

   – Нормально, – ответила она, поняв, что не сможет просто так вот взять и вытащить пистолет. – Ладно, – сказала наконец она. – Я, пожалуй, пойду. Что передать Саре?

   – Скажи ей, что мы оба немного переборщили, – отреагировал Билли. – И что я очень сожалею.

   – О'кей, – сказала Ромашка, – увидимся.


   Она села на велосипед и поехала домой. Произошедшее в квартире у Билли полностью выместило из ее головы реальность. Она позвонила Чарли:

   – Все нормально, – сказала она в трубку. – Через десять минут буду дома.

   Затем позвонила Марте:

   – Не могла заставить себя сделать это.

   – Слава богу, – вздохнула с облегчением подруга – Я надеялась, что ты одумаешься.

   – Спасибо, – сказала Ромашка. – Пока. Кстати, – вспомнила она – Я видела твоего отца в пабе и сделала нечто ужасное. Сказала, что вы передумали называть Иисуса Иисусом. Мне кажется, он хотел к вам заехать.

   – Он уже здесь, – сообщила Марта.

   – Ну вот. А как вы решили его назвать? – как бы между прочим спросила Ромашка.

   – Мне пора, – ответила Марта, к неудовольствию подруги, – потом поболтаем.

   – У меня выступление в… – начала фразу Ромашка, но поняла, что говорит в пустоту.


   Отец Марты и вправду был у нее в квартире и выглядел при этом значительно менее сварливо, чем обычно. Он уже успел поделиться новостью с Пэт, позвонив ей из телефонной будки, и она испытала огромное облегчение.

   – Так как вы все-таки решили его назвать? – спросил Преподобный.

   Он появился как раз в середине жарких дебатов на эту тему. Тед хотел назвать сына Мелвином в честь своего отца, но Марта наотрез отказывалась давать ребенку имя насильника. Сама она хотела назвать его Джуд, и Тед ответил, что отказывается называть сына женским именем. Возник шумный и яростный спор, совпавший с визитом Преподобного Брайана, который некоторое время стоял перед дверью и с улыбкой думал, как все-таки хорошо, что нашелся кто-то, кто может показать Марте, где раки зимуют.

   – Так как вы решили его назвать? – повторил свой вопрос Преподобный, в то время как Марта и Тед с ненавистью смотрели друг на друга.

   – Мелвин, – сказала Марта.

   – Джуд, – сказал Тед, и они, упав друг другу в объятия, начали смачно целоваться и хохотать.

   – Спасибо. Это все, что я хотел узнать, – сказал Преподобный, вставая и направляясь к выходу.

Глава двадцать девятая

   Сара поняла, что в квартире Ромашки и Чарли долго не протянет. В их стиле жизни было то, что заставляло ее тосковать по собственной квартире, где было все, что нужно: комфорт, заурядность и простота – качества, которые сильно перевешивали страх перед парой-тройкой вероятных «фонарей». Она понимала, что сознательно преуменьшает значимость произошедшего и не просто так съехала со своей квартиры, но плохие воспоминания поблекли, а тоска осталась.

   Чарли и Ромашка делали все, что могли. Купили, например, хлопья к завтраку, которые не скормили бы и врагу, таблоид (Ромашку тошнило от одной только мысли, что эта газета находится в ее квартире), а Чарли старался не комментировать потрясающую глупость Сары в вопросах политики. Однако оба они почувствовали нарастающее напряжение, возникшее в квартире, и после нескольких жалких дней, когда Сара по утрам уходила на работу, словно зомби, возвращаясь вечером оттуда еще менее живая, они решили приободрить ее и взять с собой на демонстрацию в субботу и на большое важное выступление Ромашки в Комедийной Лавке в воскресенье.

   Сара изо всех сил постаралась изобразить воодушевление, но тут же сникла. Ей отчаянно хотелось спрятаться от всех, закрывшись в комнате, но единственным местом в квартире Ромашки, где она могла это сделать, был туалет. Сара выходила погулять в парк поблизости, но комментирующие ее внешность подростки и пытающиеся познакомиться психи быстро отбили у нее интерес к этим прогулкам. Через некоторое время она действительно почувствовала проблеск интереса к грядущей демонстрации. Это было что-то, чего она никогда в своей жизни не делала; каждый раз, когда по ТВ показывали что-нибудь, имеющее отношение к политике, ее мозг отказывался работать. Однако она как-то наблюдала типов, очень похожих на Чарли, которые дрались с полицией, и подумала, что, возможно, она сможет сублимировать свою злость и как следует поорать, потому что прогулки по магазинам после работы не помогали.

   Ромашка жалела Сару и все больше злилась на Билли за то, что он создал такое вот печальное существо. Хуже того – она злилась на то, что Саре очень хотелось к нему вернуться.

   Еще Ромашка очень нервничала из-за предстоящего выступления, хотя у нее была возможность попрактиковаться в маленьком пабе в графстве Кент. По случайному совпадению дело происходило в Мэйдстоуне, городке, откуда Сара была родом, и они собирались познакомиться с ее мамой, Конни, в пабе, где должно было состояться выступление.

   Согласно Саре, Мэйдстоун был эквивалентом Юга в Штатах, и беззубые местные свинопасы были той еще аудиторией, которую хлебом не корми, дай поджарить пришлых столичных комиков.

   Наконец настали выходные, и Сара сидела в маленькой комнате с Чарли и Ромашкой и молилась, чтобы они включили побитый телевизор и дали ей возможность тупо в него впериться. Напрасно. Пытаясь развлечь ее и отвести мрачные мысли, они пригласили своего друга мужского пола по имени Сим. Сим собирал и рассказывал сказки – он пропутешествовал шесть месяцев за границей. Он позвонил Ромашке и Чарли и пообещал рассказать кучу новых историй, если они его накормят. В туалете, ненадолго спрятавшись от того, что Чарли называл «World Music», Сара подумала, что взрослый человек, рассказывающий сказки, наверняка мудак. Ей захотелось позвонить Билли и вместе посмеяться над этим, потому что это у них хорошо получалось вместе. Она очень хотела, чтобы он сам ей позвонил, но не знала, что Билли решил не звонить ей, пытаясь заполучить ее обратно при помощи хитроумного плана.

   В дверь постучали, и Сара подпрыгнула.

   – Сим пришел, – сказала Ромашка. – Ты выходишь?

   – Через минуту, – крикнула Сара, морально настраиваясь на подготовленное для нее странное представление. Ромашка позвонила Марте и спросила, не хочет ли она, Тед и малыш прийти послушать Сима.

   – Да я скорее проделаю в своем животе дыру, вытащу через нее щипцами кишки и поджарю их, – ответила Марта, в то время как на заднем плане был слышен голос бедняги Теда, который пытался ее успокоить, говоря: «Дорогая, не нужно так прямолинейно».

   Когда Ромашка сварливо передала ответ Марты (у нее пропадало чувство юмора, когда дело касалось друзей), Сара прикусила губу, чтобы не расхохотаться, и очень захотела оказаться у Марты и жить в счастливой нищете, хотя понимала, что и это бы ей быстро надоело. Она вздохнула, надела доброжелательную улыбку и вышла в страну сказок.

   Все было, как она и ожидала. Когда Сара потом рассказывала об этом Билли, она определила это так: «Он несколько часов нес всякую херню о феях».

   Ромашка же делилась с коллегами по работе своим восхищением от «удивительного понимания мира и заботы о человечестве». Сара обезболивала себя вином и прерывала россказни Сима сдавленными смешками и фразами типа «что за ерунда!».

   Поскольку она спала в той же комнате, что и Ромашка с Чарли, то не могла лечь раньше них, а Чарли скручивал косяк за косяком. Сара пробовала траву много лет назад и испытала только легкий голод и приступ смеха, но в этот раз она подумала: почему бы и нет, – ведь все, что могло хоть как-то сгладить реальность, было для нее благословлением.

   – А теперь пара сказок из Тасмании, – объявил Сим.

   Сара подавила еще один смешок, когда он начал:

   – В стране Тасмании между добром и злом шла тысячелетняя война. Добрые люди Тасмании жили в гармонии на вершинах гор, а злые, волосатые, мерзкие люди жили на равнинах, прячась в лесах, время от времени утаскивая дочерей хороших людей, насилуя их и обращая в рабынь. Однажды добрые люди обнаружили, что осталась у них только прекрасная дочь вождя, и решили они драться за нее до последней капли крови, хоть и не умели этого делать. Конечно же, мерзкие волосатые люди («не было ли там, случайно, среди них Чарли?» хотелось спросить Саре) подкрались к деревне темной ночью и выкрали прекрасную дочь вождя. Добрые люди повыскакивали из своих кроватей, и завязалась кровавая битва до тех пор, пока все добрые люди не были убиты. Вождь злых людей схватил плачущую прекрасную дочь вождя добрых людей и потащил ее к себе. Слеза скатилась по ее щеке и упала злому вождю на шею, и обернулся он тут же змеей, и уполз в лес. Так родился Тасманский Дьявол.

   Сара села поудобнее с довольным выражением на лице.

   – Подожди-ка, – перебил Чарли. – Тасманский Дьявол – не змея.

   – По фиг, – ответил Сим.

   – Ага, по фиг, – согласился Чарли и передал свежескрученный косяк Саре. Сара сделала затяжку, которая чуть не катапультировала ее сквозь стену.

   – Господь Всемогущий, Ромашка, – прохрипела она, – ну и трава у тебя, подруга.

   Ромашка, привычная к траве, хотя и достаточно накуренная, кивнула с отсутствующим видом и пропустила это замечание мимо своего сознания.

   Некоторое время Сара сидела тихо, а когда Ромашка спросила, не хочет ли она травяного чая, посмотрела на нее с выражением чистой злобы на лице и ответила: «Я – зло!»

   – О-о, – протянула Ромашка. – «Два ноля» ее достали.

   – Ага, – сказал Сим. – А вот еще одна клевая сказка из Тасмании. Она называется «Почему деревья перестали говорить».

   – Я больше не Сара, – заявила Сара.

   – Эй, успокойся, детка, – сказал Сим. – В этой сказке может быть и кое-что для тебя.

   – Только смерть принесет мне облегчение, – отозвалась Сара.

   – Охренеть, – изумился Сим, обеспокоенно посмотрев на Чарли и Ромашку. – Боюсь, тут я тебе не помощник, принцесса.

   Затем Сим, никогда особо не заботившийся о мнении аудитории – если бы он это делал, то никакой аудитории у него бы и не было, – продолжил свою «телегу»:

   – В Тасмании деревья разговаривали друг с другом, чуваки.

   Сара заплакала.

   – Да, я знаю. Это прекрасно, детка, – сказал Сим.

   Сара зарычала волчицей и этим послала тревожный сигнал Ромашке, которая, будучи накуренной, восприняла крик о помощи, словно он шел из обитого ватой туннеля. Затем Сара начала подвывать.

   – Продолжай, прекрасная, – не растерялся Сим. – На том острове были волки. Рад, что ты присоединилась. Ладно, продолжаю историю. Деревья занимались любовью посредством слов, и их зеленые ветви раскачивались…

   – Хочешь сказку? – спросила Сара. – Вот тебе сказка, ты, скучный хиппан. Сказка о маленькой девочке, появившейся на свет в этом говенном мире у проститутки, которую трахнул клиент и которая спутала даты и опоздала на две недели с абортом. Нелегально сделать аборт у нее тоже не получилось, и ребенок родился в грязной квартире в злом городе, и каждый день ей приказывали заткнуться, пока мамочка работает, чтобы соседи не услышали ее и не вызвали соцработников. Потом было какое-то количество бойфрендов. Некоторые били девочку, некоторые трогали везде, а у некоторых она отсасывала.

   Сим выглядел смущенным, и у Ромашки с Чарли на лицах проявилась чувствительность, более свойственная представителям среднего класса.

   – Сара, – заметила Ромашка, – тебе не обязательно это рассказывать.

   Сара проигнорировала.

   – …А затем, когда она подросла и уехала, то встретила кого-то, кто был красив и умен, и она вздохнула с облегчением. Пока он ее не ударил… – Сара закрыла лицо руками и заплакала.

   – А что это была за несчастная шлюха? – спросил, как всегда, «дальновидный» Сим.

   Впервые Чарли ударил сам, а не получил удар.

   Упирающегося Сима вытолкали из квартиры. Сим протестовал, говоря, что его лучшая сказка из Зимбабве про цыплят колдуньи не была рассказана.

   Ромашка уложила Сару на раскладную кровать и укрыла ее одеялом, надеясь, что подруга уснет и ей не будут сниться демоны.


   Утром квартира выглядела безупречно. Трава произвела на Сару странный эффект, поскольку она вычистила каждый сантиметр, пока не упала в бессознательном состоянии в шесть утра.

   – Я приняла таблетку аспирина от головной боли, – объяснила она Чарли, который решил промолчать.

   Никто не сделал ничего разумного, например, никто не осведомился о метеопрогнозе на день демонстрации, нытье Сары о том, что «она не знает, что одеть», раздражало Ромашку еще больше, чем обычно:

   – Это не вечеринка или свадьба, – сказала она Саре. – Ты можешь надеть то, что тебе хочется. Вырази себя через цвета и ткань.

   – Но мне нравится, когда мне подсказывают, что надеть, чтобы я знала, – возразила Сара, у которой недостаток стабильности и безопасности в юном возрасте развил привычку к работам по дому и системе кодирования в одежде, которые дали бы фору даже самым анальным из одержимых психов. В конце концов Ромашка выбрала для нее наименее консервативные вещи, которые нашлись в чемодане Сары, тщательно уложенные и спрессованные.

   – Мне понадобится зонтик? – спросила Сара.

   – Только если свиньям по башке стучать, – бодро ответил Чарли.

   – Там что, будут животные? – удивилась Сара.

   Чарли сдался и решил оставить в покое разум Сары, который ему представлялся вакуумом, в котором там и сям плавали знания о знаменитостях.

   Сара, Ромашка и Чарли доехали на автобусе до места общего сбора в Сити. Атмосфера была расслабленной и непринужденной, хотя Чарли сразу же показал Саре предполагаемых нарушителей спокойствия, которые, без сомнения, вскоре достанут из рюкзаков свои ломики и гаечные ключи и примутся лупить копов по головам до тех пор, пока те не сдадутся.

   Демонстрация состояла из разрозненных групп «зеленых», призванных собраться вместе через Интернет и имеющих одну общую главную цель – борьбу с глобальным капитализмом. К сожалению, ни одна из групп не знала, каким образом это можно осуществить, и потому они собирались в таких центрах глобального капитализма, как, например, Сити в Лондоне, выкрикивая оскорбления в тщетной надежде на то, что ребята из Сити внезапно одумаются, оставят на время отмывание грязных денег и примкнут к их рядам. Проблема была в следующем: для протеста они выбрали субботу и кроме протестующих и полицейских вокруг не было ни души.

   Играла музыка, с лотков продавали еду, люди пели и танцевали, и впервые Саре понравился этот мир, который она имела возможность рассмотреть поближе за прошедшую неделю.

   – Так, значит, будут не только грязные собаки на веревках? – поинтересовалась Сара.

   – Нет, не только, – ответила Ромашка, почувствовав непонятно откуда взявшееся напряжение.

   Саре казалось, что если Ромашка собирается стать комиком, то с ней будет весело, и она была шокирована, обнаружив полную этому противоположность. Ромашка была сродни пароварке, выпускающей периодически струйки пара под давлением и часто на грани взрыва. Сара знала все о ее легендарном предменструальном синдроме, и почему Чарли не мог завести собаку, хотя очень хотел. Ромашка объяснила, что собака получала бы пинков ежемесячно, и когда Чарли вспоминал, как она обращается с ним, то был рад тому, что у них нет пса, поскольку его несчастная задница давно бы стала вогнутой.

   Чарли и Ромашка болтали, когда Сара внезапно спросила:

   – Эй, а это случайно не Марта с Тедом, с… э… как его теперь зовут?

   – Не знаю, – ответила Ромашка. – Эй! Марта!

   Марта, увидев по телевизору в новостях сообщение о намечающейся демонстрации, была уверена, что Ромашка и Чарли там тоже будут и наверняка прихватят с собой Сару.

   Это была бы прекрасная возможность сообщить им новое имя ребенка. Тед согласился, хотя и не очень обрадовался, а уж когда увидел множество потрепанных хиппи, то часть его, хотя он и списал это на возраст, пожалела сидящих в минивэнах в ожидании нового Армагеддона прыщавых и желторотых копов. Марта, Сара и Ромашка поцеловались и обнялись. Впервые за много дней они были вместе. Народ прибывал, и становилось шумно, так что вышеозначенный ритуал нужно было совершить, пока они еще могли слышать друг друга. Марта достала ребенка из коляски и держала его перед собой, как трофей, что пришлось ему не по душе:

   – Как вы знаете, мы не могли согласиться при выборе имени. Тед хотел назвать его в честь отца Мелвином, я хотела дать ему имя Джуд. Мы решили пойти на компромисс, и разрешите представить… театральная пауза… Джелвин!

   За этим заявлением последовала тишина. Практически все демонстранты стояли с открытыми в ужасе ртами. «Черт возьми, это намного хуже Иисуса», – подумала Ромашка.

   – Шутка, – сказал Тед. – Его зовут Джон.

   Присутствующие дружно вздохнули с облегчением, хотя Ромашка всерьез опасалась, что Марта отколет очередную глупость, дав ему второе имя «Креститель», но нет, это был старый добрый Джон без закидонов. «Только вот вопрос о том, что Тед владелец стрип-клуба в Сохо, пока еще никто не поднимал», – вспомнила Ромашка, хотя не знала, стоит ли его озвучивать.

   – Как ты считаешь? – спросила она Сару. – Вывести его на чистую воду?

   – В смысле, спросить его насчет работы? – поинтересовалась Сара – Я, может, тоже к нему попрошусь – мне жутко наскучила должность телефонистки.

   Ромашка уставилась в пропасть, разделяющую ее и Сару в социальном, культурном, да и во всех других смыслах.

   – Я не это имела в виду, Сара. Я имела в виду насколько неприемлемо, с точки зрения женщин, существование таких клубов.

   – Да расслабься ты, – отмахнулась Сара. – Людям давно плевать на такого рода дерьмо.

   «Возможно, им также наплевать на домашнее насилие», – подумала Ромашка, но вслух сказала:

   – Тогда им, черт побери, следовало бы, и меня тошнит от этого.

   – Эй, старуха сварливая, – одернула ее Сара.

   – Ладно, – извинилась Ромашка. – Проехали. – И она замолчала, потому что ей не хотелось ссориться с Тедом в такой солнечный день, когда вокруг столько единомышленников-демонстрантов. К сожалению, это продлилось недолго.

   Они стояли и трепались, когда «снаряд» вдруг ударил Ромашку по затылку («снаряд» на языке демонстрантов означал любой предмет, больше и тяжелее батончика «Сникерс»).

   – Ай, – вздрогнула Ромашка и посмотрела на «снаряд». Это была четверть кирпича и она подивилась, как это он ее не вырубил. Кажется, он прилетел со стороны полиции.

   – Полиция что-то затевает! – обратилась она к Чарли, пытаясь перекричать музыку.

   – Ясно, – крикнул в ответ Чарли. – Им это с рук не сойдет! – И он начал проталкиваться сквозь толпу в сторону беспорядочно стоящих полицейских вместе с другими мужчинами, одетыми в точно такую же униформу, что и Чарли.

   – Не наделай глупостей! – бросила Ромашка в спину быстро удаляющегося Чарли, но это было все равно что кричать вслед коту, чтобы он оставил мышей в покое.

   До Теда внезапно дошло, что его ребенок и Марта вот-вот окажутся в эпицентре бунта, и он сказал:

   – Пожалуй, нам пора.

   Марта, забывшая временно, что она недавно родила, хотела остаться и посмотреть, что будет дальше, и назвала его «обломщиком».

   – Пошли отсюда, – приказал он. Но было слишком поздно. Волнение быстро распространилось, и пути к отступлению были отрезаны, так как полиция окружила группу, которую они считали потенциально опасной и, словно овчарки, пасущие стадо овец, пытались загнать людей на соседнюю улицу, где их было бы легче контролировать.

   Марта увидела, как некоторые атакуют «Макдоналдс», и указала на них пальцем:

   – Глянь на этих придурков, – сказала она – Жрать хочется, сил нет.

   – Они сражаются с влиянием глобального капитализма, – объяснила Ромашка.

   – За последние несколько лет там стали намного хуже кормить. Может, им об этом сказать? – прокомментировала Сара.

   – Пойдем отсюда, Марта, – сказал Тед, пытаясь протолкнуться и выйти из толпы демонстрантов. Тед был крупным мужчиной, и народ старался не вставать у него на пути. За ним, как корабли за ледоколом, шли Марта, Сара и Ромашка. Морщась от запаха немытых тел и дешевой парфюмерии, тычков и проклятий, они наконец добрались до края.

   – Пропусти нас, приятель, – обратился Тед к полицейскому, загородившему ему дорогу. – У меня тут семья, и я беспокоюсь, как бы они не пострадали.

   – Раньше надо было думать, – ответил коп, – стойте, где стоите.

   – Да ладно тебе, – сказал Тед. – Мы тут вообще случайно.

   – Выпустите нас, пожалуйста, – попросила Марта. – Я очень хочу писать и сейчас упаду в обморок.

   – Заткнись, шлюха, – сказал коп.

   Это было последней каплей, и кулак Теда врезался в морду копа. Через секунду полисмен валялся на земле без каски, с разъяренным сквозь толпу в сторону беспорядочно стоящих полицейских вместе с другими мужчинами, одетыми в точно такую же униформу, что и Чарли.

   – Не наделай глупостей! – бросила Ромашка в спину быстро удаляющегося Чарли, но это было все равно что кричать вслед коту, чтобы он оставил мышей в покое.

   До Теда внезапно дошло, что его ребенок и Марта вот-вот окажутся в эпицентре бунта, и он сказал:

   – Пожалуй, нам пора.

   Марта, забывшая временно, что она недавно родила, хотела остаться и посмотреть, что будет дальше, и назвала его «обломщиком».

   – Пошли отсюда, – приказал он. Но было слишком поздно. Волнение быстро распространилось, и пути к отступлению были отрезаны, так как полиция окружила группу, которую они считали потенциально опасной и, словно овчарки, пасущие стадо овец, пытались загнать людей на соседнюю улицу, где их было бы легче контролировать.

   Марта увидела, как некоторые атакуют «Макдоналдс», и указала на них пальцем:

   – Глянь на этих придурков, – сказала она – Жрать хочется, сил нет.

   – Они сражаются с влиянием глобального капитализма, – объяснила Ромашка.

   – За последние несколько лет там стали намного хуже кормить. Может, им об этом сказать? – прокомментировала Сара.

   – Пойдем отсюда, Марта, – сказал Тед, пытаясь протолкнуться и выйти из толпы демонстрантов. Тед был крупным мужчиной, и народ старался не вставать у него на пути. За ним, как корабли за ледоколом, шли Марта, Сара и Ромашка. Морщась от запаха немытых тел и дешевой парфюмерии, тычков и проклятий, они наконец добрались до края.

   – Пропусти нас, приятель, – обратился Тед к полицейскому, загородившему ему дорогу. – У меня тут семья, и я беспокоюсь, как бы они не пострадали.

   – Раньше надо было думать, – ответил коп, – стойте, где стоите.

   – Да ладно тебе, – сказал Тед. – Мы тут вообще случайно.

   – Выпустите нас, пожалуйста, – попросила Марта. – Я очень хочу писать и сейчас упаду в обморок.

   – Заткнись, шлюха, – сказал коп.

   Это было последней каплей, и кулак Теда врезался в морду копа. Через секунду полисмен валялся на земле без каски, с разъяренным видом.

Глава тридцатая

   Тед был быстро окружен полицейскими, жаждавшими постоять за честь коллеги, который, как считали некоторые из них, слабо стоял на ногах и упал от легчайшего тычка. Однако, каким бы сильным ни был удар Теда, отмахаться от набросившейся на него толпы копов у него не было шансов.

   Марта была в шоке от столь открытого бандитского поведения. Она наивно полагала, что, по крайней мере, полиция могла бы попытаться выглядеть достойнее банды гопников, но копов это не слишком беспокоило.

   В какой-то момент, находясь по градом ударов, Тед услышал в свой адрес краткое сообщение о том, что он арестован и будет доставлен в участок, где с ним разберутся. Он вздохнул, понимая, что по прибытии в вышеупомянутое заведение ему предстоит еще одна порция тумаков от представителей закона Ее Величества Королевы.

   Марта храбро попыталась вступить в спор с копами, арестовавшими Теда, но тем было наплевать на отцовство как таковое – а Марта начала именно с этого аргумента, – и вероятность того, что Теда отпустят домой только потому, что он отец новорожденного ребенка, была слишком мала.

   Сара совершенно неожиданно для себя также была в бешенстве. Учитывая, что раньше она жила в коконе правого таблоидного ханжества, она до сих пор отказывалась верить в существование полицейского беспредела. Что касается более тонких концепций, таких как, например, классовое неравенство, то маленькие часики в ее голове уже начали обратный отсчет до начала просвещения. Оскорбления, мат и угрозы, которые она ежедневно слышала от Билли, всплыли в ее памяти, и она внезапно представила его как преуспевающего полицейского. Наверное, она могла бы посоветовать ему сменить профессию. Он мог бы бить других вместо нее. Она присоединилась к бесполезным попыткам Марты уговорить копов и несколько раз назвала их старшего «пидором» – это слово ему очень не понравилось, да и сама Сара вряд ли произнесла бы его неделю назад. Особенно по отношению к блюстителю порядка.

   – Молодец, – потрепала ее по плечу Марта, на секунду забыв о погребенном под покровом сержантов Теде.

   Внезапно полицейские подхватили Теда, как большой гроб, и, бегом доставив его к автобусу, зашвырнули внутрь, словно он был большим мешком дерьма.

   Марта, чьи гормоны бушевали с той же силой, как и в самый первый день после рождения ребенка разрыдалась, когда Ромашка крикнула им в спины: «Чтоб вы сдохли, свиньи!» Сара присоединилась к Ромашке, чувствуя себя неловко, но получая от этого немалое удовольствие.

   Откуда-то появился Чарли с мороженым, фланирующий, словно по пляжу.

   – Что такое? – удивленно спросил он и только тут понял, что Марта плачет, Сара, с красным лицом, вот-вот рванется в бой, а Ромашка, как обычно на демонстрациях, выглядит смущенно-агрессивно.

   – Где тебя черти носили, Чарли? – раздраженно спросила она. – Ты все пропустил. Они забрали Теда.

   – Этого прото-фашиста? А что он натворил? Избил какую-нибудь женщину?

   – Пошел ты, Чарли, – Марта даже перестала плакать. – Может, он и не ездит в Гластонбери тусоваться, но в душе он прекрасный человек.

   – Скажи это женщинам-наркоманкам, больным СПИДом, которых он нанимает в свой стрип-клуб, – ухмыльнулся Чарли.

   – Да когда ты повзрослеешь, – взорвалась Марта. – Они все богатые студентки и купаются в деньгах.

   – Он их эксплуатирует, старушка, – сказал Чарли.

   Джон расплакался.

   – Ладно. Я пошла отсюда, – заявила Марта. – Пойду лучше узнаю, что там с Тедом.

   – Я пойду с тобой, – вызвалась Сара – Хочу поговорить с тобой насчет работы у Теда.

   – Сара, – возмутилась Ромашка, – о чем ты вообще думаешь?!

   – У меня хорошая фигура, – ответила ей Сара, – и я уверена, что это место в сто раз лучше, чем моя нынешняя дерьмовая работа. И вообще, мне что, всегда надо иметь политически направленную причину специально для тебя?

   – Политически правильную, – механически поправила Ромашка.

   – А что скажет Билли? – случайно вылетело у Марты.

   – Мне плевать, – отмахнулась Сара, – мы с ним разошлись.

   Ромашка и Марта хлопнули по рукам и сплясали от радости. Чарли тоже выглядел довольным.

   – Ну тогда пойдем, – сказала Марта, и они ушли.

   Чарли покачал головой.

   – А может попробовать ее отговорить? – спросил он и, забывшись, прикурил косяк.

   – Не стоит, – ответила Ромашка. – Да у тебя и не получится.

   В эту же самую секунду по воздуху, почти горизонтально, прилетел полицейский и сбил Чарли на землю. Вот так Тед и Чарли оказались в одной камере.


   Камера была переполнена. В ней находилась пара карманников, которые, увидев толпы демонстрантов, понадеялись поживиться, сумасшедший хиппи, чье лечение было запущено, поскольку его постоянно тянуло к неприятностям, мужик, ударивший подружку, о чем-то с ней поспорив, и два подростка, укравших машину и разъезжавших на ней в районе демонстрации, целясь в тех, кто им не понравился, из пневматической винтовки.

   Чарли и Тед уселись в углу, стараясь держаться в стороне от происходившего в камере дурдома. Чарли решил выступить в роли отца невесты, поскольку делать особенно было нечего, и задавал Теду вопросы, проверяя его на пригодность в качестве партнера Марты.

   Естественно, Чарли тут же перешел к теме клуба, которым владел Тед, так как провел много времени, выступая против этой индустрии, и чувствовал, что просто обязан попытаться и разрушить ее по кирпичику.

   – С женщинами обращаются так, будто они вещи, чувак, – высказал он свое мнение. – А ты способствуешь этому.

   – Слушай, приятель, – ответил Тед, побитый и злой и не сидевший прежде в тюрьме, – я не собираюсь спорить, да, таково наше общество, но уж поскольку эти места существуют, то не лучше ли будет, если владельцами будут люди типа меня, которые хорошо обращаются с девушками и стараются обеспечить их безопасность.

   – Так ты их там не мацаешь? – удивился Чарли.

   – Нет, я их не «мацаю», как ты мило выразился, – фыркнул Тед. – Приходи и посмотри сам как-нибудь.

   – Ромашка мне никогда не разрешит, – с сожалением в голосе сказал Чарли.

   – Приходи с ней, – предложил Тед.

   Чарли хохотнул, представив себе последствия такого вопроса, особенно во время предменструального синдрома, и вздрогнул, поежившись.

   – Что, кто-то по могиле твоей прошел? – усмехнулся Тед.

   – Нет, но точно пройдет, если я попрошу ее сходить со мной в стрип-клуб, – сказал Чарли.

   – Ладно, я сам с ней поговорю, – засмеялся Тед.

   – Надеюсь, нас сегодня выпустят, – заметил Чарли. – У Ромашки сегодня выступление в Мэйдстоуне, и это ее предварительное выступление перед реально большим шоу в хорошем лондонском клубе. Хотелось бы поехать и поддержать ее.

   – Может, тебе и повезет, – предположил Тед. – Я-то, скорее всего, здесь до утра завис.

   Чарли понял, что с огромным, уродливым Тедом ему, потасканному старому хиппи, намного спокойнее здесь, в камере. Теду достаточно было посмотреть на соседей по камере, чтобы у тех отпала всякая охота к общению, и ночь прошла спокойно.


   Ромашка и Марта выяснили по Ромашкиному мобильнику, что Тед и Чарли находятся в одном полицейском участке, где сказали, что их выпустят к утру, после того как разберутся с ними.

   Ромашка вспомнила, что Чарли был в своих старых сандалиях, которые она никак не могла заставить его выкинуть.

   – Вот же дерьмо, – произнесла она вслух. – Нам придется ехать в Мэйдстоун без парней.

   – Я бы с удовольствием, – сказала Марта – Но я поеду с Джоном домой ждать Теда.

   Ромашка с Сарой заметили нежность в голосе Марты при упоминании имени Теда.

   – Собираетесь жить вместе? – поинтересовалась Ромашка.

   – Не знаю, – ответила Марта. – Пока что у нас все хорошо, и еще он прелесть.

   Сара и Ромашка посмотрели на нее внимательно, пытаясь понять, не шутит ли она.

   Она не шутила.

   – Ладно. Нам пора, – сказала Сара. – Надо заехать домой и переодеться.

   Ей было странно, что она скоро встретится с матерью после стольких лет.

   Марте было немного жаль, что она не может провести вечер вместе с Сарой и Ромашкой, как в старые добрые времена, и, когда они перебрались на другую сторону Темзы, чтобы поехать в разные стороны, она почувствовала, насколько изменилась ее жизнь после рождения ребенка. Свободы, которой раньше было полно, теперь будет все меньше, и она будет посвящать себя ребенку и, возможно, Жирному Теду. Она было собиралась оставить Джона у мамы Джуниора и повеселиться со своими лучшими подругами, но поняла, к своему удивлению, что ей этого не хочется. Она жила как хотела, и теперь ей хотелось успокоиться. Она путешествовала географически, сексуально и эмоционально по жизни, полной сумасшедших событий, мелодрам, веселья и по-настоящему хороших друзей. Это было очень важно для нее.

   – Слушайте, – сказала она Ромашке и Саре, – вы поезжайте и как следует повеселитесь. Мне бы хотелось просто почитать или посмотреть телевизор. Честно говоря, просто не могу дождаться, когда попаду домой и упаду на диван, и мне не надо будет беспокоиться о том, что надеть, куда пойти, приличные ли у меня трусы, пахнет ли у меня изо рта, следует ли мне принять душ и встречу ли я кого-нибудь достаточно приличного, а не полного мудака, который бросит меня через три месяца или будет обращаться со мной, как с дерьмом.

   – Так, значит, Тед и есть твой принц? – удивилась Сара Ей лично казалось, что иметь уродливого бойфренда все равно что иметь герпес – ты о нем не упоминаешь в компании, но все про это знают и обсуждают за твоей спиной, жалея тебя.

   Когда подруги разъехались по домам, Ромашка поняла, как сильно она волнуется из-за выступления в Мэйдстоуне и Комедийной Лавке. Пробежав глазами по списку новых шуток, которые она намеревалась испытать на людях, она задалась вопросом, почему она так нервничает. У нее расстроился желудок, и это была плохая новость, потому что туалеты в комедийных клубах оставляли желать лучшего. Ромашка беспокоилась, считая, что ей не хватало только наделать в штаны буквально, когда она готова сделать это метафорически.

   Сара рухнула на старый, видавший виды диван и стала думать о Билли, от которого не было никаких известий, с тех пор как они расстались. Прошла неделя, и, несмотря на то, что объективно она понимала, что Билли – тиран и его тирания направлена конкретно на нее, чувство страха и отвращения почти сошли на нет, и она скучала по нему и даже хотела бы с ним потрахаться. Она решила не говорить об этом Ромашке, понимая, что подруга тут же прочитает ей длинную лекцию. «У Ромашки-то все нормально, – подумала она – Ненапряжные, милые отношения с таким парнем, как Чарли, иметь гораздо легче, чем с таким, как Билли».

   – Ты готова? – спросила Ромашка, входя в комнату, окруженная аурой раздражения и обреченности.

   – Да, – просто ответила Сара, чувствуя настроение Ромашки. Ей хотелось поднять подруге боевой дух, но она не была готова к такому подвигу, поскольку в последние двадцать минут уверовала в то, что все еще очень сильно любит Билли и что его никто не сможет заменить – Поедем на поезде? – спросила Ромашка.

   – О'кей, – согласилась Сара, внезапно разозлившись на то, что нет никого, кто мог бы их отвезти на машине, и снова едва удержавшись, чтобы не позвонить Билли и не попросить его об этом. – А как мы обратно доберемся? – мрачно спросила она.

   – Доедем с кем-нибудь из тех, кто будет с нами выступать. Всегда находится кто-нибудь, кто может помочь, – ответила Ромашка.

   Сара не могла себе представить ничего ужаснее поездки в машине, полной высокомерных придурков-комиков, выпендривающихся друг перед другом. Сара не относилась к женщинам, считавшим комических актеров очаровательными и умными людьми.

   В целом, как она полагала, все они были мудаками, но, видя состояние подруги, она решила постараться не думать о Билли и поддержать Ромашку.

Глава тридцать первая

   Путешествие на поезде нельзя было назвать приятным и веселым, и, сбежав от банды школьников, которые болтались по вокзалу и выкрикивали оскорбления в адрес пассажиров, Сара и Ромашка целый час ехали молча, уставившись в темное окно вагона. Выйдя на станции, они пошли в сторону паба, руководствуясь указаниями промоутера.

   Сердце Ромашки упало, когда она увидела, что в пабе нет специально отведенной площадки для выступления и ей придется выступать в общем зале, рядом с местными завсегдатаями, любителями поболтать с девушкой за стойкой бара. Даже Сара, ничего не знавшая о мире комедии и редко бывавшая на выступлениях подруги, потому что Билли нравилось больше болтаться по пабам или смотреть футбол, чем ходить с ней на шоу, могла видеть надвигающуюся катастрофу.

   – Ничего, если я пойду в раздевалку и оставлю тебя здесь на некоторое время? – спросила Ромашка.

   – Без проблем. Со мной все будет в порядке, – уверила Сара. – Я встану поближе и буду тебя поддерживать, как могу. Не беспокойся, все будет хорошо.

   – Надеюсь, – сказала Ромашка, жалея, что с ними нет Марты, которая могла бы придать ей уверенности да и за словом в карман не лезла.

   Ромашка прошла в маленькую гримерку, где только два складных стула и треснутое зеркало на столе напоминали о шоу-бизнесе.

   В комнате сидел Мэл Фогарти, конферансье, местный мужик, работавший на скотобойне, чья грозная жена Глэдис не разрешала ему часто ходить на комедийные шоу, отчасти потому, что «это куча, говна вонючего», а отчасти потому, что боялась, что он бросит работу и будет зарабатывать гроши, оставив семью на пособии. Однако сегодня ночью она сама санкционировала его на это выступление, потому что паб находился рядом с домом, и на самом деле втайне радовалась семидесяти фунтам, которые приносил после выступлений Мэл, и с гордостью рассказывала на работе, что ее муж работает артистом комедийного жанра.

   Из Лондона приехали еще два комика. Одного звали Придурок Терри, а второго – Джейк Ашкенази. Оба выступали в абсолютно противоположных образах. Терри Придурок, например, заикался и много падал, а Джейк Ашкенази выступал с умной политической сатирой, которую, как он опасался, вряд ли смогут по достоинству оценить добрые бюргеры Мэйдстоуна. К сожалению, его сатиру не понимали вообще никакие бюргеры, за исключением одного случая, когда политические активисты несли его на руках, писая кипятком после его двадцатиминутного выступления на тему недавних проблем на Среднем Востоке.

   Ромашка неоднократно встречалась с Придурком Терри, чье настоящее имя было Джо Иванс, при разных обстоятельствах, и считала его хорошим и веселым парнем, в отличие от Джейка, державшегося отстраненно и высокомерно. Эта черта была свойственна многим комикам с левацкими взглядами, не слишком сочетаясь с социалистическими идеями равенства и братства При этом Джейк шикарно одевался, чурался коллег и жил в Северном Лондоне. Забавно было видеть его в обществе такого работяги, как Мэл. У них не было ничего общего, и им не о чем было разговаривать, что очень смущало Джейка Придурок Терри, наоборот, чувствовал себя прекрасно и без умолку болтал. Он поинтересовался, как у Ромашки идут дела

   – Неплохо, – ответила она, держась за живот, не дававший ей покоя. – Завтра я впервые выступаю в Комедийной Лавке, и все бы хорошо, но этот гад насмешник специально приходит на мои выступления и все портит.

   – Он что, тебя преследует? – спросил Джейк.

   – Я бы так не сказала, но, как мне кажется он появлялся слишком часто, – ответила Ромашка.

   – Странно, что Чарли сегодня не с тобой – заметил Терри. – Уж он-то мог бы за тебя постоять.

   – Он в каталажке. Свинтили на демонстрации, – объяснила Ромашка.

   Джейк Ашкенази оживился:

   – Неужели какого-нибудь фашиста ударил?

   – Нет, просто курил траву. Думаю, его выпустят к утру, – ответила Ромашка.

   – Ого. Так он был на сегодняшней демонстрации? – спросил Джейк.

   – Да. Я тоже там была, – сказала Ромашка.

   – Офигенно было, да? Мы показали этим свиньям, где раки зимуют. Я тоже на них наехал, – похвастался Джейк.

   – Ты ударил копа? – спросил Мэл.

   – Не совсем, – смутился Джейк, – я на них кричал, и все такое.


   – Тебе повезло, что ты не ударил полицейского, – сказал Мэл. – Потому что тогда я бы тебе врезал.

   Джейк вздрогнул и уставился в пол. Мэл, поймав взгляд Ромашки, подмигнул ей. В дверях показалась голова хозяина.

   – Кажется, мы готовы, – сообщила голова – Народ уже начал беспокоиться.

   – Без проблем, – ответил Мэл.

   Было решено, что Джейк пойдет первым, Ромашка второй и Терри последним, чтобы правильно сбалансировать шоу. Ромашке хотелось пойти первой, чтобы все побыстрее закончилось и она могла бы поехать домой, на тот случай, если Чарли выпустят пораньше.

   Джейк вышел в зал, и сердце ушло в пятки, когда он увидел целую когорту работяг, заскочивших после работы пропустить пинту-другую пивка и послушать под это дело соленых шуточек на тему секса с приправой из расистских выпадов. Джейк Ашкенази был явно не тем, чего они ожидали.

   – Здравствуйте, братья, – начал Джейк.

   – Какой я тебе брат, мудила, – сказал один из красномордых работяг. – На хер мне брат, который разговаривает так, словно родился с серебряной ложкой в хавальнике. Собираешься рассказать нам о наших проблемах и как ты мог бы их решить?

   Именно это Джейк и планировал сделать. Он не знал, стоит ли ему продолжать, и отчаянно хотел вспомнить пару пошлых шуточек, чтобы разрядить обстановку.

   Ничего на ум так и не пришло, и после короткой борьбы с самим собой он решил, что отныне будет выступать только в арт-центрах для среднего класса. Интеллигенции нравилось, когда ее называли рабочим классом, и никто из интеллигентов не назовет тебя мудилой.

   Джейк быстренько ретировался обратно в гримерку. Один-ноль в пользу красномордых работяг. Они не доставали Мэла Фогарти, потому что он им нравился и был одним из них. Другое дело – эти богатенькие маменькины сынки из Лондона.

   Сара смущенно наблюдала за происходящим, и ей было жалко Джейка, потому что он был симпатичным. Хотя ей также пришелся по душе и Мал Фогарти, напоминавший мужиков ее матери, которых она помнила с детства Единственным неприятным воспоминанием была сама мать, – злобная и недружелюбная к мужчинам, которые любили ее за красоту и острый язычок, последнее, увы, не передалось Саре по наследству.

   Она сидела и думала о том, какая, в сущности, стерва ее мамаша, когда кто-то тронул ее за плечо:

   – Давненько не виделись, Сез. Как поживаешь, девочка? – за вопросом последовал визгливый смех, который ассоциировался у Сары только с одним человеком.

   – Рада тебя видеть, мама, – сказала Сара, боясь ошибиться.

   – Не могла упустить шанс повидаться с тобой и твоей носатой подружкой-хиппи, – ответила Кони МакБрайд. – И вот, пожалуйста, – вы здесь! Кроме того, мне очень нравится конферансье.

   – Оставь его в покое, мама, – устало ответила Сара, – он женат.

   – В любви и на войне все дозволено, – мудро заметила Кони. – Выпить хочешь? И вообще, мне надоел Филипп. Он мне на нервы действует.

   Филиппом звали ее бойфренда, хорошо воспитанного, лысоватого шестидесятилетнего банковского менеджера, который не мог поверить в свою удачу, когда Кони затащила его в свою постель и проделала с ним то, о чем со своей женой он и мечтать не мог.

   – Как поживает красавчик Билли? – поинтересовалась Кони, слышавшая о нем от дочери в одном из редких телефонных разговоров. Сара не была уверена, стоит ли говорить о случившемся, потому что боялась, как бы мать не прыгнула в поезд до Лондона и не попыталась уложить в постель Билли, – раньше она отчаянно флиртовала со всеми приятелями дочери, приходившими к ним домой.

   Сара заказала ей водку с тоником, и Кони направилась в ту сторону бара, где находился Мэл. Она пришла задолго до появления дочери и успела набраться.

   – Когда выступает твоя подружка? – спросила она Сару, которая надеялась, что Кони от нее отстанет на время выступления.

   – А вот и она, – ответила Сара, когда Мэл объявил Ромашку. Она стояла, дрожа, за кулисами, отделявшими их, столичных звезд комедии, от собравшихся работяг.

   – Добрый вечер, – сказала Ромашка, выйдя к микрофону. – Сегодня я побывала на демонстрации в Сити. Повеселилась как следует.

   Аудитория смущенно молчала.

   – Как бы то ни было, «свиньи» в этой стране жирные.

   Смех.

   – Сара не говорила мне, что ты работаешь в полиции, – раздался голос из первых рядов, где стояла мать Сары, бросающая жадные взгляды на Мэла.

   – Вот черт. Я и не знала, что Камилла Паркер Бауэлс – подружка нашего принца Чарльза – подрабатывает стриптизершей в Мэйдстоуне.

   Толпа отреагировала громким гоготом. Ромашка приободрилась и одновременно ощутила злость.

   – Пошла ты на хер, – отреагировала слегка обиженная Кони.

   – Надеюсь, вы так не разговариваете в Хайг-роув.

   Аудитории пока что все нравилось, и Ромашка почувствовала себя немного виноватой, высмеивая на людях мать Сары, но, подумав, что Кони начала первой, решила, что это справедливо.

   Все шло неплохо до тех пор, пока сквозь смех не прорезался знакомый голос.

   – Что это ты такая любопытная? – спросил голос и тут же добавил: – Наверное, с таким шнобелем это неизбежно.

   Ромашка поняла, что даже несмотря на внимание аудитории гарантированной поддержки не бывает никогда, но публика всегда готова обрушиться на тебя. Так и в этот раз. Народ смеялся долго и громко над этой репликой, и Ромашка замерла. Весь ее азарт куда-то испарился, и она просто стояла молча у микрофона. Она приготовилась к битве, но битвы не было. Одна-единственная насмешка, и ее автор снова растворился в толпе. Ромашка побыла еще немного с публикой, чтобы отработать свои деньги, потом присоединилась к Саре.

   – Извини, Кони, – сказала она. – Мне жаль, что так вышло.

   – Еще бы не жаль, – пробормотала Кони, склеивая слова вместе.

   – Вообще-то ты первая начала, – заметила Ромашка.

   – Ни хрена я не начинала, – возразила Кони.

   – Начала, – настаивала Ромашка.

   – Слушай, ты, овца глупая, – сказала Кони. – Ты хреновый комик и сама это знаешь. И если бы я тебе не помогла, тебе бы пришлось хреново.

   – Не смеши меня, – обиделась Ромашка.

   – Меня лично ты не рассмешила, – ответила Кони достаточно грамотно для пьяной тетки.

   Они повернулись в поисках поддержки к Саре, которая провела весь вечер, не обращая внимания на происходящее вокруг нее и думая о Билли.

   – Хрен его знает, – произнесла Сара и вышла на улицу.


   Пройдя минут пять по улице, Сара вышла на плохо освещенную дорогу. Настроение у нее было такое, какое бывает у людей, только что расставшихся со своими любимыми. Настроение, которое заставляет вас возвращаться домой через кладбища, оскорблять полицейских и грубить незнакомцам. Она решила пойти в сторону города и почти дошла до освещенной фонарями зоны, когда чья-то рука схватила ее за горло.

Глава тридцать вторая

   Ромашка немного забеспокоилась, когда Сара не вернулась ночью в паб, но решила, что она заночевала у Кони. Телефона Кони Ромашка не знала, поэтому просто решила, что Сара, так или иначе, проявится сама.

   В конце концов Сара позвонила в воскресенье утром.

   – Привет, Ромашка, это я, – глухим голосом сказала она.

   – Ты у матери? – спросила Ромашка.

   На этот вопрос Сара ничего не ответила.

   – Я не вернусь к тебе, – сообщила она. – Хотя очень признательна тебе за все.

   – Останешься у Кони? – снова поинтересовалась Ромашка. – Ты уверена, что это мудрое решение?

   Некоторое время Сара молчала.

   – Я вернулась к Билли, – наконец призналась она.

   – Блядь, сука, дерьмо, зачем ты это сделала? – Ромашка даже и не думала притворяться довольной.

   – Он приехал в Мэйдстоун прошлой ночью, – ответила Сара – Мы встретились на дороге, по которой я гуляла. Он притворился, будто напал на меня. Это было так мило.

   «Зачем притворяться? У него и так неплохо получается», – подумала про себя Ромашка, но ничего не сказала.

   – Я очень по нему скучала, и он постарается исправиться, – заверила Сара, не понимая, что повторяет самое распространенное в таких случаях клише. – Слушай, я не передумаю. Пока. Увидимся.

   – Да уж. Увидимся, – сказала Ромашка, расстроенная, похмельная и злая по поводу вчерашнего возвращения домой с Придурком Терри и Ашкенази, которые обвинили ее в продажности из-за сегодняшнего выступления в Комедийной Лавке. Ей очень хотелось, чтобы Чарли был с ней, и в этот момент дверь открылась, в квартиру ввалился усталый, вонючий Чарли и упал на старый раздолбанный диван.

   – Сара вернулась к Билли, – сказала Ромашка.

   – Да? – равнодушно ответил Чарли.

   – Тебе что, наплевать? – вскричала Ромашка.

   – А тебе? – возопил Чарли. – Я проторчал всю ночь в камере с Мистером Чертовым Красавчиком Хефнером! Могла бы и поинтересоваться, как я себя чувствую.

   – Да, но тебя ведь не избивает регулярно твой бойфренд, – раздраженно ответила Ромашка, злая на Чарли за то, что он печется только о своем здоровье.

   – Нет, но меня трахнула в задницу труппа перуанских флейтистов, – разозлился Чарли.

   – Да пошел ты, – разъярилась Ромашка. – Мне нужно увидеться с Мартой.


   Выйдя из дома, она почувствовала себя гораздо лучше. По какой-то причине квартира показалась ей слишком маленькой и грязной, и она не хотела там больше находиться.

   Она ненавидела Чарли и тот жребий, что ей выпал в жизни.

   – Твою мать! – выругалась Марта, услышав о Саре и Билли.

   Тед лежал на диване с гримасой боли на лице, словно его заднице так же досталось от перуанских флейтистов, и лишь посмотрел на Марту взглядом, который говорил «это ваши бабские проблемы», когда она выразила удивление насчет воссоединения Сары и Билли.

   – Не пытайтесь только ее отговаривать, – сказал он. – В конце концов, люди делают то, что им хочется, так что не надо искать скрытых мотивов и прочего дерьма Она будет с ним до тех пор, пока этот козел не убьет ее.

   – Спасибо большое, – поморщилась Марта. – Ты никогда не слышал слова «зануда»?

   Тед снова уснул.

   – Так что нам делать с этой чертовой Сарой? – спросила Ромашка.

   – Может, нам и правда оставить ее в покое? – предложила Марта.

   – Что-то ты сменила пластинку, подруга, – заметила Ромашка. – Не так давно ты была обеими руками за вмешательство.

   – Я помню. Извини, – ответила Марта. – . Все это казалось очень важным, когда я была сама по себе, но сейчас у меня и так много проблем, честно говоря.

   – Спасибо, – обиделась Ромашка. – Теперь мне стало гораздо лучше. Выходит, я зануда, у которой нет личной жизни?

   – Я знаю, что это так прозвучало, но мне на самом деле жаль.

   – Мне тоже жаль. Я всю неделю хожу раздраженная и напуганная. Этот ненормальный насмешник снова был на моем выступлении, а когда я хотела задать ему как следует, он испарился. И я беспокоюсь, что он снова придет. Чарли не бывает рядом, и я очень напугана, – расстроенно пожаловалась Ромашка.

   – Так пристрели его, – приободрила ее Марта – У тебя же есть ствол, Лара Крофт.

   Подруга прижала палец к губам. Ей не хотелось, чтобы Тед узнал об этом. Он мог предложить что-нибудь разумное. Например, отнести пистолет в полицию.

   – Ладно, – сказала она. – Достаточно об этом. Ты придешь на мой большой дебют в Комедийной Лавке сегодня вечером?

   – Я и рада бы пойти, но с Джоном это просто нереально. Я не могу его оставить.

   Ромашка подумала, что с таким незамысловатым именем, как Джон, парню наверняка будет доставаться от сверстников – Фергелов и Джейков.

   – А как насчет мамы Джуниора? – спросила Ромашка. – Давай, Марта, мне очень нужна твоя поддержка.

   – Об этом я уже подумала и даже спросила ее, но она собирается куда-то пойти сегодня вечером, – ответила Марта. – Мне очень жаль, но я не смогу оставить его с кем-то еще.

   – Ладно, – подавленно произнесла Ромашка. – Думаю, Сара тоже не придет, учитывая, что она вернулась к Билли.

   – Прости, – сказала Марта, – я знаю, как это для тебя важно. Может, возьмем Джона с собой. Думаю, один разок ему не повредит.

   – Марта, нет ничего хуже ребенка на комедийном шоу. Все равно что больной гипоманией на похоронах.

   – Не знаю, что это значит, – ответила Марта, – но это слово пришлось бы кстати, если бы ты выступала на летнем балу Королевского колледжа психиатрии.

   – Это моя проблема, – вздохнула Ромашка. – Слишком умная для масс

   Джон, спавший на руках у Теда, проснулся и заплакал. Марта взяла его на руки и прижала к груди.

   В дверь резко, не по-христиански постучали.

   – Я открою, – предложила Ромашка.

   Она открыла дверь и увидела Преподобного, Пэт, Мэри и ее скрюченного и костлявого мужа Дерека.

   – Привет, – поздоровалась со всеми Ромашка. – Входите.

   Квартет прошествовал в большую комнату, где Марта растолкала Теда, и он одновременно старался пригладить волосы, спрятать эрекцию и вытереть натекшие за время сна на рубашку слюни малыша.

   – Господи, ну и моменты вы выбираете, – поприветствовала их Марта. – Вы что, позвонить не могли?

   – Ты бы сказала, чтобы мы не приезжали, – ответила Пэт.

   Дерек Череп усмехнулся и сморщил нос, словно унюхал дерьмо. Так оно и было. Джон постарался.

   – И что же привело вас в столь очаровательный квартал? – спросила Марта – Экскурсия по району или обращение в христианство отряда подростков-гангстеров?

   – Не нужно иронизировать, дорогуша, – сказал Преподобный. – Ты мать, и тебе нужно повзрослеть.

   – Херня все это, – заявила Марта, и Преподобный вздрогнул, будто его ударили ножом.

   – Ты что, не с той ноги встала? – спросила Пэт.

   – Извините, – сказала Марта. – Все нормально. Пойду поставлю чайник. Подержи-ка, – она передала Джона матери.

   – Я с тобой, – вызвалась Мэри.

   Сестры друг друга недолюбливали, но на кухне, где Марта расставляла чашки с чаем на большой поднос, они даже посмеялись над своими мужиками.

   – Мы могли бы пойти с ними на карнавал как комики Лорел и Харди, – сказала Марта, и Мэри расхохоталась.

   – Слушай, – успокоившись, обратилась к ней Мэри, – я знаю, что никогда не была хорошей сестрой…

   – На этом и остановимся, – оборвала ее Марта. – Давай пока не будем строить из себя счастливую семейку.

   – Подожди, когда я рожу, – ответила Мэри. – Тогда и будем.

   – Господи, неужели ты беременна? – ошалела Марта.

   Мэри кивнула, и они обнялись.

   – Мы хотели сказать тебе это в семейном кругу. Мама с папой останутся в Лондоне на уикенд.

   Марте показалось, что это уже перебор:

   – А ты собираешься возвращаться?

   – Вообще-то мы с Дереком хотели снять номер в отеле.

   – Я не предполагала… – начала было Марта, но передумала – Понимаешь, сегодня вечером мне нужно сделать кое-что очень важное, а я не доверила бы ребенка никому, кроме тебя.

   – Выжми немного молока, – попросила Мэри. – Я его потом покормлю из чашки.

   Мэри легко было говорить, но Марта знала, что ее ожидают пятнадцать мучительных минут в компании пластикового молокоотсоса, и ей придется как следует попотеть, словно доярке из Джерси, из-за пары чайных ложечек молока.

   В это время Пэт и Брайан сидели в гостиной и трепались с Тедом Они еще не знали, чем именно он зарабатывает на жизнь, и были уверены, что этот уродливый человек-гризли, скорее всего, занимается чем-нибудь стабильным и скучным. Марта решила разобраться с этой проблемой позже, хотя и обругала себя за то, что не сказала о работе Теда Преподобному сразу, отказав себе, таким образом, в удовольствии над ним поиздеваться.

   Ромашка была приятно удивлена, увидев, что вся ненормальная семейка ее подруги в сборе и умудряется при этом нормально общаться. Предстоящее выступление нависало над ней подобно большой черной губке, от чего она не могла ни расслабиться, ни сконцентрироваться на чем-либо. Марта отвлекшись на мгновение от семьи и Джона умудрилась разглядеть это и предложила.

   – Сходи-ка ты лучше домой, прими горячую расслабляющую ванну и постарайся успокоиться перед сегодняшним выступлением.

   – Да пожалуй, так я и сделаю, – согласилась Ромашка и удалилась.

   По дороге она снова включила свой телефон. Ей пришло три сообщения от Чарли, в которых он извинялся, но это только разозлило ее еще больше. Время тянулось медленно, и к шести часам вечера она была на грани истерики от нервного напряжения, усталости и головной боли. Не лучшее состояние для серьезного дебюта Ромашка подумала, что, возможно, ей следует принять что-нибудь успокаивающее из аптечки Чарли, которая была рогом изобилия гомеопатических средств от всего, что только можно придумать. Обычно она старалась не пить таблеток, но сегодня ей просто необходимо было побыть в оболочке, способной укрыть ее от мыслей о неблагоприятном исходе сегодняшнего выступления.

   – Съешь маленькую желтую таблетку, – предложил Чарли. – Она в матрешке в ящике с лекарствами. – У него была своя хоть и странная, но очень удобная система. – Я ее у одного парнишки прикупил в прошлое воскресенье. Он сказал, что это хорошее немецкое гомеопатическое средство от стресса Должно помочь.

   Ромашка, найдя таблетку, отправила ее в рот. Это была вовсе не гомеопатическая таблетка от стресса, но очень сильный амфетамин, который какой-то шутник подсунул Чарли из желания поглумиться.

   Снова зазвонил мобильник. Это была Сара.

   – Привет, – сказала она – Сегодня твое большое выступление. Мы можем прийти? Я очень хочу тебя поддержать, но не могу же я сказать Билли, чтобы он сидел дома

   «Отлично, – подумала Ромашка, чьи мысли скакали в непредсказуемых направлениях, – еще больше стресса Почему всякие ублюдки не могут посидеть дома и дать мне пережить маленькую смерть, а потом забыть о комедии и вернуться на работу?».

   Перед уходом она приняла ванну и переоделась во что-то очень нейтральное, чтобы потом не мучиться, будто над ней посмеялись только из-за одежды.

   Пистолет лежал в одной из сумок, завернутый в тряпку. Посмотрев на него, она переложила его в карман, в котором лежал лист бумаги со сценарием выступления. Возбуждение нарастало с каждой секундой. Ромашка вдруг вспомнила, что забыла про свои счастливые трусы, раздраженно откопала их в корзине для белья, где они лежали после выступления в Мэйдстоуне, и, побрызгав на них дезодорантом с запахом сандалового дерева надела.

   Чарли помалкивал и старался держаться в тени. Ромашка могла быть очень злобной перед своими выступлениями.

   Они приехали в Комедийную Лавку около одиннадцати. Выступление начиналось в двенадцать. Ромашке удалось провести Чарли, Марту, Теда, Сару и Билли в клуб бесплатно.

   Она чувствовала себя очень странно и спросила у Чарли:

   – А ты уверен, что с этой таблеткой все в порядке?

   – Конечно, – ответил Чарли, у которого было полно приятелей-барыг во всех сквотах страны. – Скорее всего, это от тех четырех банок пива, что ты выпила дома.

   – Наверное, это будет ужасно, – сказала Ромашка, чувствуя при этом странное возбуждение и восторг. Она была здорово под кайфом, и ей казалось, что наконец-то она всем покажет, как выступают настоящие комики.

   Собравшиеся в клубе люди были так же возбуждены, и некоторые успели здорово надраться, в то время как ветераны сцены, выступавшие здесь много раз, спокойно сидели в гримерке в ожидании еще одной рабочей ночи, хотя, надо сказать, нервозность Ромашки передалась и им.

   В качестве конферансье выступал Эдриан Моул (и это был не герой книжки – имя настоящее), приятный и неуклюжий программист из Линкольншира, которого здесь все любили. В какой-то момент Ромашка осталась в гримерке наедине с Диком Мудвином. Они не виделись с того самого выступления в колледже, после которого она приобрела пистолет.

   – Возьми ствол с собой, – предложил он, – и пригрози, если кто-нибудь будет тебя высмеивать.

   – Я не взяла его, – ответила она. Дик ей не поверил.

   По гримерке нервно расхаживал австралийский комик Пэт Денни, прикидывая, стоит ли ему шутить на тему того, что австралийские женщины похожи на лошадиные задницы. Здесь, в Лондоне, он чувствовал себя в безопасности, но в Австралии его преследовала маленькая группка студенток-феминисток, превращая жизнь в кошмар, скандируя на каждом его выступлении «Насильник!», что, конечно же, не способствовало поднятию его рейтинга.

   Подошел и Джейк Ашкенази; вид у него был немного заискивающий после его высказывания о том, что Ромашка продалась, выступая в большом клубе. Еще один комик, выброшенный на обочину. Ему предложили выступить в клубе, и он снова тешил себя глупой надеждой. Только дуэт «Идиоты» резался в карты и пил пиво.

   Эдриан вышел на сцену немного успокоить публику. В тот вечер в клубе было несколько групп «белых воротничков» из Сити, чьей основной задачей было поглощение алкоголя в смертельных для человека количествах, туристов (тоже не трезвенников) и множество компаний друзей со всего города

   Ромашка шла последней, и ей нужно было ждать два часа. Она смотрела, как выступают другие, по маленькому монитору в гримерке.

   В это же самое время у Марты, Теда, Сары и Билли разговор не клеился вовсе. Тед и Билли задирали друг друга, потому что Тед каким-то образом учуял, что у Марты с Билли что-то было, и ему это совсем не нравилось. Марта чувствовала, как эластичная петля материнства пытается катапультировать ее обратно к Джону, но приказывала себе быть сильной, чтобы дать поддержку подруге в первом большом выступлении. Она тоже почувствовала неладное и хотела спросить Ромашку насчет пистолета, но передумала, потому что та была на взводе и могла повести себя непредсказуемо. Посмотрев на красавчика Билли и переведя взгляд на лошадиное лицо Теда, она порадовалась, что была с Тедом. Еще она с радостью думала о том дне, когда Преподобный Брайан узнает, что Тед является владельцем стрип-клуба, предвидя реакцию Преподобного, которая наверняка будет ядерной, особенно если к тому времени Тед уже будет ее мужем.

   Конферансье Эдриан объявил Джейка Ашкенази следующим номером и выжидающе смотрел на дверь гримерки.

   – Джейк Ашкенази! – повторил он с легкой паникой в голосе.

   – Кажется, бедняга обделался, – прокомментировал Тед, после чего разговор за их столиком возобновился. Марте очень хотелось позвонить Мэри и Дереку и узнать, все ли в порядке с Джоном, но Тед ее отговорил – он прекрасно проводил время. Ему повезло – именно в этот момент Джон орал во всю глотку и сблевал особенно вонючей струей на велюровый джемпер Дерека. Он отказывался от бутылочки, и Мэри с Дереком, отдельно друг от друга, одновременно пришли к выводу, что беременность Мэри, возможно, была большой ошибкой.

   Сара и Чарли нервничали, каждый по разным причинам, в отличие от Билли, который был счастлив, потому что Сара наконец вернулась к нему. Его желание изменить себя стало сильнее, и он был готов сделать ей предложение.

   После бегства Джейка Ашкенази управляющий клуба попросил оставшихся комиков продлить свои выступления, пока он не найдет среди присутствующих кого-нибудь, кто мог бы выступить вместо него.

   Дик Мудвин, естественно, взорвал публику.

   Пэт Денни начал слабо, рассказывая о том, каково это – быть австралийцем в Лондоне, но потом раскачался, оседлав своего любимого конька:

   – Большинство девчонок в Австралии выглядят как лошадиные задницы, – заявил он, к немалому удовольствию «белых воротничков», встретивших эту шутку смехом и выкриками: «Здесь то же самое, приятель!»

   – Серьезно? – удивился Пэт такому радушному отклику. Но еще больше он удивился, когда получил по физиономии куском лошадиного дерьма. Этот кусок навоза был пущен меткой рукой из группы лондонских студенток, созвонившихся со своими австралийскими товарками и совершенно случайно решивших пойти в Лавку, прихватив с собой на всякий случай немного позаимствованного у отца одной из них удобрения для роз. После этого Пэт, конечно же, ретировался, и шоу стало бы еще короче, если бы не дуэт «Идиоты», на которых всегда можно было положиться. Исходя из того, что в аудитории всегда найдутся те, кому нравятся пошлые шутки, они устроили tour de force таких пошлостей, которые «белые воротнички» еще долго будут вспоминать. Наконец, когда Ромашка уже стала думать, что про нее забыли, объявили ее выход, и она вышла к пьяной, усталой, но веселой публике. Естественно, как всегда, аудитория приветствовала появление женщины на сцене выкриками, варьирующимися от оценки ее потенциала как сексуальной партнерши до откровенно женоненавистнических оскорблений. Спасало лишь то, что кричали все одновременно и разобрать что-либо в этом гаме было невозможно, кроме хорошо знакомого голоса, стоявшего в первых рядах насмешника-сталкера. Ромашка не могла разглядеть лица подонка из-за яркого света на сцене, но не осмеливалась подойти к краю сцены и постараться разглядеть лицо ее мучителя. Ей показалось, что голос был немного похож на голос Чарли.

   В одно мгновение она решила отбросить к черту все заготовленные остроты и просто плыть по течению, как подсказывал одурманенный наркотиком мозг.

   – Многие ли из присутствующих здесь парней бьют своих девушек? – спросила она. По аудитории пробежала рябь удивленных возгласов, и она добавила: – Я не имею в виду игру в пул на прошлой неделе.

   Народ засмеялся, и возникшее напряжение немного спало, хотя шутка была так себе.

   – Бойфренд моей подруги ее поколачивает, – сказала Ромашка. – Иногда даже незаслуженно, потому что она неплохо готовит. Было бы понятно, если подливка была бы с комками?

   Публика смутилась от такого заявления, хотя «белые воротнички» продолжали веселиться.

   – Самое забавное, – продолжала как ни в чем не бывало Ромашка, – то, что мы – я и моя подруга Марта – хотели его прикончить.

   Аудитория засмеялась, смех стал еще громче, когда она достала пистолет.

   – Я знаю, вы думаете, это не настоящий ствол, – сказала Ромашка, – ну-ка, посмотрим.

   Она направила пистолет в потолок и выстрелила С потолка посыпались осколки пластика. Низкий гул голосов провозгласил начавшуюся в аудитории панику.

   Ромашка увидела, что Сара, Марта, Тед, Билли и Чарли стоят в первом ряду и смотрят на нее. Лица их ничего не выражали, но язык тела показывал, что они на взводе.

   – Прекрати, – начал Чарли голосом переговорщика, – отдай мне пушку. Ты здорово нагрузилась, любовь моя.

   – Нет, это ты поднимайся сюда, Чарли, – приказала Ромашка, нацелив на него пистолет. – Я хочу поговорить с тобой… и со всеми остальными, – она махнула рукой, показывая, чтобы Тед, Марта, Сара и Билли следовали за Чарли, и они именно так и поступили. Остальной народ не мог решить, следует ли им остаться и досмотреть до конца разборки друзей или же бежать в панике сломя голову, пока эта ненормальная хиппушка не начала снова стрелять. Ромашку это абсолютно не волновало. Ее желанием было разобраться со своей жизнью, а не держать под прицелом аудиторию, заставляя себя слушать. Как следствие, самые нервные из присутствующих упали на колени и потихоньку уползли через запасной выход, а выйдя, стали названивать на телевидение и в газеты, почему-то не подумав, что звонок в полицию был бы более уместен. К счастью, управляющий клуба позвонил копам из своего офиса, и те начали развертывание сил, которых с лихвой хватило бы на уничтожение отряда боевиков ИРА, хотя на одну наамфетаминенную женщину-хиппи было многовато.

   – Итак, – голос Ромашки был усилен микрофонами, которые использовались для импровизационного шоу по средам, – вижу, все в сборе, и, как мне кажется, мы могли бы кое в чем разобраться, а потом спокойно разойтись по домам и продолжать жить, как жили. Компренде?

   Чарли вздрогнул. Этим словом она пользовалась, только когда была совсем никакая.

   – Ромашка, – начал было он.

   – Заткнись! – заорала Ромашка. – Ты всегда. – она попыталась найти подходящее слово, – …высмеиваешь меня. Не зло, конечно, но мне все равно неприятно. Я никогда не могу сказать то, что хочу. А я не хочу, чтобы меня перебивали. Мне надо самой со всем разобраться, так что заткнись, ладно?

   Чарли кивнул.

   – Так ты и есть тот самый насмешник, который меня везде преследовал? – поинтересовалась Ромашка, пристально глядя ему в глаза и держа пистолет удивительно ровно для человека, который проглотил целую таблетку срывающего и более здоровые головы наркотика.

   – Ты шутишь, да? – спросил Чарли, – Уж наверное…

   – Просто скажи да или нет, – приказала Ромашка.

   – Нет, конечно же нет! Ты должна мне верить, – сказал Чарли.

   – А ты мне веришь?

   На мгновение Чарли заколебался.

   – Вот видишь! – закричала Ромашка. – Ты мне не веришь и никогда не верил. Я знаю, что ты хороший парень и все такое, но ты сводишь меня с ума своей подозрительностью и постоянной слежкой. Я просто не могу расслабиться.

   Чарли подумал о том, чтобы попытаться забрать у нее пистолет. Он не мог поверить в то, что эта хорошо воспитанная, милая женщина превратилась в размахивающую пистолетом башню непредсказуемости. Это разительно отличалось от раздающей пинков кошкам женщины, страдающей от предменструального синдрома.

   «Наверное, Сим мог бы сделать из этой истории сказку, – подумал он, – и это было бы куда интереснее, чем все то дерьмо, которое он обычно рассказывает». Он так же понял, что мыслительные процессы становятся куда яснее в подобных обстоятельствах.

   Ромашка увидела, как в первых рядах зрителей кто-то поднял руку.

   – Слушаю, – сказала она.

   – Можно мне, пожалуйста, в туалет? – спросил потеющий молодой человек, старательно избегая смотреть ей в глаза Даже сквозь наркотический туман Ромашку поразило продемонстрированное им уважение к ней.

   – Вали, – просто сказала она, и юноша убежал, словно на нем горели штаны.

   Осознание своей власти придало ей необходимой смелости, и она направила ствол на Билли. Все зрители затаили дыхание.

   – Ну? – сказала она.

   – Что «ну»? – нервно спросил Билли, как-то сразу уменьшившись в размерах и потеряв свою обычную наглость.

   – Расскажи-ка нам о своем поведении в последние несколько месяцев, – предложила Ромашка.

   Все присутствующие подались вперед. Им это уже начинало нравиться.

   – Слушай, Ромашка, – сказал Билли, – я знаю, что ты и Марта меня терпеть не можете, и я вас не виню. Я понял, каким маленьким говнецом был всю свою жизнь, и мне все сходило с рук, потому что я всегда наезжал на тех, кто меня боялся.

   – Продолжай, – попросила Ромашка.

   – Не могу, – ответил Билли, – не знаю, что еще сказать.

   – Для начала расскажи нам, за что ты избивал Сару, – предложила она.

   – Да, – выдохнула аудитория, перед которой разворачивалась сюрреалистичная мыльная опера.

   – Не знаю, – сказал Билли, – она иногда действовала мне на нервы. С женщинами это бывает.

   – Почему? Что мы делаем такого, что тебя так в нас злит? – спросила Ромашка медленно и с сарказмом.

   – Могу я ответить честно?

   – Да, – сказали все присутствующие в клубе женщины.

   – Вы все иногда бываете такими ранимыми, вкрадчивыми и прилипчивыми… будто собака, которую хочется пнуть, – объяснил он. – Трудно бывает выдерживать любовь женщины. Просто задыхаешься иногда.

   Это было что-то очень личное и, возможно, самое умное, что говорил в своей жизни Билли, от чего на его лице появилось удивленное выражение.

   – Со всеми? – спросили одновременно Сара и Марта.

   – Вообще-то да, – ответил Билли. – Не в плохом смысле. Просто я так себя иногда ощущаю.

   – Так почему же тебе это нравится? – спросила Сара, бросив на Ромашку косой взгляд, чтобы посмотреть, нормально ли она воспримет то, что она стала задавать вопросы.

   – Не знаю, – ответил Билли, – просто меня так воспитали, наверное. Я об этом никогда не задумывался.

   – Возможно, тебе следовало бы, учитывая, что это уже всех достало, – сказала Марта.

   – Я с этим вырос, – устало сказал Билли – так, словно говорил об этом сотни раз, хотя на самом деле это случилось с ним впервые. Он продолжил: – Все свое детство я видел, как мой отец унижает мать, и, кажется, я впитал это в себя. Мне не нравилось, как он с ней обращался, и меня это очень злило, но посмотрите на меня сейчас – я точная копия своего старика Наверное, это неизбежно.

   Марта поежилась Не была ли она сама копией своего папаши?

   – Помню, я чувствовал себя виноватым, думая, что мать выглядит жалко, даже когда с ней плохо обращались. Отец довел ее до такого состояния, что ему достаточно было посмотреть на нее или уронить что-нибудь, чтобы она вздрогнула и делана все, что ей скажут. На ее лице постоянно было такое выражение, словно ее бьют, даже когда этого не происходило, и мне оно казалось отвратительным. Мне хотелось, чтобы она как-то с собой разобралась.

   – Но не твой отец, да? – спросила Ромашка.

   – А? – не понял Билли.

   – Почему это твоей маме надо было с собой разбираться? Это ведь у твоего отца были проблемы.

   – Наверное, – сказал Билли, опустив голову с таким видом, будто этот экскурс в самоанализ убил половину его мозговых клеток, включая и контролирующие мышцы шеи.

   – Ты бык, – заключила Ромашка, – и ты полагаешься на физическую силу, чтобы запугать людей. Это просто ни хрена не честно.

   – Знаю, – признался Билли. – Вообще-то я этим не горжусь, ты знаешь.

   – Да ну? – попыталась не к месту влезть Марта. На нее не обратили внимания.

   – Отчасти это и моя вина, – сказала Сара.

   Ромашка хохотнула, подивившись тому, каким противным получился смешок, и нимало не расстроившись из-за этого. Для Чарли же это был показатель того, что она совсем съезжает с катушек.

   – Не смеши меня, – сказала она, – ты же не тряпка, которая говорит херню типа «я это заслужила», так ведь, Сар?

   – Слушай, Ромашка, не все здесь собравшиеся – чертовы лесбиянки, – сказала Сара.

   – Полагаю, ты подразумевала, что не все здесь левые сепаратистки-феминистки? – поправила ее Ромашка.

   – Наверное, – ответила Сара, продолжив: – И не у всех нас в женихах Гарри Сраный Хиппи. Я имела в виду то, что я слишком долго терпела, отчего у него (она ткнула пальцем в Билли, словно тот был дорожным знаком) сложилось впечатление, будто так и должно быть. Надо было бросить его сто лет назад, но я думала: если он меня любит, то постарается держать себя в руках.

   – Справедливое предположение, – подал голос до сих пор молчавший Тед.

   – Слушай, Ромашка, – встрял Чарли. – Не хотелось бы показаться назойливым, но нам пора сворачиваться, потому что наверняка кто-нибудь из зрителей уже позвонил в полицию и рассказал, что ты тут вытворяешь под кайфом. Они вот-вот зашлют сюда снайпера

   Это заявление произвело эффект, абсолютно противоположный ожидаемому.

   Ромашка потеряла последние остатки самообладания и заорала на Чарли, приказывая ему заткнуться с таким жаром, что зрители вздрогнули от испуга и уставились в пол, чтобы не навлечь на себя ее гнев.

   – Слушайте, я просто хочу разобраться с Билли и выяснить, кто меня высмеивал, – пояснила Ромашка, – а потом мы разойдемся по домам.

   – Билли не нуждается в твоей помощи. Он разберется с собой сам, – сказала Сара.

   – Что-то пока незаметно, – ответила ей Ромашка.

   – Прекратите ссориться, вы двое, – вмешалась Марта. – Нам, девочкам, надо держаться вместе.

   – Даже несмотря на то, что ты трахнула моего парня? – поинтересовалась Сара, и аудитория снова оживилась, в то время как у Марты все внутри оборвалось.

   Она была слишком потрясена, чтобы выстроить защиту, и, глядя в землю, спросила:

   – Как ты узнала?

   – Это было очевидно, – ответила Сара. – А что еще могло произойти? Каждый раз, когда я тебя вижу, ты выглядишь виноватой и несешь всякую ерунду, когда речь заходит о той ночи.

   – Так почему ты не пришла ко мне и не набила мне морду? – спросила Марта, тут же осознав, что это было довольно бестактно, учитывая данные обстоятельства.

   – Потому что надеялась: если я это проигнорирую, то все забудется само собой, и наши с Билли отношения снова выровняются, и нам не надо будет об этом вспоминать.

   – Тогда зачем ты вспомнила? – не успокаивалась Марта

   – Потому что я чертовски злопамятная, – ответила Сара.

   – Я тоже, – снова подал голос Тед.

   – Извините меня, – оборвала их Ромашка, размахивая пистолетом, словно это был букет увядших цветов, – насколько я знаю, это у меня здесь кризис и я здесь командую. Давайте теперь разберемся с насмешником. Это был ты, Билли?

   – Клянусь могилой своей матери, это не я, – сказал Билли.

   – Нытик сраный, – еле слышно пробурчал Тед, у которого желание съездить Билли разочек по морде стало еще сильнее.

   Сара добавила:

   – Я думала, так можно говорить, только если твоя мать на самом деле умерла.

   – Я тебе верю, Билли, – сказала Ромашка.

   – Возможно, это незнакомый тебе человек и он уже ушел, так что ты никогда не узнаешь, кто это был, – предположил Тед.

   – Черт, – спохватилась Ромашка. – Тот мальчишка, что пошел в туалет, – ты думаешь…

   – Нет, – сказал Чарли, – быть того не может.

   – Ты уверен, что это не ты, Чарли? – напряглась Ромашка.

   – Ради бога, – взвился Чарли. – Почему я, человек, который тебя безумно любит, стал бы тебя преследовать и высмеивать? Не все здесь такие, как Билли, знаешь ли.

   – Это был удар ниже пояса, – заметил Билли.

   – Ну так ударь меня, – сказал Чарли, – все так поступают.

   Впервые Чарли не получил ни кулаком по физиономии, ни ботинком по яйцам и от этого произнес речь, которую ему давно хотелось толкнуть. Лучшей возможности для этого не придумаешь.

   – Послушай, Ромашечка, – начал он, – ты не представляешь, насколько тяжело видеть, как ты таскаешься по этим завалящим комедийным тусовкам и пытаешься вызвать смех, не говоря уже об этом насмешнике, которого ты хочешь найти. На самом деле, и я знаю, что ты сейчас разозлишься, но я однажды приходил на твое выступление и слышал этого чувака. Я попытался пробиться в первые ряды, но, когда я туда добрался, его уже и след простыл. Пожалуйста, остановись. Прекрати над собой издеваться. Ты слишком хороша для этого. Это больше подошло бы Марте.

   – Вот спасибо, – откликнулась Марта.

   – Завязывай и возвращайся домой. Я постараюсь тебе не докучать своей ревностью и все такое. Обещаю.

   Слеза скатилась по щеке Ромашки. Она понимала правоту Чарли и что действительно была хреновым комиком. По правде говоря, в те редкие разы, когда Марта приходила на ее выступления, она откалывала куда более смешные шутки со своего места в зале, чем сама Ромашка.

   – Ладно, детка, – сказал Чарли. – Отдай мне пистолет и пойдем отсюда.

   Ромашка поникла и, опустив пистолет, направилась в сторону Чарли. Внезапно открылась дверь в гримерку, и оттуда вышел Дик Мудвин, все это время наблюдавший за происходящим, глядя в экран монитора.

   – Отличное развлечение, красавица, – прокомментировал он, и в этот самый момент в голове Ромашки будто взорвался фейерверк. Взрывающиеся нейроны сказали ей, что слово «красавица» является ключом к личности насмешника-сталкера.

   – Еб твою мать, так это был ты! – заорала она, поворачиваясь на каблуках, чтобы посмотреть в глаза Дику, и ее рука, державшая пистолет, снова обрела твердость.

   – Что со мной не так, Принцесса? – поинтересовался Дик, стараясь выглядеть невозмутимо.

   – Ты и есть тот насмешник, – сказала Ромашка.

   – Не-е, это был другой чувак. Я бы с тобой так не поступил. Я тебя люблю, неужели ты еще не догадалась? Блин, что я говорю! Я понимаю, что насмешки над тобой – это что-то странное, но я не хотел, чтобы ты ушла от нас, а, как мне казалось, именно это ты и собиралась сделать, и потому постарался, как мог, сделать тебя сильнее. Так сказать, дать тебе дополнительную защиту. Господи, да если ты думаешь, что это было ужасно, то просто подожди, пока на тебя не спустят всех собак чертовы критики. Это гораздо неприятнее, чем какой-то пьяный козел в аудитории, уж поверь мне. Этот твой волосатик прав – ты слишком милая для всего этого. Я просто пытался тебя подготовить к тому дерьму, что тебя ожидает на этой работе, потому что, и к черту условности, ты прелесть, Ромашка, и я тебя обожаю. Вот теперь можешь меня пристрелить, если хочешь.

   У Дика даже встал от идеи быть застреленным любимой женщиной прямо на сцене Комедийной Лавки.

   Марта позавидовала такому сумасшедшему признанию в любви, несмотря на все это красноречие плохого адвоката, и посмотрела на Теда в надежде, что он сделает что-нибудь похожее. К сожалению, голова Теда была занята мыслями о ней и Билли, и, конечно, о той ночи. Чарли сжал кулаки.

   – Успокойся, Чарли, – сказала Ромашка. – Не нужно его бить только за то, что он любит меня.

   – А ты его любишь? – спросил Чарли.

   – Конечно же нет, – ответила Ромашка и тут же подумала, что «конечно же» можно было бы и опустить, увидев, как расстроился Дик.

   – Потому что я урод? – спросил он.

   – Ты не уродлив, – успокоила его Ромашка.

   – Еще какой урод! – крикнул какой-то шутник из аудитории.

   – Не слушай их, – сказала Ромашка.

   – Да ладно тебе, – вдруг подал голос Тед, который почти все время помалкивал. – Он такой же урод, как и я, и с этим надо как-то научиться жить. Вся эта хрень романтическая, вкупе с гранитной челюстью на красивой мордашке, обрамленной черными вьющимися волосами, не для меня, нет. Просто еще одна толстая жертва подростковых прыщей, чьи руки и ноги должны бы по идее принадлежать кому-нибудь, кто в три раза меня старше и чьи волосы похожи на жирные спагетти. Надо мной смеялись и издевались, в меня плевали и меня избегали, меня пинали и били, и использовали как трамплин, оставляя меня валяться на тротуаре, столько раз, что я потерял счет. Но надо как-то с этим жить, и все.

   – А как насчет пластической операции? – спросила королева такта Сара.

   Марта с шумом втянула в себя воздух, услышав эту невинную ремарку, но Тед просто засмеялся:

   – Ну уж нет, – сказал он. – Я просто нашел подходящую для моей физиономии работу. Все думают, что я извращенец, так зачем их разочаровывать? С такой работой я им все карты спутаю. Мои девчонки получают нормальные деньги и я с ними обращаюсь по-доброму, а в результате я встретил самую ненормальную, непредсказуемую, глупую, упрямую и самую прекрасную женщину в мире. У нас родился сын, и я остепенился. Тебе надо продолжать искать, старина Дик.

   – Да уж, – только и выдавил Дик – он все еще не оправился от ответа Ромашки на его признание, которое вынашивал в течение двух лет. Он не мог поверить, что его шанс на счастье был разрушен столь быстро и решительно.

   Марта довольно ухмыльнулась.

   – Мне всегда хотелось некрасивого, чтобы никто не пытался у меня его увести. С Тедом мне выпал джекпот, – сказала она. Тед засмеялся, и она продолжила: – С неохотой присоединяясь к этому дилетантскому психоразбору, должна добавить, что мы с Ромашкой всего лишь хотели, чтобы Билли перестал бить Сару, независимо от того, останутся они вместе или нет. Сара и Тед, я очень сожалею о том, что переспала с Билли. Понимаю, это не извинение, но тем не менее в этом свою роль сыграли и расшалившиеся гормоны вместе с выпивкой. Такого больше никогда не произойдет, и мне очень жаль, если я кому-то сделала больно. Вообще-то я думала, что Сара, возможно, бросит Билли, узнав о том, что он ей изменяет, и ситуация сама собой разрешится.

   – Ты и вправду так думала? – спросил Тед.

   – Нет, – ответила Марта, – Но я отказываюсь верить в то, что я такая моральная уродка,

   – Я не уверена, что смогу простить тебя, – призналась Сара.

   – Господи, – вздохнула Марта.

   – Но я постараюсь, – улыбнулась ей Сара.

   – Охуительно, – вмешался Дик. – Все счастливы, кроме меня?

   Все кивнули согласно, и аудитория разразилась аплодисментами. Расстроенный Дик убежал за кулисы.

   – Подождите, – сказала Марта. – Ромашка, разве мы с тобой не решили, что единственный способ заставить Билли не распускать руки – это отстрелить ему яйца?

   Билли инстинктивно прикрыл свое хозяйство рукой, не зная, шутит ли Марта или говорит на полном серьезе.

   – Это шутка, – сказала она.

   На сцену снова выскочил Дик и заорал:

   – Там полно полицейских!

   – Итак, я предлагаю всем присутствующим в зале выйти на улицу с поднятыми руками. Мы выйдем последними и все объясним, но, поскольку я еще не закончила, попрошу всех сесть на свои места, – сказала Ромашка, взяв в руки микрофон.

   – Ромашка, – умоляюще сказал Чарли.

   – Да по фиг, – ответила она, – я никого не застрелила. Дайте мне повеселиться в последний раз.

   Инспектор, возглавляющий группу захвата, который стоял снаружи с мегафоном в руке, повернулся к своему коллеге с выражением недоумения на лице.

   – Они там сейчас умрут от смеха.

   – Лишь бы не от пули, – ответил коллега.

   – Тоже мне комик хренов, – проворчал инспектор.


Примичания

Примечания

1

   Эдди Иззарда. – (Примеч. пер.).