За краем Галактики

Бертрам Чандлер



Бертрам Чандлер
За краем Галактики

Запретная планета

   «Салли Энн» была крупным кораблем, пожалуй, даже слишком большим и слишком внушительным для того имени, которое она носила. Судно гордо стояло на своем месте в порту Форлон; краны, порталы и административные здания рядом с ним превращались в карликов; оно высоко возвышалось над такими типичными представителями флота Приграничья, как «Звезда Приграничья» и «Приграничный». Однако опытному космонавту с первого взгляда стала бы очевидной связь между «Салли Энн» и меньшими судами — на всех трех стоял знак Комиссии по межзвездному транспорту, и все три потеряли свой статус во Вселенной. «Салли Энн», несмотря на свой внешний лоск, пала ниже всех; она стала лайнером Бета-класса, а теперь бродяжничала. «Звезда Приграничья» и «Приграничный» были бродягами класса эпсилон, но теперь были удостоены звания грузовых лайнеров.

   Командор Граймс, космический директор флота Приграничья, смотрел из окна своего офиса на этот огромный корабль, жмурясь от стального света заходящего солнца. Жестокое выражение его рябого лица на мгновение смягчилось, когда он сказал:

   — Мне жаль, капитан. Мы не можем его использовать, он просто не подходит ни к одному из направлений нашей деятельности.

   — Флетчер, ваш агент на планете Ван Димена заверял меня, что я непременно получу чартер, как только выберусь отсюда, — заметил капитан Клаверинг. — Я привез вам транспорт переселенцев, которых вы требовали; так что теперь вы должны, по меньшей мере, обеспечить мне работу, чтобы я смог добраться до Центра.

   — У вас не было никакого письменного договора, — заявил Граймс. — Вы поверили Флетчеру на слово. Я знаю Флетчера — он был начальником интендантской службы в вашем прежнем концерне, «Трансгалактические клиперы». Он прекрасно научился действовать как казначей с большими замашками — обещая все на свете, он не обещает на самом деле ничего. Поднявшись с места, Граймс указал на «Звезду Приграничья».

   — Вот тип корабля, который вам и вашим друзьям следовало купить на свой выигрыш в той лотерее. Бродяга всегда может как-то подработать в Приграничье — один из наших капитанов получил большую сумму денег за спасенное имущество, купил судно свободного плавания и сейчас на условиях повременного чартера работает на нас в Восточном контуре…

   — Я слышал о нем, — признал Клаверинг. — Он поднял «Фермопилы» с Иблиса. Я летал на ней некоторое время после того, как она вернулась и была приведена в рабочее состояние… Но, командор, дела Калвера не имеют никакого отношения к моим проблемам. Несомненно, в Приграничье должны быть какие-то пассажирские перевозки. Флетчер говорил мне…

   — Флетчер скажет вам что угодно, — резко бросил Граймс, — Если вы видели одну часть Приграничья, то вы видели их все. Зачем кому-то летать с Лорна на Фарадей или с Ультимо на Туле? Горстку людей, которым нужно летать по делам бизнеса, мы можем перевозить и на собственных кораблях — они все оборудованы условиями для перевозки двенадцати пассажиров, но и те редко используются. Во всяком случае, откуда у вас это стремление работать в Приграничье? У нас есть пословица, знаете ли — человек, который прилетает в Приграничье, чтобы зарабатывать на жизнь, для отдыха и развлечений выбирает ад.

   — Потому что, — с горечью ответил Клаверинг, — я считал, что это единственная часть Галактики, где свободный пассажирский корабль может зарабатывать себе на жизнь. Похоже, я ошибался.

   Граймс встал, протянул молодому человеку руку, заканчивая разговор:

   — Мне жаль, капитан, действительно жаль. Не могу видеть, как хороший космонавт сидит с большим белым слоном на шее. Если я услышу о какой-либо доходной работе для вас, я дам вам знать — но не могу дать вам особые надежды.

   — Спасибо, — сказал Клаверинг.

   Он протянул Граймсу руку и широкими шагами вышел из офиса. Он торопливо шел по продуваемому ветром бетону, стараясь замаскировать нежелание смотреть в глаза своим товарищам по несчастью, друзьям-акционерам.


   Они ждали его в убогой, но все еще комфортабельной комнате отдыха «Салли Энн». Там была Салли Клаверинг, которая, в дополнение к тому, что являлась его женой, выполняла также функции казначея и поставщика продуктов. Там был Таубман, главный и единственный инженер по реактивному приводу, и Роковски, отвечавший за межзвездный привод. Там был Ларвуд, старший офицер, и Мери Ларвуд, биохимик. Немногие оставшиеся офицеры не являлись акционерами и не присутствовали.

   Компенсируя горделивой осанкой убожество формы, Клаверинг вошел в комнату отдыха. Его сухощавое лицо под седеющими волосами оставалось бесстрастным.

   — Итак, у них для нас ничего нет, — уверенно сказала Салли Энн.

   — У них для нас ничего нет, — согласился Клаверинг беспристрастным тоном, наблюдая за тем, как разочарование мгновенно исказило черты жены. Однако затем выражение горечи сменилось комбинацией надежды — несомненно, напрасной — и решимости.

   — Мы были бы в лучшем положении, — пробурчал коренастый чернобородый Роковски, — если бы вообще не выигрывали в эту чертову лотерею. Что нам теперь делать? Продать корабль на металлолом в надежде на то, что нам хватит на билеты, чтобы вернутся обратно к цивилизации? Или законсервируем его и устроимся на работу во флот Приграничья?

   — Это была игра, — заметил Ларвуд, — и мы просто проиграли. Но мы все в этом участвовали. — «И я снова буду делать ставки», — говорило выражение его смуглого, бесшабашного лица. «И я», — утверждали подвижные черты лица его жены.

   — По крайней мере, — подчеркнул тощий, в сильных очках Таубман, — у нас достаточно реактивной массы, чтобы подняться отсюда и улететь.

   — И куда мы полетим? — требовательно спросил Роковски.

   — И чем мы оплатим оставшиеся счета? — спросила Салли Энн.

   — Купим еще один билет лотереи Девяти миров? — предложил Ларвуд.

   — На что? — возразила она. — Призы там крупные, как мы знаем, но и билеты дорогие. К тому же, прежде всего нам нужно вернуться к Девяти мирам.

   — Черт бы все побрал! — взорвался Клаверинг. — У нас есть корабль, хороший корабль. На этом грузе переселенцев мы не заработали столько, сколько следовало бы, но это не значит, что где-нибудь в другом месте Галактики нельзя подработать. Для разнообразия нашему оператору пси-радио просто придется разбудить свой собачий мозг, плавающий в желе, и действительно заняться прослушиванием. Где-нибудь что-нибудь должно найтись — планета, только что открытая для колонизации, какой-нибудь мир, которому угрожает катастрофа и которому требуются корабли для эвакуации…

   — Он заявляет, что ему пора бы получить свою зарплату, — заметила Салли Энн. — И Спаркс тоже.

   — И второй помощник, — добавил Ларвуд. — И наш коновал.

   — Что мы могли бы продать из оборудования? — безнадежно спросил Клаверинг. — Без чего мы могли бы обойтись?

   — Ни без чего, — ответила жена.

   — Мы могли бы… — начал было Клаверинг, но затем замолчал, прислушиваясь. Поначалу тихо, но затем все громче, возрастая по тону, послышался тревожный вой сирены, достаточно громкий, чтобы проникнуть сквозь обшивку и изоляцию корабля. Капитан поднялся и прошел ко входу в маленький лифт, который мог поднять его в рубку управления. Остальные молча последовали за ним. Это, несомненно, была какая-то внештатная ситуация — а условные рефлексы космонавта в этом случае ведут его к месту приписки.

   Клаверинг с офицерами втиснулся в маленькую клетку подъемника и с нетерпением ждал, пока тот нес их к носу корабля. Ворвавшись в комнату управления, они бросились к большим иллюминаторам.

   Солнце уже село, и небо было темным, если не считать слабого свечения на западе. Зловеще мигая, медленно падали красные звезды предупредительных ракет, выпущенных с башни управления. Две красных пожарных машины и скорая помощь, похожие на огромных жуков, как усиками, поводящих лучами фар, неслись по летному полю космопорта. У двух кораблей флота Приграничья — «Звезды Приграничья» и «Приграничного» — была суматоха — персонал выскакивал из воздушных шлюзов и бежал вниз по пандусам.

   — Вон там! — воскликнул Ларвуд, указывая.

   Клаверинг поднял глаза почти вертикально вверх и увидел неровное свечение в небе. Там находился корабль, и он снижался, и у него были проблемы, судя по сирене, красным ракетам и работе спасательных служб. Он вспомнил, что сегодня должен прибыть еще один корабль — «Далекий поиск».

   — Включите передатчик, — приказал он.

   Ларвуд ожидал этого приказа. В комнате управления внезапно возник новый голос — решительный, сдержанный, но все же с ноткой беспокойства.

   — Невозможно вывести точно. Трубы номер один и два уничтожены, труба номер три начинает плавиться. Постараюсь сесть на оставшихся трех — если они продержатся столько времени.

   — Сделайте все возможное, капитан, — ответил голос Граймса.

   — А я что делаю, по-вашему? Это мой корабль, командор, и на кон поставлены жизни моей команды и пассажиров. Сделайте все возможное! А что же еще мне остается делать?

   — Простите, капитан, — ответил Граймс.

   — Просто освободите эфир, пожалуйста! — резко бросил тот. — Я делаю дело, но как я могу им заниматься, когда вы болтаете? Просто подготовьте все на случай падения, и все. Все, отбой!

   — Как вы думаете, он сядет? — спросил Ларвуд, ни к кому конкретно не обращаясь.

   — Должен, — кратко ответил Клаверинг. — «Должен, — думал он. — Ему придется бороться за каждый дюйм спуска, предвидеть любое отклонение. Сервомеханизмы в этих старых кораблях класса эпсилон не предназначены по-настоящему для непредвиденных ситуаций…»

   Он нашел бинокль, подстроил поляризацию и нацелил его на спускающийся корабль. Капитан не был инженером, но даже ему неровный выхлоп дюз казался ненормальным, как и вырывающееся из них огромное пламя. За ослепительным огнем выхлопа он слабо видел сам корабль, и понял, что капитан поддерживает его в вертикальном положении.

   Теперь уже был слышен рев двигателей корабля, перекрывающий вой сирены, и такой же неравномерный, как и сами сирены. Иногда двигатели ревели на полную мощность, как у нормально садящегося корабля, иногда рев снижался до шепота. Если ракеты откажут полностью, корабль упадет. Клаверинг отчаянно желал, чтобы они не отказали, и знал, что остальные думают о том же. Если бы объединенная сила воли могла бы удержать «Далекий Поиск» от падения, то у них бы это получилось — но есть предел той массе, которую может удержать группа тренированных телепортаторов, и даже маленький корабль намного превышает этот предел.

   Корабль опускался все ниже, направляясь к месту стоянки между «Салли Энн» и одним из кораблей приграничников. Он все еще подчинялся управлению, хотя и начинал опасно рыскать. «Он сделает это, — думал Клаверинг, — он сделает». Он едва сознавал, что рука жены болезненно вцепилась в его руку, едва слышал приглушенные ругательства Роковски, напряженный шепот Ларвуда «Ты почти дома. Держись, держись!» и тяжелое дыхание Таубмана.

   До земли оставалось всего несколько футов, когда последние трубы взорвались, ослепив наблюдателей. Они услышали грохот, услышали, как вой сирены заполнил наступившую сразу тишину, услышали вопли людей.

   Постепенно их зрение вернулось к норме. Слезящимися глазами Клаверинг смотрел в иллюминатор и видел стоящий там корабль, блестящий в свете прожекторов. Поначалу он решил, что корабль чудом остался неповрежденным, но затем заметил, что стабилизаторы врезались глубоко в бетон, корма помята. У шлюза синим светом вспыхнула дуга, когда спасательная команда начала прожигать себе путь внутрь корабля. Из передатчика гремел голос Граймса:

   — Капитан! Капитан Холл! Какие у вас потери?

   Отвечавший голос был слабым и невыразимо усталым:

   — Я… еще не знаю… Помещение реактивного привода не отвечает. Инженеры…


   — Могу себе представить, — печально заметил Таубман.

   — Мы все можем, — сказал Клаверинг. — Нет худа без добра. Если бы на «Далекий Поиск» кто-нибудь погиб, я, конечно, так не радовался бы, но даже те, кто находился в отсеке реактивного привода, отделались только жестокой встряской.

   Салли Энн, отложив ручку, подняла глаза от списка закупок, который она проверяла. Когда она взглянула на мужа, ее нахмуренные брови распрямились:

   — Говори! — приказала она. — Что тут такого радостного?

   — Граймс посылал за мной, — сказал Клаверинг.

   — Я знаю, — сказала она. — Что он от тебя хотел?

   — Я к этому подхожу. «Далекий Поиск», как вы знаете, это переоборудованный свободный корабль класса эпсилон. Он является — или являлся — чем-то вроде разведывательного корабля, что означает, что пространство для размещения груза переоборудовано для персонала. Когда он здесь разбился, у него на борту была куча ученых — они направлялись к Иблису, чтобы провести полноценные исследования…

   — Иблис, — заметила его жена. — Это тот мир, на котором чуть не пропал «Фермопилы»…

   — Верно. Во всяком случае, на снаряжение этой экспедиции затрачены большие деньги, а везти их некому. «Далекий Поиск» можно вернуть в строй, но не за пять минут. А пока здесь, в порту Форлон, находится одно большое судно — полностью оборудованное, с помещениями для грузов — большое судно, и, более того, только и ждущее чартерного заказа…

   — Ты хочешь сказать, они захотят нанять нас? — потребовала она.

   — А кого же еще? — спросил он. — А пока созови общее собрание акционеров — они будут дуться, особенно Роковски, если решения будут приниматься без консультации с ними.

   — Именно так, — сказала она, — я и поступлю.

   — Также, — сообщил он ей, — можешь известить наш наемный персонал, что они получат свои деньги.

   Он оставил ее устраивать дела, прошел в комнату отдыха и сел в свое кресло. Вошел Ларвуд вместе с женой. Они улыбнулись капитану, поняв по его лицу, что у него хорошие новости. Роковски, как всегда мрачный, присоединился к ним, и затем чуть менее мрачный Траубман. Наконец резво вошла Салли Энн с большой папкой с бумагами.

   — К вам сейчас обратится председатель Совета директоров.

   Она села, в то время как Клаверинг встал на ноги.

   Кратко, но не упуская ничего, Клаверинг рассказал им о своей встрече с Граймсом. Он сообщил, что «Салли Энн» нанимают на минимальный период в шесть месяцев, и в течение этого времени все расходы — жалованье, топливо, припасы — будет нести флот Приграничья.

   — А как, — спросил Ларвуд, — насчет страховки? У Ллойда есть список запрещенных планет, и Иблис — в этом списке. Мы можем приземлиться — но если так, придется платить разорительные надбавки. Или же мы просто собираемся висеть на орбите, а ученых пошлем вниз в шлюпках?

   — Мы сядем, — сказал Клаверинг. — Граймс заверяет меня, что в северном полушарии есть плато, которое вполне безопасно. Флот Приграничья позаботится о нашей страховке в любом случае.

   — А что за планета этот Иблис? — требовательно спросил Роковски.

   — Как и подразумевает его название, — ответил Клаверинг, — ее постоянно сотрясают извержения вулканов. Атмосфера представляет собой прекрасную, плотную смесь двуокиси углерода, сернистого ангидрида и некоторых более ядовитых газов. Моря — практически неразбавленную кислоту. Электрические бури — это настолько эффектное зрелище, что их ясно видно за тысячу миль из космоса…

   — Есть ли там жизнь? — спросила Мери Ларвуд.

   — Это один из тех вопросов, ответ на которые собирается получить экспедиция, — сообщил Клаверинг.

   — Мы рискуем кораблем, — буркнул Роковски.

   — Он будет хорошо защищен, — заверил его капитан.

   — И своими жизнями, — продолжил инженер.

   — Мы космонавты, — заметил Ларвуд, — и рискуем своей жизнью каждый раз, когда взлетаем с поверхности планеты. Подумать только — мы рискуем жизнью каждый раз, переходя улицу с плотным движением.

   — Командор, — сказал Клаверинг, — ждет от нас ответа сегодня к 13:00. Надо будет утрясти множество вещей, если мы примем предложение. Так что проголосуем сейчас.

   — Все же мне это не нравится, — пожаловался Роковски, но поднял руку вместе со всеми.


   Никто на «Салли Энн» не жалел, что они покидают Лорн. Это была унылая планета, возможно, самая унылая из всех миров Приграничья. На ней вечно царил холод, вечно было полно пыли и химических испарений.

   Они были рады — все, — когда пассажиры, члены экспедиции объединенных университетов на Иблис, погрузились, когда были подняты пандусы и задраены воздушные шлюзы. И были счастливы, стоя по своим местам, пока щелкали последние секунды перед разрешением на взлет.

   Клаверинг и офицеры-навигаторы сидели в рубке управления, обозревая унылый ландшафт — низкие, коричневые холмы, кучи шлака, некрасивые группы ветхих строений, представлявших собой город порта Форлон. Солнце тускло светило сквозь дымку, которая являлась продуктом деятельности человека индустриального, так же, как и творением природы.

   Клаверинг следил за длинной стрелкой хронометра, ожидая, когда придут доклады изо всех отсеков. Наконец он приказал:

   — На взлет!

   — На взлет! — повторил Ларвуд.

   «Салли Энн» задрожала, когда заработали ракеты, затем ее огромный корпус приподнялся, будто бы она, как и ее люди, была рада избавиться от Лорна. Клаверинг видел, как грязный бетон космопорта быстро уменьшается внизу, краны и порталы и свободный корабль флота, загружающийся перед полетом на Тарн, превращаются в игрушечные, корпус несчастного «Далекий Поиск», окруженного машинами ремонтников, походит на тело крупного насекомого, которого растаскивают на куски прожорливые муравьи.

   Клаверингу было жалко «Поиск» и его капитана, но в то же время радовался: он заботился о «Салли Энн», и этот чартер, хоть и являлся следствием беды другого капитана, означал спасение для «Салли Энн».

   Она уже вышла из атмосферы; ракеты молчали; «Салли Энн» ложилась на свободную орбиту вокруг неприветливого серовато-коричневого шара, называвшегося Лорном. С одной стороны виднелась огромная светящаяся чечевица Галактики, с другой была черная пустота межгалактического пространства. Гироскопы взвывали по мере того, как она медленно поворачивалась, когда Ларвуд нацеливал ее на солнце Иблиса. Клаверинг с удовольствием наблюдал за эффективными, неспешными действиями своего старшего офицера — он мог быть безрассудным в некоторых ситуациях, но не при пилотировании корабля или навигации.

   — Продолжить ускорение, сэр? — спросил Ларвуд. — Одно «же» в течение пяти минут?

   — Продолжить ускорение, — ответил Клаверинг.

   Снова взревели ракеты, наращивая тягу и скорость. С помощью второго офицера Ларвуд проверил показания приборов, подкорректировал траекторию при помощи короткого выброса из управляющей ракеты. Он удовлетворенно взглянул на Клаверинга, который ответил ему кивком. Ларвуд отключил реактивный привод и приказал задействовать привод Манншенна. Песня вращающихся, прецессирующих маховиков заполнила все пространство корабля; чечевица Галактики внезапно стала похожа на огромную светящуюся бутылку Клейна, выдутую свихнувшимся стеклодувом. Клаверинг, как всегда, ощутил жуткое чувство дежа вю, когда возросли темпоральные прецессионные поля, возникло осознание того, что прошлое, настоящее и будущее представляют собой одно неделимое единство. Он подумал, как и всегда в этих случаях, не обладает ли он в какой-то степени талантом предвидения. Он попытался, как и всегда это делал — и всегда безуспешно — предвидеть грядущие события.

   — На траектории, сэр, — доложил старший офицер.

   — Спасибо, мистер Ларвуд. Установите вахты глубокого космоса, соблюдайте регламент.

   Он отстегнулся от кресла, по поручню пробрался к осевой шахте. Он хотел проверить, как Салли Энн справляется с пассажирами и особенно с почти необученными девицами, которых наняли стюардессами. Пока его мышление еще не привыкло к искажающему время полю привода, он в последний раз попытался заглянуть в будущее.

   Единственное, что пришло ему в голову, это те слова, которые сказал ему Граймс, когда он пытался добиться чартера: «Человек, который прилетает в Приграничье, чтобы заработать себе на жизнь, для отдыха выбирает ад».

   Полет проходил спокойно.

   Ученые держались сами по себе и хлопот не доставляли. Команде не было необходимости устраивать развлечения, стремясь к тому, чтобы клиенты были заняты и, следовательно, счастливы. Клиенты занимали сами себя, проверяя и перепроверяя свое оборудование, изучая скудные сведения о мире, куда они направлялись, посещая лекции, которые читали специалисты по разным дисциплинам.

   Клаверинг реально контактировал только с главой экспедиции, доктором Фосдиком. Они изучали имеющиеся в наличии карты и схемы, — которые были очень неполными и неясными, — и пытались выработать что-то вроде плана кампании.

   — Вот это плато, капитан, — говорил Фосдик, тыча в карту узловатым указательным пальцем. — Наблюдения из космоса свидетельствуют, что оно свободно от вулканической активности и не подвержено землетрясениям.

   — Вы можете заметить землетрясение с высоты в тысячу миль? — с сомнением спрашивал Клаверинг. — Не забывайте, что корабль, стоящий на грунте — это хрупкая и крайне тяжелая вещь, и даже легкая встряска может разрушить его полностью.

   — От этого предохранят пружинные растяжки, — заверил его Фосдик. — В конце концов, капитан Калвер на «Госпоже Одиночество» пережил на Мелизе ураган — корабль вынужден был сесть для ремонта двигателей, — пользуясь своими растяжками.

   — Я слышал об этом, — буркнул Клаверинг. — Я начинаю удивляться, почему для этой работы не выбрали расчудесного капитана Калвера. Во всяком случае, ураган — это не землетрясение, и то, и другое не является обычным для космонавта переживанием.

   — На Иблисе бывают как ураганы, так и землетрясения, — весело заметил Фосдик; его зубы выглядели до странности белыми на сухощавом, смуглом лице. — К тому времени, когда мы взлетим, вы привыкнете и к тому, и к другому.

   — Если мы взлетим, — мрачно заметил Клаверинг.

   — Взлетим прекрасно. Теперь насчет плато. Это идеальная база для наших операций, так как местность подходит для посадки как самолетов, так и вертолетов. Как мы видим по фотографиям из космоса, к югу там довольно пологий спуск — это скорее скала, чем плато, на самом деле, — с которым смогут справиться наши тракторы. Все, что от вас требуется — это посадить корабль где-нибудь посередине.

   — Легче сказать, чем сделать, — саркастически заметил Клаверинг.

   Этот план его совсем не радовал. Он воспитывался на больших кораблях концерна «Трансгалактические клиперы», в службе, где самым большим преступлением считалось рисковать кораблем. Он садился только на планетах с подобающими космопортами и соответствующими удобствами. До сих пор он жил в упорядоченной Вселенной, управляемой мудрыми правилами и инструкциями. И сейчас начинал уже сожалеть, что группа, членом которой он являлся, выиграла в лотерею этот огромный приз.

   — Сначала мне придется выслать ракеты-зонды, — сказал он.

   — Само собой, капитан. Вы космонавт — мы только пассажиры. Условия чартера заключаются в том, что вы доставляете нас и наше оборудование на Иблис и предоставляете корабль под штаб экспедиции. Как вы это сделаете — это полностью ваше дело.

   — Мне потребуется помощь ваших людей для обработки полученных зондами данных.

   — Само собой.

   — И еще мои требования заключаются в следующем: стабильный грунт для посадки и отсутствие ветра скоростью выше пятидесяти узлов.

   — А вот теперь, — заметил Фосдик, — вы требуете слишком многого.


   Да, думал Клаверинг, он требовал слишком многого. Они с Ларвудом сидели, пристегнувшись к креслам, в е управления, в то время как Фосдик со своей командой обрабатывал данные, получаемые с поверхности планеты внизу. Он смотрел через иллюминаторы на огромную, отсвечивающую красным, сферу. Кто бы ни назвал ее Иблисом, он не преувеличивал. Казалось невозможным, что какая-то форма жизни в состоянии просуществовать на его огненной, враждебной корке более пяти секунд, независимо от того, какие бы хитроумные меры безопасности ни применялись. Он слышал, как Фосдик со своими сотрудниками и сотрудницами при получении каждого нового куска информации радостно — радостно! — вопят. «Поверхностная температура 99, 5 градусов по Цельсию!» «Скорость ветра семьдесят узлов!» «А что за ветер! Прямо пар соляной кислоты!» «Радиация на удивление низкая…» — это уже разочарованным тоном. — «Привет! Свободный кислород! Он-то что там делает?» «Никаких его следов от моего зонда».

   Ларвуд озадаченно поднял брови. Он пробормотал:

   — Похоже, мы ввязались во что-то серьезное, сэр.

   — Не говорите, — согласился капитан. — Все это казалось мне отличной идеей, когда мы подписывались на чартер — но теперь я уже не так уверен.

   — Роковски ноет, как всегда, — сказал Ларвуд. — Говорит всем и каждому, что садиться на планету — это самоубийство. Мери, однако, ждет с нетерпением. Она считает, что на Иблисе может быть даже какая-то жизнь.

   — А Салли Энн тревожится только о том, чтобы мы получили свои деньги, — заметил Клаверинг.

   Фосдик переместился к ним, передвигаясь в невесомости почти как опытный космонавт. Он выглядел чуть ли не счастливым. Он спросил:

   — Как скоро вы сможете сесть, капитан?

   — Как только я получу от ваших умников отчет, чего мне ждать, — ответил Клаверинг. — Как только получу данные о скоростях ветра и о природе грунта на скале, или плато, или как вы там решите его назвать. Как только уверюсь, что корабль не упадет от землетрясения, только коснувшись грунта.

   — В этом последнем я вас заверить не могу, — сказал Фосдик.

   — Тогда мы не станем приземляться.

   — Я понимаю ваши чувства, — заметил ученый, — но должен напомнить, что, согласно условиям договора о чартере, вы не получите никаких денег, пока не совершите посадку. Если вы привезли нас сюда только для того, чтобы посмотреть на Иблис с безопасного расстояния, то вы, и только вы, оплачиваете стоимость нашей транспортировки туда и обратно. Поверьте, я не собираюсь приставлять вам пистолет к затылку — но я должен выполнить свою работу, так же, как вы — свою.

   — У Салли Энн должно было быть больше здравого смысла, когда она устраивала этот чартер, — заметил Ларвуд.

   — Мы все читали договор, — сказал Клаверинг. — Даже Роковски не возражал. И, в конце концов, если мы все же потеряем корабль, то мы ничего не теряем в финансовом плане.

   — Остается только подумать о таких мелочах, как наши жизни и наши сертификаты, — ухмыльнулся Ларвуд. — И все же это игра, а я еще никогда не отказывался делать ставки.

   — Я не игрок, — кратко ответил Клаверинг.

   — Так что же, капитан? — нетерпеливо потребовал Фосдик.

   — Вы слышали, что я сказал, — сообщил ему Клаверинг. — Я не игрок. У меня нет намерения делать ставку на то, что землетрясения подождут, пока я смогу посадить «Салли Энн» на ее прекрасную задницу и закрепить пружинные растяжки.

   — Так вы отказываетесь садиться?

   — Я этого не говорил. Я сказал, что не играю. Я посвятил много времени обдумыванию проблем приземления; никогда не верил в то, что ваше плато является идеальным местом, как это утверждали вы. Я исходил из предположения, что оно таковым не является — и, насколько я понимаю, зонды подтвердили мое предположение, — он повернулся к своему помощнику. — Мистер Ларвуд, эти растяжки достать легко, не так ли?

   — Конечно, сэр.

   — Тогда я хочу, чтобы их прямо сейчас прикрепили к стойкам. Так же вы можете подготовить к вылету шлюпки номер один и два. Вам потребуется четыре этих переносных электрических лебедки, которые имеются среди оборудования доктора Фосдика — я полагаю, доктор, что вы будете рады предоставить мне их на время…

   — Не понимаю, почему я должен…

   — Вы хотите приземляться на эту буквальным образом проклятую планету или нет?

   — Хочу, но не понимаю…

   — Вы все время мне напоминаете — космонавт-то я. Итак, мистер Ларвуд, эти растяжки. Я хочу, чтобы их прикрепили пружинами кверху. Они не предназначены для использования таким образом, но так их использую я.

   — Пружинами вверх, сэр, — повторил Ларвуд.

   — Отлично. Теперь, доктор Фосдик, я собираюсь просить у вас добровольцев. Как вы знаете, у нас команда небольшая. У нас не хватит людей для того, что я задумал. Мне потребуется, по меньшей мере, шестеро ваших людей, все в противорадиационных скафандрах.

   — Вы что-то задумали, — буркнул ученый, — но что? И, конечно, было бы лучше, если бы мы все это обсудили до приземления.

   — Именно это, — ответил Клаверинг, — я и не собирался делать. Посадка большого корабля — это, по сути дела, работа для одного человека. Если он станет обсуждать сначала свою работу, то другие станут предлагать свои варианты, некоторые из которых будут не хуже его собственных. Таким образом сеются и укореняются семена сомнения. В таких случаях секундное колебание может означать потерю корабля. Поймите одно, пожалуйста. Я знаю, что собираюсь делать, и считаю, что это лучший способ это сделать.

   — Я считаю, что мы тоже должны знать, что вы собираетесь делать, — заметил Фосдик. — В конце концов, как добровольцы, мы должны знать, на какой риск идем.

   — Я так понимаю, что вы тоже среди добровольцев? — спросил Клаверинг.

   — Само собой.

   — Ладно. Как вы понимаете, может так случиться, что внезапная дрожь грунта, внезапный порыв ветра могут опрокинуть корабль в самый момент приземления. Он будет в достаточной безопасности, когда будут закреплены пружинные растяжки — но многое может произойти, пока их закрепляют. Вот мой план. Заранее, до посадки корабля, я посылаю вниз две лодки под командованием моих офицеров. Каждая лодка будет нести две переносные лебедки, оборудование для швартовки, и добровольцев. Добровольцы установят лебедки и обозначат место посадки. Мы на «Салли Энн» будем опускаться как можно осторожнее и будем готовы отстрелить растяжки на землю при помощи сигнальных ракет. Я думал о том, чтобы снижаться со свободно висящими растяжками, но слишком велик риск, что они попадут в выхлоп. Как только концы растяжек окажутся на грунте, их прицепят к лебедкам, натянут и будут держать натянутыми по мере того, как корабль будет снижаться…

   — Вы слишком полагаетесь на лебедки и якоря, — заявил Фосдик.

   — У меня нет выбора.

   — И вы еще говорите, что игрок — я! — воскликнул Ларвуд.

   — Рассчитанный риск — это не игра, — холодно ответил Клаверинг. — Итак, мистер Ларвуд, вы знаете, чего я хочу и зачем. Буду признателен, если займетесь необходимыми приготовлениями.

   — Есть, сэр! — ловко ответил Ларвуд.

   «Это должно сработать, — думал Клаверинг. — Должно сработать. Насколько мне известно, таким образом еще никто не пытался приземлиться — по крайней мере, на космическом корабле. Я видел нечто подобное на Шассоре, где аборигены для полетов пользуются большими, наполненными газом судами — но космический корабль это не воздушный корабль. Но даже если так, плавучесть я здесь подменяю тягой, так что разница небольшая…»

   Перископ показал ему местность непосредственно под кораблем. Он видел огромное пятно белого пигмента на голой рыжей скале, две лодки в стороне от него, четыре лебедки, каждая на собственном участке белого, крошечные фигурки офицеров и добровольцев в скафандрах.

   До сих пор все шло хорошо. Ему было несложно держать маркер Ларвуда по центру перископа. Мери Ларвуд, с тремя другими добровольцами из ученых, стояла у шлюза с сигнальными ракетами, к которым были прикреплены тонкие, гибкие, но невероятно прочные тросы растяжек. Это противоречило всем законам космонавтики — садиться с открытым воздушным шлюзом — но в данном случае это было необходимо.

   Салли Энн ассистировала в рубке управления; она делала это не впервые. Поскольку команда корабля — ее тезки была небольшой, то офицерам часто приходилось выполнять смежные обязанности. Она наблюдала за радаром, через короткие интервалы объявляя высоту.

   — Семь сотен… Шесть с половиной… Шестьсот…Пять с половиной…

   — Шлюз! — рявкнул Клаверинг. — Выстрелить первую!

   — Выстрелить первую! — повторил голос Мери Ларвуд в громкоговорителе интеркома.

   Снаряд с хвостом белого дыма появился в перископе. Он падал с обманчивой медлительностью. «В этом различие, — подумал Клаверинг, — между объективным и субъективным временем». Он ударился довольно далеко от лебедки, на которую был нацелен, и взорвался в короткой вспышке в фонтане обломков. Люди Ларвуда бросились к нему и прицепили конец троса к заякоренной лебедке.

   — Выстрелить вторую! — приказал Клаверинг.

   — Выстрелить вторую!

   Вторая ракета, вызвав смятение Клаверинга, направилась прямо на свою цель. Он подумал было о том, чтобы усилить тягу и приподнять корабль, в надежде дернуть за трос и отклонить ракету с ее траектории, но одновременно осознавал, что с такой слабиной это вряд ли возможно. Он опустил было руку на ключи стрельбы, но заметил, что маленькая ракета отвернула в сторону — как он узнал позже, это был порыв ветра, удачно подействовавший на стабилизаторы и трос — и, как ему показалось, ракета едва-едва не попала в лебедку. «Промах, — с облегчением подумал он, — чуть ли не на милю».

   И снова люди Ларвуда отработали свою задачу споро и эффективно.

   — Земля обращается к «Салли Энн», — послышался искаженный, жестяной голос Ларвуда, — старший офицер к «Салли Энн». Первая и вторая растяжки на лебедках.

   — Выбрать слабину, — приказал Клаверинг. И затем: — Управление — шлюзу. Выстрелить третью!

   Угол обзора из внешней двери шлюза был ограничен; тем не менее Мери Ларвуд ухитрилась направить третью ракету подальше от первых двух. Клаверинг наблюдал за людьми Ларвуда: они потащили конец троса к третьей лебедке, хотя их было уже меньше, так как двое стояли у панелей управления лебедками.

   — Управление — земле, — резко бросил он. — Выберите слабину. Управление — шлюзу. Выстрелить четвертую!

   Вскоре Ларвуд доложил:

   — Все тросы на катушках лебедок. Выбираю слабину.

   Сцена под кораблем, видимая в перископ, задрожала, будто бы Клаверинг смотрел на нее сквозь слой потревоженной воды. Он тупо разглядывал свои датчики, недоумевая, в чем же проблема и почему он не чувствовал никакой вибрации, и затем понял, что видит жестокое землетрясение. Люди на поверхности стали качаться и падать; те, кто был у лебедок, отчаянно вцепились в механизмы. Через иллюминаторы он заметил, что даже сейчас на всех четырех растяжках сохранялось равномерное напряжение. Тряска, однако, усиливалась. Оператор самой северной лебедки был сброшен с сиденья. Он, должно быть, цеплялся за рычаги управления, когда падал. Трос напрягся. Клаверинг бросил взгляд на мощную пружину рядом с кораблем.

   — Ларвуд! — с напряжением рявкнул он.

   Ларвуд, с трудом поднявшись, бежал к взбесившейся машине. Второй офицер, сумевший сесть, махал руками другим операторам и явно сигнализировал, чтобы они установили максимальную скорость на лебедках.

   Первой напряжение приняла на себя южная лебедка — и в скале прямо перед ней разверзлась черная дыра, освободив якорь. Машина подпрыгнула с земли, сбросив оператора и взбираясь по собственной растяжке.

   «Салли Энн» опасно наклонилась в направлении натянутой до предела северной растяжки.

   «Когда сомневаешься — вылезай наружу!»

   В мышлении Клаверинга промелькнул этот старый стишок космонавтов. Но он не мог выпрыгнуть. Он был привязан к поверхности планеты тремя прочными тросами, тремя винтовыми якорями. Если он повысит тягу до максимума, тросы могли порваться, или якоря вырвет с риском значительных повреждений корабля и, что еще хуже, гибели большей части наземной группы.

   Он отключил тягу.

   «Салли Энн» с тошнотворным ускорением начала падать. Красные скалы бросились ей навстречу, чтобы разбить ее.

   Руки Клаверинга тяжело упали на ключи тяги. Корабль затрясся под максимальным напряжением, затрясся и замедлил спуск, затем начал подниматься. Клаверинг быстро снизил мощность ревущих реактивных двигателей и удержал корабль на месте. Он заметил, что трос оторвавшейся лебедки попал в выхлоп и перегорел, увидел, что остальные три лебедки снова под полным контролем. Он знал, что теперь осталось только три растяжки, и те расположены не лучшим образом.

   — Роковски, — сказал он по интеркому, — доставьте в шлюз еще трос и прикрепите его к корпусу, как только мы коснемся грунта. Ларвуд!

   — Сэр? — отозвался старший офицер.

   — Вы слышали, что я сказал Роковски. Можно снова использовать эту лебедку и якорь?

   — Лебедка в порядке, — ответил Ларвуд, — и якорь не поврежден.

   — Хорошо. Установите их как можно ближе к прежнему месту. Тряска кончилась?

   — Да.

   — Поддерживайте натяжение остальных растяжек. Я опускаюсь.

   Он опускал корабль без ненужной спешки, стремясь задержать приземление, пока не заякорят лебедку. При первом же толчке, сказавшем ему о контакте с грунтом, он отключил тягу и откинулся в кресле, только теперь заметив, что его одежда взмокла от пота, и был благодарен Салли Энн, когда она встала с ним рядом, положив руку ему на плечо. Он смотрел на фигуры в скафандрах, карабкающиеся на корпус корабля, слышал слабое звяканье их рук и ног по ступенькам. Видел, как за ними змеей потянулся трос, и почувствовал, как корабль вздрогнул, когда, казалось, после бесконечной задержки вернулась сила тяжести.

   Только тогда он смог расслабиться и посмотреть на унылый ландшафт за иллюминаторами: голые скалы, отдаленные, дымящие и изрыгающие пламя вулканы, красноватое небо со светящимися, зловещими облаками, несущимися в предвестии бури.

   — Даже так, — заметила Салли Энн, — здесь не так плохо, как на Лорне.

   Клаверинг, начавший ненавидеть Лорн за время долгого пребывания там, согласился.

   На плато они оставались недолго.

   Фосдик не терял времени, рассылая свои исследовательские партии как по суше, так и по воздуху. Именно та партия, которую вел он, нашла эту долину, оазис в засушливой жаре северных полярных регионов. В долине была жизнь — как, по сути дела, и во многих других регионах Иблиса — как растительная, так и животная. Окружающие холмы защищали долину от нездоровых бурь, и атмосфера годилась для дыхания. Здесь была равнина, на которой мог приземлиться корабль, рядом текла река, вода ее была чуть теплой. По сравнению с большей частью планеты эта долина была раем, — и при этом была похожа на изображение ада средневековым художником.

   Клаверинг с радостью поднял корабль с плато и посадил его в долине. Было нужно повторить маневр с растяжками и лебедками — новое место приземления и база тоже грозили опасностью землетрясений, — но на этот раз операция прошла без сучка и задоринки.

   Приближалось время возвращения экспедиции на Лорн.

   Клаверинг, гуляя вместе с Салли Энн по долине, думал, что ему не хотелось покидать это место. Приятно было гулять без скафандра, в легкой форме, шорты и рубашка, ощущать теплый воздух обнаженной кожей, дышать этим воздухом, чувствовать легкое возбуждение от вида далеких огнедышащих гор. В самой долине вулканов не было — только две огромные колонны ревущего, горящего газа и полдюжины эффектных гейзеров.

   Они шли вдоль реки, пар от воды вился вокруг них, затуманивая и еще больше искажая нависающие, скалы гротескных форм, оставленные какой-то древней вулканической активностью, мимо деревьев и кустов, растений с шишковатыми, кривыми стволами и широкими, пильчатыми листьями, которые скорее были черными, чем зелеными, по траве мрачного оттенка. Но был еще алый цвет реки и неба, сростки чудовищных грибов — бесформенные глыбы оранжевого и лимонно-желтого цветов. На фоне светящегося неба летали черные, как будто растрепанные существа — скорее птицы, чем рептилии, хлопая крыльями и уныло каркая. Племя «дьяволов» — рогатых чудищ в чешуе, похожих на земных кенгуру — запрыгало им навстречу, протягивая когти за конфетами, которые исследователи уже привыкли носить с собой.

   — Это пугающее место, — заметила Салли Энн, — но пугающее не в настоящем смысле этого слова, уже нет. Это как… Это как поездки и прочие ужастики во дворце развлечений. Ты платишь приличные деньги за то, чтобы тебя пугали — но все же, в глубине души, ты не боишься. Ты знаешь, что все это притворство. То же самое и здесь. Здесь все, как на картинках ада, нарисованных старыми художниками: река может быть рекой крови, а эти скалы могут быть самыми проклятыми, корчащимися в вечных мучениях. К тому же, есть и черти… — она сделала паузу, чтобы наделить конфетами наиболее настойчивых из них. — У нас есть черти, самые страшные существа из всех, которых я когда-либо встречала в мирах, в которые была — и единственное, что они могут, это выпрашивать шоколад…

   — Знаешь, — продолжила она, — люди платят за то, чтобы увидеть гораздо менее убедительные вещи, чем это, — а нам платят за то, что мы это видим. Что же, нам надо взять от этого все, что можно. Надо будет отвезти ученых на Лорн, а потом мы вернемся в этот настоящий ад — тот, в котором мы должны каким-то образом заработать денег, чтобы держать корабль на ходу. Когда этот полет закончится, для нас в Приграничье уже ничего не будет…

   — Все говорят то же самое, — заметил Клаверинг. — И Граймс кое-что сказал. Я просто вспомнил.

   — Что же это? — спросила она.

   — Просто одна из пословиц Приграничья, — ответил он.


   Это был крупный корабль — «Салли Энн», — слишком большой и слишком внушительный для того имени, которое носил. Судно гордо стояло на своем месте в порту Форлон; краны, порталы и административные здания рядом с ним виделись карликами; оно возвышалось над такими типичными представителями флота Приграничья, как «Звезда Приграничья» и «Приграничный».

   Командор Граймс, космический директор флота Приграничья, смотрел из окна офиса на этот огромный корабль, жмурясь от стального света заходящего солнца. На его жестком, рябом лице было заметно некоторое восхищение, когда он сказал:

   — Итак, вы это сделали, капитан. Вы заставили своего огромного белого слона зарабатывать себе на пропитание…

   — И кое-что перепадает и нам, — заметил Клаверинг, глядя, как убывающие пассажиры идеально ровным потоком поднимаются по пандусу.

   — Вам придется изрядно потратиться, — сказал Граймс. — строительство постоянного лагеря отдыха на Иблисе, для начала. И ваша реклама…

   — Большую часть работы выполнили за нас ваши люди, — ответил Клаверинг. — Эти прекрасные фильмы, снятые экспедицией, собирают полные сборы во всех мирах Приграничья. Что же касается остального — Университеты делят расходы и, соответственно, выгоду, и это поможет им финансировать дальнейшее исследование Иблиса.

   — Как вам пришло все это в голову? — спросил Граймс.

   — Кое-что моя жена об этом говорила в наш последний вечер в долине. Вы смотрели фильмы — это странное место, весьма пугающее, но на самом деле не представляющее никакой опасности. Даже если происходит землетрясение, то трава мягкая, а надувные дома, которые мы туда завезли, в любом случае предохраняют от разрушений…Она сказала, что это все похоже на ужасы во дворцах развлечений — дома с привидениями и прочее, — и люди платят хорошие деньги за вход. Им нравится пугаться, если они знают, что это понарошку. К тому же, эта перемена обстановки, по сравнению с Лорном и Фарэуэйем, Ультимо и Туле… Да, и еще кое-что из того, что говорили вы, навело меня на эту мысль.

   — И что же это, капитан Клаверинг?

   — «Человек, прилетающий в Приграничье, чтобы зарабатывать себе на жизнь, — процитировал Клаверинг, — на отдых отправляется в ад».

Непросохшая краска

   Вполне вероятно, вы никогда не слышали о Кинсолвинге — очень многие люди, включая большинство космонавтов, ничего не слышали о нем. Это один из миров Приграничья, что означает, что он стоит далеко от проторенных путей даже свободных судов класса эпсилон. Это планета земного типа, но не настолько похожа на Землю, чтобы привлечь колонистов. Сила тяжести немного больше, воздух немного более разрежен, и в нем чуть больше углекислого газа. Его солнце достаточно горячее, но не слишком яркое, и его свет настолько голубой, что создает впечатление прохлады. Затем, конечно, есть эта болезненная пустота безлунного, беззвездного ночного неба, длящаяся шесть месяцев в году.

   Кинсолвинг, стало быть, это просто название в списках Обзорной комиссии — просто название и несколько строчек относящихся к делу данных. Открыт и нанесен на карту командором Пирсоном с исследовательского корабля «Магеллан», назван по имени его заместителя. Исследовательская команда оставлена на планете и снята с нее, как обычно, после двух лет исследования. Основана колония, укомплектованная машинами и необходимой флорой и фауной. Через десять лет колония, по собственному желанию ее членов, снята с планеты и переведена на Кларенси.

   — Что вам известно о Кинсолвинге? — спросил меня Уорбертон.

   Уорбертон — это мой непосредственный начальник и директор не слишком афишируемого отдела расследований Обзорной комиссии. Если кратко, то его работа состоит в чтении рапортов — рапортов, написанных капитанами исследовательских кораблей, капитанами судов Межзвездной транспортной комиссии и, опять же, капитанами судов, принадлежащих тем немногим инопланетным расам, обладающим равным с нами технологическим уровнем. Иногда он находит в этих рапортах что-нибудь интересное, и когда находит, то посылает группу расследования, которая, в свою очередь, составляет собственный рапорт. Что будет дальше — это уже решать важным шишкам.

   — Что вам известно о Кинсолвинге? — снова спросил он.

   — Контр-адмирал в отставке, — ответил я. — Успешная, но ничем не примечательная карьера. Это все.

   — Я не о человеке, — бросил Уорбертон. — О планете. Его именем был назван мир. Посмотрите, Таррант.

   Я посмотрел: набрал номер Центральной библиотеки, сказал, что мне нужно, и через несколько секунд мы с Уорбертоном смотрели несколько жалких параграфов печатного материала на экране.

   — Типичный мир Приграничья, — сказал я. — Вероятно, гораздо хуже большинства миров.

   — У меня здесь рапорт, — сказал Уорбертон, — от некоего капитана Спенса, с корабля «Эпсилон Эридана». Некоторое время он летал по чартеру на линиях Туле. Он направлялся маршрутом с Эльсинора до Ультимо, и у них возникли проблемы с приводом — и, как вы знаете, систему управления приводом Манншена можно перекалибровать только на поверхности планеты. Ближайшей планетой оказался Кинсолвинг, и Спенс приземлился там, в старом космопорту. Во всяком случае, можете прочитать, — он вручил мне пачку бумаг. — Посмотрите, что вы можете из этого извлечь.

   Я сел и стал читать. Рапорты капитанов, насколько я понял, неизменно делятся на две категории. Они или строго официальны, или написаны необычайно литературным стилем. Было ясно, что капитан Спенс считал себя современным Конрадом.

   «Здания этого древнего космопорта в этом бледном свете выглядели как могильные камни на заброшенном кладбище», — писал он. — «Немного южнее лежал город, явно мертвый. Было трудно поверить, что он когда-то был населен. Единственным заметным движением были дым и пар, плывущие рваными клочьями мимо иллюминаторов нашей рубки — летное поле, как мы заметили еще до приземления, густо заросло каким-то ползучим местным растением, плети которого были испепелены выхлопом нашего межпланетного привода.

   Я взглянул на Мэкинса, моего старшего офицера. На моем лице, должно быть, отразились мои ощущения. Посмотрев на меня, он заметил:

   — Прекрасное место для кладбища, капитан!

   В таком духе оно шло и дальше. Я перелистнул несколько страниц, заполненных красивым, размашистым почерком. Далее:

   «Лоренкон, инженер по межзвездному приводу, сообщил мне, что работы по перекалибровке потребуют не менее шести дней, по местному времени. Услышав это, мистер Мэнкинс спросил моего разрешения взять вертолет и вместе с группой младших офицеров и кадетов провести собственное исследование. Он заверил меня, что на Кинлосвинге нет опасных животных, что подтверждает копия рапорта командора Пирсона, которая была прислана на корабль правлением линий Туле, вместе с другой полезной литературой. Он сказал, что, возможно, поросята или кролики, которых разводили колонисты, выжили, и добавил, что мясная культура, которую мы выращиваем в баках, стала совершенно безвкусной. Он сказал, что ему хотелось бы найти пещеры, о которых сообщала первоначальная исследовательская группа, и сфотографировать настенные рисунки. Он даже полагал, что его неквалифицированные исследования могли бы пролить свет на тайну исчезновения древних гуманоидов, создавших эти рисунки. Поначалу я не хотел давать на это разрешение, но затем вспомнил, что это обязанность каждого капитана — помогать работе межзвездной разведки, если при этом он не подвергает опасности корабль или персонал. Я дал разрешение на подготовку.

   Мистер Мэкинс — активный офицер, и уже к середине того же дня у него все было готово. Вертолет был собран и стоял на поле, похожий на огромное, уродливое насекомое. Его грузовой отсек был заполнен провизией и боеприпасами для легких спортивных винтовок, которые носили мы все; в мирах Приграничья развлечений мало, и охота — один из способов провести время во время вынужденной стоянки. Он взял с собой Уоллиса, третьего офицера и двоих кадетов — Пенрода и Джилбея.

   Мэкинс доложил, что собирается отвести вертолет к подножию гряды Макайвора, в долинах которой были обнаружены пещеры с рисунками. Он также сообщил, что будет поддерживать связь с кораблем при помощи бортового радиотелефона и уже договорился о времени сеансов связи с мистером Кейдом, радиоофицером. Я проверил, все ли они взяли, что им может потребоваться — хотя смог сделать очень мало дополнений, затем отошел в сторону и смотрел, как на лопастях вертолета расцвели огненные цветы, неуклюжая конструкция поднялась в воздух и направилась на запад, к тускло-голубой изрезанной линии гряды на фоне тускло-голубого неба, и ее яркий металл тускло блестел в свете этого тусклого голубого солнца».

   — И они назвали это место колыбелью тоски, — пробормотал я.

   — Что? — спросил Уорбертон. Он ухмыльнулся. — Да, проза капитана Спенса иногда действует угнетающе. Но читайте дальше.

   Я стал читать дальше.

   «Тем вечером Мэкинс связался с кораблем в назначенное время. Ему почти нечего было докладывать. Он подстрелил поросенка, и его партия поужинала жареной свининой. Он обнаружил входы в несколько многообещающих пещер, но пока отложил их исследование. У меня возникло впечатление, что истинной целью этой экспедиции было избавиться от смертельного однообразия корабельной пищи.

   Снова Мэкинс связался с кораблем на следующее утро. Он сообщил, что собирается начать исследование пещер. Я сказал ему, чтобы он не забывал использовать клубки бечевки, чтобы отмечать дорогу внутри; Мэкинс довольно кратко ответил, что поскольку он и брал в дорогу эти клочки бечевки, то не забудет об их назначении. В полдень молодой Пенрод вызвал корабль и сообщил, что остальные все еще в пещерах, а его оставили в лагере готовить дневную пищу. У них был кролик, сообщил он, и одичавшая сладкая кукуруза, которая росла в изобилии в том месте, где приземлился вертолет.

   Следующий сеанс связи был назначен на конец дня. Я был в радиорубке, ожидая связи, но не ждал от этого ничего серьезнее, кроме как описания того, чем они питались в этот день. Голос Мэкинса, однако, был возбужденным:

   — Капитан! — сказал он, — мы нашли рисунки!

   — Отлично, — ответил я. — Вы их сфотографировали?

   Но он проигнорировал мой вопрос.

   — Капитан! — он чуть ли не орал, — Краска там еще не просохла!

   — Мистер Мэкинс, — сказал я, — исследовательская команда провела целых два года на этой планете. Если бы здесь была разумная жизнь, они, несомненно, нашли бы ее. Может, влага просачивается с верха пещеры.

   Он ответил коротким грубым словом.

   — Сэр, — напряженно заговорил он опять. — Я хозяйственник и кое-что знаю о краске. Это часть моей работы. Если я говорю, что краска влажная, то так оно и есть. Я сейчас вернусь в космопорт и предлагаю вам отправиться вместе со мной на вертолете, чтобы вы сами посмотрели.

   Я ждал снаружи, когда вертолет вернулся. Солнце уже село, но мы заметили навигационные огни и огни выхлопов на расстоянии в несколько миль; они четко выделялись на черном, почти беззвездном небе. Мы все ждали снаружи, исключая инженеров, которые работали над перекалибровкой привода. Новости по кораблю разносятся быстро.

   Вертолет приземлился. Мы подождали, пока лопасти почти остановятся, затем побежали к двери кабины. Мэкинс вышел первым. Он молча показал мне свои руки. Его ладони были измазаны сажей и охрой. Краски сильно пахли растительным маслом и другими, неопределимыми запахами, которые, вероятно, были связаны с используемыми пигментами. Я прикоснулся к правой ладони Мэкинса указательным пальцем своей правой руки. Кончик пальца был измазан черным.

   — Мистер Мэкинс, — спросил я, — это розыгрыш?

   — Я не кадет-первогодок, — ответил он. — И уже знаю, что чувство юмора мало помогает в продвижении по службе.

   Он был весьма обижен, когда я сказал ему, что мистер Уоллис отвезет меня к пещере, в то время как ему придется остаться на корабле. Правила ясно говорят о том, что на планетах, где отсутствуют нормальные условия жизни — а Кинсолвинг несомненно относится к этой категории! — на борту постоянно должен находиться или капитан или его помощник. Он сообщил мне, что оставил в долине большой костер и что мистер Уоллис без труда найдет это место. Так оно и оказалось.

   В долине было холодно — несмотря на костер — и темно. Небольшой поток, текущий по ней, булькал и журчал по камням, создавая неприятное звучание как бы голосов. Что-то шуршало в кустах. Поросенок, возможно, или одно из больших безобидных травоядных местных млекопитающих, или хищная ящерица. Согласно докладу команды исследователей и сообщениям колонистов, эти ящерицы никогда не нападают на человека. Но все когда-нибудь случается в первый раз.

   Верхний конец долины смахивал скорее на каньон, там и находились пещеры. Уоллис взял фонарь из кабины вертолета и повел нас по неровному грунту. Двое кадетов тащились позади.

   Без труда мы нашли вход в пещеру. В свете фонарей легко был заметен белый конец бечевки; она была привязана к кусту. Высота пещеры была футов семь; через нее, должно быть, когда-то тек поток; на полу был достаточно толстый слой белого песка. Мы прошли футов пятьдесят, постепенно опускаясь все глубже. Затем, после резкого поворота, мы попали в первый зал. Стены были испещрены рисунками. Я видел фотографии сходных работ примитивных художников на Земле и в других населенных гуманоидами мирах. Почти все они изображают сцены охоты: охотники с копьями или луками, иногда их собаки. И мамонт или буйвол, или их эквивалент другого мира, похожий на одушевленную подушку для булавок. Любопытная смесь грубости и изящества, неизбежная в том случае, когда художнику еще предстоит учиться мастерству.

   Все это очень впечатляло. Я прошел к ближайшей стене и потрогал ее пальцем.

   — Мистер Уоллис, — сказал я, — даже мне ясно, что эти рисунки были выполнены по меньшей мере тысячи лет назад.

   — Это, сэр, — сказал он, — не те рисунки.

   Он вел нас по туннелю еще мили две. Наконец, мы вышли в другой зал, больше первого. Его стены тоже были покрыты рисунками. Там опять преобладали сцены охоты.

   И краска была влажной».


   Я поднял глаза от рапорта.

   — Та первая команда исследователей, должно быть, очень плохо работала, — заметил я.

   — Первые команды исследователей плохо не работают, — заявил Уорбертон, — никогда. Если первая команда исследователей утверждает, что на планете нет разумной жизни — значит, ее просто нет. Когда дочитаете рапорт капитана Спенса, то увидите, что влажная краска была единственным свидетельством наличия разумной жизни, обнаруженным командой «Эпсилон Эридана». После того как перекалибровка привода была закончена, корабль не мог там оставаться дольше, капитан Спенс был связан условиями второго чартера, но люди использовали каждую секунду, пока оставались на Кинсолвинге, пытаясь найти ответ на эту загадку. Спенс взял соскобы краски, как со старых, так и с новых рисунков. Они были подвергнуты анализу. Старая краска и есть старая — пятьдесят тысяч лет, по меньшей мере. Новая краска была смешана всего за несколько месяцев до этого. Масло оказалось не растительного происхождения, как он предположил, а животного. Пигменты представляли собой толченый древесный уголь и охристую землю.

   — Ну и, — спросил я, — что дальше?

   — Дальше мы посылаем свою команду исследователей, — сообщил он. — Это все часть… общей ненормальности, характеризующей Приграничье. Правительства Приграничья в этом не заинтересованы: они никогда не заинтересуются, если дело не касается денег. Так что это наша тема.

   — Кого вы пошлете? — спросил я.

   — Институт Райна предоставит нам эксперта, если я вежливо их попрошу. Затем есть Риццио, наш собственный стрелок. Пригодится и этнолог. Похоже, и для спелеолога найдется поле деятельности. Затем, конечно, нам понадобится просто человек с улицы, обладающий некоторым жизненным опытом и не совсем лишенный воображения, чтобы выполнять функции координатора. Здесь вы и появляетесь на сцену.

   — Этого я и боялся, — сообщил я.

   — Приграничье вам не нравится, не правда ли? — спросил он.

   — А кому оно нравится? Здесь все время никак не отделаться от ощущения, что вы на самом краю чего-то — или, точнее, пустоты. Не знаю, что хуже.

   — Вы лучше начинайте паковать вещи, — сказал он. — Если вы успеете на «Альфу Дракона» на следующей неделе, то окажетесь в Туле меньше, чем за три месяца. Если вы упустите ее, придется лететь кружным путем, в основном, на бродягах класса Дельта и Эпсилон. По сути дела, «Альфа Дракона» до конца вас не довезет. Ее конечный пункт назначения — планета Мергенвайлер.

   Так что я начал с того, что передал дела своему непосредственному подчиненному — юноше по имени Джонс. Я думал о том, как наша контора будет справляться без меня. В департаменте в те дни нас было только четверо — Уорбертон, Риццио, Джонс и я.


   На следующий день Уорбертон был в плохом настроении. Ему удалось уговорить институт Райна предоставить нам бесплатно эспера, в конце концов, институт бывает только признателен, когда ему позволяют сунуть свой коллективный нос во что-нибудь такое, что отдает паранормальными феноменами. Приземленный командор, являвшийся его начальником, отказался, однако, финансировать специалистов, присутствие которых Уорбертон считал необходимым. Наша команда, стало быть, состояла из Риццио, эспера и меня.

   Риццио, приглашенного на инструктаж, это не беспокоило. Он полагал — и не без причины, — что во всей Вселенной не может быть такой ситуации, от которой он не смог бы отстреляться. Его любимым оружием была пара идеально сбалансированных и красиво оформленных двенадцатимиллиметровых автоматических пистолетов, хотя в его руках и маленький игольчатый пистолет Минетти был не менее смертоносен. Но Риццио нравилось ощущение тяжелого пистолета, нравилась их отдача, их грохот. К лучевым пистолетам он относился с презрением:

   — Они, — говорил, бывало, он, молниеносно выхватывая свои огромные автоматы, — всегда сшибают человека с ног, независимо от того, какую броню он бы ни надел или чем бы ни заэкранировался. А другие игрушки причинят ему только мягкий солнечный ожог.

   Но, с другой стороны, Риццио был коротышкой — со всей агрессивностью коротышки; коротышкой, возвышенным до положения гиганта благодаря оружию, которым он пользовался с таким мастерством. Мне он нравился, но в то же время я немного боялся его. Я никогда не забывал ту злобу, которая, как я не однажды видел, преображала его смуглое, обычно приятно улыбающееся лицо в оскаленную, жестокую маску.

   Мы сидели там — Уорбертон, Риццио, Джонс и я — пили кофе из автомата и курили. Мы выдвигали разные теории, чтобы объяснить наличие влажной краски в наскальной живописи — Джонс, насколько я помню, настаивал на том, чтобы позвонить в Центральную библиотеку и затребовать информацию об одном надувательстве двадцатого века о предположительно доисторическом, но на самом деле несуществующем существе, названном Пилтдаунский человек.

   — Рисунки в пещерах, — говорил он, — могут быть таким же розыгрышем.

   Раздался стук в дверь.

   — Войдите! — крикнул Уорбертон.

   Вошедшая девица казалась совершенно не к месту в нашем скромном убежище. Ростом слегка выше среднего, стройная, с обманчивой худобой профессиональной модели. Глянцевитые волосы цвета меди, глаза скорее зеленые, чем серые. Лицо ее было узким, с тонкими чертами, с широким, пухлым ртом. Она была одета с крайней простотой, которая выглядит гораздо дороже надуманной, якобы впечатляющей, пышности.

   — Командор Уорбертон? — спросила она.

   Уорбертон встал, как и все мы.

   — Да, я Уорбертон. Чем могу служить, мисс?..

   — Уэллс, Сара Уэллс. Меня прислал институт Райна.

   Стало быть, это и есть эспер, подумал я. Мое представление о женщинах с пси-способностями состояло в том, что они должны быть толстыми, с одутловатыми лицами и плохим цветом лица. Эта Сара Уэллс, должно быть, являлась исключением, подтверждающим правило.

   — Кофе, мисс Уэллс? — стремясь услужить, Джонс вел себя как настоящий щенок. — Сигарету?

   — Спасибо.

   Тонкими пальцами она взяла сигарету из пачки Джонса и сунула ее в рот. Она проигнорировала зажигалку Джонса. Кончик маленького цилиндра внезапно заалел.

   Уорбертон сделал вид, что не произошло ничего экстраординарного.

   — Какие у вас еще способности? — спросил он. — Без сомнения, вы слышали, в чем состоит задача. Для такого дела нужно что-нибудь еще, кроме способности зажигать огонь без спичек.

   — Меня классифицируют как ОН, — ответила девица, — Общего назначения. Я могла бы работать офицером по псионной коммуникации, полагаю. Обладаю ограниченными способностями предвидения, телекинезом до определенной степени, хотя не настолько могу его контролировать, чтобы стать специалистом. Телеметрия…

   — Подойдет, — сказал Уорбертон. — Подойдет. Мы сами не знаем, чего ищем, поэтому всесторонние способности лучше узкой специализации.

   — Вы мне льстите, — заметила она, — но надеюсь оказаться полезной.


   Мы редко видели друг друга за тот короткий период, что оставался до отлета «Альфы Дракона». Каждому нужно было привести в порядок собственные дела, попрощаться с близкими. Каждый день мы связывались по видеофону с Уорбертоном, чтобы узнать, нет ли чего нового, но нового не было. Риццио, насколько я знаю, большую часть времени проводил в тире, оттачивая свое мастерство.

   Затем, одним прохладным утром, я оказался в аэропорту, ожидая почтовую ракету на порт Вумера. В зале ожидания я встретил Риццио. Он, как всегда, был самоуверен и расхваливал новый стозарядный Минетти, который он приобрел. Мы видели, как вошла наша девица, сопровождаемая полудюжиной мужчин ученого вида. Вошел Уорбертон, сияя лысиной в свете ламп. Заметив нас, он поспешил к нам и отвел к месту, где стояла девица с людьми из института. Последовали поспешные представления, и затем безликий голос диктора объявил посадку на полет 306 до порта Вумера, и мы вышли наружу к стратосферной ракете, оставив Уорбертона и коллег Сары Уэллс у дверей зала ожидания. Мы молча поднялись по пандусу в длинный салон, молча позволили стюардессе проводить нас на места. Ни у кого не было желания разговаривать. Я сидел рядом с девушкой, Риццио — через проход. Мы пережили, как оно обычно и бывает, первоначальное, зверское ускорение. Через иллюминаторы мы смотрели на широкую протяженность облаков и почти черное небо над ними. Мы слегка ожили, когда разнесли кофе, и бессвязно поговорили о незначительных вещах. Я узнал, что Сара никогда не покидала Землю и не была даже на Луне. Ее слегка пугало наше путешествие на самый край Галактики.

   Риццио присоединился к разговору.

   — Здесь не о чем беспокоиться, — заявил он. — Мои пушки со мной, а в Приграничье они стреляют так же хорошо, как и на Земле.

   — Но вы беспокоитесь, — заметила она с приводящей в замешательство прямотой. — Вы оба. Приграничье вас пугает. Из ваших мыслей я получаю впечатление о крае тьмы и о том, что вы боитесь упасть с этого края.

   — Никто еще не падал, — заметил я.

   — Когда-то должен быть и первый раз, — весело заявил Риццио.

   Вскоре мы уже снижались в более плотные слои атмосферы — желтая пустыня, белые строения и серебряные звездные корабли. За несколько секунд серебряные корабли из игрушек превратились в огромные, пронзающие небо шпили, высоко нависающие над нашим самолетом, когда он коснулся земли. Высоко на одной из металлических башен на выдвижном гафеле трепетал квадрат бело-голубого флага — «Синий Питер». На элегантном борту распростерся крылатый дракон, сверкая золотым и алым цветом. Грузовые порты, как я заметил, были закрыты, и только тонкая струйка товаров и багажа текла в огромный трюм по единственному еще работающему конвейеру.

   Это, стало быть, и есть «Альфа Дракона». Этот корабль провезет нас две трети расстояния до Туле.


   Мы высадились в порте Катерик на Мергенвайлере и неделю ждали «Дельту Близнецов». Риццио каждый день уходил в лес (Мергенвайлер — это мир джунглей) со своими драгоценными пистолетами и занимался тем, что он считал ценной практикой с местной фауной; особенно его занимали крики — шестиногие ящерицы, славящиеся своей скоростью и верткостью. А поскольку они также известны тем, что хищнически уничтожают ввозимую колонистами живность, то Риццио стал очень популярен. Сара большую часть времени проводила в космопорту в офисе Псионного радио. Иногда я ходил с Риццио, иногда присоединялся к Саре. Но поскольку я не стрелок и не телепат, я ничуть не огорчился, когда «Драные Близнецы», как любовно называли этот корабль, приземлился из облачного неба на бетон летного поля.

   «Драные Близнецы» отвезли нас на Уэверли, где мы с удовольствием любовались церемониями и обрядами этого достаточно абсурдного маленького автономного якобейского королевства. С Уэверли мы на «Флоре Макдональд» перебрались на Эльсинор — одну из планет так называемого Шекспировского сектора, а с Эльсинора «Затерянный Горизонт» отвез нас на Туле.

   Мы уже были в Приграничье, и все мы это сознавали. Время года для Туле было неудачным — пустое ночное небо без единого признака тусклых и невероятно далеких туманностей, представляющих собой островки вселенных. Это было время года, когда по ночам никто не выходил на улицу, а те, кто выходил, смотрели себе под ноги и никогда не поднимали глаза на покинутые небеса. Это было такое время года, когда снова утверждал себя первобытный страх человека перед тьмой, когда боязнь черной бездны становилась чуть ли не осязаемой.

   Это действовало на Риццио, это действовало на меня, но тяжелее всего приходилось Саре.

   — Эта пустота подавляет, — говорила она. — Может ли пустота давить, Джим? Не самая ли это большая ерунда из всего, что ты изучал по физике? Но эта пустота давит — или, может быть, можно сказать, что наша расширяющаяся Галактика давит на нее… Дело в страхе. Каждый человек в той или иной степени телепат, и страх нарастает. Эти миры Приграничья — не более чем огромные псионные усилители, гораздо более мощные, чем те несчастные собачьи мозги, которые мы используем на кораблях и береговых станциях.

   Я притянул ее к себе и крепко обнял. Мы были сами по себе в моей комнате в отеле «Римрок» — Риццио обнаружил тир и снимал свое напряжение грохочущими очередями. Я крепко ее обнял, и это был первый раз, когда я прикоснулся к ней за все это долгое путешествие от Земли. Ее близость меня успокаивала. Хотелось бы думать, что и мои объятия действовали на нее так же.

   — Это немного помогает, — сказала Сара, — но только немного. Страх все равно никуда не девается — страх и одиночество.

   — Ты уверена, что хочешь пройти через все это? — спросил я. — Мы с Луиджи могли бы продолжить сами — в конце концов, мы офицеры исследовательской службы и выполняем приказ. А ты нет. «Сандоунер» завтра отлетает на Новую Каледонию и мог бы провезти тебя на значительную часть расстояния до Земли.

   Она резко высвободилась из моих объятий:

   — За кого ты меня принимаешь? — требовательно спросила она. — Вы с Луиджи, может быть, и офицеры исследовательской службы, а я выпускница института Райна — и ни один из нас никогда не бежал от неведомого.

   — Я рад, что ты остаешься с нами, — сказал я. — Но мне бы хотелось, чтобы ты уехала.

   — Почему это ты рад? Тебе надо, чтобы эти твои исследования продвигались с моей помощью?

   — Нет. По личным причинам. И то же самое относится к моему желанию, чтобы ты улетела отсюда и перебралась бы в какое-нибудь безопасное место.

   — Я бы соврала, — заявила Сара, — если бы сказала, что это меня очень удивило. Ты не очень хороший передатчик, но достаточно хороший на близком расстоянии. Очень жаль, дорогуша, что ты не можешь воспринимать то, что думаю я…

   — Ты можешь мне сказать, — сказал я, снова обнимая ее.

   И она говорила, но потом вернулся Риццио, так что продолжение всего того, что она хотела сказать, пришлось отложить до следующего раза.


   От Туле до Кинсолвинга добраться было непросто. Миры Приграничья зависят от перевозок, но в самом Приграничье движение очень слабое. Правитель Туле обещал нам всяческую помощь, — но почти никакой помощи он не мог нам оказать. Честно говоря, меня это не очень волновало. Я был с Сарой, и мы знали, что мы чувствуем по отношению друг к другу, и я был бы рад ждать транспорта еще десять лет, если потребуется. К сожалению, Сара не разделяла мои чувства — относительно транспорта, имеется в виду. Она была женщиной на задании, и никогда не смогла бы почувствовать себя счастливой, пока задание не выполнено. На ней все это отражалось гораздо хуже, разумеется. Она была телепатом. Я ощущал только неясное беспокойство, но она постоянно осознавала этот всепроникающий страх перед тьмой. Этот ее страх был к тому же и опасен, особенно по ночам, когда в полусне она подсознательно пользовалась своей способностью зажигать огонь, чтобы рассеять тьму. У меня вошло в привычку проверять, чтобы в ее комнате не было абсолютно ничего горючего, перед тем, как я покидал ее каждую ночь.

   Риццио тоже становился нетерпеливым.

   — Я протащил свои пушки больше, чем через полгалактики, — бурчал он. — И хотелось бы пострелять не только по бумажным мишеням.

   Затем, когда мы пробыли на Туле уже больше трех недель, прибыла «Леди Фарэуэй». Это был свободный корабль класса эпсилон, которым владела комиссия. Он все еще был свободным, но носил флаг «Рим Раннерз, Инкорпорейтед» — компании, состоящей из одного корабля. Ее капитан оказался отставным командором исследовательской службы и был готов помочь нам. Мы с ним разработали план кампании. Я вылечу на подержанной спасательной шлюпке одновременно с «Леди Фарэуэй», и мы встретимся на орбите вокруг Туле. Затем пристыкуем лодку к кораблю, и корабль отправится в путешествие от Туле до Ультимо — достаточно долгое, чтобы сбросить нас неподалеку от Кинсолвинга. Через две недели, на обратном пути, он нас подберет. Сара была уверена, что способна поддерживать связь с офицером псионного радио корабля.

   Такова была схема, и она сработала. Луиджи с Сарой полетели со мной в лодке — эта штука немного велика, чтобы управлять ею в одиночку, особенно когда нужно маневрировать. Безо всяких проблем мы встретились с «Леди Фарэуэй», и через несколько минут уже были в рубке управления корабля и смотрели на торжественное свечение чечевицы Галактики. Мы не могли на нее насмотреться после омерзительного вида ночного неба на Туле.

   Полет до Кинсолвинга проходил достаточно приятно. По большей части мы довольствовались тем, что попивали напитки и слушали рассказы капитана о Приграничье, рассказы, которые подтверждали слова Уорбертона об общей странности этой части Галактики. Самым странным, однако, было то, что жители Приграничья принимают их как само собой разумеющееся. К кораблю-фантому в небе они отнесутся так же, как мы к радуге. Странные обломки, упавшие на Фарэуэй, были разбиты и расплавлены задолго до того, как возникла мысль их исследовать. Корабль из ниоткуда, появившийся над Дансинаном, так же и ушел в никуда, и его воспринимали как забавное необычное явление.

   — В Приграничье вы и сами станете такими, — сказал капитан, видя наше изумление. — Если не станете, то свихнетесь в секунду. На месте капитана Спенса мне бы в голову не пришло писать домой о пятне влажной краски.

   — Но это было странно, — возразил я.

   — Здесь все странно. У меня есть собственная теория, которая состоит в том, что единственным законом природы, который здесь действует, является принцип неопределенности Гейзенберга.

   — И как он относится к влажной краске? — спросил я.

   — Например, так, лейтенант. Двадцать тысяч лет назад пещерный человек нарисовал две картины. Одна умерла, другая — нет.

   — Это меня не удовлетворяет, — сказал я.

   — И меня, — сказала Сара.

   — Когда я прицеливаюсь, — заявил Луиджи, — чтобы пуля отклонилась от цели, потребуется нечто большее, чем принцип неопределенности.

   — Бывают и осечки, — заметил капитан.

   Я часто думал, серьезно ли он относился к своей теории. Похоже, она не имела отношения к его управлению кораблем. «Леди Фарэуэй» выскочила обратно в нормальный континуум не более чем в тысяче миль от Кинсолвинга, и мы, попрощавшись с хозяевами, перешли в лодку.

   У меня были карты планеты, и я без труда смог найти космопорт, находившийся на дневной стороне. Когда мы вошли во внешние слои атмосферы, Сара получила последнее послание с корабля, что они подождут, пока мы не приземлимся. Лодка коснулась полоски более светлой, свежей зелени, отмечавшей место, где корабль капитана Спенса «Эпсилон Эридана» выжег растительность, и Сара сообщила на «Леди Фарэуэй», что мы благополучно сели.

   — Удачи, — ответили они, — удачной охоты.

   Мы открыли люк небольшого шлюза и выбрались на землю. Был поздний вечер прекрасного дня — прекрасного, но давящего. Может быть, влияла повышенная сила тяжести, может быть, избыток двуокиси углерода в атмосфере. Может быть, виной было что-то другое. В любом случае, этот древний космопорт и призрачный город в отдалении не способствовали веселому настроению.

   У нас с собой был вертолет — неуклюжая, неустойчивая штука, способная отвезти трех человек, с припасами, на небольшое расстояние. Остаток дня мы провели, собирая этого зверя. Могу признаться, что я не инженер. Что касается Риццио, то единственная техника, к которой он испытывал склонность — это приборы навигации. Мне стыдно в этом признаться, но большую часть работы сделала Сара. Инструмент в ее руках действовал, как положено. Гайки закручивались чуть ли не сами по себе. Может быть, так оно и было. Ее телекинетические способности были немалыми.

   Когда стемнело, мы поужинали едой из самоподогревающихся банок. Мы все устали. Не теряя времени, легли спать. Я с Сарой спал в лодке, а Луиджи устроился под лодкой в спальном мешке. Я помню, как он белозубо улыбнулся, похлопал по рукояткам пистолетов в кобурах и заявил, что в мире, подобном Кинсолвингу, это лучшие компаньоны для сна. Сара была шокирована и обижена, когда я рассмеялся; мне даже показалось, что она заставит меня составить Риццио компанию.

   Сара спала плохо — что означает, что плохо спал и я.

   Она говорила:

   — Мне хотелось бы объяснить это тебе — но это то же самое, что пытаться объяснить зрительные образы слепому. Как я могу это объяснить? Это примерно то же, что я чувствовала на Туле — страх тьмы, но гораздо интенсивнее. Намного интенсивнее. Может ли быть так, как ты считаешь, что психические эманации всех миров Приграничья фокусируются здесь, на Кинсолвинге?

   — Специалист — ты, моя дорогая, — ответил я.

   Она заявила, что от меня вообще никакого толку. Затем, через некоторое время, она снова меня разбудила.

   — Здесь была колония, — сказала она. — Затем их перевезли по их просьбе. Почему?

   — Насколько я понимаю, им здесь просто не понравилось, — сказал я.

   — Они чувствовали то же, что и я, — заявила она, — и это чувство было достаточно сильным, даже для нетелепатов, чтобы заставить их требовать эвакуации.

   — Может, и так, — сказал я.

   — Ты же координатор, — сообщила она мне.

   — Даже координаторы должны спать, — сообщил я ей.

   Так оно и продолжалось. Утром мы чувствовали себя, как кусочки пережеванной бечевки. Риццио выглядел довольным и отдохнувшим и повторил замечание насчет компаньонов для сна. Никто из нас и не подумал, что это смешно.

   Мы загрузили неуклюжий вертолет и забрались в маленькую кабину. Я был немало удивлен, что он взлетел, но он действительно взлетел, хотя и с явной неохотой. Мы летели низко — у нас не было выбора, — следуя маршрутом, отмеченным на карте капитана Спенса. Мы видели мало интересного — ландшафт в общем и целом слишком походил на земной. Во всяком случае, почти все время я только и молился о том, чтобы наш разборный вертолет не развалился в воздухе.

   Мы нашли долину — она была единственной, в которой виднелся глубокий каньон, — и приземлились у реки. Мы сгрузили с вертолета все, что могло потребоваться — мощные фонари, камеру, мотки бечевки, автоматические пистолеты Минетти для Сары и меня. Луиджи, разумеется, имел при себе свой обычный набор персональной артиллерии. Без нее он чувствовал себя голым. Засовывая маленькие пистолетики в кобуры на поясе, как Сара, так и я чувствовали, что на нас как бы надеты нарядные платья.

   Мы нашли пещеру.

   Конец бечевки, привязанный помощником капитана «Эпсилон Эридана», все еще был на месте. Мы немного поспорили, кому идти первым. Наконец, мне удалось убедить остальных, что первым должен быть я, официальный руководитель экспедиции. Риццио, со своими тяжелыми пистолетами наизготовку, замыкал шествие.

   Что касается пещеры, то она выглядела достаточно приятной. Здесь не было никаких впечатляющих сталактитов или сталагмитов, как не было и пищащих летучих мышей и всего прочего, что часто встречается в подобных местах. Пол был достаточно гладким и ровным. На песке все еще виднелись следы группы капитана Спенса.

   Мы нашли первый зал с рисунками. Нам не было необходимости обходить его и тыкать пальцем. Краска была сухой — и древней.

   Мы нашли второй зал. В конце него был незаконченный рисунок. Сверкнула вспышка, когда Сара его сфотографировала. Мы подождали, когда глазам вернулась чувствительность, и стали рассматривать рисунок в свете фонарей. Он не был таким, как другие. На остальных были люди, нападающие на животных, — здесь же были люди, нападающие на людей.

   Я осторожно приблизился, вытянув палец, .. и вымазал его черным и оранжевым. Я понюхал краску. Она пахла едким древесным углем, тухлым животным жиром.

   — Сара, — сказал я. — Капитан Спенс был прав. В этой пещере действительно есть кто-то, кто это рисует. Ты никого не чувствуешь? Может, это какой-нибудь полусумасшедший, выживший при крушении космического корабля? Может, кто-нибудь остался, когда колонию эвакуировали?

   — Человек… — пробормотала она, закрыв глаза с выражением сосредоточенности на лице. — Человек — но не с Земли. Присутствует злоба, негодование, и оно приближается… — ее глаза резко открылись. — Джим! Луиджи! Нам лучше мотать отсюда — и быстро!

   Затем мы его увидели.


   Он стоял, сердито уставившись на нас. Он был вполне человеком, если не считать остроконечных, покрытых шерстью, ушей. В нем было мало от предка-обезьяны. Человек был целых шести футов ростом, худощав. Темные глаза на худощавом смуглом лице казались разумными. На нем была юбка из вонючей полуобработанной шкуры какого-то зверя. Руки и предплечья выпачканы примитивными красками, с которыми он работал. Он посмотрел на кляксу на стене, которую я сделал. Посмотрел на мои испачканные руки.

   — Скажи ему, что мы друзья! — поспешно сказал я Саре.

   — Я стараюсь, — ответила она. — Он не хочет меня слушать. Он закрывается от меня.

   — Если он начнет что-нибудь такое… — прорычал Луиджи.

   Я отвернулся, чтобы взглянуть на него. Он стоял в напряженной позе, с оружием наизготовку. Я надеялся, что невооруженный художник не начнет ничего «такого», и думал о том, смогу ли я остановить Риццио до того, как он причинит художнику серьезную травму.

   Пещерный человек, все еще яростно сверкая на меня глазами, что-то сказал.

   — Он сердит на тебя, — сказала Сара. — Очень сердит.

   — Попытайся передать ему мысль, что я извиняюсь за то, что смазал его картину, — сказал я.

   — Я пытаюсь.

   То, что последовало, было, я знаю, непростительной ошибкой с нашей стороны. Почему-то мы трое, даже Риццио, сосредоточились на одном художнике, пытаясь передать ему наши извинения. Нам следовало оставить это нашей специалистке, Саре. Луиджи следовало быть начеку. Я, как координатор, должен был следить за тем, чтобы каждый занимался своей непосредственной задачей. Но каким-то образом этот испорченный рисунок стал для всех нас самой важной вещью во Вселенной.

   Мы не были готовы к тому, что произошло. Нас захватил врасплох град камней, швыряемых из темноты с немалой силой и точностью. Луиджи выругался, когда его пистолеты были выбиты из рук. Один из них выстрелил грохотом, особенно оглушительным в этом ограниченном пространстве. Один из камней ударил меня в правое запястье, так что я выронил фонарь, другой попал в живот. Я слышал, как вскрикнула Сара, когда у нее выбило фонарь. В этот момент я уже корчился на полу пещеры, задыхаясь. Я осознавал, что вокруг меня и надо мной идет возня. Голые жесткие ноги вышибли из меня дыхание — то малое, что у меня оставалось после первоначального удара. Что-то сильно ударило по голове, и я потерял сознание.

   Приходил в себя я долго и мучительно. Первое, что я осознал, это боль в голове, боль в синяках по всему телу, боль в запястьях и лодыжках. Попытавшись поднять руки к вискам, в которых билась кровь, я обнаружил, что руки связаны. Медленно приоткрыв глаза, я заметил мерцающий свет костра.

   Затем увидел Сару. Она лежала недалеко от меня. Она была голой и была связана, так же, как и я, чем-то похожим на полоски шкур. Ужасный испуг охватил меня. Не успел я и слова сказать, как она заговорила:

   — Все в порядке. Эти люди находят меня совсем непривлекательной — они предпочитают гораздо более мясистых женщин. Единственный, кого я заинтересовала — это художник, но для этого ему нужно сначала получить разрешение Вождя…

   Риццио, тоже голый, лежал за ней. Игнорируя нас, он с яростью смотрел на людей, сидящих вокруг костра. Они — приземистые, коренастые дикари — с интересом перебирали нашу одежду и вещи. Даже такому нетелепату, как я, было ясно, что стрелок с такой же ненавистью смотрит на чужие руки, как женщина, берегущая свою честь.

   Несколько в стороне от других сидел художник. Его больше интересовали мы сами, а не наша одежда или вещи. С замиранием сердца я вспомнил слова Сары, но в то же время понимал, что единственно важным для него было бы изобразить нас нетленными красками на вечном камне.

   — Если эти люди — каннибалы, — с горечью сказал я, — то мне бы хотелось, чтобы они сожрали первую исследовательскую команду!

   — Еще бы! — прорычал Луиджи. — Когда мы вернемся — если вернемся — то, надеюсь, ты отметишь это в рапорте!

   Это «если» из уст Луиджи немало шокировало — но, потеряв свои пушки, он чувствовал себя еще более голым и беспомощным, чем Сара и я.

   — Перед тем, как обвинять их, — тихо проговорила Сара, — следовало бы просто осмыслить ситуацию… Скажи мне, Джим, ты слышал о том, чтобы первые исследователи когда-либо пропустили целое племя разумных аборигенов?

   — Нет. Но для всего когда-то бывает первый раз.

   — Ты действительно думаешь, что они могли оставаться неоткрытыми, когда этот мир колонизировали — целое племя?

   — Это кажется сомнительным, Сара. Но как же еще…

   — Я, — заявила она, — ваш специалист в определенных областях. Я скажу вам сейчас, что психические эманации можно фокусировать, как свет — и, очевидно, это именно здесь и произошло. Чтобы разработать эту мысль, мне надо быть астрономом, но я не астроном — но мне кажется, что эта планета — хотя, может быть, не все время — в полной мере получает… тот страх, генерируемый примерно на дюжине колонизированных миров Приграничья. Именно пронизывающий все ужас и заставил колонистов требовать эвакуации.

   — Теперь — что же это за страх? Он прост и примитивен. Это боязнь темноты. Это страх, который мы унаследовали от предков, живших примерно так же, как эти люди. Этот же невыносимый страх захлестывает эту планету, он вырвал этих людей из их времени и перенес в наше…

   — Который мог бы, — медленно сказал я, — объяснить их исчезновение. Они исчезли не в пространстве, но во времени…

   — Тогда почему же капитан Спенс их не заметил, а нашел только влажную краску? — спросил Риццио, радуясь, что может отвлечься от того, что его драгоценное оружие лапают эти чужие, грязные руки.

   — Я думаю, что смогу это объяснить, — сказал я. — Он приземлился здесь, как вы помните, чтобы перекалибровать управление приводом Манншена. Темпоральные поля, сгенерированные его приводом, должно быть, отбросили аборигенов обратно в их время.

   — Все очень интересно, — пробормотал он, — с академической точки зрения. Но, как вы напомнили нам, Сара, вы — телепат. Что они готовят? — он попытался невесело пошутить. — Может быть, это будем мы?

   — Боюсь, что так, — ответила она. — Если только…

   — Если только что? — резко спросил я.

   — Может быть способ… — медленно проговорила она. — В конце концов, я специалист широкого профиля — и это часть проблемы. Я могу чувствовать то, что чувствуют те люди. Эти их рисунки, разумеется, обладают определенным магическим значением. Художник изображает охотников, убивающих животных — и таким образом заговаривает охоту на удачу. Кто-то — мы знаем, что это был капитан Спенс со своей командой — повредил рисунки и разрушил чары. По следам пещерные люди определили, что виновны в этом человеческие существа — поэтому художник сотворил новые магические изображения, чтобы привести виновных к расплате. По всем законам абсолютной этики они — пострадавшая сторона.

   — Абсолютное шутовство! — рявкнул Риццио.

   Он говорил слишком громко.

   Один из пещерных людей оставил группу у костра, прошел к нам и сильно ударил его по губам. Риццио выплюнул кровь и сломанный зуб. Если бы взглядом можно было убить, то его глаза были бы гораздо более смертоносным оружием, чем даже пистолеты.

   Мы все некоторое время молчали, прислушиваясь к бессмысленной для нас болтовне первобытных людей. Мы смотрели, как один из них втиснул свои огромные конечности в блузу и шорты Риццио, слушали смех, когда одежда лопнула по швам. Я подумал, что произойдет, когда они проявят чрезмерное любопытство к оружию. Вполне возможно, что в этом могло заключаться наше спасение. Но, похоже, они каким-то образом поняли, что это оружие, и обращались с ним с соответствующим уважением.

   Я прошептал:

   — Я понимаю твою мысль, Сара, хотя и не согласен с тобой. Несомненно, должен быть какой-то способ…

   — Способ есть, — пробормотала она. — Ты увидишь. Будьте готовы ко всему, вы оба.

   Запястья у меня онемели, и только через некоторое время я ощутил что-то странное. Будто бы небольшая змейка скользила у меня по коже. Руки были связаны за спиной, и я не мог видеть, что происходит. Я испугался и решил, что это змея. Я и шевельнуться не смел, чтобы не рассердить эту маленькую тварь и не спровоцировать ее на укус.

   Затем то же самое ощущение возникло у лодыжек. В этом случае я мог видеть, что происходит. Грубые узлы из полосок шкуры медленно развязывались. Я взглянул на Сару и по ее выражению понял, что она предельно сосредоточена, затем вспомнил, что талант телекинеза является одним из ее достоинств.

   Постепенно в ступнях и кистях восстановилось кровообращение. Это было крайне болезненно. Но все равно я видел, что и Луиджи теперь свободен, и начинают развязываться узлы у Сары. Я чувствовал, что стрелок напрягается для прыжка к куче наших вещей у костра в надежде схватить пистолеты и уничтожить врагов.

   — Не надо! — буркнул я ему. — Не делай этого!

   Он слегка расслабился:

   — Почему? — потребовал он.

   — Пусть Сара играет по своему сценарию.

   — Да, — сказала она. — Оставьте это мне.

   И снова мы слишком расшумелись. И снова тот же зверь, что утихомирил нас ранее, оставил свое место у костра и нетвердой походкой двинулся к нам.

   Внезапно у стены пещеры, где сгрудились женщины, раздался вопль. Языки огня появились среди сухого папоротника, являвшегося их общей постелью. От группы отбежал ребенок; его волосы горели.

   — Проклятье! — пробормотала Сара. — Я не имела в виду…

   Снова вспыхнул огонь — на куче нашей одежды, на передниках из шкур, которые носили мужчины. Зверь, присвоивший себе функции нашего охранника, завопил и сорвал с себя одежду.

   — Сейчас! — взвизгнула Сара.

   Мы с Риццио мгновенно оказались на ногах. Я рывком поднял на ноги Сару. Риццио бросился к костру, расталкивая пораженных и перепуганных дикарей. Не обращая внимания на ожоги, он схватил два своих пистолета калибра 0, 5.

   — Луиджи! — завопила Сара. — Нет. Нет! Я обещала…

   Оружие загрохотало, прыгая в руках Риццио. Я слышал его ругань приглушенную громом выстрелов. Даже несмотря на возбуждение и страх, в тот момент я мог заметить, что ни один из его выстрелов не попадает в цель.

   Грубые руки схватили меня за плечо. Я отпустил Сару, повернулся, чтобы встретить противника. Это был художник. Он увернулся от моего удара, схватил Сару за запястье и потащил к выходу из пещеры. Шатаясь, я побежал за ними, затем осознал, что Луиджи движется рядом со мной. Позади нас огонь быстро разгорался, и, по крайней мере, на данный момент барьер пламени удерживал наших преследователей и давал нам достаточно света, чтобы мы видели путь и различали светлую фигуру девушки и более темную ее похитителя.

   Они остановились. Пещерный человек присел на корточки и начал делать руками странные, подметающие движения. Сара стояла рядом.

   — У меня еще остался один патрон! — задыхаясь, заявил Риццио, поднимая правую руку.

   — Луиджи! — голос Сары звучал безапелляционно. — Опусти эту штуку. Сейчас же!

   — Но…

   — Лучше делай, как она говорит, — сказал я ему.

   — И смотри, куда ступаешь! — приказала она.

   Мы осторожно приблизились к паре. Пещерный человек, как я понял, быстро рисовал на песке, уверенными движениями обрисовывая контуры. С виртуозным мастерством он выразил голод, терзавший животное, которое он рисовал, голод и злобу. Мне не хотелось бы встретить такого зверя темной ночью. Мне не хотелось бы его встретить и среди белого дня.

   Перпендикулярно к нашему проходил еще один тоннель. Из него донесся зловещий шорох, царапанье острых когтей по камню. Я взглянул на примитивный, но все же выразительный рисунок и слишком ясно себе представил колючую, длинномордую и острозубую тварь, которая к нам приближалась.

   Художник сорвал свою набедренную повязку и швырнул ее в ту сторону, откуда мы прибежали. Затем, схватив Сару за руку, он побежал. Мы последовали за ними. Последнюю часть путешествия мы двигались вслепую, и я пожалел, что у Луиджи не хватило соображения схватить фонарь вместо пистолетов. Такое ощущение достаточно неприятно, даже если вы полностью одеты и обуты. Мы с Луиджи были изодраны и истекали кровью, когда, наконец, выбрались наружу. Сара с художником даже почти не поцарапались. Вертолет стоял на месте. Каким-то образом — хотя нам пришлось выбросить часть припасов — нам удалось поместиться в кабину вчетвером. Взлетая, мы слышали нарастающий рев из пещеры и поняли, что пещерные люди, имея опыт общения с тварью, которая осталась прикрывать наш побег, несомненно, победят ее.

   Приятно было сознавать, что они не смогут достать нас в шлюпке на орбите.

   Казалось, прошло долгое время, когда «Леди Фарэуэй», в ответ на призывы, посылаемые Сарой, появилась и подобрала нас. Это и было долгое время — субъективно, имеется в виду, для Луиджи и меня. Луиджи печалился о том, что потерял веру в свое оружие, и, насколько я знаю, он так и не простил Сару за то, что она не позволила ему стрелять.


   — Но я обещала художнику, Раулю, — объяснила она. — Я обещала, что если он поможет нам бежать, то ты не станешь применять свое оружие против его народа…

   Луиджи печалился, что потерял уверенность в своей твердой руке и верном глазе — а я о том, что потерял Сару.

   — Я все еще люблю тебя, — говорила она, — в какой-то степени. Но ты не телепат, и у тебя нет таланта, который можно было бы развить и отточить. А Рауль — телепат, и еще многое другое. Посмотри на это таким образом — мог бы ты жить с женщиной, с которой у тебя нет общего языка? С Раулем я могу говорить так, как никогда не смогла бы говорить с тобой.

   — И ты можешь полюбить его так, как никогда не любила меня, — горько заметил я.

   — Ну конечно. Я могу любить его так, как никогда не любила никого из моих коллег-телепатов в институте. Меня привлекло к тебе то, что ты человек действия. Рауль тоже человек действия — и к тому же, один из нас.

   Так что «Леди Фарэуэй» подобрала нас и отвезла обратно на Туле. Рауль необычайно быстро адаптировался, как во время путешествия, так и после — но он практически жил в сознании Сары, так что, в конце концов, может быть, это было не так уж удивительно. Он, должно быть, еще больше адаптировался во время долгого путешествия к Земле, но у меня нет информации из первых рук. Я позаботился о том, чтобы не путешествовать на тех же кораблях.

   Сейчас с ним носятся в институте Райна — его коллектив много времени уделяет изучению симпатической магии, которой, должно быть, пользовались земные пещерные люди отдаленного прошлого. Они еще не знают, как изображение животного может воздействовать на самого животного, но надеются это узнать. Также они пытаются узнать, действительно ли последний рисунок Рауля на Кинсолвинге — где люди нападают на людей — воздействовал на Сару, Луиджи и меня и протащил нас через всю Галактику в Приграничье.

Человек, который не мог остановиться

   В мирах Приграничья к переселенцам относятся без особой щепетильности.

   Местные жители могут себе это позволить. Ночное небо, в те сезоны года, когда солнце совпадает с огромной чечевицей Галактики, выглядит пугающе, даже для тех, кто родился и вырос на планетах этой последней, окончательной границы мира. Гнетущее впечатление создает именно пустота небесного свода, пустота, которую усугубляют далекие пятна галактик, других островков вселенной. Многие прибывали на Туле, или Фарэуэй, или Ультимо, чтобы начать новую жизнь, но, пробыв несколько месяцев, они садились на корабль к какой-нибудь планете поближе к центру Галактики, к какому-нибудь миру, где небо ночью усыпано звездами, зовущими, дружелюбными огнями разбросанных в космосе колоний и королевств.

   Из миров Приграничья происходит постоянный отток населения. Они импортируют буквально все, а экспортируют молодых мужчин и женщин. Без помощи Федерации колонии пришлось бы покинуть; но это аванпосты на границе бесконечной тьмы, и как таковые их нужно содержать в порядке.

   Эти миры таковы, что человек, убегающий от чего-нибудь, уже не может бежать дальше.

   Клаверинг бежал, и бегство привело его на Фарэуэй. Первоначально он попал в розыск на Земле, но за время побега он добился того, что его персоной заинтересовались полицейские силы по меньшей мере дюжины других планет. Первоначальным преступлением был грабеж с применением насилия — и, что усугубляло ситуацию, с точки зрения земных властей, жертвами его преступления были негуманоиды, причем негуманоиды весьма высокопоставленные. Конечно, и представить себе было невозможно, что Империя Шаара объявит Федерации войну в связи с кражей императорских регалий; но все равно Высокая королева резко прервала свой визит в Вашингтон, и ее прощание с земными сановниками было далеко не теплым.

   Клаверинг бежал. Он подкупал, прятался, подделывал билеты, прокрадывался без них, каким-то образом оставался на свободе и каким-то образом перемещался. Пластические хирурги на четырех планетах помогли ему изменить внешность. Где-то по маршруту своего путешествия к своим преступлениям он добавил убийство — хотя на самом деле это была самозащита. Клаверинг обладал духом беспокойным, мятущимся — но все же его нельзя было назвать злым человеком. Были и другие кражи — преимущественно денег. От крупных предметов, например, регалий Высокой королевы, не так-то просто избавиться, даже если разломать их на части.

   Клаверингу уже давно было известно, как это известно всем, кто живет по ту сторону закона, что миры Приграничья преступников не выдают. Решение он принял на планете Ван Димена. Дружелюбно настроенный офицер полиции подкинул ему информацию к размышлению: земные агенты прибудут на следующем лайнере, а свободный фрайтер «Веселый Бродяга», принадлежащий линиям Фарэуэя, направляется домой и уже почти готов взлететь из порта Тасман. Его капитан был не против пополнить свою зарплату, за очень короткий срок организовав пропуск на корабль.

   От планеты Ван Димена до Фарэуэя полет долгий, целых двенадцать недель субъективного времени. Поэтому у странных, искажающих измерения полей привода есть время для того, чтобы последняя половина полета совершилась в абсолютно нереальном континууме. Через широкие иллюминаторы видны не обычные завихрения света, а звезда за звездой; миллиарды звезд, уходящие в бесконечность. Некоторые капитаны, летающие в Приграничье, предупреждают пассажиров о том, чего можно ожидать, когда межзвездный привод отключен. Другие не предупреждают, и капитан «Веселого Бродяги» относился к их числу.

   Это был шок, подобный физическому удару — внезапная пустота там, где долю секунды назад сияли небесные рои. И даже хуже, чем полная тьма, было увидеть единственное одинокое солнце и несколько далеких тусклых туманностей.

   Клаверинг посмотрел, глотнул и решил, что ему на Фарэуэе не понравится.

   Он не изменил своего мнения, когда два дня спустя предстал перед инспекторами по иммиграции в порту Ремот. Перед тем как пройти в комнату отдыха корабля, он посмотрелся в зеркало в своей каюте и решил, что мистер Джонс с заурядной внешностью — лицо как лицо, волосы цвета волос, глаза цвета глаз — совсем не похож на привлекающего внимание Джеймса Клаверинга, который сбежал с Земли. Он проверил свои бумаги. Это были хорошие бумаги: недаром он хорошо заплатил за них.

   Старший иммиграционный офицер сидел за столом в комнате отдыха, и рядом с ним — старший стюард. Когда Клаверинг приблизился, он поднял глаза — унылые серые глаза на почти детском розовощеком лице.

   — Это мистер Джонс, — сообщил стюард.

   Инспектор его проигнорировал.

   — Ваше имя, — заявил он, — Клаверинг. Вы в розыске за грабеж с насилием на Земле, убийство на Каррибии, подлог на Новой Каледонии…

   — Меня зовут, — сказал Клаверинг, — Джонс. У меня есть бумаги…

   — Конечно, у вас есть бумаги. У кого вы их раздобыли, кстати? У Лазаруса на Новой Каледонии или у Макдональда на планете Ван Димена?

   — Меня зовут, — повторил Клаверинг, — Джонс.

   — Мистер Джонс, — сказал инспектор, — я уверен, что вам известно, что мы здесь не выдаем преступников. Но — имейте это в виду — мы можем, в крайних случаях, их депортировать. Более того, у нас здесь действенные силы полиции, и наши тюрьмы — это не роскошные отели, как везде, в других частях Галактики. Как мне кажется, вы это еще узнаете. Надеюсь, что ошибаюсь — но ошибаюсь я редко.

   И он отвел свои унылые глаза.

   Когда паспорт проштамповали, Клаверинг попрощался с несколькими знакомыми на борту корабля, затем взял такси от космопорта до Фарэуэй-Сити. Город был именно таким, как он и ожидал — чрезмерно разросшееся село. Над ним возвышались покрытые снегом вершины Гряды Ласта — названной, как Клаверинг узнал из судовой библиотеки, по имени Командора Ласта, который первым приземлился на Фарэуэе.

   Он устроился в отеле «Римрок Хаус», который порекомендовал ему стюард. Когда принесли багаж, он запер дверь и убедился, что оставшиеся у него драгоценности Шаары в полном порядке. Затем осел на кровать, чтобы обдумать свое положение.

   У Клаверинга было много времени для чтения на пути из порта Тасман. Он узнал, что законы миров Приграничья защищают преступников от последствий преступлений, совершенных в других местах Галактики, но в то же время они составлены так, чтобы лишить их плодов этих преступлений. Например, он мог бы отнести украшенный бриллиантами пояс Высокой королевы Шаара любому из городских ювелиров без малейшей опасности ареста. Но — ювелир мог забрать его себе, вернуть владельцу и получить наградные.

   — Все они кучка надувал, — буркнул Клаверинг.

   «На Фарэуэе должны быть скупщики краденого», — подумал он. Проблема, как их найти. Другая возможная проблема: могла просочиться информация, что человек, укравший имперские регалии Шаары, находится на Фарэуэе. В этом случае Клаверинг мог ожидать визита от местного криминального мира.

   Клаверинг исследовал содержимое бумажника. Валюта Федерации являлась законным платежным средством, но ему хватило бы ее только на неделю проживания. Он посмотрел на часы, которые настроил на местное время и долготу дня. Было около полудня. К вечеру, он надеялся, он будет уже на пути к тому, чтобы прочно встать на ноги в этом новом мире.

   Драгоценные камни Клаверинг сложил в большой портфель, который пристегнул цепью к запястью. На пути из космопорта он заметил, что здание рядом с отелем было Первым национальным банком Фарэуэя, и прежде всего решил поместить портфель на хранение в банк.

   Выйдя из банка, Клаверинг широким шагом направился к центру города. Он с одобрением заметил множество полицейских, очень деловых и эффектных в своей униформе, состоящей из белой рубашки и голубой юбки. Он уже решил, какое преступление совершит: кража в магазине — это не слишком тяжкий проступок, чтобы тюрьму заменили на депортацию. Он надеялся, что тюрьмы не окажутся такими плохими, как утверждал инспектор по иммиграции.

   Он зашел в большой магазин, поднялся по эскалатору до отдела мужской одежды, небрежно прошел по проходам, пока не увидел выставку — пояса из алтайранского хрустального шелка — которые привлекли его внимание. Он взял один из поясов, восхитился, как тот чуть ли не сам липнет к рукам. С намеренным безразличием он скатал его и сунул во внутренний карман куртки. Затем медленно двинулся к эскалатору «вниз».

   За пять ярдов до него Клаверинг почувствовал на локте твердую руку…


   Магистрат, перед которым оказался Клаверинг, был умеренно строгим; он выразил сожаление, что открытым гостеприимством Фарэуэя так злоупотребляют. Он заявил, что наказание в виде депортации не соответствует преступлению, в котором Клаверинга нашли виновным, и объявил приговор:

   — Шесть месяцев, — сказал он. — Шесть месяцев тяжелых работ.

   — Но, Ваша милость, — заметил Клаверинг, — Это мой первый проступок.

   — В этом мире, возможно, — ответил магистрат. Затем, полицейскому. — Уведите его.

   Его увели.

   Клаверинг сидел на койке в пустой камере.

   «Мне нужно взять от этого все возможное, — думал он. — Шесть месяцев — это больше того, что мне требуется, чтобы узнать имя надежного скупщика, но я должен постараться выяснить как можно больше об этом мире. Когда выйду, у меня уже определятся контакты. Я узнаю, насколько далеко смогу зайти без того, чтобы меня депортировали…»

   Клаверинг встал, когда в верхней части двери открылось окошко, и взял поднос с едой. Он посмотрел на непропеченный хлеб, бобы, плавающие в подливке из воды, сосуд с водой. Отнес поднос к койке, сел и стал есть.

   Он спал на удивление хорошо и проснулся как раз к завтраку, хотя тот был не более удобоваримым, чем ужин. Когда дверь открыли, он вышел и присоединился к процессии бритоголовых фигур в форме с яркими полосами. Охрана, как заметил Клаверинг, была вооружена, и по виду можно было сказать, что никаких шуток они не потерпят. Он вздохнул. Это был его третий срок в тюрьме, но два предыдущих прошли в учреждениях, где акцент делался на гуманность.

   Тяжелая работа оказалась такой, о которой он читал в исторических романах, но не думал, что она еще существует. Дробление камня в тюремной каменоломне — монотонный, ломающий спину труд. Клаверинг надеялся, что сможет разговаривать с коллегами-заключенными во время работы, но грохот кувалд и бдительность охранников делали это почти невозможным.

   Маленький, сморщенный человечек справа от него ухитрился спросить углом рта: «Ты из Приграничья?» — и Клаверинг успел поспешно ответить отрицательно, и это все.

   Дневную еду ели на открытом воздухе — хлеб, бобы и какое-то неопределимое мясо, сплошной жир и хрящи — но возможностей для разговора не было. День прошел в монотонной работе. Клаверинг был рад, когда его заперли в камере на ночь.

   «Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Не работают ли они семь дней в неделю? Эти охранники, должно быть, из монастыря траппистов*1, и они ожидают, что мы все тоже окажемся траппистами… При таком положении вещей я выйду отсюда, зная ненамного больше, чем когда входил. Что же, завтра я попытаюсь поговорить, нравится им это или нет, в конце концов, они же не могут меня застрелить…

   Или могут?»

   На следующий день его решимость не поколебалась. Он увидел, что маленький сухой человечек идет перед ним.

   — Эй, — сказал он обычным, разговорным тоном. — Ты! Коротышка! Ты из Приграничья?

   Огромный кулак ближайшего охранника без предупреждения ударил его в лицо.

   Клаверинг закачался и упал. Ощущение всепоглощающей ярости было сильнее боли. С кошачьей ловкостью он снова оказался на ногах, молотя кулаками в толстое пузо охранника. Снова он упал, на этот раз под дождем ударов сзади. Он достаточно контролировал себя, чтобы свернуться в клубок, защищая лицо руками от тяжелых ботинок. Казалось, прошло очень много времени, пока он потерял сознание. Постепенно Клаверинг разглядел серый потолок и ощутил боль — тупую боль в руках и ногах и в большей части тела и острые уколы боли в груди при дыхании. Он повернул голову, чтобы лечь на подушку правой щекой, и застонал, когда мышцы шеи запротестовали. Он обнаружил, что не очень хорошо видит левым глазом, видит серую стену и неясную фигуру мужчины в одежде с полосками заключенного.

   — С возвращением, Клаверинг, — сказал мужчина.

   — Ты кто такой? — с усилием буркнул Клаверинг.

   — Я — доктор. Как доктор, так и заключенный. Я слишком полезен для них, чтобы меня когда-нибудь выпустили. Кроме того, слишком много знаю… Вот, выпейте!

   Клаверингу удалось приподняться и сесть на кровати. Он уставился на доктора здоровым глазом и увидел старика с жидкими седыми волосами и морщинистым серым лицом. Чтобы взять стакан, понадобились усилия.

   Бренди оказался хорошим, хотя раны во рту стало жечь. Через несколько секунд Клаверинг почувствовал себя сильнее. Он осмотрел свое тело, с которого свалилась простыня, увидел огромные синяки и повязку на ребрах…

   — Подонки, — сказал он без всякого выражения.

   — Вы сами напросились, — сказал доктор. — Вы напросились и получили. Я полагал, что человек с таким обширным опытом, как у вас, станет вести себя разумней и, естественно, не будет приземляться в этой адской дыре.

   — У меня были причины, — сказал Клаверинг.

   — Они всегда есть, — согласился старик. — Но продолжайте.

   — Я могу вам доверять? — спросил Клаверинг.

   — Мне доверяют все — даже охранники, даже комендант. Приходится.

   — Почему вас не выпускают?

   — Их доверию тоже есть предел. Кроме того… Вы знаете, у меня нет желания снова возвращаться в мир. Во многих отношениях я здесь свободнее, чем снаружи. Конечно, я не могу одеваться, как хочу — но зато мне не нужно оплачивать счета портного.

   — Ладно, — резко сказал Клаверинг. — Я вам верю. Здесь есть жучки? Мне кажется, это единственное место, где можно поговорить…

   — Это место трудно назвать современной тюрьмой, — сказал доктор. — И вы убедились в этом сами. Никому из них не хватило бы ума установить микрофоны.

   Разговаривая, он писал в блокноте. Он поднял его так, что Клаверинг смог прочитать корявые слова.

   «Конечно, здесь жучки. Но продолжайте говорить. Для важных вещей пользуйтесь блокнотом».

   — У меня есть немного денег, — сказал Клаверинг. — Вернее, было. Они были в бумажнике в кармане куртки. Думаю, они сейчас в сейфе коменданта…

   Он писал: «Я здесь посторонний — я думал, что тюрьма будет лучшим местом, чтобы установить контакты…»

   — Может быть, они еще там, если вам очень повезет, — сказал доктор.

   «Что мне нужно, — писал Клаверинг, — так это имя хорошего скупщика». Он сказал:

   — Я надеюсь, что вы могли бы помочь мне получить эти деньги. В других мирах заключенные могут совершать покупки в магазинах снаружи — тюремной диете требуется добавка.

   — В других мирах, — сказал доктор, — заключенных балуют.

   Он написал:

   «Я слышу, что сюда идут. Я должен вырвать эти страницы».

   — В конце концов, — сообщил Клаверинг удаляющейся спине, — мы же человеческие существа.

   — Так ли? — спросил доктор. Послышался шум текущей воды. — Так ли?

   — И свинья не стала бы жрать бурду, которой здесь кормят, — заявил Клаверинг.

   Дверь открылась. Вошел высокий мужчина в простой черной одежде, сопровождаемый двумя охранниками. Он небрежно кивнул старому доктору, который ответил таким же кивком, и встал у кровати Клаверинга, холодно глядя на него сверху вниз.

   Клаверинг уставился на него в ответ. Как и тогда, когда он впервые увидел коменданта в его конторе, он подумал: «Что бывший космонавт может делать на этой должности?» В других тюрьмах, которые он знал, комендантами были или отставные военные, или полицейские офицеры высокого ранга.

   — Серьезных повреждений нет, я полагаю? — сказал комендант доктору.

   — Нет, благодаря вашим дуболомам. Он будет жить.

   — Здесь, — заявил комендант Клаверингу, — не дом отдыха. В этом мире, как и в любом из миров Приграничья, мы не миндальничаем с преступниками. Преступники могут приезжать сюда, как это сделали вы, чтобы избежать последствий своих преступлений в других местах Галактики. Если из них получаются хорошие граждане — то добро пожаловать. Если нет…

   — Я уже начинаю сожалеть, что прилетел сюда, — распухшими губами пробормотал Клаверинг.

   — Без сомнения. Без сомнения, вы привыкли к тому, что с вами обращаются, как с пациентом больницы, а не как с заключенным, как с интересным случаем, который должны изучать вежливые и внимательные психиатры. Здесь, на Фарэуэе, мы признаем только одну школу психологии.

   — Какую же? — спросил Клаверинг, почувствовав, что от него ждут этого вопроса.

   — Павлова, — ответил комендант.

   — Трудно, — заметил доктор, — создать условный рефлекс против плохих поступков у взрослого человеческого существа.

   — Мы можем попробовать, — ответил комендант.


   Наконец, без сокращения срока за хорошее поведение, шесть месяцев прошли. Клаверинг последний раз побеседовал с комендантом, сдал свою тюремную униформу и, получив свою гражданскую одежду, обнаружил, что часы, бумажник и деньги пропали. Его протесты вызвали только смех.

   У ворот тюрьмы его встретила наземная машина с огромными белыми буквами на бортах: «Общество помощи заключенным». У него не было выбора, кроме как принять предложенную помощь. Он проехал обратно до Фарэуэй-Сити, сидя рядом с водителем, огромным мужчиной, который, судя по его виду, являлся бывшим полицейским. «Нищета, — подумал Клаверинг, — сводит вместе разных людей».

   В пригороде они подъехали к блеклому, похожему на барак зданию, которое очевидно — поскольку его обитатели не скупились в использовании неоновых вывесок — представляло собой штаб Общества. Водитель машины отвел Клаверинга в офис, где отталкивающе толстая женщина записала его данные. Ему сказали, что Общество найдет ему работу, предоставит жилье и питание — размер которых будет определяться его недельной зарплатой, — пока не наступит время, когда он сможет сам о себе позаботиться. Работа, как оказалось, уже ждала его — в одной из фирм по импорту была вакансия младшего клерка. Он должен был начать на следующее утро.

   Клаверинг поблагодарил женщину скорее вежливо, чем искренне, и тощая девица отвела его в скромно обставленную комнатку. Девица повернулась, чтобы уйти.

   — Подождите! — окликнул ее Клаверинг. — Пожалуйста…

   Девица угрюмо проговорила:

   — Старую болтунью удар хватит, если я не вернусь в офис ровно через две секунды.

   — Ну и пусть, — сказал Клаверинг. — Какие здесь правила?

   — Вы сами убираете свою кровать и подметаете пол, — сказала девица. — Вы едите в семь тридцать и в восемнадцать часов. По субботам и воскресеньям общежитие кормит вас также полдником. Ничего хорошего.

   — Но я имел в виду — каковы шансы выбраться отсюда?

   Она рассмеялась:

   — Никаких. Когда из зарплаты у вас вычтут стоимость проживания и питания, денег у вас останется только на пару уколов и пачку сигарет. И с вашим послужным списком вы нигде не найдете работу, кроме как через Общество.

   — Это куда хуже, — заметил Клаверинг, — чем те тюрьмы, в которых мне довелось побывать на более цивилизованных планетах.

   — Никто, — возразила она, — не просил вас приезжать сюда.

   Она ушла. Клаверинг подошел к пятнистому зеркалу, оглядел себя. Его костюм все еще сидел неплохо, хотя и был немного узок в груди и плечах и широк на животе. Клаверинг пожал плечами. Это не имело особого значения. Скоро у него будет достаточно денег — даже если скупщик в Фарэуэй-Сити окажется не честнее, чем в любом другом месте, — чтобы купить себе новый костюм и заняться каким-нибудь видом бизнеса.

   «Каким-нибудь видом бизнеса? — спросил он себя с некоторым изумлением. — Что это на меня нашло? Может быть, Павлов, в конце концов, прав? Но я не собираюсь идти на риск и получить еще одно внушение в этой тюрьме»…

   Он покинул общежитие.

   Денег у него не было, так что ему пришлось пешком идти до города, радуясь тому, что это не более чем разросшийся поселок. Сначала он отправился в «Римрок Хаус», где обнаружил, что его багаж сдан на хранение, и за хранение надо платить. Он сказал, что заберет свой багаж позже.

   В Первом национальный банке клерк при сейфах вспомнил мистера Джонса. Но даже в этом случае нужно было соблюсти определенные формальности — проверить отпечатки пальцев и радужку глаза, заплатить за пять месяцев хранения… Клерк сожалел об этом, но правила созданы не для того, чтобы их нарушали…

   Клаверинг ушел из банка. Было уже за полдень, и Клаверинг ничего не ел с момента тюремного завтрака. Шесть месяцев он не пил алкоголя и ничего не курил, кроме мерзкого, едкого тюремного табака.

   Он подумал было о том, чтобы отправился по адресу, который дал ему доктор, но это было на другой стороне города, и также была возможность, что скупщик откажется дать ему деньги заранее на непосредственные нужды. Во всяком случае, у Клаверинга была своя гордость, он не любил скупщиков и не хотел у них одалживаться.

   Удачно, с гордостью подумал Клаверинг, что он не стал узким специалистом. Он мог взломать сейф, подделать подпись или совершить карманную кражу — в этом мог занять хотя и не первое место, но не ниже второго. В настоящей ситуации подходила карманная кража. Он стал оглядываться в поисках подходящего объекта.

   Выглядевший процветающим толстяк неподалеку разглядывал витрины. Клаверинг окинул его опытным взглядом. Рубашка была из алтайранского хрустального шелка, а это недешевый вид ткани. Пиджак был из тонкого, дорогого твида с Нова Каледона, а юбка и чулки явно прибыли из самой Шотландии (Клаверинг подумал о том, действительно ли толстяк имеет право носить тартан*2 цветов клана Грэма). Туфли обладали тем особым блеском, которым отличается шкура огромных рыбообразных ящериц из болот Маркары. Припухлость под пиджаком явно была туго набитым бумажником.

   Перед тем как подойти, Клаверинг подождал, пока толстяк рассматривал витрину с деликатесами, полную гастрономических соблазнов со множества миров. Он подошел прогулочным шагом и спросил:

   — Извините, у вас есть время? Мои часы в ремонте…

   — Двенадцать второго, — ответил тот достаточно дружелюбно.

   — Обширная выставка, не правда ли? — Клаверинг кивнул в сторону витрины. — Конечно, некоторые из этих вещей портятся при перевозке. Единственный способ поедания ведьмовских личинок, к примеру, состоит в том, что их едят, доставая прямо из горячей золы, в которую роняют живыми, еще извивающимися…

   — Я никогда не был на Земле, — сказал толстяк. — Побываю в следующем году, может быть. Но я всегда говорю, что если мне захочется попутешествовать по Галактике, то смогу это сделать в собственной кухне.

   — Что это там такое? — спросил Клаверинг. — Это опалесцентное желе в оригинальном сосуде?

   — Это с Виндховера. Вы когда-нибудь там были?

   — Нет.

   — Я тоже не был — но, благодаря моему хобби, я много о нем знаю. В определенные сезоны года — а система сезонов там сложная, как и должно быть в бинарной системе — большие морские пауки выходят на берег и строят среди скал гнезда из секреций своих тел…

   Услышав достаточно для того, чтобы решить, что никакая пища с Виндховера никогда не окажется у него на столе, Клаверинг снова спросил время. Он извинился и сказал, что у него назначена встреча. Он ушел — не слишком быстро и не слишком медленно, оставив несколько поворотов между собой и толстяком. Наконец, дошел до небольшого парка. Он нашел свободное сидение — день был прекрасным и теплым, и большинство офисных работников поглощали свои ленчи на траве.

   Он достал из кармана добычу — драгоценный бумажник.

   Только это был не бумажник.

   Это был портсигар.

   Во всяком случае, подумал Клаверинг, он спокойно покурит перед тем, как предпринимать что-то дальше. Он вынул сигару, одобрительно подержал ее под носом, затем прикурил зажигалкой от того же портсигара.

   Вкус оказался… странным.

   Он не был неприятным; вкус определенно был хорошим. Странность, вероятно, объяснялась тем, что его нёбо было испорчено рубленой соломой и лошадиным навозом, которые считались табаком в Центральной тюрьме.

   Лошадиный навоз?

   Оскорбление лошади — лучшего друга человека.

   Без лошадей — на кого ставить?

   На собак?

   К черту собак!

   Ненавижу собак.

   Вон там собака, прогуливает толстую бабу.

   Идет сюда.

   К черту их.

   Собирается меня лягнуть.

   Лягни первым.

   Мадам, я отказываюсь от того, чтобы меня лягала ваша шелудивая дворняга. На всех цивилизованных планетах Галактики я отказывался от того, чтобы меня лягали шелудивые дворняги. Дело принципа, вот что это такое. Человек принципов, вот кто я такой.

   Извините… Мне нехорошо… Рыба виновата или что-то такое…

   Но это была не рыба, потому что рыба — это роскошь, которой Клаверинг не пробовал уже несколько месяцев. Виновата была сигара. Это была очень дорогая сигара — свернутая из смеси терранского табака и лиракского растения калеф. Дым от их совместного горения производит эффект, очень похожий на действие алкоголя, а на пустой желудок и после полугода воздержания от крепких напитков неизбежна интоксикация.

   Магистрат, перед которым Клаверинг появился по обвинению в пьянстве и недостойном поведении, встретил его как старого врага. Он повторил свои замечания насчет злоупотребления гостеприимством миров Приграничья. Он даже дошел до того, что повторил приговор. Приговор мог бы быть и меньше, если бы не было обнаружено, что на портсигаре нет инициалов Клаверинга.

   Он испытывал большую горечь, когда его везли в Центральную тюрьму.

   С угрюмым видом Клаверинг предстал перед комендантом.

   — Я так и думал, — говорил представитель властей, — что вы окажетесь рецидивистом, но не ожидал вашего возвращения так скоро.

   — Я вообще не собирался возвращаться.

   — Но вы здесь, — устало заметил комендант. — Но я решил быть снисходительным. Вы умный человек, а дробление камней — не самый интеллектуальный труд. Это может показаться странным, но в нашем заведении есть некоторые механизмы, и их надо поддерживать в рабочем состоянии…

   — А лучшая работа обеспечит лучшую еду? — напрямик спросил Клаверинг.

   — Еда будет такая же. На самом деле она должна бы быть хуже, потому что вы будете затрачивать меньше физической энергии.

   — Сэр, — с напряжением проговорил Клаверинг, — могу я задать вам вопрос?

   — Можете.

   — Тогда скажите мне — какое преступление нужно совершить, чтобы человека депортировали из миров Приграничья?

   — Во всяком случае, не убийство, — ответил Комендант, печально улыбнувшись. — За убийство мы вешаем. Мы здесь очень старомодны, как вы, может быть, заметили. По сути дела, для этого достаточно три осуждения подряд, за любое преступление или преступления. Таков закон.

   — Спасибо, — проговорил Клаверинг.


   Второй срок тянулся так же медленно, как и первый.

   На этот раз ему удалось избежать серьезного физического воздействия, и единственный раз он посетил госпиталь, когда у него слегка воспалилась рука. Но охранники присутствовали, пока его перевязывали, и он не смог рассказать свою историю старому доктору.

   Время тянулось страшно медленно — и все же, несмотря ни на что, Клаверинг обнаружил, что очень заинтересовался машинами. Когда наступил последний день и ему надо было уходить из тюрьмы, он боролся с нежеланием прощаться со своими отполированными и отлично работающими подопечными.

   Та же наземная машина отвезла его в Фарэуэй-Сити, та же толстуха приняла его в общежитие Общества помощи заключенным. Как и раньше, его ждала работа, но на этот раз это была работа в одном из небольших гаражей города.

   Клаверинг решил не торопить события на этот раз. В первый день свободы он не стал приближаться ни к отелю, ни к банку. На следующее утро он прибыл на работу в гараж и все утро чистил и полировал одну наземную машину и два вертолета. Босс выделил ему достаточно денег на ленч, и он перекусил в баре рядом с гаражом. Днем ему разрешили, под наблюдением, перебрать мотор.

   Поужинал Клаверинг в общежитии. Еда была ненамного лучше тюремной. Когда она улеглась у него в желудке, он решил сходить по адресу, который получил во время первого срока в тюрьме.

   Ночь была ясной, а ночного неба Клаверинг не видел уже год. В северном полушарии Фарэуэя была осень, и солнце было почти в соединении с чечевицей Галактики. Неспешно шагая по дороге с редкими домами, Клаверинг смотрел вверх. Пустота, которую он видел, шокировала его так же, как и в первый раз, когда он увидел ее с «Веселого Бродяги». Он понял теперь рассказы о том, что все, кто мог себе позволить покинуть Фарэуэй, летели к планетам Скопления.

   Он дошел, наконец, до дома, где, как ему сказали, он найдет скупщика. Некоторое время у въезда на длинную подъездную дорожку он колебался, невольно нервничая. «Что же не так на этот раз?» — подумал он. Хуже всего было то, что если что-то пойдет не так, бежать было некуда. Он бежал всю свою жизнь и теперь пришел к самому краю тьмы, к границе полного отрицания.

   Он пожал плечами.

   «Эти сумасшедшие миры Приграничья, — сказал он себе, — что-то делают с вашим сознанием».

   Он нажал кнопку на кованых железных воротах. Послышалось тихое жужжание, которое подсказывало, что его осматривают. Из скрытого громкоговорителя послышался металлический голос:

   — Кто вы? Чего вы желаете?

   — Я Джон Клаверинг. Я желаю поговорить с вашим хозяином, мистером Конрадисом.

   — Какое у вас дело?

   — Об этом я скажу мистеру Конрадису.

   — Повторяю: какое у вас дело?

   — Проклятый любопытный робот… У меня личное дело.

   Послышался новый голос — человеческий голос:

   — Что вам нужно?

   — Вы — мистер Конрадис?

   — Да.

   — Тогда мое дело касается имперских регалий Шаары.

   Раздался резкий вдох, ясно слышимый Клаверингу. Запор на воротах со щелчком открылся. Створки распахнулись бесшумно.

   Клаверинг медленно двинулся по дорожке, хрустя башмаками по желтому гравию. Дом перед ним был больше похож на крепость, чем на жилище. При его приближении передняя дверь открылась. Клаверинг шагнул в холл — пустой, без мебели, залитый резким бело-голубым светом.

   — Войдите в дверь справа от вас, — приказал голос.

   Клаверинг так и сделал. Он оказался в комнате, такой же большой, как и предыдущая, но в этой было чрезмерно много мебели и украшений. За огромным полированным столом сидел коротышка; его лысый череп блестел в свете ламп.

   — Садитесь, мистер Клаверинг, — сказал он.

   Клаверинг сел.

   — Я полагаю, вы пришли узнать, не желал бы я снять с ваших плеч груз драгоценных камней Шаары.

   Клаверинг ответил положительно.

   — Я буду с вами честен, мистер Клаверинг. Я позволю вам получить пять процентов стоимости камней. В конце концов, если бы не вы, я не смог бы заняться одной из самых выгодных сделок за всю мою карьеру.

   — Пять процентов! Да я скорее брошу их в море, только чтобы не отдавать за пять процентов стоимости!

   — Мистер Клаверинг, около шести месяцев назад ко мне обратилась Королева-капитан шаарского корабля, и, хотя я не люблю общаться с негуманоидами, и особенно с членистоногими, но я позволил ей убедить меня использовать все свое небольшое влияние, чтобы вызволить регалии из банка.

   Он сделал паузу. Затем сунул обе руки в ящик под крышкой стола. Правая рука появилась с пачкой банкнот, а левая держала маленький смертоносный автоматический пистолет Минетти. Он сказал:

   — Пусть у вас не возникают какие-либо идеи, мистер Клаверинг. Я левша. Ловите!

   Клаверинг поймал деньги. Сосчитал их. Их хватило бы на новый костюм и подержанную наземную машину или вертолет. Их не хватило бы на билет к другой планете, даже планете миров Приграничья.

   — Капитан Шаары не отличалась щедростью, — заметил он.

   — Она отдала мне все деньги Федерации, которые нашлись у нее в сейфе, — сказал Конрадис.

   — Значит, она доплатит еще, — заметил Клаверинг.

   — Может быть. Но для вас там уже ничего не будет.

   Клаверинг задохнулся от ярости. Он положил деньги во внутренний карман. Он встал на ноги, медленно двинулся к двери. Ствол маленького пистолета в руке Конрадиса следовал за его движением, пока он шел. Клаверинг его игнорировал. Он напрягал свою фотографическую память, примечая и запоминая детали окон и их задвижек, дверей и замков. Он и раньше встречал людей подобного типа и знал, что они гораздо больше полагаются на роботов-охранников, чем на склонных к ошибкам людей.

   Он знал то, чего наверняка не знал Конрадис — что роботы тоже могут ошибаться.

   Клаверинг покинул дом, вышел с территории и медленно направился к городу.

   В общежитии Клаверинг прошел в свою каморку, лег на кровать и стал выстраивать факты.

   1. То, что оставалось у него от регалий Шаары, когда он прибыл на Фарэуэй, к этому времени снова было в распоряжении Высокой королевы.

   2. Двадцать раз по 1000 кредитов (Конрадис дал ему тысячу) — это 20000 кредитов. Перекупщик получил, должно быть, по меньшей мере, в пять раз больше, судя по объявленной после кражи награде.

   3. Проезд до, скажем, планеты Ван Димена будет стоить по меньшей мере 2500 кредитов.

   4. Такой человек, как Конрадис, почти всегда держит большую сумму денег в доме, обычно в сейфе в спальне.

   5. Дверной робот — фирмы Фаррар Бленкинсоп, модель Марк IV, Клаверингу была известна некоторая информация о Марке IV, ловко вытянутая из пьяного техника, работавшего в фирме Фаррар Бленкинсоп.

   6. У Конрадиса несомненно есть друзья в полиции, поэтому его рот должен быть заткнут в течение, по меньшей мере, шести часов после ограбления. В багаже у Клаверинга был небольшой пистолет с усыпляющим газом, так что в этом плане беспокоиться не о чем.

   7. Багаж Клаверинга, предположительно, все еще находился в камерах хранения «Римрок Хауса», но тысячи, которую он получил у Конрадиса, будет более чем достаточно, чтобы заплатить за хранение.

   8. Бумаги Клаверинга, выправленные на имя Джонса, все еще находились в его багаже. При помощи нескольких банкнот по 10 кредитов, мудро использованных, он добьется того, что нужные люди проштампуют их в нужных местах.

   9. Корабль Межзвездной транспортной комиссии «Дельта Серпенс» стоял в порту Ремот и собирался вылететь на Митилен следующим вечером в 24:00…

   — Так что, — сказал Клаверинг сам себе, — если я сяду на него, то подвергаюсь некоторому риску оказаться в терранской тюрьме. Риск совсем небольшой — и, в конце концов, по сравнению с этой тюрьмой терранские тюрьмы — просто роскошные отели. Во всяком случае, Высокая королева Шаары к этому времени получила свои побрякушки обратно, так что шум должен уже утихнуть.

   — Если я останусь здесь, то почти наверняка снова окажусь в тюрьме. Тогда меня депортируют. А в этом случае полиция, как местная, так и Федерации, будет ждать меня на планете, на которую меня вышлют.

   — Рискнуть стоит.

   Он разделся и лег на кровать. Через несколько секунд он уже спал сном младенца.


   На следующее утро он позвонил в гараж и сказал, что заболел и на работу не придет и направился прямо в «Римрок Хаус», где ему пришлось ждать, пока его багаж не принесут. На такси он вернулся в общежитие, отнес пакеты в комнату и распаковался. Он проверил небольшой сомнопистолет на одной из летающих ящериц, от которых житья не было на Фарэуэе. Пистолет действовал. Клаверинг нашел листок специально обработанной бумаги. У него не было инфракрасного сканирующего оборудования, так что он не мог его проверить, но не было причин сомневаться, что листок в порядке. Он снова упаковал багаж, положив все бумаги в портфель, сомнопистолет — в боковой карман своего килта, а листок бумаги — во внутренний нагрудный карман пиджака.

   На оставшуюся часть дня он вернулся на работу в гараж. Во время перерыва на ленч его оставили за главного, в то время как остальные работники пошли перекусить, и он сделал неплохой восковой отпечаток ключа к главной двери. Он решил, какой машиной воспользуется — большой старомодный моноколесник Ферранти.

   Закончив работу, он вернулся в общежитие. В коморке понял, что в багаже кто-то рылся. Горничная? Комендантша? Кто-то из гостей — бывших заключенных? Это не имело значения. С облегчением обнаружил, что его инструменты и заготовки для ключей не украдены; их нетрудно было бы купить в любом скобяном магазине, но все было теперь закрыто до утра.

   Пообедав внизу, он вернулся в комнату. За запертой дверью он работал над одной из заготовок, насвистывая, чтобы заглушить звук напильника.

   Закончив, он положил ключ и один из надфилей в карман килта, а бумаги — в портфель. В небольшой чемодан Клаверинг упаковал только самое необходимое — он знал, что на лайнерах класса «дельта» есть небольшие магазинчики, где он сможет приобрести все, что ему может потребоваться в путешествии.

   С портфелем и чемоданчиком он спустился вниз. Ему встретилась тощая горничная. Она с любопытством посмотрела не него.

   Клаверинг сказал:

   — Смогу получить за них неплохую цену, надеюсь. Сегодня в гараже поговорил с одним клиентом, и он сказал, что хотел бы купить хорошие подержанные чемоданы.

   Горничная равнодушно пожелала ему получить хорошую цену.

   Он медленно пошел в город, к офису агентов Межзвездной транспортной комиссии. Офис все еще был открыт и будет открыт, пока не взлетит «Дельта Серпенс».

   Скучающему молодому человеку за прилавком Клаверинг сказал:

   — Есть еще койки на корабле к Земле?

   — Да, сэр. Не самые лучшие, те все разобраны. Есть каюта на уровне Г, если вы не возражаете против жары и шума.

   — Я возьму ее.

   — До Митилена или дальше?

   — А сколько стоит до Митилена?

   — Две тысячи.

   — Сейчас с собой у меня столько нет, — сказал Клаверинг, — сегодня вечером я должен забрать долг у приятеля.

   — Две тысячи, — повторил клерк.

   — Мне очень важно успеть на этот корабль, — сказал Клаверинг. — Сделаем так, что вы тоже получите от этого пользу. Что, если я внесу аванс за билет в размере 500 кредитов… Что, если я оставлю вам мои бумаги и этот чемодан… Вы могли бы оформить для меня бумаги, и я встречу вас в космопорте, скажем, в 23:30. Вы отдаете мне мой билет, а я плачу вам разницу в размере 2500 кредитов.

   Такую арифметику клерк понимал.

   Он посмотрел на бумаги, пролистал их и кивнул:

   — Да, мистер Джонс, — сказал он. — Это можно организовать. Я уверен, что это можно устроить.

   Клаверинг заплатил первоначальные пятьсот и быстро вышел из офиса. Он посмотрел по сторонам, насмешливо приподняв губу. Захолустный городишко на захолустной планете. Он взглянул на черное, пустое небо и подумал, как хорошо будет увидеть, как огромная, сверкающая чечевица Галактики заполнит иллюминаторы «Дельта Серпенс», когда та выйдет на курс к Митилену и к процветающим, суматошным мирам Внутренних систем.

   Клаверинг посмотрел на часы. Ему нужно было убить время. Он пошел в кинотеатр новостей, посмотрел на события, которые скорее были уже историей, чем новостями. Когда обнаружил, что второй раз смотрит коронацию короля Джеймса XIV Уэверлейского, то ушел.

   Он беспечно прошелся от кинотеатра до гаража. Прохожих было немного; не было видно и полиции.

   Его ключ подошел прекрасно, без задержки открыв большие двери. Большой Ферранти стоял там, где он его оставил, около двери. Гироскоп в течение трех минут раскрутился до максимума, и Клаверинг, убрав стойки, медленно выехал на улицу. На короткое время он оставил машину, пока закрывал и запирал двери гаража.

   Без инцидентов он доехал до дома Конрадиса, оставил машину неподалеку от орнаментированных ворот и вышел, оставив гироскоп работающим. Вдруг тишину нарушил внезапный, резкий звук. Клаверинг подпрыгнул от неожиданности. Стало быть, Конрадис держит домашнюю птицу, и один из петухов обладает странным чувством времени… Ему вспомнился тот вечер, когда он напоил Фредерикса, специалиста по роботам компании Фаррар Бленкинсоп.

   — Надо помнить, — говорил Фредерикс, — следующее. Все наши роботы имеют мозги. Но не человеческие мозги. Ничего похожего. Возьми Марка IV. Коэффициент интеллекта не выше, чем у курицы. Смешно — мы, когда говорили об этом, вспомнили, как гипнотизируют кур. Фантастика. Действует и на Марка IV тоже…

   — А как гипнотизируют курицу? — спросил тогда Клаверинг.

   — Просто. Проведи на полу линию. Приставь ее клювом к этой линии.

   — Но у Марка IV нет клюва…

   — Особая бумага; поднеси ее к сканеру. В инфракрасном свете на ней появляется очень прямая, очень темная линия…

   Клаверинг провел серию собственных экспериментов, но никогда еще не совершал ограбление, пользуясь слабостью робота-швейцара. Он решил придержать эти знания, пока не наступит время, когда их использование будет оправдано.

   Это время наступило.

   На ближайшем столбе ворот он заметил тусклое свечение кнопки.

   Он достал из кармана специально обработанную бумагу, развернул ее. Встал перед столбом ворот, держа бумагу перед лицом. Правым указательным пальцем нащупал кнопку, нажал ее. Он услышал, как зажужжал сканер.

   — Кто ты? — раздался металлический голос, который затем прервался.

   — Ты меня знаешь, — сказал Клаверинг.

   — Да.

   — Я друг.

   — Да.

   — Впусти меня.

   — Да.

   Замок щелкнул; ворота распахнулись. Клаверинг снова сел в машину — она потребуется ему как средство транспортировки и в качестве временной тюрьмы для Конрадиса — и поехал по дорожке. При его приближении передняя дверь дома открылась. Он переложил сомнопистолет в боковой карман пиджака, вышел из машины, подошел к двери и вошел в дом.

   Его пистолет был нацелен на дверь в кабинет Конрадиса. Когда она открылась, Клаверинг выстрелил. Он скорее ощутил, чем услышал нечеловеческий вопль; Конрадис закачался в дверях; автоматический пистолет выпал у него из руки. Он видел, как Конрадис упал, не потеряв сознания, но частично парализованный.

   Клаверинг оттащил его в кабинет, усадил на стул.

   — Я мог бы выстрелить на полную мощность, — сказал вор, — но не стал этого делать. В сонном состоянии вы не представляете для меня интереса. Я хочу, чтобы вы говорили.

   — Я… — слова выходили с болезненной медлительностью, — отказываюсь.

   — Где ваш сейф?

   Конрадис молчал.

   — Проблема с сомнопистолетами, — заметил Клаверинг, — состоит в том, что жертва становится нечувствительной к боли, поэтому нужны более радикальные меры, чем в обычном случае, — он расстегнул правый башмак Конрадиса, снял его. Стащил чулок. — Вы можете ничего не чувствовать, но вы увидите, как я разожгу огонь в этом вашем вычурном, но, несомненно, весьма эффективном камине… У вас наготове и растопка, и уголь — очень предусмотрительно с вашей стороны. Как я сказал, вы ничего не будете чувствовать — но это весьма непростое испытание — смотреть, как вашу ступню медленно пожирает огонь.

   — Вы… не посмеете, — сказал Конрадис.

   — Не посмею? — переспросил Клаверинг, разжигая камин.

   — В спальне, — сказал Конрадис, когда его ступня была уже в дюйме от огня. — За… картиной…

   — А комбинация? Поспешите — я могу устать и уронить вашу ногу.

   Конрадис сказал и это. Конрадис сказал ему также, с неохотой, о скрытом выключателе, который включает насос, откачивающий из сейфа анестезирующий газ — это он сказал после того, как Клаверинг поставил короткий огрызок декоративной свечи в коробку высокогорючего материала и сообщил Конрадису, что если не вернется за разумно короткий период времени, Конрадис, по меньшей мере, заработает серьезные ожоги до того, как включится система пожаротушения.

   Клаверинг нашел спальню и пожалел о том, что не может украсть мебель и украшения — он профессионально разбирался в антиквариате. Нашел сейф за подлинным Пикассо, выключатель насоса, скрытый в соске платиновой «ню» работы Киршвассера. Подождав, пока прекратится жужжание машины, он открыл сейф.

   Там была валюта — прекрасная, честная валюта Федерации, в количестве, достаточном для удовлетворения всех его потребностей.

   — Теперь, — сказал он, — вы поедете со мной.

   — Почему?

   — Потому что я так говорю. Воздействие сомнопистолета длится не так уж долго, и как только оно пройдет, вы поднимете тревогу. Если я свяжу вас и оставлю здесь, вы сможете развязаться. В багажнике машины вы будете вполне безопасны — все, что мне нужно делать, это время от времени добавлять вам дозу. Я о вас забочусь, по сути дела.

   «И я могу себе это позволить, — подумал он. — Я не потерял еще старой закалки. План сегодняшнего вечера сработал, как часы».

   План работал бы и дальше, как часы, если бы не пьяный водитель, с ревом выскочивший из боковой улицы на предельной скорости. Крышка багажника при столкновении открылась, и полицейский офицер, оказавшийся на месте до того, как Клаверинг смог собраться с мыслями, с интересом отнесся к содержимому багажника.

   Клаверинг бы воспользовался своим сомнопистолетом, но это небольшое оружие разбилось при столкновении. Клаверинг схватил свой портфель, в который уложил украденные деньги, и попытался бежать. Оказавшийся поблизости прохожий сбил его с ног при помощи метательного оружия.


   Комендант смотрел на Клаверинга через стол чуть ли не с одобрением:

   — Вы вернулись, — заметил он.

   — Я вернулся, — признал заключенный. — Как скоро меня собираются депортировать? И куда?

   — Не так скоро, Клаверинг. Не так скоро. Вам еще нужно отсидеть срок. У нас есть для вас новые механизмы — насосы для нашей экспериментальной гидропонной фермы. Мы должны увериться в том, что вы хорошо подготовитесь к своей новой жизни.

   — Очень порядочно с вашей стороны, несомненно.

   — Да, и еще одно, Клаверинг, — и соблюдение этого пункта спасает вас от немалых неприятностей в будущем. Просто называйте меня «сэр», пожалуйста.

   — Ладно, — ответил Клаверинг, — сэр.


   Свою новую работу Клаверинг счел интересной. Также он обнаружил, что условия содержания были намного легче, пища лучше и охранники не доходили до крайностей, борясь с разговорами между заключенными.

   Вскоре он осознал, что его коллеги по работе — это такие же люди, как он, смышленые, но преступники по привычке, излечить которых можно только при помощи разрушающей личность мозговой хирургии, отвергаемой во всех цивилизованных мирах. Он задавал вопросы, но никто из них не знал, на какую планету или планеты их депортируют и когда. Он обнаружил, что большое число осужденных обучают другим областям техники.

   Наконец, Клаверинг проснулся однажды утром от того, что охранник дубасил в его дверь. Он встал и начал на ощупь искать свою одежду.

   — Не это, — рявкнул офицер. — Надевай это! — он сунул сверток в открывшееся окошко.

   Там было белье, чистое и новое, черный комбинезон и пара глянцевых черных ботинок. На каждом рукаве комбинезона был напечатан зеленый лист папоротника на золотой шестеренке.

   Новая одежда оказалась удобной и впору. Когда дверь открылась, Клаверинг вышел из камеры и присоединился к процессии сходно одетых заключенных. У ворот тюрьмы, где их ждали машины, он задержался, чтобы спросить охранника:

   — А что случилось с комендантом? Он обычно прощается с убывающими гостями.

   — Вы еще увидите капитана Кристофера, — ответил охранник.

   Из машины Клаверинг ничего не мог разглядеть, но, когда дверь открылась, он не удивился, увидев окружение космопорта. Он с интересом смотрел на другие машины, выстраивавшиеся в правильную линию, на выходящих из них людей в черном. Он подумал, что депортировать людей партиями дешевле.

   Повернувшись, чтобы посмотреть на корабль, он остолбенел от изумления. Он был большим, гораздо больше любого корабля, которые он когда-либо видел. Здания администрации, порталы и краны казались рядом с ним карликовыми. Его хвостовые стабилизаторы представляли собой летающие подпорки, а сам корабль был огромной, невероятной башней, построенной из сверкающего металла.

   — Стильно путешествуем, — заметил мужчина слева от Клаверинга. — Чтобы нас забрать, прислали лайнер альфа-класса.

   — Это не лайнер класса альфа, — сказал Клаверинг. — Этот, по меньшей мере, вдвое больше!

   Через громкоговорители загрохотал голос:

   — Внимание, всем! Внимание, всем! Персонал садится на корабль!

   Длинные ряды людей двинулись вперед, под пристальным наблюдением охранников поднимаясь по пандусам и входя в воздушные шлюзы. Пожилой человек в форме старшего стюарда дежурил наверху пандуса, по которому всходил Клаверинг. Он читал имена с листа.

   — Клаверинг, Джон — гидропоника.

   Теперь соединились в одну картину знаки на рукавах Клаверинга и работа, которую он выполнял в течение последнего срока в тюрьме.

   — Ага, хотите, чтобы мы отработали стоимость нашей перевозки? — заметил он.

   Стюарт не обратил внимания на его слова.

   — Коуден, Питер — воздушная циркуляция… Дэвис, Дэвид — воздушная циркуляция…

   — Гидропонные работники, сюда! — послышался голос.

   Клаверинг вместе с другими людьми своего отдела последовал за главным старшиной по проходам и лестницам, и с одиннадцатью депортируемыми оказался в скудно обставленной спальне. Старшина игнорировал все вопросы. Стальная дверь с убедительным щелчком закрылась.

   Время едва тянулось. Разговоры велись практически ни о чем. Все были рады, когда ожил громкоговоритель на стене и им было приказано улечься в койки для отлета. Им не нравилось, что им не сообщают, что происходит — до этого бывшие заключенные путешествовали только как пассажиры, оплатившие проезд. Им стало легче, когда грохот затих и страшный вес исчез с их груди. Они немного поразвлеклись, пытаясь перемещаться по отсеку в отсутствии силы тяжести.

   — Внимание! — рявкнул громкоговоритель на стене. Переборка под ним ожила и превратилась в большой видеоэкран. Он показал, очевидно, комнату управления корабля. Там был высокий мужчина в черной форме с четырьмя золотыми полосками капитана на рукавах.

   — Комендант! — кто-то тихо шепнул. — Я так и думал, что он бывший капитан!

   — Мужчины, — тихо проговорил капитан Кристофер. — Я делаю вам честь, называя мужчинами, потому что вам предстоит мужская работа. Работа настолько опасная и неопределенная, желающих ее выполнять свободных людей найти трудно…

   — История, — помолчав, продолжил он, — повторяется. Несколько столетий назад был другой Кристофер — хотя это было его собственное имя, — который знал, что Земля круглая, и это в те времена, когда большинство моряков боялись, что если они уплывут слишком далеко на запад, то их корабли, и они вместе с ними, упадут с этого края. Этот другой Кристофер, этот Кристофер Колумб, обнаружил, что сможет вести корабли, только если наберет людей из тюрем.

   — Всем вам, которые прибыли в миры Приграничья, были предоставлены шансы. Все вы обнаружили, исходя из своего первого опыта тюрьмы, что преступление того не стоит. И все же, хотя вы знали, что наказание за повторное преступление — депортация, вы не изменили образ жизни и оказались здесь — все вы, вследствие своих же собственных действий. Остальные из нас — я сам, старшие и младшие офицеры — здесь потому, что мы хотим здесь быть. И я бы хотел, чтобы вам стало ясно, что мы не допустим отклонений от нашей цели. Я хочу, чтобы вам было ясно, что мы, профессиональные космонавты, сможем управлять кораблем так, что поднимать бунт не имеет смысла. Я хочу, чтобы вам было ясно, что под моим командованием основным законом является следующий: кто не работает, тот не ест.

   — Не знаю, сколько времени займет наше путешествие в терминах объективного времени — это нам еще предстоит узнать. Не могу даже сказать, как долго это займет в терминах субъективного времени — но, думаю, что не пройдет и полстолетия, как мы вернемся.

   — Еще могу сказать — обратно мы не повернем. Ни один из вас не знает, как управлять кораблем. Вы могли бы со временем узнать достаточно, чтобы решиться на захват корабля и заставить моих навигаторов и инженеров следовать вашим приказам. Но я вам скажу, что корабль оснащен средствами защиты, установленными именно на этот случай. В крайне невероятном случае — случае успеха бунта, я вам обещаю, что возврата не будет.

   Клаверинг лихорадочно перебирал в уме какие-нибудь легальные правила, на основании которых он мог бы выразить протест. Но таковых не было. Бежав в миры Приграничья, он стал подчиняться их законам, и один из этих законов гласил, что депортация есть наказание за третье преступление. Он не мог не восхититься хитроумию Федерации — сделать Приграничье убежищем для преступника и предложить этому преступнику, на бумаге, по крайней мере, шанс исправиться. Но, оказалось, всем тем, кто представлял собой претендентов на полет в космическом корабле, было дано очень мало шансов на исправление.

   Вместе с другими он смотрел, как сканнер отвернулся от капитана и офицеров и показал часть космоса, куда направлялся корабль. Он услышал ни на что не похожий вой включенного привода Манншенна и понял, что через несколько секунд экран покажет только бессмысленные завихрения света.

   Но они лучше, чем холодная пустота — бесконечное ничто, нарушенное только тусклой, далекой туманностью, к которой направлялся корабль — крошечное светящееся облако, представляющее собой, возможно, другую Галактику.

   Он бежал всю свою жизнь и добежал, докуда только смог, до самого края ночи.

   И он был не в состоянии остановиться.

Ключ

   Существует ключ.

   С тех пор, как Человек стал Человеком, он всегда охотился. Любопытство, я думаю — это черта, унаследованная от наших предков-обезьян. Если бы наши предки были собачьей или кошачьей породы, возможно, мы бы и не тратили столько времени, вопрошая: «Почему?» Собаки и кошки не любопытны по натуре, если дело не касается пищи. Обезьяны любопытны. Но если бы наши предки были собаками или кошками, мы не были бы Людьми в полном смысле этого слова, и наша интеллектуальная энергия направлялась бы только на более эффективное производство пищи и жилья, и очень возможно, что мы никогда не покинули бы поверхность нашей планеты.

   Но мы Люди, ближайшие родственники обезьян, и мы покинули поверхность Земли. Так оно и получились, что в тот вечер я пил в «Баре и гриле Сюзи» в порту Форлон, на Лорне, самом жалком из всех миров Приграничья, и там меня нашел Халворсен.

   Насчет Халворсена я скажу: он не был похож на родича обезьяны. Он просто был похож на обезьяну. Ему не было необходимости прижимать руки к глазам, к ушам или ко рту, чтобы стать похожим на одну из трех мудрых обезьян из притчи. Он был похож на небольшую серую обезьяну, которая прожила достаточно долго для того, чтобы стать умнее человека. Он был тощим, с круглым пузом. Его смуглое, сухощавое лицо, с которого смотрели два больших, грустных карих глаза, было обрамлено кустистыми седыми бакенбардами.

   Я почувствовал, как эти глаза пристально смотрят на меня. Я ощущал его взгляд несколько секунд, после чего поднял голову с рук и взглянул в его глаза поверх стола с переполненными пепельницами, грязными стаканами и лужицами пролитых напитков.

   Я не стремился к компании. Именно поэтому мои друзья — второй и третий помощники на корабле «Приграничный», их девушки и моя девушка — покинули меня. Я чувствовал отвращение ко всем и ко всему, включая самого себя, и чем больше пил, тем большее отвращение чувствовал.

   — Уходите, — сказал я Халворсену. — Уходите. Не знаю, что вы продаете, но сегодня мне этого не нужно. Не сегодня. Никогда.

   — Откуда вы знаете? — возразил он.

   — Потому что я знаю все, — ответил я. — Я таким делаюсь от выпивки. Я знаю, что Вселенная — это просто выгребная яма, а звезды и планеты — не более чем навоз…

   Он сказал:

   — Я хочу знать все.

   — Я сказал вам все, что нужно знать, — заявил я.

   Он грустно улыбнулся, потянулся за стулом и сел. Странным властным жестом он поднял руку. Сюзи сама приплыла к нашему столику, приняла заказ. Она вернулась с бутылкой импортированного виски — не настоящего скотча, но та, что дистиллируют на Новой Каледонии, достаточно близко к нему — и парой чистых стаканов, поставила их перед нами и улыбнулась. Она относилась к этой маленькой обезьяне, как я его окрестил, с уважением, которое я счел оскорбительным.

   Халворсен налил каждому из нас. Он поднял стакан и сказал:

   — За ключ… — он выпил, и я выпил.

   — Какой ключ?

   — Тот ключ, который я ищу, — ответил он.

   — У меня его нет, — заявил я.

   — Вы можете помочь мне его найти, — сообщил он мне.

   — О чем вообще речь? — требовательно спросил я.

   Он сказал скорее утвердительно, чем задавая вопрос:

   — Вы — Чарльз Меррил, не правда ли?

   — Да, — признал я.

   — Вы имеете сертификат мастера-астронавта. До недавнего времени вы были вторым офицером на «Птице Приграничья». До этого вы летали с «Трансгалактическими клиперами»…

   — Ну и, — с умным видом сказал я, — что?

   — То, что мне нужен мастер-астронавт. Я вам прилично заплачу за услуги.

   — Послушайте, — сказал я. — Я наелся Космоса. Более чем наелся. Меня тошнит от пищи, выращенной в резервуарах, и рециркулированного воздуха и воды. Когда я ушел с «Птицы Приграничья», и поклялся, что ноги моей больше не будет на космическом корабле, и я не шучу.

   — Времена изменились с тех пор, — заметил он. — Вы уволились с «Птицы», чтобы найти себе работу на берегу. Но девица за вас не вышла, и вы не получили ту синекуру в бизнесе ее отца. Вы протираете штаны в офисе и ненавидите эту работу. Вы приходите сюда по вечерам каждую пятницу, чтобы нагрузиться и поболтать со старыми коллегами по полетам.

   Это была правда, но никому не нравится, когда ему говорят правду. Я испытал соблазн вылить ему в физиономию то, что оставалось у меня в стакане, но передумал. Толстая Сюзи наблюдала за нами, а Сюзи по какой-то причине, всегда предоставляла мне кредит. Сюзи, как я понял за последние несколько месяцев, не признавала грубости в своем заведении и делала все, чтобы этого не было. Я решил, что мне не хочется попадать в черные списки Сюзи.

   — А кто же вообще вы, во всяком случае? — спросил я его.

   — Меня зовут Халворсен, — тихо сказал он.

   — Никогда о вас не слышал, — буркнул я. — Да не очень-то и хотелось.

   Он улыбнулся и еще больше стал похож на грустную обезьянку.

   — Слава проходит, — вздохнул он. — Вы должны были видеть мое имя каждый день вашей жизни, мистер Меррил — на борту ваших кораблей, на каждой цивилизованной планете.

   — Извините, — неискренне сказал я, — это мне ни о чем не говорит, — я поднялся. — Извините, я хочу поздороваться со старым другом.

   Когда я вернулся, Халворсен вопросительно на меня посмотрел.

   — Итак, — усмехнулся я, садясь, — вы тот самый Халворсен. Халворсен, Внешний король, сидящий на своем троне из фарфора…

   Он покраснел и сказал:

   — Я богатый человек, мистер Меррил, но как я делаю деньги — это неважно, если не считать того, что я делаю их честно. Я богатый человек, и я хорошо плачу. В данный момент мне нужен капитан яхты. Ларвина, который был у меня капитаном, сбила наземная машина на следующий день после прибытия, и он еще не один месяц проведет в госпитале.

   — Я наелся космоса, — снова сказал я ему, — в больших количествах. В любом случае, у меня нет желания становиться наемным работником… посторонним.

   — Если вы согласитесь на эту работу, — заверил он, — то вы будете не более посторонним, чем моя секретарша или мой врач.

   — Назовите меня хоть адмиралом, — сказал я, — с соответствующей оплатой и формой, я все равно не заинтересуюсь. Примите мой совет и отправляйтесь к старому Граймсу. Суперинтенданту по астронавтике флота Приграничья. Он, может быть, даст вам взаймы офицера.

   — Я уже виделся с Командором Граймсом, — ответил Халворсен. — Он сказал, что сейчас у него нехватка офицеров и что все его офицеры работают по контракту и не могут быть освобождены. Он рассказал мне о вас, о том, где вас найти в пятницу вечером.

   — Значит, рассказал обо мне, — буркнул я. — Что же он вам рассказал? Один из многообещающих молодых офицеров, бросивший ради девки свою карьеру? Или он сказал вам, что я безнадежен, что небольшая потеря для флота Приграничья?

   — Он сказал, — ответил Халворсен, — что вы хороший человек, пошедший не по той дорожке, и что вы очень нуждаетесь в реабилитации.

   — Вы можете засунуть вашу реабилитацию, — начал было я, — в …

   Меня остановило именно неодобрение в глазах девушки. Она подошла так, что я не заметил, и теперь стояла за Халворсеном. Если он был обезьяной, то она кошкой. Она обладала хрупкостью правильно выращенной сиамки и еще чем-то того же цвета, и в ее голубых глазах светилось только кошачье презрение. «Что это за пьяная задница?» — казалось, спрашивала она, хотя ее пухлые алые губы не шевелились.


   Халворсен заметил, как я на нее таращусь, и повернулся на стуле:

   — Леона, — воскликнул он; лицо его просветлело, и он вскочил на ноги. Неохотно и неловко я сделал то же. — Мистер Меррил, познакомьтесь с моей секретаршей, мисс Леоной Уэйн. Леона, это мистер Меррил, которого я надеюсь уговорить занять место капитана Левина.

   Она без энтузиазма выслушала:

   — «Звездная Девушка» бегает сама по себе, мистер Халворсен, — холодно заметила она. — Даже я могу ей управлять.

   — А вы справитесь с нештатной ситуацией? — спросил я.

   — А вы? — в свою очередь спросила она.

   — Это моя работа, — сообщил я.

   Халворсен убежал и принес стул от соседнего столика. Он вертелся вокруг нее, пока она садилась. Я сел. Все это время своими холодными глазами она смотрела мне в глаза.

   Я начинал ее ненавидеть — ее холодность, ее хрупкость, простую, дорогую одежду, которая брала скорее покроем, чем украшениями, и тонкую элегантность тела, на котором сидела.

   — Я слышал об этих кораблях, которые бегают сами по себе, — сказал я. — Страховая фирма Ллойда из Лондона не желает их знать, а Федерация по астронавтической законности настаивает, чтобы на каждом корабле присутствовал мастер-астронавт, иначе они превратятся в угрозу нормальным коммерческим перевозкам.

   — Нет необходимости страховаться у Ллойда, — заметила она. — Мы с ними не имеем дел.

   — Вам все равно нужно выполнять закон Федерации, — парировал я. — Даже здесь. Даже в Приграничье.

   — Какая жалость, — сказала она.

   — Как скоро вы сможете к нам присоединиться? — спросил Халворсен, нарушая наш тет-а-тет.

   — Я еще не сказал, что присоединяюсь, — заметил я.

   — Не давите на него, — сказала девица.

   — Я должен предупредить за месяц моих нынешних работодателей, — сказал я.

   — Я обладаю некоторым влиянием, — заверил меня Халворсен. — Вы смогли бы присоединиться сегодня вечером? Завтра мы могли бы внести ваше имя в Регистр.

   — И сколько же стоит эта работа? — спросил я, надеясь усилить выражение презрения на лице девицы. Моя надежда не пропала даром.

   Халворсен сказал. Он назвал цифру, которая вызвала бы зависть капитана лайнера альфа-класса. Он пообещал свободный проезд первым классом в любую часть Галактики по завершении работы, и, если я пожелаю, восстановление в «Трансгалактических клиперах». Просто ради интереса я настоял на премии сверх моего приличного заработка, и Халворсен не стал спорить. Его секретарша выглядела так, будто бы за все платила из своего кармана.


   Вскоре мы покинули «Бар и гриль Сюзи». Толстуха Сюзи с поклоном проводила нас до двери, обращаясь к Халворсеном, как с царственной особой — и, в каком-то смысле, так оно и было. Разве не отдавал ему дань уважения каждый человек и гуманоид Галактики, по меньшей мере, раз за день? Снаружи ждала нанятая машина с шофером; ее гироскоп тихо гудел. Шофер со щегольством открыл дверцу пассажирской кабины. Леона Уэйн забралась в моноцикл первой; я отступил, чтобы позволить сесть Халворсену, но он пропустил меня вперед. Я сел рядом с девушкой, она отодвинулась. Вот когда я осознал ветхость своей одежды, давно не чищенные башмаки и то, что уже три дня не пользовался кремом для эпиляции!

   Халворсен устроился по другую сторону от меня.

   — Куда, мистер Халворсен? — спросил водитель.

   — В космопорт, — ответил мой новый работодатель.

   Мы ехали по узким улочкам квартала удовольствий, мимо ярких, зовущих неоновых вывесок, сквозь разухабистую веселую музыку, грохотавшую из открытых дверей баров и ночных клубов. Затем мы оказались среди складов, черных башен, возносившихся в ночное небо по обеим сторонам улицы. Несколько редких фонарей, вспыхивавших со дна этого рукотворного каньона, только подчеркивали черноту, так же как и тусклые, далекие туманности в пустом небесном своде миров Приграничья. Старые газеты, которые тащил вездесущий холодный ветер, белели в свете фар, как перепачканные белые птицы. Перед нами виднелись постепенно ярчайшие прожекторы космопорта.

   После незначительных формальностей мы миновали ворота, проехали мимо блистающей башни «Пса Приграничья», загружавшегося перед вылетом на Ультимо, Туле и Фарэуэй. Мимо «Птицы Приграничья», разгружавшей товар с восточного контура — Стрее, Мелиз, Тарна и Гроллора. Оставили позади визжащие и ревущие механизмы, движущиеся конвейеры, краны и порталы. Мы проехали в почти неиспользуемый угол поля, пробираясь между большими кучами лома.

   По первому впечатлению, «Звездная Девушка» показалась мне маленьким кораблем. Он выглядел маленьким даже по сравнению с выхлопной трубой — одной из тех, что сняли с трансгалактического клипера «Фермопилы», когда он ремонтировался в порту Форлон — и едва ли был больше дырявого бака для горючего, снятого с другого корабля.

   Моим вторым впечатлением стали чистота и аккуратность. Корабль казался бы чистым и аккуратным в любом окружении, но он ничего не терял и в контрасте с окружавшим его межзвездным мусором. Я обнаружил, что слишком долго жил без любви, а этот маленький корабль вполне мог заполнить этот эмоциональный вакуум.

   Мы вышли из машины, шагнули на грязный потрескавшийся бетон. Халворсен быстро прошел ко входному шлюзу, стал возиться с комбинационным замком. У него был несообразный вид пригородного владельца, возвращающегося домой с вечеринки. Открыв дверь, он посторонился. Леона Уэйн двинулась вперед, но Халворсен предостерегающе поднял руку:

   — Хоть это маленький кораблик, но я хочу соблюсти морской этикет. При посадке капитан идет впереди казначея.

   — И перед владельцем? — спросил я.

   — Перед биохимиком, — отозвался он. — На «Звездной Девушке» нет бездельников. После вас, капитан Меррил.

   — Спасибо, — ответил я.

   Я прошел в небольшой шлюз, едва ли больше телефонной будки, игнорируя ядовитый взгляд Леоны. Внутри корабля настоял, чтобы Халворсен шел первым; в конце концов, он знал расположение, а я нет. Поездка меня протрезвила, и я был в состоянии проявлять вежливый интерес к тому, что видел.

   Это был не просто маленький корабль. Это был большой корабль — причем большой корабль высокого класса — в миниатюре. Здесь было все, включая оборудование, которое было слишком дорого, чтобы устанавливать его на трансгалактических клиперах линий Комиссии. Там было, например, дистанционное управление, чтобы приводом Манншенна можно было управлять из рубки реактивного движения, и еще одно, позволявшее управлять ракетами из отсека межзвездного привода. (Это, однако, было необходимо, так как на «Звездной Девушке» был только один инженер, квалифицированный для обслуживания обоих систем.) Камбуз, вотчина Леоны Уэйн (она была как казначеем, так и обеспечивающим офицером), представлял собой блистающее чудо автоматизации. Здесь был автоматический мониторинг баков с культурами дрожжей и тканей и гидропонных резервуаров — но он, как признал Халворсен, был обычно отключен, так как ему самому нравилось заниматься выращиванием.

   Перед осмотром жилых кают мы поднялись в рубку управления. Она тоже была под стать всему остальному. Здесь обнаружились такие роскошества, как индикаторы близости масс, которые можно найти только на кораблях исследовательского флота, а также электронный навигатор Гейгенхайма Марк VII — а он, как я знал, способен провести «Звездную Девушку» с одного края Галактики до другого. Я решил сделать то же, что Халворсен сделал со своими электронными мониторами. Гейгенхайм сделал корабль разумным — но все равно у него не было воображения, а именно воображение возвышает человека над созданными им машинами. Не все сводится к механике.

   Мы заглянули в радиорубку. Я очень удивился, что там не было четкого разделения между электронным и псионным радио — усилитель собачьего мозга казался не к месту среди таких утилитарных предметов, как приемники и радарное оборудование. Халворсен пояснил, что взаимосвязь здесь еще сильнее, так как его офицер по связи относился к тому редкому типу людей, которые, наряду с телепатическими талантами, способны еще и разбираться в электронном оборудовании. Было ясно, что моего нового работодателя устраивало все только самое лучшее. Я болезненно сознавал собственные недостатки и удивлялся, почему им не подождать было выздоровления капитана Левина, который, судя по квалификации его коллег, должен наверняка быть выдающимся астронавтом.


   Я поднял этот вопрос немного позже, когда мы втроем сидели в маленьком, прекрасно обставленном салоне и пили чудесный кофе, приготовленный Леоной.

   — Я — старый человек, капитан Меррил, — сказал Халворсен, — и становлюсь нетерпеливым. Я столько еще хочу узнать перед тем, как уйду…

   — Вы ищете тот ключ? — спросил я.

   — Да, я ищу ключ. Хочу найти, если смогу, есть ли какой-то смысл во Вселенной, какой-то смысл жизни. Я уже извел кучу денег, нанимая мозги других людей; они представили мне кучу вариаций теории единого поля, но ни в одной из них нет реального смысла…

   — Общество Халворсена… — сказал я. — Я должен был припомнить.

   — Да. Общество Халворсена, созданное для того, чтобы найти, кто мы есть, почему мы есть. Я уже устал ждать, пока ученые подготовят вразумительный ответ, и решил искать сам. Я думал, что смогу найти ключ здесь, в Приграничье, где наша взрывающаяся Галактика расширяется в полную пустоту…

   — Но что же вы хотите найти? — спросил я.

   Он поколебался перед тем, как ответить. Он спросил:

   — Вы религиозный человек?

   — Нет, — честно признался я.

   — Тогда вы, предположительно, обладаете открытым мышлением. Надеюсь, что так — хотя я встречал атеистов, которые так же дико нетерпимы, как и теисты. Но если вы агностик…

   — Да, — перебил я.

   — Отлично. Я уже начал сомневаться, стоит ли упоминать посторонним о моей текущей линии исследования. Теисты обвиняют меня в святотатстве, в том, что я кощунственно лезу в тайны, которые никогда не должны быть раскрыты: атеисты обвиняют меня в том, что я пробуждаю архаические суеверия. Как бы то ни было, я исследую постоянное творение материи. Первым наткнулся на это Хойл, астроном двадцатого века, который выдвинул теорию о том, что во Вселенную постоянно входит поток новых атомов водорода… откуда-то. Атомы водорода — строительные кирпичи всей материи. Эта теория никогда не опровергалась и была широко распространена во времена Хойла, когда средний ученый считался чуть ли не мистиком. Но сейчас мистика не в почете, и теория постоянного творения Хойла объяснена. Галактика расширяется, говорят нам, и весь Космос заполнен атомами водорода, и это только естественно, что должен происходить постоянный приток.

   — Такое объяснение никогда меня не удовлетворяло. Я построил «Звездную Девушку» согласно собственным спецификациям, нанял команду. Я привел корабль в Приграничье. Я пролетел мимо, дальше за Приграничье, — пятьдесят световых лет, сто, двести, тысяча…

   — Это и казалось тысячей лет, — заметила девушка. — Обычных, а не световых… Обычно жалуются на холод и тьму миров Приграничья, но не представляют, что означают эти слова.

   — Там была пустота, — сказал Халворсен, — пустота гораздо глубже, чем можно обнаружить в межзвездном пространстве. Сомневаюсь, что там найдется один атом на миллион кубических миль, а мой индикатор близости масс фантастически чувствителен. Было очевидно, что атомы водорода не привносятся извне, и так же ясно, что этот феномен постоянного творения ограничен пределами Галактики — и, может быть, других галактик…

   — Что вы надеетесь найти? — спросил я. — И где вы надеетесь это найти?

   — Есть ответ на оба вопроса, — сказал он. — Я не знаю. Но я слышал о философических ящерицах Стрее, и, может быть, они дадут мне какой-то ключ. Я собираюсь вылететь на Стрее завтра.

   — Завтра?

   — Корабль полностью загружен и заправлен, капитан Меррил, — сказала девица. — Осталось только ввести ваше имя в Регистр. Если вы забыли все, что когда-то знали о пилотаже и навигации, это неважно; как я и говорила, корабль может управляться сам, если необходимо.

   — Не забыл, — резко ответил я и повернулся к Халворсену. — Есть еще кое-что, сэр. Мне нужно утрясти личные дела…

   — Вы можете ими заняться до завтрашнего вечера, — сказал он.

   — Сегодняшнего вечера, — поправила Леона, глядя на часы.

   — Сегодняшнего вечера, — подтвердил Халворсен.

   К вечеру я был готов.


   Я был готов, «Звездная Девушка» была готова, и мы взлетели из порта Форлон точно в 19:00 по местному времени. Приходилось все спешно готовить к полету. Были и юридические формальности — а кому неизвестно, как медленно течет вода по официальным каналам? Мне надо было утрясти и личные дела, и, перед тем как принять корабль, я настоял на тщательной проверке корабля и всех его систем.

   Самым важным событием дня, полагаю, был визит к капитану Левину в больницу порта Форлон. Он оказался не таким, как я ожидал; я представлял его гораздо старше, с замашками старшего офицера из «Трансгалактических клиперов» или межзвездной транспортной Комиссии. Он оказался молодым человеком, едва ли старше меня. Он откровенно мне завидовал и был рад поговорить.

   — Они хорошие люди, — сказал он мне. — Единственный недостаток Леоны — это ее чертово нежелание прощать человеческие слабости. Но она отличный повар и отличный казначей и может вести корабль так же хорошо, как вы или я. Старик достаточно безобиден — и я всегда принял бы его биохимиком, если бы он потерял свои деньги и ему пришлось снова зарабатывать на жизнь. Доктор Рейнер тоже вполне безобиден — единственная проблема с ним состоит в том, что он слишком занят поддержанием жизни Халворсена и не очень-то заботится о нас, менее значительных смертных. Он, конечно, гериатр, так что любой, кому меньше семидесяти, его не очень интересует. Затем еще есть Кресси. Если он не думает об электронике, то думает о псионике, а если не думает ни о том, ни о другом, значит, думает об обоих вместе. Оставьте его печатным схемам и собачьим мозгам, и он будет вполне счастлив. С Макилрайтом сойтись не так просто. Он один из тех инженеров со странными идеями о том, что корабль существует только для того, чтобы содержать их драгоценные машины. Однако он всегда сделает то, что вы хотите, даже если и побежит потом с жалобами к Халворсену…

   В течение дня я встретился с ними всеми. Райнер выглядел так, будто бы сам отчаянно нуждался в услугах гериатра. Он выглядел старше своего пациента и представлял собой просто собрание хрупких костей, удерживаемых вместе высохшей кожей и сухожилиями. Кресси был просто подростком — из тех, что носят толстенные очки и становятся чемпионами по шахматам задолго до наступления половой зрелости. Макилрайт оказался здоровым зверем с головой в виде морковки, у которого, должно быть, среди предков имелись неандертальцы. Он сразу дал мне понять, что я являюсь только украшением комнаты управления и не имею отношения к настоящему функционированию корабля. Впрочем, он выполнял приказы, хотя и с недовольством. Ему было бы гораздо приятнее, если бы эти приказы исходили непосредственно от владельца, а не просто капитана типа меня.

   Такова, стало быть, была моя команда. Это была команда прекрасной, блистающей «Звездной Девушки». Это была небольшая команда, которая посвятила себя поиску… чего-то в реалиях извечного ничто. Я посвятил себя тому же, хотя и знал, что это сумасшествие. За деньги человек может сделать многое. Человек может сделать многое — давайте это признаем — за возможность снова вернуться в Космос.


   В 19:00 мы взлетели. В 18:45 я сидел в своем противоперегрузочном кресле в рубке управления и смотрел в широкие иллюминаторы. Смотреть было почти не на что. Холодная морось, пришедшая с холмов, охватила весь порт Форлон. Я слабо различал рабочие огни вокруг «Птицы Приграничья» и «Приграничного» и еще более слабый свет города чуть дальше за ними. Небо вверху было затянуто облаками.

   Халворсен сидел в особом кресле, которое он установил в рубке управления «Звездной Девушки» — оно располагалось в стороне, чтобы не загораживать проход. Леона Уэйн сидела в кресле навигатора. Первый раз я служил на корабле, на котором казначей интересовался навигацией, но, как сказал я себе, для всего бывает первый раз.

   Она вполне компетентно провела предвзлетный обмен репликами с диспетчерским пунктом, без колебаний провела регламентные проверки. В ее отсчете я не нашел никаких огрехов.

   — Старт! — сказала она, наконец.

   «Звездная Девушка» поднялась, повинуясь движению моих пальцев. Она поднималась, и отсвет выхлопа отражался от облаков, сквозь которые мы летели. Она поднималась, но медленно — я помнил о старых, хрупких костях Халворсена, моего работодателя, и о старых хрупких костях Райнера, хирурга. К тому же этот корабль не был коммерческим, и у меня не было необходимости экономить реактивную массу, взлетая на всех парах, только чтобы выдержали конструкции корабля. Корабль поднимался, и с каждой милей высоты я чувствовал его все лучше. К тому времени, когда мы вышли из облачности, я уже начинал думать, что я — его повелитель как номинально, так и фактически.

   Халворсен сказал мне, улыбаясь:

   — Это восхитительный маленький кораблик.

   — Я уже это понял, — ответил я.

   — Это серьезный корабль, — холодно заметила Леона Уэйн. — С ним лучше не цацкаться.

   Я проглотил пилюлю и снова сосредоточился на приборах. Если между нами и должна быть неприязнь, то не я инициатор. Я уверился в том, что стрелка акселерометра ровно стоит на делении в половину «G», поинтересовался показаниями датчиков поверхностной температуры. Я сознавал, что холодные глаза девицы следят за каждым моим движением, и подумал о том, как мой предшественник относился к такому надзору из-за плеча.

   Лорн представлял собой только огромный туманный шар внизу. Впереди была чернота с редкими точками света — звездами внешнего Космоса; а с правого борта была сияющая линза Галактики. Я отключил привод, позволив кораблю по инерции двигаться дальше. Включил гироскопы, глядя, как картина по носу корабля медленно поворачивается к светящейся оранжевой точке, которая была солнцем, вокруг него вращалась Стрее.

   Я едва осознал, что тонкая рука держит перед моим носом листок бумаги.

   — Что это такое? — раздраженно бросил я.

   — Координаты нашей траектории, — ответила Леона Уэйн. — Пока вы были заняты пилотированием, я ввела данные в Гейгенхайм.

   — Спасибо, — сказал я, — но для этого полета мне не потребуется Гейгенхайм. Это не более чем кратчайшее расстояние между двумя точками, когда никаких преград на пути нет…

   — Откуда вы знаете, что нет? — спросила она.

   — Мисс Уэйн, — прорычал я. — Я более восемнадцати месяцев летал по восточному Контуру. Между Лорном и Стрее могут встретиться только облачка микрометеоритов.

   Я стал возиться с управлением гироскопами, нацелился точно на оранжевую звезду, удержал ее. Включив сигнал ускорения, я включил все дюзы. Я позволил скорости постепенно нарастать, не превышая ускорения в одну гравитационную постоянную. Лорн был уже далеко позади, когда я отключил реактивный привод и приказал включить привод Манншенна.

   Путешествие от Лорна до Стрее недолгое, в терминах субъективного времени — прямое путешествие, имеется в виду; оно становится достаточно долгим, если вам нужно останавливаться для погрузки и разгрузки на Тарне, Гроллоре и Мелизе, с соответствующими маневрами. Это было недолгое путешествие для «Звездной Девушки». Этого путешествия едва ли хватило на то, чтобы я хорошо узнал своих новых коллег — а «Звездная Девушка» — это такой корабль, где все спокойно и эффективно занимаются своим делом, не очень склоняясь к социальному общению.

   Когда Халворсен был не слишком занят своими немногочисленными обязанностями биохимика, он запирался в своей каюте, изучая ленты о Стрее, которые он приобрел на Лорне. Макилрайт, инженер, жил вместе со своими безупречно функционирующими машинами. Кресси все время проводил в телепатической болтовне со своими коллегами на других кораблях и наземных станциях по всей Галактике. Старому доктору Рейнеру делать было практически нечего, но он не искал ничьей компании и был вполне счастлив, составляя каталог своей коллекции марок.

   Затем, конечно, была Леона. Ее хобби — если это можно назвать хобби — состояло в поиске и уничтожении грязи. Камбуз был безупречен, как и кладовые. Ее маленький офис был невероятно чист. Небольшие общие комнаты блестели от пола до потолка. Против этого я ничего не мог иметь — но когда однажды зашел в рубку управления, чтобы сделать рутинную проверку местоположения, и увидел, что она все вытирает и полирует, я решил, что настало время провести черту.

   — Пожалуйста, — сказал я, — оставьте рубку управления в покое, — я подтянул себя к столу навигатора, который был освобожден ото всех книг и бумаг. — Где моя рабочая тетрадь? Где таблицы и эфемериды?

   — В ящиках, где они и должны быть, — кратко ответила она.

   — Мисс Уэйн, — сказал я ей. — Я ценю то, что вы здесь сделали. Действительно, ценю, — продолжал я дипломатическое вранье. — Но я неряха, и это знаю, и у меня собственная система хранения. Когда вещи разложены по моему вкусу, я могу найти, что мне нужно, за долю микросекунды. А теперь…

   — А теперь не можете, полагаю! — она яростно уставилась на меня. — Капитан Меррил, я не понимаю, как вы можете жить и работать в такой грязи!

   — Грязи? — мягко спросил я. — Не слишком ли сильно сказано? До абсурда сильно? В конце концов, бывает чистая грязь и грязная грязь, а легкий беспорядок вряд ли можно классифицировать тем или иным образом…

   — Легкий беспорядок?! А как насчет сигаретного пепла, которым засыпано все здесь? Как насчет этого?

   — Он никому не приносит вреда. Мне, однако, приходило в голову, что наш работодатель мог бы посвятить свое время и свой гений изобретению действительно эффективной пепельницы для использования при отсутствии силы тяжести…

   — Стало быть, теперь, — обвинила она меня, — вы насмехаетесь над мистером Халворсеном, человеком, который подобрал вас на берегу и дал вам работу…

   — В то время у меня была работа, — напомнил я ей. — Я ничего не имею против мистера Халворсена — но, в конце концов, я делал ему одолжение, а не он мне.

   — Это, — сказала она, — не дает вам права превращать его корабль в свиной хлев.

   — Тогда я скажу прямо, — сказал я, — единственный человек на борту в глубоком Космосе, который обладает какими-то правами — это капитан, хотя бы и капитан яхты, даже когда владелец на борту. Капитан имеет право содержать рубку управления в любой степени неряшества, как ему нравится. Я сейчас пользуюсь этим правом. Не уйдете ли вы прямо сейчас, мисс Уэйн, и не заберете ли вы с собой свои тряпки?

   Я не думал, что это был слишком уж резкий упрек — в конце концов, я слышал и гораздо больших резкостях, которые раздраженные капитаны говорили женщинам, членам команд. В конце концов, когда женщины отправляются в глубокий Космос, имея ранг и оплату космонавта, они и должны спокойно воспринимать грубость. Я даже поздравлял себя с тем, что совсем не сошел с катушек, и вытаскивал книги и бумаги из ящиков стола и совал их под эластичную сетку на крышке стола в своей обычной манере, когда услышал позади фырканье.

   Я обернулся и был шокирован тем, что Леона Уэйн, холодная и эффективная, как робот, мисс Уэйн, всхлипывает.

   «Проклятье, — подумал я, — она же казначей. Как она может ожидать, что с ней будут обращаться так, будто бы на ней написано „Не кантовать“ и сверху, и с боков, и снизу? Она наступила мне на любимую мозоль, я, в свою очередь, наступил на ее, так что же из этого»?

   — Мисс Уэйн, — услышал я свой голос, — если я сказал что-то такое, что вас расстроило, то извиняюсь…

   — Это не то, что вы сказали, вы, тупое животное! — прорыдала она. — Дело в том, что вы сделали. Это был такой приятный, чистый, опрятный корабль, пока вас здесь не было. А теперь…

   Каким-то образом получилось, что я ее обнял, а она всхлипывала у меня между шеей и плечом. Я вспомнил то немногое, что знал о Леоне, о той ауре женственности, которая ее окружала — хотя из-за этого она не была плохим космонавтом. Я подумал о похожем на старую деву Макилрайте и о такой же старой деве Райдере — и, если уж на то пошло, старый Халворсен тоже отличался какой-то чрезмерной чопорностью… И еще Кресси, со своей любовью к сплетням — даже если это были всегалактические сплетни… Появившись на корабле, я подсознательно ощутил, что все эти люди гордятся скорее не то чтобы своим кораблем, но как бы своим домом. (Хотя Леона и позаботилась о том, чтобы создать у меня впечатление «серьезного» корабля…)

   Итак, ей не нравились грязь и беспорядок, и она летала на яхте, полной суетливых, похожих на старых дев холостяков, а потом появился я, со своими привычками неряхи, и принял на себя роль пресловутого слона в посудной лавке или змея в блистательном и безупречном Эдеме. Как ни жаль, у меня не было намерения обещать исправиться. (Я мог бы попытаться исправиться, но это в значительной степени зависело от исхода событий. Я поднял ее заплаканное лицо и поцеловал ее, и подумал, что я, может быть, и смог бы попытаться содержать стол в немного более опрятном состоянии и стряхивать пепел в приготовленные для этого сосуды…)

   Она сказала:

   — Но вы не должны забывать, Чарльз, вы должны стараться помнить, насколько я ненавижу грязь и неопрятность. Это у меня чуть ли не фобия. Поэтому я и согласилась лететь на этой яхте, в то время как все другие секретарши, старше меня по положению, отказались от этой возможности. Космос так чист…

   Я сказал, что постараюсь запомнить — ради спокойной жизни и не на то согласишься. Внезапно до меня дошло, что я хотел эту девушку с того момента, как только ее увидел.


   Остальные восприняли ситуацию достаточно философски. Я отчасти боялся, что возникнет ревность и неприятие, но в этом плане мне можно было не беспокоиться. Я даже не думаю, что кто-то из них интересовался Леоной. У каждого были свои собственные интересы, и секс к ним не относился. Блистательными любовницами Макилрайта были его машины, а Кресси был счастлив, пока занимался своими сплетнями — по-соседски, за спиной у других. У доктора была его коллекция марок, и единственной женщиной в жизни старого Халворсена была та голая истина, которая, как считалось в старых легендах, жила на дне колодца.

   (И насколько близки эти старые легенды к реальности, мы и понятия не имели! )

   Что касается меня — то мне повезло, и я сознавал это. У меня был корабль, и у меня была женщина, а о чем еще мужчина может мечтать? Это верно, что женщина чрезмерно настаивала на чистоте и порядке, но это не такой уж большой недостаток. Я мог вынести это ради всего остального. И, в конце концов — пока мужчины не будут в состоянии построить идеальный корабль, какое право они имеют ожидать идеальной женщины?

   Итак, по мере того как проходили субъективные дни, мы приближались к Стрее. Как Леоне, так и мне было жаль, когда мои наблюдения показали, что пора возвращаться в нормальный континуум, пора выходить на орбиту вокруг планеты и на спираль приземления.

   Но Стрее был уже под нами — охристый шар, в основном, голые скалы и пустыни. До нас донеслись сигналы, четкие и ясные, с маячка в порту Граймс. Послышался шипящий голос Стрессора, агента флота Приграничья:

   — «Звездная Девушка», ваш запрос получен. Можете приземляться.

   Мы опускались сквозь ясную, горячую атмосферу, направляясь к песчаному пространству, представлявшему собой космопорт. Мы опускались, корабль был послушен управлению. Леона сидела рядом, воздерживаясь на этот раз от замечаний из-за спины, и Халворсен сиял нам улыбкой, как добрая, мудрая, старая обезьянка. Мы опускались медленно, балансируя на колонне огня, мягко приближаясь к кругу сплавленного песка, указывающего, где выхлопы от кораблей «Далекий поиск», «Госпожа Одиночество», «Птица Приграничья», «Пес Приграничья», «Пламя Приграничья» и «Веселый Бродяга» касались поверхности.

   Мы приземлились осторожно, мягко. Я отключил привод, нажал кнопку «Отключение машин», которая передала сигнал в машинное отделение.

   — Мы на месте, — безо всякой необходимости заметил я.

   Я взглянул в иллюминатор. Увидел Стрессора, который спешил из офиса начальника порта и выглядевшего с этого расстояния, как один из динозавров, которые были когда-то преобладающей формой жизни, по меньшей мере, в тысяче миров и которые и сейчас могли быть преобладающей формой жизни, если бы научились адаптироваться, как это сделали предки Стрессора.

   — Что — я имею в виду, кто — это? — спросил Халворсен.

   — Это Стрессор, — сказал я. — Вы слышали его голос по радио, когда мы запрашивали разрешение на посадку. Он местный агент флота Приграничья.

   — Вы знаете этот народ, капитан Меррил, — сказал Халворсен. — Я оставляю вам официальную часть.

   — Как пожелаете, мистер Халворсен, — ответил я. Затем обратился к Леоне: — Ты бы лучше поставила чайник. Стреенцы обожают дружескую беседу за чашкой чая.

   Я отправился ко входному шлюзу. Стрессор удивился, увидев меня. Он схватил мою руку обоими своими лапами, так что грубая чешуя оцарапала мне кожу.

   — Мистер Меррил — или я должен сказать, капитан Меррил? Какая радость! Мне сообщали, что вы оставили службу.

   — Оставил, — сказал я. — Но вернулся. Добро пожаловать на борт, Стрессор. Вы присоединитесь к нам за чаем?

   — Вы очень любезны.

   С некоторым трудом он протиснулся в наш маленький шлюз и прошел за мной в салон. Я представил его Халворсену, затем Леоне, которая принесла чайные принадлежности. Я сообщил ему, что «Звездная Девушка» — не торговое судно, но ему было трудно воспринять концепцию частной яхты.

   — Но, — сказал он, — вы сюда прилетели, чтобы получить что-то.

   — Именно так, — подтвердил Халворсен. — Знания.

   — Знания? — это абориген Стрее мог понять. — Тогда вы прибыли в тот мир, в который нужно, мистер Халворсен. Знания — это единственное, чем мы богаты.

   — Значит, вы можете мне помочь? — спросил Халворсен.

   — Каких знаний вы хотите? — спросил абориген.

   — Должен быть какой-нибудь… какой-нибудь ключ к тайне Вселенной, — сказал Халворсен. — Есть он у вас? Стрессор деликатно тянул чай; чашка казалась крошечной и хрупкой в его когтях, на фоне разинутого рта с игольчатыми зубами. Он сказал:

   — Ключ есть; он был нам известен в течение многих поколений. Мы обсуждали его сотни тысяч лет. Некоторые из наших философов утверждают, что они знают, что это такое. Они говорят: то, что они узнали о человеческих обычаях со времени нашего первого контакта с вашей расой, и дало им ответ. Есть и такие, которые не могут принять этот ответ, и я в их числе. Как капитан Меррил вам подтвердит, мы не такой уж гордый народ, но и унижение имеет свои пределы…

   У Халворсена сияли глаза.

   — Каков же ключ? — требовательно спросил он.

   — Сэр, — неловко ответил Стрессор, — Я вам не скажу. Я, как и вы, разумное существо, и чувствую, что Вселенная была создана таким образом, чтобы разумные существа могли оценить ее, прийти к полному ее пониманию. Могу только предложить вам встретиться с Оссаном. Он слишком стар, чтобы у него еще оставалась какая-то гордость…

   — Вы могли бы его сюда привести? — спросил Халворсен.

   — Он слишком стар, чтобы путешествовать, — ответил Стрессор.


   Как и говорил нам Стрессор, стреенцы не выставляют свою гордость напоказ. Они не считают зазорным поработать вьючными животными. Поэтому рано утром следующего дня Халворсен, Леона и я, усевшись в седла, надетые на спины троих стреенцев, отправились в изрезанную, холмистую местность, в которой жил Оссан. Стрессор двигался с нами, нагруженный подарками для древнего философа, а также припасами еды для нас, возглавляя то, что с трудом можно было назвать кавалькадой. Наши средства передвижения не были такими уж неудобными — но весьма неловко поддерживать на ходу беседу с животным, на котором вы едете…

   День был уже на исходе, когда мы добрались до пещеры, в которой жил Оссан, темной дыры в простой скале из красного песчаника. Он сам выбрался на солнечный свет, моргая затянутыми пленкой глазами. Чешуя на его теле уже облезала, чуть ли не осыпалась, а сухой, затхлый запах был непереносимым. Он сказал что-то; его речь состояла из сплошных щелчков и шипения. Стрессор таким же образом ответил.

   Мой скакун повернул свою огромную голову рептилии на длинной шее и сказал:

   — Вы можете сойти, капитан Меррил. Оссан сказал, что будет с вами говорить.

   Мы сошли, радуясь возможности размять ноги. Воспользовавшись легким ветерком, мы встали с наветренной от Оссана стороны и смотрели, как Стрессор демонстрирует привезенные подарки — чай, сахар, книги. Халворсен, казалось, был разочарован, когда старая ящерица не выказала особого интереса к последнему пункту. Шипящая и щелкающая беседа продолжалась.

   Наконец, Стрессор начал переводить.

   — Оссан говорит, — сказал он нам, — что сначала вы должны рассказать о себе — кто вы и что вы, и что повидали. Он говорит, что вы, земляне, привнесли в этот мир идею торговли, и он будет продавать знание за знание, идеи за идеи.

   Так что мы разложили свои спальные мешки, они были в багаже у Стрессора, на жесткой скале и уселись на них.

   Халворсен заговорил первым, с долгими паузами для перевода. Он рассказывал о своей скромной молодости сантехника, о том, как изобрел первый действительно работающий туалет для невесомости, который принес ему славу — а это и есть слава, когда ваше имя разлетается по Галактике на каждом корабле — и богатство. Он говорил о сложностях работы с финансами, о проблемах производства. Он говорил об Обществе его имени, о том, что ему предстоит сделать реальный вклад в знания человечества.

   Моя очередь была следующей. Я говорил о мирах, которые видел, о людях, с которыми встречался, о жизни в космических кораблях. Если бы здесь не было Леоны, я, может быть, рассказал бы о женщинах, которых знал.

   Когда Леона рассказывала свою историю, уже стемнело, и в черном небе сияли редкие, тусклые звезды. Было темно и холодно, и Стрессор достал из своего багажа эффективный маленький обогреватель, расположив его так, чтобы мы все получали хоть немного тепла. Он также приготовил чай, и мы с благодарностью потягивали горячую жидкость. Допив чашку, старый философ прошипел агенту несколько слов, повернулся и исчез в пещере.

   — Он, — сказал нам Стрессор, — будет говорить утром.

   После не очень удовлетворительного ужина мы забрались в спальные мешки и попытались заснуть; как Леоне, так и мне не нравилось присутствие нашего работодателя и огромных ящериц.


   Пришло утро; солнечный свет упал на наши лица, будто ударил.

   Довольно долго я находился в замешательстве; мне казалось, что я просыпаюсь после пьяного дебоша и сплю в какой-нибудь канаве в порту Форлон. Открыв глаза, я увидел рыжие скалы, ясное небо. Увидел, как Леона выбирается из кокона своего мешка, все еще аккуратная и прибранная, несмотря на примитивные условия, в которых мы спали. Я увидел, как Халворсен потягивается и зевает и выглядит, на данный момент, не как мудрая старая обезьяна, а как исключительно тупая. Увидел Стрессора и трех других стреенцев, которые нас везли, вылезающих из углубления в камнях, где они спали, свернувшись, как настоящие ящерицы.

   Леона прошла к нашему мешку с припасами, достала очищающую бумагу, расческу и зеркало, и прошла за угол скалы. Пока ее не было, я занимался нашей переносной печкой, чаем и саморазогревающимися консервами. Стреенцы смотрели с интересом, но без зависти. Наша пища для них неприемлема, и, поскольку они являлись рептилиями, то могли неделями обходиться без пищи. Но все равно, поскольку они пристрастились к чаю, их широкие ноздри затрепетали, когда листья залили водой.

   Халворсен выбрался из своего мешка и прошелся в противоположном от Леоны направлении. Стрессор заметил:

   — Это одна из тех вещей, которые у нас общие с вами, землянами — стремление иногда уединиться.

   Я не был в философском настроении и кратко пробурчал согласие. Я давно был знаком со Стрессором и знал, что при минимальном поощрении он может прочитать длинную и скучную лекцию о средствах оздоровления в различных частях Галактики, всю информацию, полученную из лент и книг, привезенных в этот мир кораблями флота Приграничья.

   В пещере послышался царапающий звук. Вылез старый Оссан, похожий скорее на динозавра, который должен был вымереть миллион лет назад, чем на мыслителя своего мира.

   Он сказал:

   — Я чувствую запах чая.

   — Но он же не говорит по-английски! — воскликнул я.

   — Говорит, — сказал Стрессор, — когда захочет. Это один из таких случаев.

   — Дайте мне чаю, — потребовал древний стреенец.

   Я налил ему чашку. Он взял ее когтями и выпил одним глотком, хотя чай был чуть ли не кипящим. Он протянул ее мне, чтобы я наполнил ее снова. Он выхлебывал уже третью чашку, когда вернулись Халворсен и Леона.

   — Я готов говорить, — сказал он. — Слушайте внимательно. Вы не найдете того, что ищете, в Приграничье. Ваш Ключ не здесь. На север вы должны лететь, и снова на север, к северу от Центра. Там, я думаю, вы найдете Ключ. Я прошу следующее — вы дадите мне знать, что это такое, что вы найдете. Перед тем, как умереть, я узнаю, верна ли моя теория.

   — В чем состоит ваша теория? — спросил Халворсен.

   Оссан молчал.

   — Мы скромные существа, — сказал Стрессор, — но у нас есть своя гордость. Мы надеемся, что теория Оссана неверна. Мы надеемся, что вы сможете доказать, что она неверна.

   И это все, что удалось вытянуть из них. Здесь имело место какое-то табу — но что это было, мы не могли определить. Подкупать было бесполезно, и мы были не в таком положении, чтобы угрожать, даже если бы мы оказались настолько тупыми, чтобы игнорировать закон Федерации. Поэтому мы распрощались — без всякого сожаления со стороны Леоны и меня — и позволили нашим скакунам отвезти нас обратно к кораблю.


   Я горько проклинал злого демона Халворсена — демона, который гнал его в поисках знания так далеко и так быстро. Мы проскакивали солнце за солнцем, мир за миром, планеты, которые мы раньше никогда не видели и, может быть, никогда не увидим снова. Корабль вонял горячим маслом и металлом и объединенным запахом наших тел , хотя кондиционирование на корабле работало эффективно. Ни в одном космопорту мы не останавливались дольше, чем нужно, чтобы восполнить наши запасы. Если бы Халворсен не был заядлым курильщиком, сомневаюсь, что мы останавливались бы вообще — потому что «Звездная Девушка» была кораблем на полном самообеспечении.

   Для Леоны и меня эта поездка должна была бы стать медовым месяцем, но это было не так. Нас слишком тащило вперед, как и корабль, и как всех в нем. Характеры у нас начинали портиться, мы уже рявкали друг на друга. Я забросил стандарт аккуратности, на котором всегда настаивала Леона, и это ухудшило дело до такой степени, что промашки я делал уже намеренно, а не случайно.


   И так мы неслись через Галактику, по «северной» поверхности огромной линзы. Наконец, мы приземлились на Полярии, мире, таком же бледном и голом, как любой из миров Приграничья, мире, в котором едва заселенное северное полушарие всегда смотрело в бесконечную ночь. Но не пустота неба сделала это полушарие непопулярным — потому что ночное небо было далеко не пустым. Оно жило меняющимися, переплетающимися формами, потоками и разводами холодного пламени. Это было красиво — и пугало. Этим можно было восхищаться, восторгаться — но не жить рядом. Это можно было объяснить научно, но, несмотря на научные объяснения, оно все равно вызывало ощущение суеверного ужаса.

   Мы сели на севере, хотя там не было космопорта. Я посадил «Звездную Девушку» на огромном, ровном поле льда, укрепив ее против постоянно дующих холодных ветров. Мы помогли Халворсену и Кресси установить приборы вне корабля — приборы, которые для меня были полной загадкой. Макилрайт делал какие-то необъяснимые вещи со своим приводом Манншенна. Мы оставили специалистов с их тайнами и пошли поговорить со старым доктором.

   Он сказал:

   — Я старик, Меррил, и мне показалось, что уже потерял способность бояться — но я боюсь. В каком-то смысле я ученый, Меррил, и всегда считал, что у человеческого познания не должно быть предела — но теперь я не так в этом уверен.

   — Но что же они делают, доктор Райнер? — спросила девушка. — Чем они занимаются?

   — Мистер Халворсен полагает, — ответил доктор, — что здесь находится один из источников, из которого во Вселенную текут постоянно сотворяемые атомы водорода. Он поставил датчики, чтобы измерить этот поток.

   — Я об этом догадывался, — заявил я. — Но что Макилрайт делает с приводом? Я понимаю, что я всего-навсего капитан, но полагаю, что имею право получить какое-то объяснение от главного инженера.

   — Я могу только догадываться, — сказал старик. — Я слышал, как они говорили об этом некоторое время назад, до того как вы к нам присоединились. Халворсен предположил, что приток первичной материи должен идти из какого-то другого измерения, и Макилрайт считает, что можно настроить привод таким образом, что «Звездная Девушка» сможет выявить поток и проследить по нему до его истинного источника.

   — Путешествия между измерениями невозможны, — сказал я. — Как и путешествия во времени, это нечто такое, с чем играют только писатели-фантасты.

   Доктор оскалил зубы в отвратительной ухмылке:

   — Именно так и говорили ракетчики двадцатого века о приводе «Быстрее света». Что касается меня, то я достаточно знаю Макилрайта, чтобы бояться.

   — Я тоже боюсь, — заметила Леона, придвигаясь ко мне.

   — А я нет, — заявил я, не слишком погрешив против правды. — Мне нанесли оскорбление, официально говоря — я хозяин и повелитель этой кареты, независимо от того, что мистер Халворсен ее владелец. Я против того, чтобы меня держали в неведении.

   — И что же, — спросил новый голос, — вы с этим можете сделать, капитан Меррил?


   Я резко повернулся и увидел в дверях фигуру работодателя. Он все еще был в синтемехах, предохраняющих от холода во время работ снаружи, хотя он и снял перчатки и откинул капюшон. Его лицо раскраснелось, он казался чуть ли не молодым, гораздо моложе, чем могли бы его сделать лекарства доктора Райнера.

   — Мистер Халворсен, — сказал я, — я требую объяснения. Я — капитан корабля, и обнаруживаю, что мистер Макилрайт что-то делает с его наиболее важным движительным устройством, и его действия, насколько я понимаю, нельзя считать рутинным осмотром. С моей точки зрения, он подрывает безопасность судна.

   — Вы инженер, капитан Меррил?

   — Нет — но тот факт, что у меня есть сертификат капитана, говорит о том, что я обладаю кое-какими инженерными знаниями.

   — Кое-какие… вы подписали контракт. Контракт обязывает вас перевести корабль из пункта А в пункт В, согласно требованию владельца. Если вы отказываетесь выполнять мои инструкции, я, если пожелаю, могу вызвать вас в суд за нарушение контракта.

   — Я могу уволиться, — сказал я.

   — Уведомив меня за месяц, — сообщил он мне. — Но пока этот месяц, согласно хронометру земного времени, не пройдет, вы обязаны выполнять мои инструкции. Если вы устроите одиночную забастовку, то с кораблем может справиться и мисс Уэйн.

   — В этом деле я заодно с Чарльзом, — заявила Леона.


   Халворсен улыбнулся. Он сказал:

   — Я понимаю, что путешествие от Стрее досюда порядком утомило всех нас. Чувствую также, что настолько близко приблизился к своей цели, что не позволю чему бы то ни было встать у меня на пути, — улыбка исчезла с его лица. — Чему бы то ни было. Но прошу вас, капитан Меррил, я прошу вас, не приказываю, взлетайте, как только Макилрайт закончит свои модификации.

   — Куда лететь? — требовательно спросил я. — Куда? И, если уж на то пошло, что это за модификации? Я не ученый, не инженер, но я все же знаю, что с приводом Манншенна шутки плохи.

   — Куда? — отозвался Халворсен. — Если бы я знал, Меррил, я скормил бы эти данные Гейгенхайму, и корабль сам бы долетел туда. Но я не знаю — и именно поэтому мне нужен человек у руля управления. Конечно, если вы боитесь…

   — Черт бы вас побрал! — выругался я. — Я боюсь, и был бы дураком, если бы не боялся. Я слышал все истории о том, что происходит, когда привод выходит из строя, и некоторым из них я верю. Но я не позволю заявлять, что я слишком испугался, чтобы…

   — Чтобы следовать туда, куда ведет простой знаменитый сантехник? — спросил Халворсен.

   — Я пытался выразить эту мысль более дипломатично, — согласился я. — Но что же все-таки Макилрайт там делает? Скажите мне.

   — Единственная инженерия, в которой я разбираюсь, это санитарная инженерия, — ответил Халворсен. — Но, думаю, смогу вам объяснить в общих чертах. Принцип привода Манншенна заключается в прецессии, прецессии гироскопов. Его гироскопы прецессируют под прямыми углами к трем измерениям пространства, во времени. Но время — это только одно из бесконечного числа измерений. Что, если мы сможем достичь прецессии через пятое, или шестое, или седьмое измерение? Что, если мы сможем достичь прецессии в то измерение, из которого истекает поток атомов водорода?

   — И вы думаете, что Макилрайт сможет это сделать? — спросил я.

   — Я уверен, что Макилрайт сможет это сделать, — заявил он.

   — Но следует ли Макилрайту это делать? — спросил старый Райнер.

   — Становитесь религиозным на старости лет, док? — фыркнул Халворсен.

   — Нет, но…

   — Даже вы не сможете надолго продлить мне жизнь, — заметил Халворсен. — А когда я найду ключ, я буду рад уйти.

   Инженер, в сопровождении Кресси, протолкался в маленькое помещение. Он сейчас был больше похож на неандертальца, который только что грохнул врага камнем, а не на ученого, который только что решил сложную проблему — его триумф был очевиден.

   — Взлетайте, когда хотите! — крикнул он. — Дело сделано! Взлетайте, когда хотите!

   Я взглянул на Леону. Ее лицо было бледным, и мне показалось, что ее губы произнесли: «Нет!» Но если она и сказала что-то, ее слова были заглушены триумфальными воплями Халворсена, Макилрайта и Кресси.


   Я поднял корабль; сверкание его выхлопа отражалось от ледяного поля внизу, но все равно это отражение было не таким ярким, как сияние северного неба. Я поднял его, провел мимо потоков и завихрений холодного огня, бледного огня и розового огня, и огня такого оттенка пурпура, который не носил ни один император. Я вывел его в пустоту, в черноту — и датчики поверхностной температуры сказали мне, что Космос в этом регионе был далеко не вакуумом.

   Леона молча сидела сбоку от меня. Немного дальше сидел Халворсен, радостно хихикая над показаниями своего фантастически чувствительного индикатора близости масс. Я взглянул на него с отвращением; он снова напомнил мне неприятную маленькую серую обезьяну, занятую какой-то пустой возней. «И Макилрайт, — подумал я, — из той же породы, горилла, горилла с мозгами, и с теми же обезьяньими чертами характера»… Я повернулся, чтобы взглянуть на Леону, и вспомнил старую пословицу: Любопытство сгубило кошку. «Если любопытство Халворсена сгубит мою кошку, — подумал я, — то я отвинчу его чертову башку».

   — Вы сели на поток, Меррил! — завопил Халворсен. — Вы действуете прекрасно!

   — И что мне делать дальше? — спросил я.

   — Отключите реактивный привод, как только будете готовы. Включайте Манншенна.

   «Ничего не может случиться, — думал я. — Ничего такого не произойдет. Не верю, что что-то может случиться».

   Я отключил привод, почувствовал, как напрягся ремень безопасности, когда псевдо-гравитация, создаваемая ускорением, внезапно пропала.

   — Привод Манншенна готов? — спросил я.

   — Привод Манншенна готов! — послышался ответ Макилрайта по интеркому.

   — Привод Манншенна включить! — приказал я, перекидывая тумблер. Я услышал знакомый вой разгоняющихся гироскопов, почувствовал головокружение и потерю ориентации во времени, а также в пространстве, по мере того как росло темпоральное поле. Я посмотрел на экран кормового обзора, ожидая, что звездное поле позади, представлявшее собой Галактику, подвергнется знакомой трансформации и превратится в кошмар тополога необычайных расцветок.

   Вместо этого оно… исчезло.

   Впереди было белое сияние, оно окружило нас…

   Впереди…


   О себе могу сказать, что у меня хватило присутствия духа воздержаться от использования ракет. Привод Манншенна все еще был включен, и любое изменение массы корабля могло иметь катастрофические последствия, пока работали эти сумасшедшие гироскопы. Я воздержался от использования ракет, положившись на стабилизаторы. Само собой, они не должны были бы действовать — корабль находился в безвоздушном пространстве (или это было не так? ), — но они действовали. Мы отвернули от светящейся стены, столкновение с которой казалось неизбежным, понеслись дальше и… вверх? Но каждому школьнику известно, что в Космосе нет ни верха, ни низа.

   — Я поворачиваю корабль, — сказал я. — Поворачиваю. Мы выходим отсюда так же, как и вошли — но вам лучше сказать Макилрайту, чтобы он переключил привод на обратный ход.

   — Почему? — спросил Халворсен, но он не стал оспаривать мое решение повернуть.

   — Потому что я не желаю быть выброшенным обратно в Галактику в виде свободных, отдельных атомов водорода, вот почему.

   — Откуда вы знаете?

   — Это предположение, но, думаю, оно недалеко от истины…

   Я старался удерживать корабль по центру огромного, закручивающегося, светящегося белого тоннеля, но даже и в этой ситуации думал о том, что же произошло. Может быть, из-за сдвига по измерениям произошло огромное увеличение размеров? Должно быть, так, но объяснение этого факта я с радостью оставлю физикам, если они в состоянии будут поверить нашим рассказам и если когда-нибудь их услышат.

   Я слышал, как Халворсен возбужденно бубнит в интерком, слышал ответы инженера. Я осознал, что гул гироскопов стих и возобновился на немного другой ноте. Впереди был свет, — но это было уже не стерильное белое свечение, это было огромное поле Галактики, искаженное до неузнаваемости, светящееся мириадами цветов — но все же это была Галактика.

   Несмотря на всю красоту, я теперь знал, что это такое, и Леона, моя когда-то фанатически помешанная на чистоте Леона тоже знала, что это такое. Ее губы изогнулись в знакомой гримасе отвращения, и затем, совершенно внезапно, она начала всхлипывать. Прерывающимся голосом она заявила Халворсену:

   — Вы испортили все, для всех. Как приличный человек может жить в этой Вселенной после того, что вы обнаружили? Как мы сможем вынести эту… грязь? — ее всхлипывания становились истеричными.

   Я пораженно уставился на нее. Уже было заметно огрубление тонких черт ее лица, легкое искажение прекрасных контуров тела, предвещающее внутреннюю опустошенность, которую она до сих пор так крепко держала в узде. «Это все неважно, — хотелось мне сказать. — Это все ничего не значит, Леона, ты — это по-прежнему ты, а я по-прежнему я, и мы есть друг у друга». Но я знал, что это неправда. Я действительно остался самим собой и без усилий мог вернуться к своим плохим привычкам; Леона же никогда не будет прежней, и мы оба это знали.

   — Что она имеет в виду, Меррил? — спросил Халворсен.


   Моя рука задержалась над переключателем, который, как я надеялся — надеялся ли? — вернет нас в нормальное пространство и время, к прекрасным мирам, населенным людьми, к мирам, которые мы когда-то считали прекрасными, когда-то, давным-давно. «Но я не придурок», — подумал я. Я произвел переключение и механически занялся вычислением нашей траектории до Полярии.

   — Что она имеет в виду? — снова спросил Халворсен.

   — Вы знаете, — кратко ответил я. — Вы знаете. Я уже говорил вам когда-то. Я говорил, когда впервые вас встретил, в порте Форлон. Помните? Когда вы заявили, что хотите знать все, я вам сказал, что уже сообщил вам все, что только возможно знать…

   — Халворсен, не слишком-то мудрая обезьянка, — усмехнулся я. — Халворсен, Внешний король! Вы нашли свой ключ, Халворсен, не правда ли?

   Внешний ключ!


Примичания

Примечания

1

   Трапписты — члены ордена, проповедующие аскезу вплоть до обета молчания.

2

   Тартан — определенное сочетание цветов клетчатой одежды, закрепленное за каждым кланом.